Вера Фролова

Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1942–1943

© В. П. Фролова (наследник), 2024

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство КоЛибри®

От автора[1]

Мне было 17 лет, когда пригород Ленинграда Стрельну, где я родилась и училась в школе, оккупировали немецко-фашистские войска. А весной 1942 года нацисты угнали меня с мамой в Германию, где мы стали «остарбайтерами», иначе говоря, «восточными рабами». Работали в сельском хозяйстве, в большом поместье бауера Адольфа Шмидта. Там на протяжении трех лет я вела дневник, где, по мере своих способностей, писала о нашей рабской жизни на чужбине, о встречах с разными людьми, о своих переживаниях, горестях, надеждах. Писала ночами, втайне от всех, сидя в опустевшей кухне либо в тесной кладовке, завесив окно старым байковым одеялом. Не было бумаги, часто совершала недозволенное – использовала для записей грубые бумажные кули из-под удобрений. Те ночные часы бодрствования в чужом немецком жилище были единственными светлыми мгновениями в подневольной жизни, в которую мне, как и многим моим сверстникам, выпало шагнуть прямо от школьного порога.

После освобождения нас советскими войсками в марте 1945 года мы вернулись на Родину. Единственным моим «трофеем» из Германии был тогда потрепанный соломенный «саквояж» с пачкой дневниковых записей.

Однажды, много-много лет спустя, став уже пенсионеркой, я принялась как-то разбирать свой накопившийся за долгие годы журналистской работы бумажный «архив» и неожиданно в самом низу шкафа наткнулась на обернутый в старую, ветхую газету пакет. Недоумевая, развернула его, и внезапно передо мной ярко, как вспышка молнии, вновь возникла моя бедная, покалеченная войной юность. Я читала полустертые строки и плакала. С пожелтевших страниц четко, как на киноэкране, проплывала прежняя постылая рабская жизнь, заполненная до краев тяжелой, каторжной работой, жестокостью, повседневными унижениями и оскорблениями. Я снова зримо видела себя, тогдашнюю, со всеми своими тревогами и печалями, с непокорством и ненавистью, с надеждами и разочарованиями, а также с упрямой, несгибаемой – несмотря ни на что! – несгибаемой верой в непременное скорое освобождение… Я вновь видела лица друзей и подруг по несчастью, слышала их голоса, вновь с грустным и светлым чувством переживала свои тайные сердечные привязанности – ведь мы были молоды, и даже угрозы фашистов о заточении в концентрационный лагерь не могли стать препятствием для кратковременных быстротечных встреч.

После некоторых раздумий я решила заняться своими дневниковыми записями – отредактировать их стилистически, дополнить, сохраняя прежнюю канву повествования, некоторыми воспоминаниями. К середине девяностых годов прошлого века эта работа была завершена. Получилась довольно объемная рукопись.

Известно, что то время оказалось неимоверно трудным для жизни нашей страны – для всех сфер ее деятельности, в том числе и издательской. И я очень благодарна главному редактору журнала «Нева» Борису Николаевичу Никольскому, решившемуся опубликовать в 1997 году часть моей рукописи под рубрикой «Дневник „остарбайтера“».

К сожалению, все последующие годы издать книгу полностью не представлялось возможным, и лишь буквально в последние месяцы, как говорится, забрезжил для этого «свет надежды». Мое огромное сердечное спасибо людям, изыскавшим возможность финансировать издание моей книги: директору СПб ГУСПП «Флора» Светлане Васильевне Малик, Андрею Владимировичу Подобеду.

Большое спасибо также за постоянную, неустанную моральную поддержку заведующей стрельнинской библиотекой имени Ю. Инге Нине Ивановне Симоновой, моим родным людям – сыну Вячеславу, дочери Ирине и членам их семей, а также моим нынешним друзьям – бывшим малолетним узникам фашизма. И конечно же, моя особая, безграничная благодарность коллективу Издательского дома «ОРЕОС»: Николаю Павловичу Плотникову, Дмитрию Николаевичу Шушилину и их коллегам, взвалившим на свои плечи огромный труд по изданию моей книги в сравнительно короткий срок – к 60-летию нашей Великой Победы.

Дай-то Бог всем этим людям хорошего здоровья на долгие годы, такой же неиссякаемой душевной щедрости и доброты.

Вера Фролова

Часть I

1942 год

Апрель

Ночь тиха и свежа. Я сижу на крылечке покосившейся от старости веранды и, задрав голову, смотрю в пустоту, которая называется небом. Редкие звезды уже заняли свои места и подмигивают оттуда, равнодушно созерцая раскинувшийся под ними мир. Одна мигает особенно назойливо… Небо… Наверное, там, за двадцать пять километров отсюда, ты и приветливее, и теплее.

Впервые за свои семнадцать лет я не радуюсь тебе, весна. Впервые за свою жизнь у меня не замирает сердце при звуках веселой капели. Впервые мне не хочется читать стихи, когда, пробираясь ранними утрами между начавшими зеленеть деревьями, я слышу, как тонкие льдинки с легким, едва уловимым звоном рассыпаются под ногами. И кажется, впервые за свою жизнь я учусь ненавидеть.

Примолкли ненасытные комары, напуганные ночной прохладой. Непривычная тишина зависла над потревоженной войной землей. И только где-то в деревне заигранная граммофонная пластинка хриплым, ноющим голосом выводит чужие слова чужой песни:

…Комм цурик. Их варте ауф дихь,

Венн ду бист фюрмихь…[2]

Я зло смеюсь в душе. Пусть ждет. Только дождется ли?

Вот и вчера очередной (который уже по счету!) «гремладунг» – «скорбный груз» – вместительный, заполненный гробами крытый фургон, – отправился проторенной дорогой в их Германию, к ожидающим там своих мужей и женихов женам и невестам.

Итак, сегодня, после долгих месяцев молчания, я снова принимаюсь за свои записи. Я не могу, оказывается, жить без тебя, мой дневник, не могу не поверять тебе хотя бы изредка, время от времени, свои переживания, мысли, надежды.

Значит, я в оккупации. Это произошло девятнадцатого сентября прошлого, 1941 года. Днем раньше, когда окончательно стало ясно, что захват Стрельны неизбежен, что немцы все-таки займут нашу деревню, Новополье, наш дом, что они вот-вот ворвутся в нашу жизнь, – мы с мамой спешно отправились в Ленинград, к маминой сестре – тетке Ксении (все необходимые вещи, одежда и кое-какие продукты были отправлены туда заранее). Мне трудно сейчас вспомнить, где и как мы шли. Пробирались с какими-то незнакомыми людьми по бездорожью (центральная магистраль то и дело обстреливалась с самолетов). Шли пешком, так как ни электрички, ни трамваи уже не ходили. Потом, где-то в районе Сосновой Поляны, наши попутчики все враз куда-то исчезли (возможно, попрятались), мы с мамой оказались в одиночестве. По-видимому, угодили в зону интенсивного обстрела. Единственно, что хорошо запомнилось, – это почти беспрерывный свист, шелест и вой над головой да длинное, бесконечно длинное картофельное поле с залитыми недавним дождем бороздами, по которым мы с мамой в страхе ползли вперед. Помню узкий, извилистый окоп, куда неожиданно поочередно свалились чуть ли не на голову пожилому сердитому бойцу в разорванной на спине гимнастерке, который, разглядев сквозь густой слой грязи наши вытянутые от страха физиономии, сдержанно выругался: «Идиотки!.. Дуры набитые, куда вас несет? Ведь немец – впереди…» Тут мы узнали, что со вчерашнего вечера дорога на Ленинград отрезана…

Ранним утром 18-го сентября, когда перестрелка немного затихла, мы с мамой прежним обходным путем вернулись обратно, в Стрельну, и здесь, на самом берегу Финского залива, в землянке, до отказа набитой не успевшими переправиться в Ленинград людьми – такими же, как мы, неудачниками, после ожесточенного ночного боя впервые увидели немцев. Как я уже сказала, это произошло 19-го сентября. Будь проклят тот день в моей жизни! Как он мне запомнился! Моросил дождь. Вся Стрельна была окутана едким, удушливым дымом. Горели дома. Языки пламени вырывались со зловещим гулом из окон, и было странно и жутко, что никто даже не пытался унять, остановить эту разрушительную силу огня. Кругом лежали трупы, много трупов в самых разнообразных позах с одним безмятежно-спокойным выражением на лицах. И немцы, и наши. Похоже, что смерть примирила их – будто съехались на какое-то сборище парни из двух стран, а теперь вот устали, мирно прилегли отдохнуть – просто каждый опустился на землю в том месте, где до этого находился.

Мы шли по Ленинградскому шоссе, теснясь к самому краю дороги, и ужас и незнакомая прежде острая, невыносимая боль леденили мое сердце. А они, крикливые, самоуверенные, самодовольные, либо ехали на мотоциклах, либо шагали, вальяжно, уверенно, заняв всю магистраль, – двигались бесконечной, воинственной ордой – чужие, наглые, страшные.

И потянулись серенькие, похожие один на другой, как две капли воды, дни жизни в оккупации. Первым долгом у нас очистили от всей живности хлев. Затем взломали погреб, увезли картофель и все находящиеся там овощи и припасы и, в конце концов, бесцеремонно выгнали из собственного дома. Теперь мы, три бездомные семьи, ютимся в летней, продуваемой всеми ветрами, ветхой дачной постройке.

Как прошла зима?

Если сказать коротко – все эти месяцы мы пребывали в состоянии голодного отупения. В нашей округе осталось совсем мало народу. Часть умерли от голода, часть – вывезли. Первыми увезли немцев (советских немцев-колонистов). Так исчезли из нашей жизни Маргарита с маленькой Гренадой. Куда – неизвестно. По слухам – в Германию. Затем увезли всех финнов. Не мы ли теперь на очереди? Ничего, ничего так не хочу, как только остаться здесь, возле Ленинграда!

Сейчас я смотрю в ту сторону, куда ушло, ускользнуло от меня мое светлое, беззаботное счастье. Двадцать пять километров разделяют нас. Двадцать пять километров. Это же совсем немного. Это двадцать минут езды на электричке, сорок минут – на трамвае, и каких-то пара часов ходьбы пешком. Но как далек, как бесконечно далек ты теперь от меня, мой родной город. И как недоступен сейчас для меня.

11 апреля

Пишу опять, так как больше заняться нечем.

На днях бандиты, именующие себя «цивилизованными освободителями», снова выкинули трюк, который едва ли пришел бы в головы даже первобытным дикарям. Они жестоко, зверски, хладнокровно убили моего одноклассника – Юру Паражинского – привязали его, убогого (Юрка от рождения был горбатым), обеими руками к вожжам и затем погнали лошадь вскачь. Юрка, спотыкаясь, мотаясь из стороны в сторону, вначале поспевал за лошадью, но потом не выдержал, упал и волочился, весь окровавленный, позади, по мерзлым буграм… Закончив экзекуцию, «цивилизованные» душегубы отвели разгоряченного коня в конюшню, а несчастного Юрку добили выстрелом в упор из револьвера. Такую зверскую расправу нацистские выродки учинили только за то, что обезумевший от голода мальчишка решился украсть какую-то малость из немецкой кухни.

Боже мой! До каких же пор это будет продолжаться? Повесили Сарру Раеву, расстреляли Виктора Богданова, убили Сережку Ионина. И сколько еще впереди?

Вчера умер от голода брат папы – дядя Гриша. Похоронили его сразу за деревней. Кто теперь на очереди?

Всю эту долгую, суровую зиму каждый день был наполнен только одной заботой – как бы прокормиться, выжить? Мы ходили на поля, вырывали из-под снега мороженые капустные листья, пытались искать в промерзлой, твердой, как гранит, земле случайно оставшийся картофель. Уже ближе к весне дядя Миша с дедом Иваном выкопали из земли шкуру убитого осенью коня, и в течение нескольких дней не только стены нашего жилища, но и все окрест «благоухало» тошнотворным запахом гниющей падали, из которой мама с тетей Катей варили «студень»… Чуть-чуть полегче стало, когда появились почки на деревьях, а с южной стороны дома, на солнечном припеке, полезла молодая трава. Мама уже несколько раз варила «зеленые щи», – если заболтать такую похлебку хотя бы щепоткой отрубей, да еще слегка и посолить – получается даже очень шикарное блюдо.

Всех, кто еще жив и мало-мальски передвигает ноги, гоняют на работу. Кто пилит деревья, кто мостит бревнами дороги (ведь немцам не жаль чужого леса!), кто строит бункера, а есть даже умельцы, что изготовляют впрок гробы.

Мы четверо – мама, Тася, Сима и я – определены в прачки (у меня еще есть дополнительная обязанность – ходить по утрам в комендатуру и переводить с немецкого на русский выдаваемые толпящимся возле крыльца рабочим наряды на день). И, помимо запаха гниющей падали, что прочно обосновался в старой кухне, выбивает слезы из глаз едкий запах щелока, который мы выпариваем из золы и в котором обильно замачивается грязное немецкое белье. Мои руки не боятся холода, и я обычно полощу отстиранное в проруби на реке. И вот, полоща и отжимая на ледяном ветру вещи чужих, непонятных людей, которых я ненавижу всеми силами своей души, я невольно размышляю о том, какую жалкую роль выпало мне играть в этой большой, всенародной войне.

Успокаивает только одно: я знаю, что это недолго продлится, что оккупационный кошмар скоро закончится и я еще буду полезной для своей Родины. Буду!

25 апреля

В моих записях – перерыв, но жизнь (если это можно назвать жизнью) протекает настолько монотонно и однообразно, что писать просто не о чем. Правда, за последние дни снова участились артобстрелы с нашей стороны, случается, что иногда бьют без перерыва минут по 20–30. Все наши домашние бегут при близких разрывах в примитивную землянку, что была вырыта нами в начале зимы под берегом реки. Я редко заползаю туда (в нее нужно именно «заползать», настолько вход низок) – слишком гнетет ощущение «земляного мешка». Кроме того, во мне живет почему-то твердая уверенность, что я не смогу быть убита своим снарядом, которого постоянно жду и которому искренне рада.

Что же касается нашего собственного бункера – просторного, с трехслойным бревенчатым накатом, что был сооружен возле дома еще в самом начале войны дедом Иваном и моим старшим братом Мишей – то тут все произошло как в известной детской сказке про Зайца и про Лису… Как-то во время сильного обстрела забежали к нам в бункер с дороги два фрица. Вежливыми, словно Лисы, были: «Разрешите переждать обстрел здесь». Переждали. Огляделись. А потом и выгнали всех нас, как Зайцев: мол, отныне это убежище для немецких солдат, а вы, русские свиньи, выметайтесь прочь отсюда. Вег!.. Вег![3]

Жаль, что сказка до сих пор остается незавершенной: не появился еще тут храбрый Петух с косой за плечами…

4 мая

Десять часов, как мы в пути. Куда нас везут – никто толком не знает. Если верить нашим угонщикам – тоже в Германию. Какими словами выразить мне мое горе, мое отчаяние, мое бессилие перед случившимся?!

За маленьким, пыльным, решетчатым оконцем, что находится почти под потолком теплушки, мелькают верхушки нежно-зеленеющих берез, голубеет весеннее небо. Монотонно стучат колеса, и с каждой минутой, с каждым оставленным позади километром я чувствую, как что-то отрывается от моего сердца.

Нас взяли сегодня, четвертого мая, перед самым восходом солнца. Ночь была тревожная, и мы все только что заснули тяжелым, беспокойным сном… Когда, очнувшись от громкого стука, я услышала их лающие голоса, а затем увидала сквозь занавеску стоявшую на дороге большую крытую машину – то сразу поняла, что это несчастье, огромное и ничем не поправимое… Они ввалились в дом, стуча коваными сапогами, распространяя вокруг запах сырости и псины. В первую очередь вытолкнули в свободный угол меня, затем, коротко посовещавшись, махнули рукой и присоединили ко мне плачущую маму. На сборы дали двадцать минут.

И вот через полчаса промелькнула в последний раз перед глазами за поворотом дороги моя родная деревня. Я так и запомнила ее – разбитую, полуразрушенную, с торчащими в ласковых розовых лучах восходящего солнца черными трубами… Не могу, не буду описывать мое плачевное состояние в это утро. В Гатчине нас с ходу погрузили в уже заполненный такими же, как мы, неудачниками товарный состав, и уже вскоре поезд тронулся.

Итак, мы едем уже десять часов. Стучат, погромыхивая на стыках рельсов, колеса, мелькают километровые столбы, все дальше и дальше отдаляется от меня мое светлое, безмятежное счастье. Теперь оно еще недоступнее.

5 мая

Утром проснулась от холода. Одеяла нет, а старое пальто плохо греет. Зоя уже сидит на своем мешке, тоже щелкает зубами. Пристроились с ней рядом, но теплее не стало. Лишь поднявшееся солнце немного обогрело вагон.

Неожиданно поезд тормозит ход. Встал. Сидим настороженные, прислушиваемся. Снаружи раздаются какие-то выкрики, смех, немецкие ругательства. Поднимаемся с Зоей к оконцу. Кругом – ровное, гладкое поле, поросшее кое-где мелким кустарником. Ничего не понимаем. Ждем. Ждем долго. Разговоры и брань снаружи постепенно приближаются. Наконец доходит очередь и до нашего вагона. Гремят засовы, запоры, и тяжелая, щербатая, в металлических заклепках дверь с треском отодвигается. Сразу ослепляет глаза теплое майское солнце, слегка кружится голова от хлынувшего потоком свежего воздуха. В дверном проеме возникают фигуры четырех солдат с автоматами в руках. Посмеиваясь и оживленно переговариваясь, пересчитывают находящихся в вагоне людей по головам, затем бесцеремонно пихают поочередно каждого к распахнутой двери, сталкивая прикладами с приступков замешкавшихся.

Понимаем теперь, что выгоняют на волю для совершения естественных потребностей. Об этом свидетельствуют также их ужимки, недвусмысленные гримасы и идиотское похихикивание. Минут через пять с покрикиваниями «лось, лось!..» загоняют всех обратно. За это время вагон успевает проветриться, выкидываем наружу скопившийся мусор.

Я умылась в найденной канаве холодной, ржаво-зеленой водой, и головная боль, что мучила все эти часы, слегка затихла.

Мы доели остатки хлеба, привели себя мало-мальски в порядок и, приглядываясь исподволь друг к другу, завели неторопливые, скорбные разговоры. Пора и мне, моя тетрадь, поближе познакомить тебя со своими спутниками.

Зоя Евстигнеева – моя нынешняя подруга, с которой я близко сошлась лишь за время пути. Мы с нею ровесницы, но до войны почти не знали друг друга, так как учились в разных школах. В теплушке наши места рядом, и теперь мы часто болтаем с ней, вспоминаем прежнюю жизнь, школьных друзей и подруг, а еще шепотом строим иногда разные фантастические планы побега к своим – планы, которым, по-видимому, так и не суждено будет сбыться.

Матери у Зои нет, она умерла, когда Зоя училась в четвертом классе, а ее отец – дядя Толя – тоже здесь. Хмурый, молчаливый, он или спит, уткнувшись подбородком в воротник серо-бурого поношенного пальто, или сидит, покачиваясь в такт движению вагона и уставившись неподвижным взглядом куда-то в угол. Мне казалось, что, занятый своими невеселыми думами, дядя Толя не обращает никакого внимания на мои с Зоей перешептывания, но оказалось, что это не так. «Перестаньте зря молоть языками, – угрюмо бросил он однажды в нашу сторону. – Убегут они!.. Жить вам надоело? Куда бежать-то? Враз прихлопнут из автоматов… Как мух…»

Вторая семья, вернее, тоже полусемья, которую я знаю, – Журавлевы: два брата Евгений и Саша, и их мать – тетя Таня.

Отцу Евгения и Саши, а также третьему их брату удалось спрятаться дома от угонщиков, и теперь бедная тетя Таня льет слезы вдвойне – и за тех, кто остался, и за этих, гонимых от родного порога неизвестно куда.

Оба брата – полная противоположность друг другу. Младший Саша – ему только исполнилось пятнадцать – с ясными голубыми глазами и курчавыми светлыми волосами – воплощение живости, расторопности и энергии. Ему трудно усидеть на месте, и он то торчит, поднявшись на цыпочки на приставленном к стене ящике и вытянув тонкую шею, возле оконца, подавая оттуда реплики обо всем увиденном, а то пытается слоняться по вагону, задевая ногами лежащих и сидящих на полу пассажиров, чем неизменно вызывает однозначные, недовольные возгласы.

А Евгений весь в мать – смугл, черноволос, кареглаз. Ему восемнадцать лет. До оккупации мы с ним тоже почти не были знакомы. По выражению моей мамы, Журавлевы – «пришлые». Они появились в нашей деревне полтора-два года назад, к тому же Женя, как и Зоя, учился в другой школе. Естественно, у него были свои друзья и товарищи, у меня – свои. Теперь, за время пути, мы с ним мало-помалу сдружились, и нередко он тоже принимает участие в наших воспоминаниях о довоенном времени.

Третья и последняя семья, которая мне хорошо знакома, а в общем-то, тоже какой-то осколок от семьи, – это моя двоюродная сестра Сима со своей десятилетней дочерью Ниной. Муж Симы работает старшим инженером на каком-то военном предприятии, он остался в Ленинграде, когда немцы перекрыли дорогу. Занятый заботами об эвакуации завода, работая круглыми сутками, он не сумел вовремя эвакуировать свою семью, и теперь Сима часто плачет, досадуя втайне на излишнюю преданность своего мужа заводским делам.

И наконец – моя мама. Война отняла у нее трех сыновей, трех моих братьев, и она последовала за мною, не захотев потерять меня – последнюю. Мне и жаль ее – ведь неизвестно, что придется пережить в чужой, страшной Германии, – и вместе с тем я так благодарна ей! Просто не могу даже представить себе, как в самые трудные дни своей жизни оказалась бы в одиночестве, среди незнакомых людей.

Остальных обитателей нашей теплушки я пока не знаю. Это в большинстве своем женщины с детьми – замкнутые, молчаливые, настороженные. Но я думаю, что, в конце концов, мы все сойдемся ближе за дорогу.

Итак, поезд летит все дальше и дальше. Я стою рядом с Сашкой у тусклого оконца и никак не могу отвести взгляд. Там, за дощатой, грязной стеной, за тяжелыми ржавыми запорами цветет и ликует настоящая весна. Вот проезжаем мимо высокой, песчаной, сплошь поросшей светлыми, кудрявыми березами и молодыми разлапистыми елями горушки, что крутым откосом спускается к железнодорожной насыпи. На самой вершине ее, вся залитая теплым солнечным светом, замерла в неподвижности, подобно изящному изваянию, дикая коза. Беспокойно прислушиваясь, животное следит настороженным взглядом за ползущим внизу составом с будущими рабами. Но вот раздались пьяные крики солдат, хлопанье выстрелов, и видение вмиг исчезло, легкое, как дуновение ветерка…

7 мая

Пишу опять, так как это осталось единственным занятием, которое у меня пока не успели отнять. Первым долгом еще там, дома, я взяла с собой тебя, моя тетрадь. Жаль, очень жаль, что твою предшественницу – дневник школьных лет – дневник того уже далекого, счастливого времени, которое кажется сейчас просто сказочным сном, – жаль, что мне не удалось взять его с собой. Он так и остался во дворе, в нише возле хлева, куда я его запрятала со всеми своими немногочисленными документами, когда явились незваные оккупанты.

Еще что я успела прихватить из дома за отпущенные нам минуты – это пачку семейных фотографий да набор художественных открыток с видами Ленинграда и Петергофа.

Мы едем уже 48 часов. Впрочем, «едем» – сказано не совсем точно. Зачастую наш эшелон подолгу, иногда по два-три часа стоит на запасных путях возле каких-то полустанков, а мимо хлопотливо снуют паровозы, проносятся военные составы, заполненные солдатами, танками, орудиями, или движутся в обратном направлении – на Запад – платформы с побитой, обгорелой техникой. Иногда мелькают санитарные вагоны с большими белыми крестами на крышах и по наружной зеленой обшивке…

Ну вот. Не успела расписаться, как надо кончать. Кажется, поезд опять замедляет ход. Видимо, для нас, сидящих в теплушках затворников, наступает, как для домашних псов, пора очередного «выгула».

8 мая

Мы мчим все дальше и дальше. Погода резко испортилась, моросит дождь. По маленькому ущербному оконцу, обгоняя друг друга, скучно и лениво стекают мутные струйки. Холодно. Вчера Сашка нечаянно или нарочно выбил часть стекла в окне, в вагон врывается ветер с каплями дождя. Под низким блеклым небом уныло качаются однобокие сосны. Мимо проплывают крепко сколоченные хутора, на лугах – стада упитанных коров. Это уже Прибалтика.

По моему подсчету, сегодня – воскресенье, и, наверное, поэтому на полустанках царит некоторое оживление. Спешат куда-то женщины с котомками за плечами. Пробегает стайка мальчишек. Несколько мужчин в неуклюжих брезентовых накидках обстоятельно обсуждают какие-то свои проблемы. Все они с холодным любопытством разглядывают эшелон с живым товаром с Востока.

8 мая (вечер)

Очередной полустанок, и снова наш состав загнан на запасной путь. По-видимому, надолго. Мы с Зоей стоим возле окна, обозреваем окрестности. Справа – небольшое здание вокзала с вывернутым наружу красно-серым кирпичным боком. За переплетением железнодорожных путей виднеется булыжная мостовая с парой конных подвод на обочине. Мимо нашей теплушки проходят, громко разговаривая на ходу, к головному вагону два солдата – наши провожатые. Неторопливо возвращаются. Остановились неподалеку, продолжают что-то горячо доказывать друг другу. К ним неуверенно приближается, прихрамывая, крестьянского вида низкорослый мужичишка в блестящей от дождя клеенчатой накидке и в таком же клеенчатом кепи на темноволосой с густой проседью голове. Заговорил с немцами, жестикулируя руками. Те оставили свой спор, внимательно слушают его и даже, похоже, торгуются. Мужик показывает солдатам грубую ладонь с четырьмя растопыренными пальцами, словно убеждает их: мол, соглашайтесь… Цена хорошая! Больше вам никто не предложит. А немцы уперлись, один из них выставил перед носом мужика целых две пятерни: мол, только так! Меньше не пойдет… Непонятный торг продолжается. Наконец, похоже, столковались. Мужик торопливо направляется к одной из подвод, порывшись в груде сена, осторожно достает объемистую брезентовую сумку. Судя по тому, как он бережно несет ее, – внутри бьющаяся поклажа. Скорее всего, бутылки с самогоном.

Внезапно дверь нашей теплушки с грохотом отодвигается. В проеме возникают физиономии немцев и мужика в кепи.

– Тут разные собраны, выбирай любую, – говорит один из провожатых и громко ржет. – Хоть из этих, молодых, бери, – он кивает в нашу с Зоей сторону, – хошь другую какую.

Безразлично, мельком взглянув на нас, мужик озабоченно шарит взглядом по головам притихших женщин. С удивлением я замечаю, что у него разные глаза – один карий, другой голубой.

– Вот ту. – Мужик показывает пальцем на сидящую возле стены круглолицую, сероглазую, русоволосую Наталью. – Вот ту… Она, пожалуй, подойдет.

Наталье 36 лет. Ее послали на окопы под Лугу, и там она угодила к немцам. Она самая бойкая из нас. Вечерами, когда мрак окутывает теплушку и становится особенно тошно на душе, начинает рассказывать под монотонный перестук колес всякие истории, которых знает множество. А как-то даже завела песню…

– Матка, бери свои вещи и иди сюда, – строго говорит Наталье немец. – Тебе выпала судьба не ехать дальше, в Германию, а остаться здесь. Тебя берет к себе этот человек, он – эстонец. Быстро!..

«Судьба» в образе разноглазого мужика сбивчиво поясняет ошеломленной Наталье на ломаном русском языке:

– Ты пойти в мой дом… Я иметь большой хозяйство – земля, лошадь, много корова… Моя хозяйка помереть зима. Сейчас много работа… Ты – крепкий баба: много работай – хорошо кушай. Будешь мой хозяйка…

Наталья с минуту молча смотрит на низкорослого эстонца, затем рывком поднимается со своего места, берется за узел.

– А и пойду! – с непонятным вызовом глухо говорит она. – И пойду. Какая разница, на кого горбатиться? А эстонцы все же ближе к нам, чем немцы.

Все обитатели вагона собрались возле распахнутых дверей, молча смотрят им вслед. Эстонец, подхватив из рук своей новой работницы узел, прихрамывая, суетливо семенит впереди. Рослая Наталья с гордо поднятой головой неторопливо шествует сзади. Уселись на подводу. Тронулись.

После ухода Натальи в вагоне долго не стихают пересуды: «Ну, Наталка! На этот раз учудила так учудила! Не зная броду – сунулась в воду… А этот-то, колченогий, даром что разноглазый, а разглядел самую красивую. Туда же – „мой хозяйка будешь…“ А впрочем, кто знает, как все обернется и что нам всем предстоит еще пережить».

Вот так. Значит, теперь можно любого из нас купить либо продать. Даже за бутылку самогона. А Наталья, что ж… Может, ей повезет больше, чем всем остальным. Эстония, конечно, ближе к нам. Ближе к России.

9 мая

Опять стоим в ожидании «зеленого света» на большой станции. Здесь уже все чужое – здания, вывески, лица. Напротив, через перрон, остановился воинский состав, следующий на Восток. Солдаты пялятся на нас, что-то кричат. Мы с Зоей отходим от окна, а Сашка продолжает оставаться на своем посту, информирует о происходящем на перроне и его окрестностях… Два полицая повели какого-то мужика в разорванном пиджаке. Руки у него за спиной связаны… Бабка в платке воду в ведрах несет. Поставила ведра на землю. Крестится вслед мужику… Солдаты выходят из вагонов. Форма на них не немецкая. Все чернявые, загорелые. Один язык зачем-то показывает… Эй, камерад (это уже в окно), дай хлеба! Броута дай мне. Хоть айнбисхен[4]. Хоть корочку…

Мама толкает меня в бок, протягивает пустую бутылку-поллитровку:

– Попытайся просунуть ее сквозь прутья, попроси кого-нибудь из солдат принести воды. Если это не немцы – возможно, не откажут. Колодец или колонка где-то рядом. Говорит же Сашка – бабка воду несет…

Нас всех сильно мучают голод и жажда. Но пожалуй, больше жажда. В Гатчине, перед отправкой эшелона в путь, к уже заполненному составу подъехала машина, груженная ящиками с хлебом, и несколько солдат принялись раздавать буханки от вагона к вагону в голодные очереди. При этом предупреждали: выданного хлеба должно хватить на весь путь. Каждому досталось тогда по небольшой, тяжелой и вязкой, замешанной пополам с опилками, буханке.

Хлеба уже давно нет в помине – никогда не забуду, как одна молодая женщина съела сразу всю буханку и тут же умерла в страшных мучениях. Ее унесли на носилках – вытянувшуюся, странно притихшую после долгого неистового крика… Так вот. Хлеб-то нам тогда дали, а воды не приносили ни разу. Хорошо, если на полях, куда нас раз в сутки по-прежнему ненадолго выгоняют из вагонов, удается найти какую-либо канаву или лужу с водой. Но иногда возвращаемся ни с чем и тогда ждем с пересохшими ртами до следующей остановки.

Потеснив Сашку, я снова поднялась к оконцу, не без труда просунула круглое донышко сквозь ржавую решетку. На перроне стояли солдаты в незнакомой, зелено-коричневой форме. Все, как один, черноволосые, смуглые. Определенно не немцы. Кто-то в вагоне произносит слово «мадьяры».

– Камераден… пожалуйста… – С трудом подбирая слова, я говорю на немецком. – Не можете ли вы принести немного воды. Здесь где-то поблизости должен быть колодец. Мы не пили уже несколько дней. Пожалуйста…

Солдаты, как по команде, повернули головы, смотрят на нас с Сашкой. Один из них подхватывает просунутую сквозь прутья бутылку, спрашивает тоже на немецком:

– Ты кто – эстонка или латышка? Откуда вас гонят?

– Я – русская, из России… Пожалуйста, воды… Если вам нетрудно.

– Русская?! Из России? Так пусть тебя Сталин напоит. – В глазах солдата ярится злоба. Бутылка со звоном летит под перрон. – Вот своего Сталина и попроси, а не нас…

Мадьяры… Женя говорит, что так называют то ли венгров, то ли румын. За что они так ненавидят нас?

10 мая

Седьмой день пути, и, кажется, наше вынужденное путешествие подходит к концу. Около полудня ввалились в вагон двое немцев-провожатых, объявили, что скоро германская граница, после чего с брезгливыми гримасами на физиономиях принялись трясти и перекидывать наше убогое имущество.

Значит, уже подъезжаем. Через какое-то время останется позади германская граница, и мы уже официально станем невольниками. Настоящими рабами. Мое сердце пронзила боль. Так и не смогли, не сумели сбежать. А может, все-таки попытаться? Вот сейчас, сразу… Пока эти типы тут копаются – спрыгнуть четверым на перрон, а там – под вагон. И ходу, ходу… Город, где стоим, вроде не такой уж маленький, на первых порах можно запросто затеряться в нем. А потом – на Восток. К своим…

Я посмотрела на Зою. У нее глаза тоже были полны слез. Она поняла меня, едва заметно качнула головой. Нет, ничего не выйдет. Теперь уже ничего не получится. Посмотри, сколько кругом солдатни. Не успеешь сделать и шага, как они подстрелят тебя.

– Ну и куда же нас теперь определят в этой вашей Германии? – громко, помогая себе жестами, спрашивает мама. – Что мы будем там делать?

– Кайне зорге[5], матка. Сейчас война, работы на всех хватит. В первую очередь всех поместят в фильтрационный лагерь, там вытряхнут из вас вшей и прочую нечисть, а уж затем распределят по разным местам – кого на фабрики либо на заводы, кого в шахты, а кого в сельское хозяйство. – Немец с усмешкой смотрит на маму. – Ты, матка, безусловно, попадешь к какому-нибудь бауеру, будешь коров доить… Знаешь, где у коров сиськи находятся? – Проржав громко, как лошадь, немец переходит на серьезный лад: – Наша Германия – высокоцивилизованная страна, все вы должны быть довольными, что увидите ее. У нас везде и всюду орднунг – порядок. Но сейчас война, рабочих рук не хватает. Вот вы, «остарбайтеры», и замените тех, кто на фронте.

– Вас ист дас? Что это такое? – Второй немец держит в руках мой дневник, неприязненно разглядывает его. – Чье это?

– Это моя тетрадь, – с неприятным холодком в сердце говорю я, подходя к солдату. – Я… переписываю здесь песни. Люблю петь – герне зинге. Пожалуйста, отдайте мне.

– Любишь петь? – Солдат насмешливо смотрит на меня. От него резко несет самогоном. – Смотрите-ка, она любит петь и, вероятно, надеется заниматься этим в Германии. Нет, милая, забудь про свои увлечения, тебе будет некогда заниматься там песнями. Ты будешь работать. Поняла? Только работать! А это, – солдат брезгливо протягивает мне тетрадь, – это ты сейчас же уничтожь. Разорви и выброси.

– Яволь! Так точно! – с дрожью в голосе послушно отвечаю я хмельному немцу, сжимая в руках помятую тетрадь. – Я непременно разорву ее и выброшу. Сейчас же. И никогда не буду больше петь, тем более в вашей распрекрасной Германии. А буду работать, работать и работать. Только работать.

В какой-то мере я последовала приказу немца-провожатого. Однако не уничтожила свою тетрадь, а просто далеко запрятала ее. До лучших времен, если таковые, конечно, настанут.

1 августа

Суббота

Итак, я в Германии. Германия, Германия! Что я знала о тебе в школе и какая ты на самом деле! Швабия и Пруссия, Рурский бассейн и Саксония, Бавария и Тюрингия – безобидные школьные, заученные слова, ничего не дающие ни уму, ни сердцу. А вот ты настоящая – кичливая и надутая, холодная и настороженная, чужая и ненавистная.

Уже скоро три месяца, как оккупанты выгнали меня из родного дома. Три месяца, а как будто прошла целая вечность. Я могу пересчитать, восстановить в событиях каждый отдельный день, и в то же время все эти дни сливаются в моем сознании в один нудный, кошмарный сон – сон, который приснился когда-то очень давно и который хотелось бы забыть как можно скорей, вычеркнуть напрочь из памяти.

Но разве можно, в самом деле, забыть то черное для меня утро – четвертого мая, или тот голодный, вшивый эшелон, или те страшные, томительно-долгие дни в лагерях, или, наконец, ту издевательскую «биржу труда», от порога которой и началась, уже официально, наша рабская жизнь в Германии?

Лихая судьба в образе набитого российскими изгнанниками товарного состава забросила нас в так называемую Вест-Преуссен – в Западную Пруссию. Нашим пристанищем оказалось поместье Маргаретенхоф, что расположено на расстоянии полутора километров от деревни Грозз-Кребс. Ближайшим городом в этой округе является город Мариенвердер, который находится примерно в двенадцати километрах от Грозз-Кребса.

В поместье нас, русских, – девять человек. Девять совершенно разных людей, с разными характерами, разными вкусами, с разными привычками, но объединенных чем-то таким общим и близким, что это роднит нас всех и помогает жить одной большой, относительно дружной семьей. Я немножко познакомлю тебя, моя тетрадь, с каждым из нас, но прежде хочу рассказать о том, что предшествовало нашему прибытию в Маргаретенхоф.

После двух недель голодного существования в лагере, где-то в предместьях Данцига, в один ветреный, холодный вечер большую группу людей – примерно человек сто – вывели под конвоем из-за ограды лагеря, под конвоем же провели на станцию, погрузили в товарные вагоны, где не было ни окон, ни единой светлой щели, и в совершенной темноте повезли в неизвестном направлении. Ночью поезд остановился, нас всех опять повыгоняли из вагонов и тем же порядком повели по тихим, безлюдным улицам какого-то городка. Это и был город Мариенвердер.

Остаток ночи мы провели в холодных, сырых бараках. Мы сидели на полу, на грязной, вонючей соломе, и, конечно, никому из нас было не до сна. А утром загремели засовы, распахнулась дверь, и два охранника по очереди стали выталкивать нас по крутым ступеням на улицу. Потом, собрав всех вместе, погнали, как стадо баранов, по узкой улочке на маленькую площадь, вокруг которой стояли подводы и нетерпеливо прохаживались взад и вперед какие-то «господа». Площадь эта и здание перед ней и оказались пресловутой «биржей труда», а ожидающие люди (мне тошно называть их «людьми»!) – и были теперешними нашими хозяевами.

И началась церемония купли-продажи «живого товара» с Востока. Я не могу без отвращения и без чувства гадливости вспоминать все то, что происходило там, на той площади, в тот день.

Они набросились на нас, как стервятники, выхватывали из толпы, щупали, мяли, открывали рты, считали зубы. Да, да, в просвещенной, цивилизованной Германии они считали у нас зубы, как на ярмарке лошадей!

Вот один из «хозяев», длинный и сухопарый немец, потянул меня за рукав из толпы невольников и, оглядев со всех сторон, подтолкнул к группе уже отобранных «восточников». Сквозь общий многоголосый плач я услышала крик моей мамы. Этот крик, резанув прямо по сердцу, вывел наконец меня из состояния какого-то тупого, безразличного оцепенения, в котором находилась еще со дней пребывания в лагере. Задыхаясь от ужаса, от страха потерять маму, я ринулась к столу, который вынесли прямо на площадь и за которым безразличные чиновники уже оформляли первые «купчие». С дрожью в голосе, с трудом отбирая в памяти нужные слова, я по-немецки говорила им о том, что они не имеют права издеваться над нами только за то, что мы – русские, что это бесчеловечно, это жестоко разлучать вот так близких людей.

Чиновники молча, с усмешкой смотрели мне в рот, а среди «хозяев» вдруг произошло какое-то движение. Человек пять их направились ко мне, а один, круглый и пузатый, опередив всех, проворно схватил за руку. И мне стало понятно, что не мои возвышенные слова произвели на них какое-то доброе действие, а просто мое умение немножко владеть их языком привлекло ко мне их чисто деляческое внимание.

Тот первый, долговязый, вяло заспорил со вторым, но последний, вытащив в круг и мою маму, объявил, что берет и ее в придачу.

Мне они оба были противны, но, чувствуя свое, пусть совсем маленькое в тот миг превосходство, я решительно показала на Симу с Ниной, которые, бледные и напуганные, стояли в стороне (и которых ведь тоже могли разлучить), и сказала, что это мои сестра и племянница и что без них я никуда не пойду. Понимаю сейчас, что это было рискованно: ставить свои условия. Но все обошлось. Только тот первый, длинный, пренебрежительно махнул рукой и отошел, а второй, с кислой миной повернув Нину раза два кругом и, по-видимому, решив, что и она может на что-нибудь сгодиться, поманил нас, четверых, за собой пальцем и подвел к подводе, около которой уныло стояли в ожидании дальнейших событий уже ранее отобранные четыре человека русских… Значит, сделка совершилась и этот круглый, толстый, с затылком, как у борова, человек – отныне наш хозяин. Как странно это слово! Даже сейчас, после двух месяцев, я не могу привыкнуть к нему и не привыкну, видно, никогда.

…У подводы мы стояли понуро и молча, исподлобья оглядывая друг друга. Кроме нас четверых, здесь были: один средних лет мужчина, пожилая, но на вид крепкая женщина, рослая девушка и мальчик, чуть постарше Нины. Женщина и девушка плакали, мальчик угрюмо смотрел себе под ноги: их только что разлучили со старшей дочерью и сестрой.

Наконец все формальности улажены, мы усаживаемся на телегу и по узеньким, чистеньким, аккуратно-игрушечным улицам выезжаем за город. Оглянувшись на нас, прокатил мимо на мотоцикле наш теперешний хозяин. Сытые лошади мирно цокают подковами. Широкая асфальтовая дорога, вся обсаженная высокими тенистыми деревьями, петляет между ровными, всюду разделанными полосками земли. Здесь уже настоящее лето, и солнце, пробиваясь сквозь зелень, греет чувствительно жарко. И воздух, и солнце, и трава – почти все как в России, но только в сердце у меня такая дикая, такая черная тоска, что я, не выдержав, припадаю лицом к мешкам и, вдыхая их кисло-грязный запах, плачу горько и безнадежно.

Поднимаю голову оттого, что кто-то тихо и осторожно теребит меня за плечо. Что такое?! Пожилой, красноносый немец-возница, виновато улыбаясь, говорит на ломаном русском языке, что нам здесь, у этого хозяина, будет не так уж и плохо, что он, конечно, понимает и сочувствует нам в нашем несчастье, но, к сожалению, ничего не поделаешь – война, а еще – что он знает Россию и что даже жил там, только очень давно – тридцать лет назад.

Потом немец достает откуда-то из-под сиденья бумажный сверток, разворачивает его и подает всем по небольшому куску мягкого, душистого хлеба, тонко, по-немецки, намазанного каким-то жиром.

«Это жена приготовила, ешьте, – тихо говорит он. – Мы ведь тоже простые люди, и мы-то знаем, что вы голодны».

Нас не нужно приглашать второй раз. Пахучий полузабытый запах настоящего хлеба действительно напомнил всем, до какой же степени мы голодны! Но у меня кусок застревает в горле от изумления и от досады: как, неужели и среди них, немцев, есть нормальные люди?

Потом немец, его зовут Гельб, сообщает, что он работает у фермера на скотном дворе дояром, что живет с женою, дочерью и сыном в маленьком, принадлежащем хозяину домике и что старший сын у него на фронте, в России. Затем рассказывает о самом фермере, что у того тоже сын воюет сейчас в России, что есть дочь и жена – полукалека, которую в начале войны разбил паралич. Напоследок добавляет, что там, в поместье, уже живет одна «молодая русская», которую привезли с биржи недели две назад.

Сообщив все эти сведения, немец умолкает. Ни у кого из нас тоже нет настроения что-либо говорить, и весь оставшийся до хутора путь все подавленно молчим. Наконец вдали показывается красная черепичная крыша большого строения, и наш возница, очнувшись от дремоты, тычет в ту сторону кнутом и объявляет: «Маргаретенхоф. Приехали…»

Значит, еще десять минут пути, и начнется для нас новая жизнь, заполненная до краев тяжелой, нудной работой, полная незаслуженных оскорблений и унижений. Но о ней я продолжу как-нибудь потом, а то и так, пользуясь тем, что завтра воскресенье, я расписалась до двух часов ночи.

2 августа

Воскресенье

После обеда наши хлопцы разошлись куда-то, мама гремит посудой в кухне, Симу срочно вызвали в усадьбу что-то делать, а я, послонявшись без цели по комнате, снова достаю тебя, моя заветная тетрадь, и снова подсаживаюсь к столу. Только с тобою, мой дневник, я могу говорить свободно и откровенно, только твоим страницам я могу открыть все то, что творится у меня в сердце. Только им. Я даже посвятила тебе небольшое рифмованное четырехстишье, что родилось как-то в приливе вдохновения на прополке свеклы:

Когда на сердце станет пусто,

Змеей вползет тоска,

Когда природа смотрит грустно

И станет жизнь гадка,

Тогда вытаскиваю сумку,

Где друг лежит немой.

Перо расскажет сердца думку,

Поделится тоской,

Хотя весь вечер промолчит

Мой безответный друг,

Но сразу душу облегчит

Вернее всех подруг.

И снова жизнь польется шумно,

Рассеется тупик.

Спасибо, верный, самый умный,

Безгласный друг – Дневник.

Ну, я все-таки закончу то, о чем начала писать вчера. Итак, мы приехали. Нам отвели под жилье половину небольшого дома, которая состоит из одной комнаты, маленькой кухни и такой же маленькой кладовки. Нам в кладовке хранить нечего, и поэтому тетя Даша с Верой и Мишей изъявили желание жить в ней. Остальные шесть человек поместились в единственной комнате. Здесь мы поставили четыре скрипучие, сколоченные из досок кровати, причем четвертая кровать – в два этажа. На одноэтажных спим я, мама и Сима с Ниной; на двухэтажной – Василий и Леонид.

Да, кстати, та «молодая русская», о которой упомянул в первый день Гельб, на деле оказалась русским военнопленным из-под Ярославля по имени Леонид, или Леонард, как зовет его хозяин. Это добродушный, слегка грубоватый, временами «себе на уме» деревенский парень с круглым, «окающим» говорком. До прибытия в Германию Леонид – или, как мы все часто по-свойски называем его – Лешка – находился в лагере для русских военнопленных, истощал, был уже на грани жизни и смерти, но, узнав, что военнопленных украинцев вывозят из лагеря куда-то на работы, каким-то образом выдал себя за украинца и таким же путем, как и мы, попал в лапы Шмидта. (Шмидт – это фамилия нашего фермера-работодателя.)

Второй представитель мужского пола нашей разношерстной семьи – Василий. Это мужчина лет под тридцать, замкнутый и неразговорчивый. Он из Гатчины. Кем он был до войны и есть ли у него семья, я пока толком не знаю. По натуре своей он желчен, раздражителен и брезглив, чем доставляет немало хлопот моей маме, которая у нас за кухарку. Но вообще-то, и с Василием ладить можно, и мы с ним ладим.

Тетя Даша, Вера и Миша тоже из-под Гатчины, из местечка Пудость. Это взбалмошная, рассеянная, шумливая семья. Тетю Дашу, рослую, полусгорбленную женщину, с добрыми коровьими глазами, с утра до ночи занимает только один вопрос: «Далеко ли до Пскова?», и я не раз слышала на поле, как она, забывшись, срубая подряд тяпкой и траву, и тоненькие стебельки свеклы, вслух и уговаривала, и утешала самою себя:

«А что мне сделают? Вот возьму и пойду в Псков… Ну и что же, что пешком?.. А что они мне сделают?.. Кому я нужна – старуха?..»

Псков – это ее юношеская Родина и предел всех ее мечтаний и надежд.

Вера – дочь тети Даши, моя тезка, – яркая, красивая девушка, оказывается, на целый год младше меня. Однако этого никогда не скажешь, сравнивая ее цветущую внешность с моей невзрачной бледностью. Она хохотушка, громкоголоса, иногда чересчур болтлива, а еще – необыкновенная «прохиндейка». Ей ничего не стоит, если Шмидт рядом, пронести на плечах перед его носом целое тяжелое бревно, но так же она не постесняется и пролежать несколько часов кряду в траве, если Шмидта на горизонте нет. Вообще, надо сказать, что Вера – очень отзывчива и добра. С ней всегда легко и просто говорить обо всем, что взбредет в голову.

Мы дружим с ней.

Миша – младший сын тети Даши – упрямый, озорной сорванец, которого мы все безуспешно стараемся воспитывать с утра до ночи. Его гоняют на работу вместе со взрослыми, и часто вечерами он засыпает за столом, не дождавшись ужина, положив лохматую голову на худые тонкие руки. Кстати, старшая дочь тети Даши – Женя, по которой они тогда плакали на бирже, оказывается, живет совсем рядом, на соседнем хуторе, владелец которого – Карл Бангер – является еще и предводителем местного гестапо. Она очень хороша какой-то особой, истинно русской красотой и, в противоположность Вере, неизменно спокойна, сдержанна.

Ну вот, если прибавить сюда еще и нас четверых, – то и вся налицо наша маленькая советская колония. Мне очень жаль, что Зоя Евстигнеева, с которой я сдружилась за дорогу, попала куда-то в другое место и я ничего о ней не знаю. О Журавлевых тоже пока ничего не известно.

Кругом здесь живет немало русских, а еще больше – украинцев и поляков. Самые ближние от нас – «остарбайтеры» Бангера. А на окраине деревни, напротив «Молкерая» (небольшой фабрики по переработке молока), живут в приземистом домишке, прозванном с чьей-то легкой руки «Шалманом», несколько украинцев – мужчин и женщин. Мы со многими уже перезнакомились и иногда захаживаем к тем и другим, хотя это строго запрещено.

Собственно, запрещено здесь все: ходить друг к другу в гости, стоять и разговаривать на дороге, выходить куда-нибудь за пределы своей деревни без выданного хозяином пропуска – «аусвайса», заходить в магазин или парикмахерскую. Запрещено много есть, много спать, много отдыхать. Строго, вплоть до заточения в концентрационный лагерь, запрещено иметь какие-либо сношения с военнопленными французами и англичанами, несколько лагерей которых расположены в окрестностях деревни. Единственно, что можно и нужно, – это работать. Вот на этом они стараются содрать с нас по три шкуры при помощи окриков «лось! лось!..» – «давай, давай!», дубинок, затрещин и подзатыльников.

Наш работодатель в этом смысле немножко отличается от прочих немецких «хозяев» своей, что ли, выдержкой. Во всяком случае, пока еще не посмел ни с кем из нас драться. Не знаю, что здесь причиной – может быть, то, что сам он когда-то, еще в раннем детстве, так же, как и Гельб, жил в России и, быть может, какие-то смутные воспоминания о том времени еще сохранились в его памяти. А может быть, влияет еще и то, что мы – «из Ленинграда», а к этому городу, мне кажется, они все испытывают чувство невольного уважения и страха. Но пожалуй, он просто не успел еще показать свою натуру. Последнее, думается мне, самое верное. Во всяком случае, в жадности, в наглости, в открытом издевательстве он ничуть не лучше других, а может, временами и хуже.

В тот первый день, когда мы прибыли в Маргаретенхоф, сразу после скудного обеда нас всех погнали на поле сажать брюкву. Я не умела сажать – ведь никогда раньше этим не занималась, – естественно, отставала от всех других. Лошадь, напахивающая борозды, буквально наступала мне на пятки, а я со страхом и злорадством в душе думала, что, наверное, ни одна из посаженных мною рассадин, конечно, не приживется.

Вечером после работы, когда мы, усталые и грязные, возвращались с поля, вся панская семья вышла посмотреть на «русское чудо». Шмидт и его «фрау», худая, изможденная болезнью женщина, сидели на скамеечке. Их дочь Клара, вертлявая и смазливая немочка, и горничная Линда, как позже выяснилось, – «фольксдейтч»[6], стояли рядом. Когда мы подошли ближе, Клара, играя прутиком, насмешливо осведомилась: «Ну как, устали? – и тут же обнадежила: – Ничего, ничего… Скоро привыкнете».

Василий, поняв по ее тону, о чем речь, мрачно сказал, что у русских первым долгом принято приветствовать друг друга, а уже только потом вступать в разговор. Они не поняли и вопросительно уставились на меня. Я с удовольствием (правда, не без труда) перевела и от себя еще добавила, что обоюдное приветствие является, кажется, законом вежливости у всех народов. Дочь заметно смутилась, а отец недовольно крякнул.

Но тут на сцену выступила полька Линда, эта продавшая себя «немка из народа», и, ядовито усмехаясь, спросила:

– Где это ты так научилась говорить по-немецки? Уж не от немецких ли солдат?

Подавляя в себе острое чувство неприязни, я спокойно ответила, что, к большому моему сожалению, этому языку нас учили в школе.

Так состоялось наше первое знакомство с панской семьей.

Ну и потянулись серенькие, тяжелые дни работы «на хозяина», с редким воскресным просветом для себя, когда можно вымыться, привести себя в порядок, хорошо и откровенно поговорить с такими же людьми, как и ты. Первое время у меня очень болели руки, я не могла даже спать ночами. Побаливают они временами и сейчас, но, кажется, я уже начинаю постепенно втягиваться в каторжный труд. С чем с большой горечью и поздравляю себя.

…Вот, кто-то идет к нам, стучат в коридоре. Надо бросать писанину, а то у меня уже пальцы онемели.

8 августа

Опять суббота. Всю неделю не могла собраться записать сюда что-нибудь: очень уставала и вечерами едва-едва успевала добраться до постели.

Сегодня денек выдался на славу – хороший, теплый, чуть ли не первый такой день за лето. Да и работа сносная: перекапываем одну кучу перегнойной земли в другую – сооружаем так называемый «компост». Шмидт со своей «фрау» уехали в город, и поэтому мы себя чувствуем свободнее. Вера лежит на траве. Мишка стоит «на шухере». Тетя Даша, как всегда, занята какими-то своими мыслями – не иначе разрабатывает очередной маршрут на Псков. У Леонида сломался черенок лопаты, и он в поисках подходящей палки неторопливо направился в сторону сарая, да, похоже, и сгинул там. По существу, копаемся в земле мы трое: Василий, Сима и я. Василий рассказывает какую-то длинную, бесконечную историю из довоенной жизни, мы с Симой слушаем. Работаем по установленному лозунгу: «Кому дела на час, а мы и в день провернем». Но, как ни тянули, все-таки закончили до обеда.

А после обеда понеслось. Явился наш ясновельможный пан и сразу же погнал всех на поле обкашивать вручную края ржаного поля. Василий и Лешка косили, а мы с Симой вязали за ними снопы. Потом прибыла косилка с восседавшим на ней Шмидтом, и уже вязали и ставили снопы все вместе. Я сплошь обколола о жнивье ноги и руки, сейчас саднит страшно.

Вообще все измучились порядком. Вдобавок еще солнце палило так жарко, и ни глотка воды… Насилу дождались окончания работы. А вечером шли по прохладной опушке леса, и Вера, как всегда, запела:

Ой ты, поле, широкое поле,

Кто сумеет тебя обскакать.

Мы подхватили:

Ой ты, волюшка, вольная воля,

В целом мире такой не сыскать.

И чувствовалось, как со словами песни исчезает куда-то усталость и дышится свободней и легче. Вообще, надо сказать, мы очень спелись и часто на поле, в дождь ли, в зной ли, поем задушевно и слаженно. Если бы знала Германия, какие песни поются на ее полях, – такие же свободные, такие же радостные и вольные, как прошлая наша жизнь.

Вечером Леонид и Вера ходили слушать к Гельбу русскую передачу. Однако по-прежнему ничего хорошего. Пришли расстроенные: всюду одни победы, везде одни удачи фрицев. Господи, хоть бы услышать одно слово правды, хотя бы одно слово с той стороны! Неужели действительно немцы лезут везде и нигде им нет отпора? Я все-таки не верю этому.

Позднее устроили в кухне «баню», мылись все по очереди. Приходили Саша с Лешкой Бовкуном с соседнего хутора от Бангера, но тоже ничего нового, ничего утешительного не принесли. Завтра – воскресенье, надеюсь, к нам кто-нибудь да придет и, наверное, все-таки что-нибудь новенькое мы узнаем.

А совсем поздно вечером мы сидим с Василием на улице, на крылечке. Вечер теплый, безлунный и, если прикрыть глаза и не видеть этой торчащей в небе колокольни немецкой кирхи[7], – даже хороший. Василий продолжает что-то рассказывать, а мне опять худо… Господи, если бы кто знал, как я тоскую по тебе, моя милая, моя славная, моя любимая Россия, как тоскую по твоим полям, по твоему небу, по твоему воздуху. Если б кто знал, как мне холодно без тебя и горько.

10 августа

Понедельник

Ну вот, и у нас сегодня произошла скандальная история, от которой весь день такое поганое настроение и от которой, откровенно говоря, хочется плакать. Ну ни черта! Чего, чего, а слез они от нас не увидят! Сегодня этот толстопузый идиот Шмидт выгнал, отправил обратно на биржу тетю Дашу, Веру и Мишку, предварительно бесчеловечно избив их.

Произошло это так. Тетю Дашу, Веру и Мишу Шмидт с утра оставил возле усадьбы пропалывать и рыхлить кукурузу, а всех остальных погнал на поле ставить и вязать за жнейкой снопы. И вот Мишка, которого и не видно было из-за высокой, жирной кукурузы, то ли из-за мальчишеского озорства, то ли из-за того, что он не выспался и у него было плохое настроение, срезал широкий ряд кукурузы с одного конца поля до другого.

Бедная тетя Даша, занятая, как обычно, своими бунтарскими идеями, поздно заметила озорство сына и, охая и причитая, принялась втыкать порезанные стебли обратно в землю: возможно, в простоте душевной думала, что они приживутся, возможно, просто испугалась.

Но когда пришел Шмидт посмотреть на их работу, кукуруза стояла печальная и поникшая, бессильно опустив вниз свои недозрелые початки.

Что тут было! В бешенстве он налетел с кулаками на тетю Дашу, затем сбил с ног и озверело пинал бросившегося на защиту матери Мишку. А Веру, которая тоже, разъяренная, напала на него сзади с кулаками и некоторое время с криком молотила по его толстой, жирной спине, Веру он, по словам фрау Гельб, избил до такой степени, что она буквально потеряла человеческий облик.

Ничего этого мы не видели и не знали. Когда пришли домой на обед, уже все было закончено и все участники драмы оказались на бирже.

Мы решили не оставлять без внимания эту историю и после работы подошли к Шмидту, все шестеро, с вопросом, за что, по какому праву так жестоко избил он тетю Дашу, Веру и Михаила? Он снова заорал, забрызгал слюной и повел нас к кукурузе, где она, помятая и пожелтевшая, уже мирно лежала на земле. Излив весь свой гнев, Шмидт злорадно добавил, что теперь-то уж эти собаки узнают, почем фунт лиха, теперь-то он им такое местечко уготовил, где они враз забудут все свои большевистские манеры… А право? – Он недоуменно пожал плечами. – О каком праве говорим мы? Да можем ли мы вообще говорить о каких-то правах, мы, которые проданы и которые куплены, как самая простая, обыкновенная вещь? Он, и только он, Шмидт, волен распоряжаться нашей жизнью и нашей смертью, и это право дал ему сам Бог и великий фюрер.

Такую напыщенную речь произнес этот дутый индюк в ответ на наш наивный и смешной вопрос о праве.

Вот и осиротела наша столь разношерстная «семья». Мы сидим, шесть человек, за скудным вечерним ужином, и невеселые думы бродят в голове каждого. Мне очень тревожно за Веру, за тетю Дашу, да и за виновника скандала Мишку тоже. Где они, что с ними?

11 августа

Вторник

Настроение после вчерашнего дня подавленное. До обеда подготовляли сарай для снопов. Так как народу теперь мало, Шмидт пригнал на помощь свою дочку Клару и польку Линду. Но с этой вертушки Клары, конечно, толку было мало. Желая не терять своего достоинства перед нами, «восточниками», она сидела на перекладине, болтала ногою и командовала: «Лось!.. Лось!.. Поворачивайтесь!»

Я спросила у польки, не знает ли она, где Вера, тетя Даша и Михаил? На это она, сделав таинственные глаза, с готовностью ответила, что, конечно, знает, что они теперь в имении Брондау – это в 6 км от нас – и что не дай Бог туда никому попасть.

Я спросила: «Неужели там хуже, чем здесь?»

В ответ на это Линда, с испугом покосившись на Клару, начала громко поучать меня, что мы должны быть довольны своим положением, что наш «хозяин» очень добрый, очень положительный человек и что мы должны быть только благодарны ему.

Я не выдержала и, не дослушав до конца ее восторженных излияний о любви к своему хозяину и смерив ее с ног до головы взглядом, в который постаралась вложить все свое презрение, сказала, что у нас, в России, этот «добрый человек» за вчерашнюю дикую выходку давно бы уже сидел на скамье подсудимых, что у нас нельзя, у нас законом запрещено бить людей и что даже отец не имеет права бить своих детей. Последнее я, собственно, сказала для Клары, которая к этому времени уже перестала болтать ногой и внимательно прислушивалась к нашему разговору. К моему большому удовольствию, она страшно смутилась и покраснела. Еще бы! Ведь совсем недавно, не стесняясь нашего присутствия, этот «положительный» папаша так отхлестал ее по щекам, что она дня три не показывалась из дома.

Во время обеда продавшая себя полуполька-полунемка, конечно же, передала содержание нашего разговора столь обожаемому ею хозяину, и он уже поджидал нас возле крыльца, выпятив живот и насупив брови, когда мы ровно в час возвращались с обеда. Злобно и насмешливо посмотрев на меня, он высоким петушиным голосом закричал: «Значит, говоришь, что у вас запрещено законом? А почему же ваши комиссары бьют народ?»

Боже мой, до какой же степени «наши комиссары» засели им в печенку!

Как можно спокойней, стараясь погасить непрошеную улыбку, я ответила, что ничего подобного не встречала и не слыхала у нас в России.

На это он зло хохотнул: «Хе, хе, и при царе били, а сейчас еще больше, – и совсем уже, ни к селу, ни к городу, язвительно добавил: – Сталин говорил, что ни одного шагу назад не сделают, а сами каждый день на десятки, а то и на сотни километров отходят. Вот наши войска скоро одолеют Россию и на Иран двинутся!»

Что я могла сказать? Промолчала, и все.

А позднее, пересказывая наш «диалог» своим, я очень пожалела, что в свою очередь не съязвила и не спросила, как у них там дела под Ленинградом, скоро ли они возьмут его? Ведь, по слухам, они там застряли крепко и безнадежно. Об этом говорил в воскресенье Ваня Великий из «Шалмана», а он в свою очередь слышал от немецкого солдата, приехавшего в отпуск.

Ну а после обеда некогда было даже думать о чем-либо. Наш сумасшедший панок сам сел на трактор и гонял возы со снопами с такой скоростью, что мы все к концу работы буквально остались без рук. С большим трудом дождались заветного часа.

А вечером… вечером я вновь достаю свою сумку и снова, и снова смотрю на ваши лица, мои дорогие, мои далекие братья. Где вы? Живы ли? Я перебираю карточки, и вновь перед глазами проплывает прежняя жизнь, такая далекая, такая чудесная, такая счастливая. Будем ли мы еще вместе? Соберемся ли когда опять за общим семейным столом? Сейчас у меня даже нет сил верить в это.

12 августа

Среда

Проклятая работенка сегодня! Шмидт выкопал какого-то немца, которого зовут Глот и которого мы сразу очень точно переименовали в «Живоглота», пригнал Эрну, Гельба с его фрау, организовали так называемую «немецкую бригаду» и задали нам жару. Работали не то что «до пота лица своего», а просто «до мыла». Целый день возили снопы, и целый день я горько завидовала Симе и всем остальным, кто был на поле и на вольном воздухе навьючивал снопы на воз. Мы же – я, Василий и мама – складывали их в сарае, задыхаясь от духоты и от пыли, под его пышущей жаром крышей. Я ободрала в кровь все ноги об солому. Просто не представляю сейчас, как выдержала до вечера. Шли домой до такой степени усталые, что не хотелось даже разговаривать.

А зато дома ждала радость: получила письмо от Зои Евстигнеевой. Через какого-то русского, который бывал в наших краях, она случайно, в разговоре, узнала мой адрес и сразу же написала. Как я обрадовалась, получив от нее весточку! Оказывается, она живет по ту сторону Мариенвердера в имении Грюн Вайзе, что в пятнадцати километрах от города. Значит, встретиться нам невозможно. Зоя, милая Зоя, я узнаю` ее по этим, полным спокойной уверенности, словам: «Скоро все будет хорошо. Я верю в это…»

Я ведь тоже верю, Зоя, иначе бы нам нельзя было и жить, если б не было этой светлой веры. Как я жалею, что мы с тобою не вместе. Нам бы гораздо легче было вдвоем. Мне уже и сейчас легко на душе после твоего письма.

Живет она плохо, даже очень плохо. Пишет, что у ее хозяина недавно погиб сын в России, и вся его ненависть к русским обрушилась на нее одну, так как в имении русских больше нет, лишь поляки и пленные французы. С дядей Толей их разлучили. Он, правда, живет не так далеко от нее, но видеться им удается только по воскресеньям.

Как мне жалко тебя, Зоя, и обидно, что ничем не могу помочь. Я написала ей сразу ответ, где тоже, в свою очередь, стараюсь ободрить ее теми же словами: «Скоро все будет хорошо. Потерпи».

Ну а сейчас больше не могу: иду спать. Ведь это самое хорошее, что есть у нас в теперешней жизни.

13 августа

Четверг

После вчерашней работы чувствую себя ужасно: сказалась сумасшедшая гонка. Ночью проснулась и не могла согнуть руки от боли. К тому же приснился страшный сон, как будто Вера бросилась под поезд, а тетя Даша с Мишкой повесились. Проснулась в холодном поту. Вообще всю ночь грезился какой-то кошмар, и к утру встала с тяжелой головой.

Работать сегодня было особенно тяжело. С утра еще довозили остатки снопов, а потом целый день вязали снопы вслед за жнейкой и ставили их в услоны. Я целый день молилась, чтобы пошел дождь, но, по-видимому, там, где нужно, молитвы мои не были услышаны, и тучи равнодушно проплывали мимо. Вдобавок к вечеру поднялся сильный ветер и раскидал наши услоны, так что после работы пришлось еще заново подбирать снопы и устанавливать их. Пришла домой, и даже не хотелось умываться. Так и сидела некоторое время грязная и злая. А сейчас поужинали и идем спать. И это называется жизнью!

Сегодня произошел крупный спор с нашей соседкой Эрной, при воспоминании о котором у меня и теперь еще от злости ноет в левом боку. Эта по существу недалеко ушедшая от нас в своих правах батрачка завела с нами на поле разговор о России. О нашей России!

– Муж пишет, как у вас там плохо: голод, грязь и вши… И как вы там жили?

У меня нет ни сил, ни желания убеждать или доказывать ей обратное. Да и толку с этого? О чем говорить с дурой? (А в том, что она форменная, набитая дура, я убедилась за то время, пока работаем вместе.) Я просто отвечаю ей вопросом на вопрос:

– А зачем вы шли к нам, вшивым, грязным и голодным? Мы-то вас не звали!

«О-о, – Эрна великодушно поднимает палец, – мы хотели вам, русским, помочь – освободить вас от большевиков. А кроме того, фюрер обещает каждому своему солдату хорошую жизнь после захвата России!»

Мы уже сильно заинтригованы и возбуждены этим разговором, и я спрашиваю:

– Скажите, а чего ждете вы? Вот ваш муж и лично вы – что вы ждете от этой войны, если Германия победит, конечно?

И она отвечает очень просто и очень спокойно, как нечто давно уже решенное: «О-о, мы много не хотим! Всего лишь несколько моргов[8] земли где-нибудь на Украине да парочку рабочих».

Нет, это уж слишком! На некоторое время мы все теряем дар речи от такой наглости. Наконец Лешка вытягивает перед ее носом огромный кукиш и выразительно подмигивает: «А этого не желаете?»

К тому времени и я наконец прихожу в себя и охотно обещаю Эрне, что два метра земли ее муж как-нибудь получит в России, даже обязательно получит, в этом она наверняка может не сомневаться.

Ух как она на меня посмотрела!

Больше работать с нами она не пожелала и ушла на другую половину поля, куда вскоре заявилась и Линда. По-видимому, они злословили там о нас много, потому что вечером, подходя к дому, Линда придержала меня за локоть и, сделав на лице дружескую гримасу, посоветовала «меньше говорить о политике», а то «эти разговоры могут привести к концлагерю». Не понимаю, что случилось с нашей «хвостдейтч»[9], откуда у нее появились дружеские чувства к нам, «восточникам»? Но во всяком случае, совет ее не такой уж бесполезный. И в самом деле, что с ними говорить? Ведь от этого ничего не изменится. Нет, однако, какие хамы, а?

Да, чуть не забыла. Наш пан изволил сегодня обмолвиться, что завтра поедет на биржу и привезет еще «пару человек» рабочих. Интересно, кого?

14 августа

Пятница

Сегодня удивительный день! Обещанные «пара человек» прибыли. Один из них, снова по имени Миша, на год младше меня, из-под Ржева, сидел уже на кухне, шумно хлебал из миски поданный ему мамой суп. Мы быстро перезнакомились, засыпали его вопросами: как там дома, что наши, что нового? Сегодня, кажется, впервые мы поглощали свой обед наскоро. И без аппетита. Еще бы! Ведь человек только сейчас из России!

Миша рассказал много удивительных новостей, от которых у меня весь день счастливо кружится голова. Во-первых, это таинственное новое оружие, которое назвали «катюшей» и от которого, если поверить Мишиным словам, горит земля на несколько километров вокруг. Во-вторых, немцы в страшной панике и «боевой дух» их начисто сломлен. И в-третьих, и это самое главное, еще там дома, перед самой отправкой сюда, Михаилу удалось поговорить с нашими пленными и те сказали, что скоро, вот-вот на днях, начнется генеральное наступление наших по всему фронту. Господи Боже мой, помоги им! А может быть, уже и началось, может быть, уже и наступают наши, только мы здесь ничего не знаем?

Так мы гадали и спорили и не заметили, как прошел час обеда. Второй из «пары» поджидал нас, стоя рядом со Шмидтом. Им оказался пожилой, сгорбленный немец, с сизым хрящеватым носом и с седыми обвислыми усами. При нашем приближении он выступил вдруг вперед и, к большому моему удивлению, принялся трясти всем руки, приговаривая, что он очень рад и что ему очень приятно познакомиться с русскими.

Шмидт насмешливо и недружелюбно смотрел на эту сцену, а мы попросту растерялись. Когда окончилась эта несколько странная церемония знакомства, опять пошли все на поле вязать и ставить в услоны все те же несчастные снопы. Маковский, так зовут немца, увязался за мною и Симой. Мы ставили втроем. Сначала молчали и выжидающе посматривали друг на друга, затем я решила начать разговор и, не придумав ничего лучшего, спросила: «Сколько вам лет?»

Он оживился и, кажется, обрадовался, узнав, что я немного говорю по-немецки, и, наскоро ответив, что ему «еще только» 66 (!), забросал меня в свою очередь вопросами: откуда мы? Как мы жили? Как там вообще в России?

Я отвечала (о, я очень хорошо отвечала!), а он жадно слушал. Затем я решила наконец-то спросить, как дела на фронте и правда ли то, что вчера немцы взяли Пятигорск и Краснодар? (Об этом нам, ухмыляясь, сообщил до обеда Шмидт.) Маковский неопределенно пожал плечами: «Как сказать… Я что-то слышал вчера по радио, – и, помолчав минуту, добавил с большой горечью: – Все это не так важно, фрейляйн, важно то, что Германия в конце концов будет разбита наголову, и как это обернется для нас, немцев, я не представляю».

Я подумала, что ослышалась, и удивленно уставилась на него. Но он, видя мое замешательство, с печальной улыбкой подтвердил: «Да, да! Не удивляйся, девушка. Все произойдет опять именно так, как когда-то уже происходило: Германия будет дуться, дуться, а затем от нее останется пшик. Верьте старому Маковскому…»

При этом он широко развел руками, а затем, резко сузив их и издав свистящий звук, показал, как от Германии останется «пшик».

Честное слово, это было здорово! Мы с Симкой ликовали. Еще бы, ведь об этом говорит сам немец! Я не утерпела и, пользуясь тем, что Шмидта на горизонте нет, побежала через поле рассказать об этом нашем разговоре остальным. Вернувшись, я опять завела с Маковским разговор, и он рассказал, что всю свою одинокую жизнь (у него нет ни жены, ни детей, ни дома) он батрачил, а в 1933 году с приходом Гитлера к власти за участие в какой-то коммуне был посажен в концлагерь. В лагере он просидел пять лет, а потом, после освобождения, все так же продолжает батрачить. Тихо, с большой горечью он как бы подводит итог своей жизни: «Жизнь прожита, здоровье подорвано, а в результате – одинокая, бездомная старость и ничего светлого впереди».

Я смотрю на его узловатые, корявые рабочие руки, на его изможденное, перерезанное глубокими морщинами лицо, и непонятное, до слез обидное, ненужное чувство жалости – жалости к немцу – заползает в мою душу.

Вот, оказывается, моя тетрадь, и такие еще немцы есть!

Вечером я и Леонид идем слушать радио к Гельбу. Под впечатлением такого богатого новостями дня надеемся услышать тоже что-нибудь особенное. Но нет, по-прежнему ничего нового, ничего хорошего. Продолжают болтать о победах, однако сегодня эта болтовня не действует на нас угнетающе, и мы, посматривая друг на друга, хитро улыбаемся.

Уходя, Леонид рассказывает Гельбу (больше жестами, чем словами) о новостях, привезенных Михаилом. Тот понуро констатирует: «Да, да, хорошего нам всем ждать нечего».

Фрау Гельб выносит на подносе по чашке желудевого кофе. Лешка отказывается, а я, не желая ее обижать, деликатно выпиваю до дна горячий горький напиток.

А дома – гости. Пользуясь темнотой, пришли ребята от Бангера. Каким-то образом они пронюхали, что у нас новости, и примчались все четверо, едва-едва успев переодеться. Игорь, как всегда, кипятится, отстаивая свои фантастические планы полного разгрома немцев. Михаил (он старший из них) серьезно в чем-то поправляет его. Саша мечтательно улыбается, а Лешка Бовкун, шныряя за мною повсюду взглядом, не переставая «строит глазки». Некоторое время я слушаю их, а затем ухожу в кухню: мне очень хочется записать сегодняшние впечатления.

Да, Игорь рассказал еще, что Женя получила вчера записку от Веры, в которой она сообщает, что живут они ужасно. Тетя Даша заболела, а ей самой – хоть под поезд (я сразу вспомнила свой недавний сон). Мне жутко. До боли жаль Веру. Что же это за Брондау?

Женя намеревается идти туда в воскресенье, очень хочу сходить с ней и я, но не знаю, как выйдет с «аусвайсом».

А сейчас пора спать, опять я засиделась. Уже два часа ночи, а ведь завтра, увы, не воскресенье. Чувствую, что завтра нам снова достанется: опять целый день будем возить снопы, и опять к вечеру я буду «выть волком».

16 августа

Воскресенье

Вот и этот день уже на исходе. Сегодня у нас столько перебывало народу, столько было разговоров и споров, что у меня к вечеру треском трещит голова. На сегодня мы являемся «героями дня», и к нам идут «восточники» и поляки отовсюду – и от Шеффера (имение в 6–7 километрах), и из «Шалмана», и от Гемба (соседнее поместье), и, конечно, от Бангера. Миша (уже в который раз!) рассказывает о сказочной таинственной «катюше», снова и снова вспоминает того неизвестного далекого пленного, слова которого о «генеральном наступлении» вызывают каждый раз целую бурю горячих споров и шумных предположений.

Но неожиданно все наши бурные, восторженные дебаты заканчиваются весьма прозаически. Подозрительный Шмидт, которому в окно очень хорошо видны все подступы к нашему дому и который, вероятно, полдня озадаченно регистрировал у окна многочисленных наших посетителей, наконец-таки не выдерживает и, с криком примчавшись к нам, так же крикливо и шумно выпроваживает всех наших гостей за дверь (несмотря на то, что все предъявляют ему пропуска). Мы, то есть хозяева, пробуем возражать, но он в бешенстве орет, что, вот если сейчас же, сию минуту, сборище наше не разойдется, он позовет полицию.

Ну ладно, у нас нет ровно никакого желания связываться с полицией, и, послав в душе Шмидта к черту, мы все же, уже вдогонку своим гостям, гостеприимно кричим: «Заходите!»

Но и остаток дня не приходится коротать в одиночестве. После обеда зашла за мною Женя Никандрова. Я побежала к Шмидту просить «аусвайс» в Брондау, но разгневанный работодатель даже не стал слушать меня и только вслед с крыльца долго кричал, что он отучит нас шляться, что мы должны помнить, кто мы такие, и т. д. и т. п. Как ни было мне досадно, я все же не рискнула отправиться без пропуска, и Женя ушла одна.

А вечером, несмотря на грозное предупреждение Шмидта, явилась опять тройка от Бангера. От нечего делать сели играть в карты, соблазнили и меня. Игорь играл с Василием, я – с Лешкой Бовкуном. Василий бесстыдно мухлевал, а Лешка томно, загадочно улыбался и мазал карта за картой. Кончилась наша игра тем, что мы остались несколько раз подряд дураками, с чем нас торжественно Василий с Игорем и поздравили.

Потом пришла расстроенная Женя и рассказала ужасные вещи. Там, в Брондау, люди уже стали не похожи на людей: истощенные, голодные, оборванные. По воскресеньям «восточники» работают, и Веру ей увидеть не удалось. Тетя Даша лежит больная в какой-то конуре, одна, совершенно без всякой помощи. Но это все еще было бы сносным, если бы там не завелся какой-то гад – гад из своих же, который продает и предает всех налево и направо, гад, по милости которого за каждый малейший проступок, за каждый более или менее опасный разговор следуют дикие расправы резиновой дубинкой. Боже мой, а в глаза, наверное, «товарищем» называет!

Рассказала еще Женя, что в прошлое воскресенье из Брондау убежали пять человек русских – бывшие военнопленные – и пока о них ничего не слышно. Может быть, посчастливится ребятам и они дойдут?

А совсем поздно я пишу Зое Евстигнеевой письмо. Лешка Бовкун еще не ушел, он пристраивается рядом и предлагает свои услуги делать конверты. Так и сидим вдвоем в кухне: он делает конверты из принесенной им же, украденной у пана голубой бумаги и несет какую-то околесицу, а я пишу. Наконец письмо закончено, и мне ничего не остается делать, как слушать очередное вранье этого самовлюбленного болтуна. Но мне очень хочется поговорить с тобою, дневник, а так как третьего лица при этом разговоре не должно быть, то я и делаю вид, что очень хочу спать, и выпроваживаю Лешку, который наконец-то уходит с большой неохотой.

И вот я с тобой наедине, моя верная копилка чувств и переживаний. Уже все записано, обо всем рассказано. Можно бы тоже отправиться спать, но я хочу еще сказать тебе пару слов. О Лешке Бовкуне. Всего несколько слов. Слушай. Когда-то, в первые дни нашего знакомства, он мне очень нравился. Я не боюсь сказать это слово, потому что сейчас все уже прошло. Абсолютно все. К счастью, я смогла разглядеть его мелочную, трусливую натуру раньше, чем успела потерять голову. Сейчас я его только терплю. При всей своей привлекательной наружности он оказался очень недалеким, очень хвастливым и болтливым человечком. С легкой руки моей мамы, которая почему-то сразу невзлюбила Лешку, мы все зовем его теперь не Бовкун, а Болтун.

Ну, вот и все об Алексее Болтуне. Иду спать. Спокойной ночи!

22 августа

Суббота

Окончен час работы нудной,

Отброшен день из жизни трудной,

И сожаленья нет во мне

Об этом промелькнувшем дне.

Прошла неделя, прежде чем я снова взяла тебя в руки, моя тетрадка. Что бы я делала без тебя? Кому бы так просто могла рассказать обо всем том, что творится у меня на сердце? Если б ты знала, как мне сейчас тяжело. Но ты тоже не можешь мне ничего ни сказать, ни посоветовать. Что делать? Как жить дальше? Я как будто стою на распутье двух дорог, и в зависимости от того, на которую ступлю, или сложится удачно, или окончательно поломается дальнейшая моя жизнь. Так что же мне делать?

Открываю я тебе, дневник, великую тайну, смотри же, не выдай! Собираются бежать четверо наших товарищей: Игорь, Михаил, Саша от Бангера и Василий – от нас. Лешка (наш) колеблется. Ему уже пришлось однажды пережить весь ужас голодных лагерей, и поэтому он тоже, вроде меня, стоит на распутье. Но будь я на месте Леонида – не сомневалась бы ни минуты: уж лучше погибнуть сразу, зная за что, чем тлеть, подыхая постепенно. Так решила бы я на месте Лешки. Но, увы, мое положение гораздо сложнее: кроме моей, тут есть еще одна голова, которая очень часто думает и принимает решения совершенно вразрез с моей. Ах, мама, мама, вот когда я пожалела, что ты поехала вслед за мной! Останься ты дома, и я, быть может, вернулась бы скорее. А теперь, как мне уйти от тебя теперь? Война отняла у тебя трех сыновей, трех моих братьев, и, если уйду я, последняя, переживешь ли новую беду? Мамочка моя, прости меня за эти слова, но какой тяжелой гирей висишь ты у меня сейчас на ногах.

Поход назначили примерно через неделю, когда ночи будут потемнее. Игорь и Василий усиленно зовут Женю и меня идти с ними, а Саша и Лешка (наш) уговаривают остаться. Мама ходит настороженно-молчаливая, а Сима при каждом удобном случае бубнит: «Подумай о матери. Ты будешь потом винить себя всю жизнь. Подумай!»

Что ж тут думать? Все ясно и так: как мне это ни обидно, ни тяжело и ни горько – идти с вами, ребята, я не могу.

Игорь достал где-то карту, и сейчас, вечерами, плотно завесив окно одеялом, мы все сообща подробно разрабатываем предстоящий далекий маршрут. Мы с Симой латаем продранное «обмундирование» наших ребят, заплатки кладем надежные, шутим: чтобы не сносилось до России. Мама печет хлеб и сушит сухари из муки, которую где-то раздобыл предприимчивый и хозяйственный Саша. И все это делается в большой тайне. Из всей нашей компании не знает ничего о предстоящем побеге один Лешка Бовкун. Вдобавок ко всем своим отнюдь не геройским качествам он оказался еще и продажным болтуном: все, что видит и слышит, передает своему хозяину – Бангеру. Об этом узнали совсем недавно и совершенно случайно. Однажды Игорь в разговоре с Лешкой, где они сообща ругали Бангера, сказал, что не худо бы поджечь его амбар с зерном, и беспечно пообещал, что он когда-нибудь это сделает. И в тот же день вечером сам Бангер и вызванный им на подмогу полицай зверски избили Игоря в конюшне, где тот кормил лошадей. Расправившись, пнули на прощанье ногой в окровавленное лицо и сказали: «Это тебе за поджог, который ты собирался сделать, большевистская собака».

С тех пор Игорь кашляет и плюет кровью, а Лешка бесстыже пялит круглые глаза и клянется, что он никому ничего не говорил. Однако же факт остается фактом, и Лешке Бовкуну отныне и навсегда веры нет. Когда он приходит, мы как ни в чем не бывало играем в карты, шутим, но стоит только выпроводить его за дверь, как прежнее лихорадочное состояние сборов овладевает всеми.

Сейчас уже все готово. Еще несколько дней, и уйдут из нашей жизни четверо хороших людей. Если бы все мои пожелания им исполнились и они сумели добраться до России! Как я желаю им этого!

А я… А меня ты прости, моя Родина, я не могу, я просто не имею сейчас права идти вместе с ними, хотя рвусь к тебе всем своим сердцем. Прости меня.

23 августа

Воскресенье

Сегодня день прошел тихо, без всяких происшествий. Гостей, вопреки всем моим ожиданиям, почти никого не было: наверное, не забыли еще того шумного расставания, которое учинил нам Шмидт в прошлое воскресенье. Под вечер пришли только от Бангера, все трое. Саша сделал мне сюрприз: подарил Пушкина – том избранных сочинений. Милый Пушкин! Как я ему обрадовалась, как будто встретила старого доброго друга. Как хорошо, что он теперь здесь, со мной!

Сегодня долго разговаривала с Сашей, поделилась с ним всеми своими сомнениями, даже поплакала. Саша сочувствовал мне, уверял, что все равно наша неволя недолго протянется, все равно скоро освободят нас. Обещал при случае бросить с дороги открытку. Хороший он все-таки парень. Очень душевный и очень простой. Настоящий товарищ. Друг.

Потом пришла помрачневшая и заплаканная Женя Никандрова и сообщила, что тетю Дашу и Веру, которая тоже вскоре заболела, увезли в какие-то заразные бараки, а Мишу отправили в Мариенвердер на сырную фабрику. Мы все страшно расстроены этой новостью. Проклятая жизнь! Бедная тетя Даша, удастся ли ей еще раз увидеть когда-нибудь свой Псков?

Уходя, Женя сказала, что, пожалуй, тоже отправится с ребятами. Ну что же? Я ее не отговаривала.

А совсем уже вечером к нам на огонек завернул Маковский. Он шел из города, от сестры, и был немножко навеселе. Принес новость, будто Черчилль в настоящее время находится у нас, в Москве, что цель его визита в Россию, конечно, неизвестна, но что он, Маковский, ничуть не удивится, если англичане и американцы вскоре после этого посещения откроют где-нибудь второй фронт.

Правда ли это? Еще сказал Маковский, что по всему нашему фронту немцев жмут и им приходится очень и очень туго. Правда ли и это?

Как раз подошло время, и мы с Василием побежали к Гельбу слушать радио. Вскоре началась передача, и вот что сообщили: «Под Ленинградом и на ряде других участков фронта – ожесточенные атаки советских войск, но наши доблестные немецкие солдаты…» Ура!! Значит, началось и Маковский сказал правду! К концу передачи завравшиеся немецкие дикторы истеричными голосами передали обращение германского вермахта к советским казакам, которое начиналось примерно так: «Казаки Дона, Кубани, Терека и Урала! Где ваша казачья честь? Где ваши светлые хаты и цветущие села? Где ваши быстрые кони и острые сабли? Где ваши славные песни? Объединяйтесь, казаки, под знамена великой германской армии, которая вернет вам отнятые советской властью свободу и поруганную честь. Тогда снова зацветут ваши села и зазвучат над ними песни…»

Да, видно, туго приходится сейчас фрицам, видно, лихо теснят их конем да саблей молодцы-казаки!

Пришли домой в отличном настроении, подняли настроение и у всех остальных. Мне не терпится, и я, послонявшись немного по комнате, подсаживаюсь к столу писать очередное письмо Зое. Надо же и ей сообщить поскорее эти новости. Может быть, она еще не знает?

Маковский все еще сидит у нас. Теперь уже с ним разговаривают все хором. Миша громко, словно Маковский страдает глухотой, рассказывает ему о той хорошей жизни, которая дана старым людям у нас, в России. Он тычет Маковскому пальцем в грудь и внушает, что такие старики, как он, у нас уже давно «никс арбайтен»[10], что они только и занимаются тем, что «шпацирен и шляфен»[11]. Но тут вступает в разговор Леонид, который явно недоволен Мишкиным рассказом. Разве так нужно говорить? Подумаешь «шпацирен и шляфен»! Послушаешь Мишу – так вроде, кроме спанья и гулянья, для стариков в России больше ничего и нет. А ведь Россия – это такая страна!

И Леонид, не уступая по громкости Михаилу, возбужденно рассказывает присмиревшему Маковскому о театрах и концертных залах, о наших санаториях и курортах, куда, по твердому его убеждению, бесплатно съезжаются все старики России. Но и этого мало, и, желая вконец сразить Маковского, Лешка говорит о ресторанах:

– Ты знаешь, что такое ресторан? Ну, это где пиво-биер или вино-вайн тринькают. Шнапса там нет, только шампанское. Шампаниш, понимаешь? Наши старики это вино страшно любят и всегда только его заказывают. И еще там много музыки – много хорошей, веселой музик, понял? Вот как у нас живут такие, как ты. Понял ты – ферштейн?

И чтобы Маковский лучше понял, в том месте, где говорится о музыке, Лешка «берет на голос» и мелко семенит ногами. В этот момент он и сам искренне верит, что вот именно так, и только так живут у нас в России все старые люди.

И Маковский понимает, он широко и радостно улыбается и изъявляет желание поехать после войны с нами в Россию. Только возьмут ли его, примут ли там?.. Миша успокаивает: «Таких, как ты, примут: ты свой, рабочий».

Маковский с готовностью сжимает большой щербатый кулак: «Рот-Фронт!» Это было нашим девизом.

Наконец уходит и он. Я написала письмо Зое, заканчиваю запись в дневнике и сейчас еще почитаю Пушкина.

Итак, здравствуй, Александр Сергеевич! Пусть твои волшебные стихи напомнят мне те недавние и вместе с тем такие далекие, такие счастливые и такие недоступные для меня сейчас дни прежней жизни.

26 августа

Среда

У меня новость – и радостная, и в то же время гнетущая: получила письмо от Маргариты. Недели три спустя после прибытия сюда, в Маргаретенхоф, я послала объявление в русскую эмигрантскую газету «Новое слово», которая издается в Данциге и которая помещает объявления всех разыскивающих кого-либо на четвертой странице под коротким заголовком: «Розыски». Однажды я случайно увидела эту газету в руках у кого-то из наших, русских, взяла адрес и решила, что послать такое объявление можно: вдруг повезет и кто-то откликнется? Я уже и не надеялась получить ответ, уже просто забыла, как вдруг сегодня – пожалуйста! – письмо от Маргариты.

Значит, несмотря на наглое, бесстыдное вранье, каким сверху донизу напичкана эта, с позволения сказать, «газета» и из-за которого иногда просто противно брать ее в руки, – какая-то небольшая польза с нее есть.

Письмо Маргариты полно горечи и плохо скрытого отчаяния. Пишет, что живут они скверно, так же каждый день вспоминают прошлую жизнь, свой колхоз «Роте-Фане» и все то светлое и хорошее, что осталось там, в России. С момента приезда все еще живут в переселенческих лагерях. Обстановка очень тяжелая, угнетающая, один из ее родственников – дядя Адольф – сошел с ума, несколько человек уже успели умереть. Наша маленькая Гренка вытянулась и стала озорным голенастым сорванцом.

Потом Маргарита сообщает, что писала в Красный Крест и получила оттуда ответ, что Кости в числе пленных нет. Я не понимаю, почему об этом она пишет так мрачно? Как раз из всего письма эта фраза обрадовала меня больше всего. Неужели ты, Рита, хочешь, чтобы твой муж, а мой брат, подыхал медленной страшной смертью где-нибудь за колючей проволокой в голодных, вшивых лагерях? Нет, нет, только не это! И потом, ты ведь знаешь его натуру? Я больше чем уверена, что, если бы и пришлось ему когда попасть в плен, эти холодные, кровожадные звери в образе гестаповцев придушили бы его сразу за его строптивый и гордый характер. Так что только не плен… Что же остается? Где же ты, мой далекий, мой пропавший брат? Тогда, еще там, дома, твой друг писал, что ты остался на поле боя недвижимый – то ли убитый, то ли тяжелораненый. Значит, ты или погиб в том бою, или тебя подобрали кто-то свои. Я не хочу, я не могу верить, что ты, мой самый любимый брат, погиб. Милый Костя, я чувствую каким-то особым чутьем, что ты жив, что ты все переживешь и что мы еще встретимся…

Под конец Маргарита с горечью пишет, что до этих пор все-таки была надежда вернуться, думалось, что мы там, в России, что дома все по-прежнему. А теперь, когда узналось, что мы тоже здесь, и этой последней надежды нет.

Зачем она так пишет? Неужели она потеряла веру, что мы все-таки вернемся?

Я пишу ей ответ в этот же вечер. Я стараюсь подобрать самые теплые, самые убедительные и самые нужные слова. Я уверяю ее, что все будет хорошо. А когда это будет и будет ли вообще? Откуда я знаю?

28 августа

Пятница

Прошел день, промелькнул вечер, и вот опять ночь – темная, безлунная, полная каких-то шорохов, каких-то загадочных, таинственных звуков. Уже все давно спят и давно видят какие-то сны. Одной мне не спится. Смутная, неясная тревога сжимает мое сердце. Что это? Неужели предчувствие какой-то беды?

На завтра назначен поход. Как-то все обойдется? Выбрали субботу, потому что до понедельника все-таки не так скоро хватятся, а за две ночи и день можно отойти на порядочное расстояние. Итак, уже все готово, все решено. Леонид остается, а Женя идет с ребятами.

Господи Боже мой, помоги им добраться до Родины, а там-то уж они сумеют скрыться. Завтра я попрошу их поклониться Ей от меня. Я попрошу их поклониться каждому деревцу, каждой былинке. Я попрошу передать Ей, как я люблю Ее, как я верна Ей и как мне худо без Нее и горько.

31 августа

Понедельник

Прошла суббота, прошло воскресенье, прошел и этот день. Так как все находимся во взвинченном, напряженном состоянии, день этот проходит необычно быстро. Но я запишу все по порядку.

В субботу, после ужина, ждем, когда придут ребята от Бангера. Наконец они являются, и с ними… Лешка Бовкун. Но у нас на всякий случай все условлено, и Игорь незаметно мигает мне… Когда все усаживаются и начинаются обычные злободневные разговоры, я беспечным, веселым голосом предлагаю «сгонять в козла». Но, как и следовало ожидать, желающих, кроме Бовкуна, не оказывается. Тогда я и предлагаю Лешке прогуляться до «Шалмана». Там сыграем, да и вечер, кстати, такой теплый и хороший.

Лешка заметно колеблется: «А как же без пропуска? Вдруг полицай…»

Но я делаю презрительную мину и удивленно-ласково говорю: «Неужели ты боишься? Я не боюсь, а ты боишься».

После этого Лешке ничего не остается, как подняться со стула и так же бодро ответить: «Хто тебе казал, що я боюсь? Черт лысый пусть его боится, а не я!»

Ну, после такой реплики он сразу чувствует себя героем, и мы отправляемся в «Шалман». Всю дорогу я подло кокетничаю с ним, строю глазки и весело хохочу над всеми его шутками. За домом Лешка берет меня под руку, и видно, что в этот момент он и впрямь забывает о полицае.

В «Шалмане» – голубой полумрак. Дым сизыми легкими волнами колеблется под низеньким, закопченным потолком. Там, как и всегда, полно народу: и знакомые украинцы, и какие-то совсем незнакомые поляки.

Я крепко засаживаю Лешку за игру в «козла» и, «поболев» немного возле него, говорю, что пойду посижу к девчатам. Там я вызываю Ваню-Великого и, уже на крыльце, прошу его задержать Лешку как можно дольше, даже по возможности оставить у себя на ночь. Ваня согласно кивает и ни о чем не расспрашивает.

Обратно я лечу двухметровыми шагами – и через какие-то десять минут уже дома. Они еще не ушли, ждут меня. За последними сборами, последними разговорами проходит еще полчаса. Игорь и Саша суют мне кучу адресов, заплаканная Женя просит поддержать по возможности тетю Дашу, Веру и Михаила, а Василий в последний момент решает написать Шмидту записку, чтобы оградить нас, остающихся, от лишних подозрений и расспросов.

Окончательно собрались уже в 11 часов. В последний раз мы жмем друг другу руки, сердечно обнимаемся, тепло желаем уходящим всего хорошего. Я выхожу на дорогу посмотреть, все ли тихо, не видать ли кого. Но нет. Все спокойно. Ночь так тиха и так бесшумна, что я ясно слышу только стук своего собственного сердца.

Я делаю знак рукой, и пять теней бесшумно скользят за угол дома. Еще раз мысленно я желаю всем им счастья и удачи.

После этого мы еще долго сидим вокруг стола, молчаливые и настороженные. До тех пор сидим, пока вдруг в наружную дверь не раздается громкий стук, и вслед за тем резкий, озлобленный голос Шмидта и чье-то жалкое, приниженное бормотанье возле окна. В ужасе мы бросаемся к своим кроватям. Миша на ходу гасит свет (хорошо, что окно плотно занавешено!) и испуганно шепчет: «Вы слышите плач?.. Плачет кто-то…»

До моего слуха доходит, как гремят ремнями брюк Мишка с Леонидом, и я так же торопливо срываю с себя платье и бросаю куда-то через голову (так что утром еле нахожу его), а в голове громким набатом стучит одна мысль: «Поймали, поймали, поймали… Теперь все пропало! Поймали…»

Когда через непродолжительный промежуток времени все немножко успокаиваемся под своими одеялами и появляется наконец счастливая способность воспринимать все звуки и соответственно их осмысливать, мы начинаем различать отдельные голоса.

Вот Шмидт, наступая на кого-то, кричит надрывно и угрожающе: «Ты что тут делаешь по ночам, лербас?[12] Ты зачем под грушей шляешься? Кто ты такой, откуда? Я тебе покажу, как груши воровать, ты у меня узнаешь!..»

В ответ слышится глухое бормотанье Лешки Бовкуна, который, как всегда, в волнении переходит на украинский:

– Та чого ты вопишь, як скажений? На чорта сдались мне твои дули! Я до наших, до робитникив твоих шел. А то дули, дули… Блажит як дурний який на усю вулицу».

Но в этом месте, по-видимому, Шмидт берет его за шиворот и пихает в сторону дороги, потому что Лешка как-то сдавленно кряхтит, и возмущенный голос его о «дурне» доносится уже с другой стороны. Слышно, как еще минут пять они так же «любезно» перекликаются, затем голос Бовкуна замирает в отдалении. Шмидт, что-то сердито бормоча себе под нос, проходит мимо окон, и все наконец затихает. Теперь уже до утра.

Конечно, сейчас мы уже понимаем, что всю эту «бучу» поднял Бовкун. Подумав, вероятно, что мы еще не спим, он решил зайти, чтобы выяснить некоторые обстоятельства его одиночного возвращения домой из «Шалмана». Тут (к несчастью, невдалеке от хозяйской груши) его и застал Шмидт, который тоже запоздало возвращался из деревни и который благодаря своему склонному к подозрительности характеру сразу определил в Лешке воровскую личность.

А плач? Откуда плач? Миша так же шепотом предполагает: «Наверное, у Гельба плакали. К ним, я видел, сегодня гость – мальчишка приехал».

Сквозь дрожь только что пережитого начинает разбирать какой-то истерический смех, и мы дружно, до слез, хохочем в темноте.

Утром рано вся панская семья уезжает куда-то на легковой машине. Понимаем, что в гости, и понимаем, что надолго. Становится сразу легче на душе – слава Богу, до вечера о наших беглецах пока никто не узнает. Теперь опасность может возникнуть только со стороны Алексея Бовкуна. Не сработал бы он языком раньше времени. Леонид с Мишей собираются уже проведать его, но вскоре он является сам.

Заметно, что Лешка очень удручен, и вид его, надо прямо сказать, какой-то помятый. Он подозрительно и недоверчиво смотрит на нас и пока молчит. Мы тоже молчим. Вернее, мы говорим о всяких пустяках, о чем угодно, только не о вчерашнем.

После завтрака, которым мы все необыкновенно любезно угощаем Бовкуна, он заметно веселеет и, поговорив еще немножко о том о сем и выкурив цыгарку, наконец, как бы невзначай, бросает:

– Черт знает, куда все наши подевались… Ни Игоря, ни Сашко, ни Мишки – никого нэма. Из-за этих бисовых сачков сегодня меня швайцер[13] зрану поднял коней годувати, – он вяло усмехается и испытующе смотрит на нас. – Чи утикли, чи шо?

Каждый из нас стоически выдерживает его хмурый взгляд, а Леонид безразличным голосом говорит: «Да они же, кажется, в Брондау собирались. Вместе с Женькой. Там какие-то знакомые Игорю отыскались».

Миша поддерживает: «И я слышал, как Сашко говорил, что утром пойдут».

У Лешки светлеет лицо, но он еще верит не до конца: «А как же с пропуском? Хиба ж они без аусвайса пишли?»

Теперь вступаю в разговор я и предполагаю:

– Наверное, они заранее взяли пропуск у Бангера.

Бовкун нехотя поворачивается в мою сторону и мерит меня ледяным взглядом: «Хто им дасть? Можа, швайцер или, можа, я?.. Вчора Бангер с жинкой з обида сразу уихалы до жинкиного брата. Я сам чул, як Бангер швайцеру говорил: приедемо дня через два…»

Высказав это, Лешка с презрением отворачивается от меня, а мы незаметно переглядываемся и украдкой облегченно вздыхаем. Слава Богу! Для начала складывается все очень удачно. Теперь, когда знаем, что и Бангера нет дома, пропадает всякая охота уверять в чем-то Бовкуна, да и вообще разговаривать с ним, и ему ничего не остается, как или поверить, что ребята действительно ушли вместе с Женей в Брондау, или продолжать сомневаться. Ну, пусть как знает! Меня это ничуть больше не волнует, и я, прихватив с собою Пушкина, удобно пристраиваюсь на кровати.

Ребята вскоре куда-то уходят и, к большой моей радости, уводят с собою и Лешку Бовкуна.

Остаток дня проходит без каких-либо приключений. После обеда мы с Симой прогуливающейся походкой отправляемся в деревню, и там я благополучно опускаю записку Василия в почтовый ящик.

Вечером рано гасим свет на случай, чтобы не забрел кто-нибудь из непрошеных гостей «на огонек». Лежим все по своим кроватям, но уснуть никому не удается. Леонид вполголоса рассказывает о сказочной, чудесной жизни довоенного Ярославля. Миша не может ронять марку своего города, и после Ярославля мы долго еще выслушиваем рассказ о всех достоинствах и прелестях Ржева. А я… Я вспоминаю широкие, светлые проспекты моего родного Ленинграда и думаю, что, наверное, не найти такого уголка на Земле, который хотя бы десятой своей частью повторял всю гордую красоту, все спокойное величие моего родного города.

Так мы и лежим в темноте, вспоминая каждый свое, думая каждый о своем. Переговариваемся до тех пор, пока не слышим, как, шурша шинами, прокатывает мимо окон панская машина. И сразу исчезает все очарование наших задушевных воспоминаний, и черной действительностью встает вопрос: как-то пройдет завтра? Что день грядущий нам готовит?

Теперь о сегодня. Итак, сегодня произошло вот что: не успели мы подойти утром к крыльцу, на ступеньках которого, как всегда, барственно – руки в карманах, пузо вперед – поджидал наш работодатель, как он, заметив, по-видимому, издалека нашу неполную собранность, нахмурил брови и мрачно осведомился: «Где Василий и почему этот лербас не вышел на работу?»

Стараясь придать своему голосу самые невинные интонации, я спокойно (как могла) сказала, что Василий почему-то не ночевал дома и что, как вчера ушел поздно вечером куда-то, так и не приходил еще. Может, случилось с ним что?

Кажется, мы немножко переиграли, и наш вид был глупее, чем нужно, потому что Шмидт как-то быстро и подозрительно взглянул на нас и, не удостоив нас больше ни одним словом, вытянув вперед голову и отставив зад, быстро запылил к нашему дому. Мы остались во дворе, ожидая дальнейших событий. Долго их ждать не пришлось.

Сначала раздался знакомый уже нам воющий голос, затем показался и сам разъяренный обладатель этого голоса. Еще издалека, размахивая руками и брызгая слюной во все стороны, он кричал, что, конечно же, этот бездельник, шалопай и кретин Василий удрал от него, от Шмидта, что, безусловно, его схватят на первом же километре, запрут в концентрационный лагерь и уж там-то эта проклятая русская собака определенно пропадет пропадом. Слава Богу, в Германии еще не разучились дрессировать таких идиотов… Хорошо, что хоть его, Шмидтово, одеяло оставил, не прихватил с собой, что хоть какая-то капля честности у проклятого лербаса осталась…

Под конец этого пространного, яростного «монолога» Шмидт без всякой паузы напустился на нас: что же мы-то молчали? Почему не пришли, не сказали сразу? Что, может быть, мы тоже захотели в концлагерь?

Нет, конечно же, в концлагерь нам совсем не хотелось, и мы, изо всех сил разыгрывая удивление, спрашиваем друг у друга и у Шмидта: «Что вы говорите? Неужели действительно сбежал?.. Не может этого быть! Господи, да ведь он ни слова даже не сказал никому!.. Неужели правда сбежал? Но мы даже не видели, как он вещи свои брал!»

Не знаю, поверил ли Шмидт хотя бы одному нашему слову. Вряд ли. Не дослушав до конца наших изумленных возгласов, он сердито махнул нам рукой в сторону поля, торопливо направился в дом. Мы не дошли еще и до места своей работы, как услышали за спиной треск мотоцикла. Это Шмидт покатил в полицию. Мы позлорадствовали – черта с два найдут! А все-таки сердца наши заныли тревожно.

Остаток дня не принес ничего нового. Шмидт вернулся часа через два мрачный и злой, как черт. По-видимому, «на первом же километре» наших все-таки не схватили и в полиции еще пока ничего не известно.

После обеда Шмидт, злорадно усмехаясь, встречает нас сообщением, что от Бангера сбежали сразу четверо. Наверное, этот лербас Василий с ними заодно? Да, кстати, от него какая-то записка. Интересно, что он может написать, этот бездельник… Он протягивает мне голубой конвертик, склеенный для меня руками Бовкуна, конвертик, который я вчера вечером сама опускала в деревне в почтовый ящик, и говорит: «Подожди, я позову фрау. Интересно все-таки, что он может написать, этот кретин».

Через минуту появляется позеленевшая «фрау», выскакивают Клара и Линда, и я приступаю к чтению. Сначала читаю про себя и издаю возгласы удивления, затем перевожу. Шмидт ехидно хихикает, когда узнает, что у Василия есть жена и сын: «Интересно, а куда же он толстую-то взял?» Это – про Женю. (Грязные хамы!) После чтения «господам» велено прочитать остальным. Мы все уже наизусть знаем каждую строчку коротенького письма Василия и, радуясь, что этот толстопузый боров остался все-таки в дураках, весело хохочем над ним, а он, думая, что мы смеемся над письмом, ржет вместе с нами.

Ну, смех смехом, а все-таки на сердце у меня муторно. И сейчас еще не прошло это тревожное, беспокойное чувство… Ночь сегодня такая ветреная, холодная и пасмурная. Где-то вы сейчас, мои друзья? Если бы исполнились все мои пожелания вам, честное слово, вы давно были бы уже там, дома.

Я завершаю наконец свои записи. Уже опять третий час ночи, и глаза мои упорно не хотят больше смотреть.

Сейчас, перед сном, я тихонько выйду на крыльцо и посмотрю в ту сторону, где находишься ты, моя далекая, моя светлая Родина. Через все тучи, через всю непогоду и хмарь, через всю эту чужую и неуютную землю, именуемую Германией, я пошлю тебе привет, моя Родина. Я вложу в этот привет всю мою тоску, всю мою боль, всю мою большую любовь к тебе.

Услышишь ли ты меня?

1 сентября

Вторник

Вчера я столько исписала бумаги и так перетрудила свой карандаш, что сейчас можно было бы и не доставать тебя, мой дневник. Но ведь сегодня такой день, такой день! Дорогие друзья мои, где бы вы ни были, вспомните наши отутюженные воротнички, наши раздутые от книг и тетрадей портфели, наши счастливые лица и целые горы наших светлых мечтаний и радостных надежд в этот день. Вы помните их, эти наши мечты и надежды? У кого они сбылись?

Школа, школа, сколько светлого и хорошего оставила ты в моей памяти! Мне сегодня так тяжело на сердце, что бежала бы я, сама не знаю куда, лишь бы не знать только, что все это потеряно и что все это никогда, никогда больше не вернется. Где вы все, мои друзья-одноклассники? Неужели вы все там, на своей стороне, и только я одна здесь, на этой чужой земле, служу чужому, ненавистному народу?

Сегодня день – день воспоминаний, и мои невольные слушатели по работе Сима и Михаил, независимо от того, хотят они этого или не хотят, молчаливо принимают участие в моих воспоминаниях о вас, мои далекие, мои никогда не забываемые школьные девчонки и мальчишки. Больше всего я вспоминаю тебя, моя верная подружка, – Нюра-Анюта. Где ты? Жива ли? Неужели ты отвернешься от меня, если мы когда-нибудь еще встретимся?

Ты помнишь, Нюра, жаркий летний день, шумный многолюдный военкомат, усталый взгляд седого майора за столом и нас двоих в легких светлых платьях, с неуклюжими смешными прическами на головах, от которых, как нам думалось, мы казались старше.

Ах, Анюта, Анюта, зачем мы тогда с тобой поверили, что нам нельзя быть вместе со всеми, зачем мы не были понастойчивее? Ведь здесь-то со мной не считаются, что я молода и что мне надо учиться.

Вспомнила я и вас, наш старый, добрый, ворчливый учитель русской литературы Авенир Иванович. Помните тот день, когда мы виделись с вами в последний раз? Вас гнали немцы куда-то в сторону Гатчины. Вы зашли тогда в наш дом, сразу постаревший, осунувшийся, но по-прежнему мудрый и всепонимающий, а у нас ничего, ничего не было, чем бы угостить вас, кроме холодной вареной картошки. Помните, вы сказали тогда на прощанье моей маме: «Берегите ее. Это – будущий литератор». Не знаю, ох не знаю, окажутся ли ваши слова пророческими…

Вспомнила я и вас, наш молодой, красивый, веселый, строгий и справедливый директор Антон Михайлович. Вы помните, как поздравляли нас всех после экзаменов с «легким паром»?

А наши вечера, наши чудесные школьные вечера, когда и вы, наши старшие товарищи-учителя, и мы, ваши первые повзрослевшие старшеклассники, чувствовали себя такими равными с вами, такими независимыми и счастливыми.

И конечно же, я вспомнила тебя, Оськин. Коля Оськин. Что это было тогда? Просто ли полудетское, романтическое увлечение, а может быть, это и была она, моя первая? Не знаю, не знаю, но только это было таким светлым, таким хорошим и таким волнующим, что я просто не могу найти слово, которое могло бы в какой-то мере определить это чувство… Коля Оськин. Всегда такой гордый и надменный со всеми девчонками, ты, однако же, постоянно «нечаянно» оказывался рядом со мной – во время ли моих дежурств по школе на площадке между нашим и 8 «Б» классом, на наших ли комсомольских вечерах, по дороге ли домой. Коля Оськин. Я часто, еще и сейчас, вижу во сне твои голубые со стальным блеском глаза, твой светлый, волнистый чуб… Помнишь, ты спускался однажды по лестнице мне навстречу. Я бежала в класс, опаздывала – уже был звонок. Ты поймал мою руку, сжал ее. Мы простояли так, друг против друга, какое-то мгновение – всего лишь мгновение! – а потом, не сказав ни единого слова, ринулись прочь: ты – вниз, я – наверх… Анюта говорила мне, что в тот день все переменки ты торчал на площадке возле нашего класса – по-видимому, ждал меня. А я сидела за партой, счастливо взбудораженная и почти физически ощущала свою руку в твоей… Ты помнишь это, Оськин?

Но каким бы это ни было светлым и хорошим, как бы я ни дорожила всем этим, – меньше всего на свете хотела бы я встретиться с тобой после войны. Что я тебе отвечу? Что я была «восточной рабыней», что из меня получился безвольный, презирающий себя человечек?

3 сентября

Четверг

Сегодня весь день резали с Симой мак. Наверное, и правда в этих звенящих, почти невесомых коробочках содержится опий, потому что наши головы к вечеру стали такими тяжелыми, сонными и тупыми, как будто мы ели не мак, а что-то одурманивающее, снотворное. Насилу отработали.

А дома – сюрприз. Заплаканная и растрепанная Нинка встречает нас на дороге и говорит, что ее побила Эрна. Мы сначала удивлены, а потом возмущены. Эрна побила?! Как и за что? А так: сначала потаскала за волосы, а потом нахлестала по щекам… А за что? Просто за то, что она, Нинка, подралась с Хансом и нечаянно разбила ему нос до крови. Почему подралась? А пусть он не дразнится русской свиньей и собакой…

Сима страшно расстроена и подавлена. Она молча целует Нину в пылающие щеки и плачет крупными слезами. А я возмущена до глубины души. Чтобы какая-то немецкая баба смела бить наших русских детей только за то, что они русские?!

Я решительно поднимаю Симу со стула и говорю: «Как тебе не стыдно реветь?! Разве слез от тебя Нинка ждала, когда встречала? Сейчас же пойдем к Эрне, слышишь – сейчас же!»

Сима вытирает глаза и покорно выходит за мною на улицу.

Ярость, незнакомая и слепая, овладевает мною, когда я вхожу в комнату этой немки, которая собирается иметь свои «морги» на Украине, да еще пару русских рабов в придачу. Эрна встает нам навстречу, заметно испуганная. Я смотрю ей прямо в ее кошачьи блудливые, в рыжих коротких ресницах глаза и, чтобы не сорваться, говорю очень тихо и очень внушительно: «Слушай ты, немка, тебя даже женщиной нельзя назвать, потому что ты бьешь детей. Так вот, запоминай: если еще раз, когда-нибудь, твой сын или ты сама осмелитесь назвать кого-либо из нас русской свиньей или русской собакой и если ты когда-нибудь еще хотя бы пальцем дотронешься до ее дочери, то знай, – я на секунду задумываюсь, какой бы страшной карой припугнуть эту недалекую особу, и совсем неожиданно для себя заканчиваю, – знай, что тогда ты никогда больше не увидишь своего сына. Никогда! И ни полиция, и ничто на свете не помогут тебе… Поняла? Вот запомни это и заруби у себя на носу».

С этими словами я демонстративно отворачиваюсь от ошалевшей от неожиданности немки и подталкиваю перед собой Симу. Мы уже захлопнули дверь, когда опомнившаяся наконец Эрна визгливым голосом кричит нам что-то вслед. Но мы уже не слышим ее; да, по правде сказать, и нет особенного желания прислушиваться: наверное, все-таки мало приятного.

А вечером приходит Бовкун. Не знаю, как чувствовала бы я себя на его месте, но Лешка ведет себя точно так, как я и предполагала. Держит он себя наигранно бодро, сплевывает сквозь зубы и небрежно говорит, что на то, что с ним не посчитались и не взяли его с собою, ему ровным счетом плевать. Плевать, и все! Подумаешь – сбежали! Дальше концлагеря они все равно никуда не убегут. В этом он, Бовкун, уверен так же, как и в том, что он раньше их всех будет дома. Как? Да очень просто. Вот возьмет и пойдет в немецкую армию, получит отпуск, и – пожалуйста, он дома. А те (здесь опять следует презрительный плевок), те еще «попоют» в лагерных застенках. Уж кому-кому, а ему, Бовкуну, слава Богу, известно, что творится в концентрационных лагерях.

Говоря это, Бовкун победно смотрит на нас и всем видом своим вопрошает: «И с кем вы вяжетесь?.. Хиба ж вы не бачите, хто я такий, Бовкун?»

Боже мой, какой же он тумак! Нет, он даже не дурак, он просто самый настоящий гад. Ведь только гад, не имеющий ничего святого, может вот так запросто спекулировать своей Родиной. Он собирается в немецкую армию!..

Леонид и Мишка молча, насмешливо-добродушно переглядываются, – дескать, пусть врет, ни жарко ни холодно с этого. А я опять-таки не могу. Я смотрю в Лешкины круглые синие глаза и с издевкой спрашиваю: «Значит, в немецкую армию захотел? Солдатом, значит, немецким стать собираешься? Ну что же, давай, давай! А в это время они твою мать вздернут за то, что родила такого дурака. Подумать только – он в немецкую армию собирается! Эх ты, поганец!»

Уже захлопывая за собой дверь, я слышу, как Лешка обидчиво спрашивает у ребят: «За что она так меня? Ведь я только из-за отпуска…»

Уснуть я не могу и долго с открытыми глазами жду, когда же уйдет этот разнесчастный болтун. Наконец его выпроваживают. Входит Миша и в темноте веселым голосом спрашивает: «Не спишь еще? Здорово ты, май-то, его расчихвостила! Только зря – он ведь дурак и трус. Думаешь, правда пойдет в немецкую армию? Болтает, май-то, только…»

Сейчас все спят. Я заканчиваю свои записи, но легче мне от этого не становится. На сердце тревога и беспокойство. Неужели его так разбередили слова Бовкуна?

5 сентября

Опять с утра резали с Симой мак. Как ни растягивали работу – все равно закончили до 11 часов. Решили не показываться во двор, а в оставшееся до обеда время просто отдохнуть (Шмидт спозаранок укатил в город, и можно было не опасаться, что нагрянет). Я уже собралась было подремать в тени, как близорукая Сима вдруг забормотала: «Ой-ой, кто-то идет сюда! Никак Шмидт вернулся? Смотри скорее – кто это?»

Но разглядывать было некогда. Схватили корзины и, нагнувшись, помчались вдоль поля. Только среди мака подняли головы и увидели ухмыляющуюся, довольную тем, что напугал, физиономию Мишки. Сели уже все трое и в оставшееся до обеда время сладко вздремнули в холодке.

А после обеда опять досталось: возили с поля остатки снопов. Мы с Симой сидели на возу и складывали их. Так как все предыдущие возки я парилась на укладке снопов под крышей сарая, то, конечно, складывала здесь снопы плохо – просто не умела, и мне пришлось выслушать немало нелестных по моему адресу эпитетов, которыми щедро награждал меня каждый раз Леонид, после того как снопы плюхались ему на голову обратно с воза. Но все-таки, в конце концов, дело наладилось, и Лешка перестал ругаться.

А зато на обратном пути мы с Симой блаженствовали. Мы лежали с нею высоко на снопах под палящими лучами чужого, чудаковатого солнца, которое перепутало июль с сентябрем, лежали с закрытыми глазами и, слыша, как звенит воздух от жары, мечтали. О чем? Ну, конечно же, все о том, что хорошо бы вот так ехать, ехать и добраться, в конце концов, до России.

Ах, Россия, Россия, как ты там и что с тобою происходит? Хотя бы одно слово правды, хотя бы одно слово привета от тебя, и тогда снова можно бы жить и снова можно бы ждать. Но нет от тебя привета, и не доходит в этот, проклятый и Богом, и нами, «остарбайтерами», уголок ни единого слова правды, и жить становится все труднее и труднее.

Вот уже несколько дней не были у Гельба. Как-то он встретил меня на улице и виноватым голосом сказал: «Вы теперь не ходите пока к нам слушать радио. Приехал в отпуск брат жены, а это – такой еклиг – мерзавец!» Он сплюнул в сторону и по-русски добавил: «Чволочь!»

Позднее я видела этого «брата». У него ядовито-желтая форма гестаповца и добродушное, похожее на Гельбиху, пухлое лицо. Впечатление доброго дяди, но Гельб сказал «сволочь», и я уже мысленно вижу, как эти пухлые, короткие, в рыжих волосах пальцы, не дрогнув, расстреливают и вешают наших партизан, хладнокровно бросают под гусеницы танков наших детей, крадучись в ночи, как тати, жгут и рушат наши дома. И сразу же меняется мое мнение о Гельбихе. До сих пор я ее принимала за доброту и искренность, ну и как жену Гельба, а теперь выходит, что она еще и родная сестра гестаповца. Как же разобраться? С кем у нее общий язык? Ну, поживем – увидим…

А совсем поздно вечером мы сидим на крылечке трое: я, Миша и Сима. Вечер удивительно теплый и тихий. В хозяйском саду пиликает на губной гармошке Клара. Из-за угла забора Эрны неторопливо выходит изящная, тигровой окраски кошка по кличке Китце, усевшись на дорожке невдалеке от нас, принимается, грациозно изгибаясь, вылизывать полосатую шерстку. В доме Гельба забыли опустить маскировочную штору, окна комнаты освещены непривычно ярко. В них мелькают изредка чьи-то тени, слышны приглушенные голоса. И все это – и тягучая чужая мелодия, и чужеземная кошка, и тени в окне немецкого дома, – все это – такое немилое и такое опостылевшее!..

Мы сидим молча, и невеселые думы бродят в наших головах. И вот, как это часто теперь бывает, я начинаю:

…В минуты унынья, о, Родина-Мать,

Я мыслью вперед улетаю…

Миша тут же подхватывает:

Тебе суждено еще много страдать,

Но ты не погибнешь, я знаю!..

Последние слова мы произносим несколько раз, и, честное слово, нам становится легче. Будь благословенна память о тебе, Некрасов, за твои чудесные, полные светлой веры слова. Конечно же, ты не погибнешь, моя Родина, ты не должна, ты просто не можешь погибнуть, потому что тогда, вместе с тобой погибнет и все светлое, все человечное, все доброе, что только есть на земле. А ведь это просто невозможно.

6 сентября

Воскресенье

Сегодня ночью такие страшные сны снились! Как будто Бангер допрашивал меня, пытался узнать, где наши ребята-беглецы, при этом кричал, грозился немедленно отправить меня и маму в концлагерь. Мне было страшно (проснулась вся в холодном поту), но я не говорила, сжав зубы, молчала. Но тут будто бы невесть откуда появилась Маргарита и все рассказала. Потом снились еще какая-то рыба и грибы, а это, как утверждает Сима, нехорошо – к печали.

Ах, вот она и печаль на пороге! Только сейчас заявился Лешка Бовкун и громко, радостно сообщил, что наших беглецов поймали. Откуда это известно? Сам швайцер Шульц читал о поимке группы «остарбайтеров» в газете и рассказал ему, Бовкуну. А почему он думает, что поймали именно наших ребят, а не каких-то других? Да там ясно сказано – четверо русских мужчин и одна женщина. Их, всех пятерых, посчитали за диверсантов, и уж теперь-то им, безусловно, будет «капут».

Я не хочу верить Болтуну, но тем не менее так стало тревожно от его слов! Неужели это правда?.. Странно, почему же тогда о поимке беглецов ничего не говорит Шмидт? Уж он-то, наверное, не упустил бы случая позлорадствовать.

8 сентября

Вторник

Ты можешь поздравить меня, моя тетрадь, с днем рождения. Сегодня мне исполнилось ровно 18 лет. 18 лет! Как я провела бы этот день там, дома, в кругу своих друзей!

А здесь… Стоя на грохочущей молотилке и отправляя один за другим снопы в ее разверстую, прожорливую пасть, я давлюсь непрошеными слезами, снова и снова вспоминая те далекие светлые дни, когда все было совсем, совсем иначе.

Пыль, поднимаемая со снопов, густым слоем покрывает лицо, волосы и платье, удушливо лезет в нос и в рот. Миша, не замечая того, что у самого все лицо от пота и пыли превратилось в какую-то узорную маску, на которой белеют только зубы да белки глаз, строит мне снизу уморительные гримасы и, хохоча, стараясь перекричать гул машины, кричит, что я похожа на зебру. Интересно, на какого же зверя похож тогда он?

А вечером дома – приятная неожиданность. После обычного скудного ужина мама, хитро переглядываясь с Симой и ребятами, ставит на стол пирог. Да, да, настоящий пирог-рулет с маком и с вкусной поджаренной золотистой корочкой. Видя мое удивление, Мишка, Леонид и Сима хохочут, а я спрашиваю: «Черти, откуда вы взяли? Ну, мак – это еще понятно, а – мука? Неужели вы ее тоже украли?»

Мишка наставительно говорит: «Зачем, май-то, такие неприятные слова? Ведь тебе же должно быть известно, что еще незабвенный Алексей Максимович Горький устами своего юного героя Пепо сказал, что „…если от многого берут немножко, – это не кража, а дележка“. Просто мы реализовали пару килограммчиков из панского амбара». После такого объяснения мы пьем чай с настоящим пирогом и, к стыду нашему, увы, не чувствуем никаких угрызений совести.

Приходит Бовкун. Хотя он на меня по-прежнему сердит и даже старается не глядеть в мою сторону, все же кусок пирога, который испечен в честь дня моего рождения, съедает без остатка.

За чаем, как это и полагается в каждый порядочный день рождения, меня поздравляют. Мама произносит: «Чтобы твоя жизнь была сладка и красива, как этот пирог».

Сима говорит: «Желаю тебе быстрого возвращения домой», а Мишка и Леонид добавляют: «И с победой, с обязательной победой наших чтобы!»

Одному Бовкуну нечего сказать, и он, прожевав остатки пирога, неловко крякает.

Так проходит день моего рождения, день моего восемнадцатилетия. У меня по-прежнему комок стоит в горле, мне очень хочется остаться наконец-таки одной, чтобы поговорить, поделиться всем с тобою, мой верный друг – дневник. Поэтому я опять иду на давно уже испытанную хитрость: отправляюсь спать, но когда все, последовав моему примеру, вскоре засыпают, я встаю и тихонько, на цыпочках, отправляюсь обратно в кухню, захватив с собой тебя, моя тетрадь. Скоро ты окончишься, осталось всего несколько листков. На чем я тогда буду писать? Ведь здесь раздобыть бумагу – и то проблема… Но вот уже все основное записано, и мне немножечко легче на душе. Однако спать совсем не хочется, да, собственно, и рано еще: только одиннадцать. Хочешь, я расскажу тебе, мой дневник, о своем детстве? Совсем немного, несколько эпизодов. Что-то мне сейчас очень хочется писать, не потому ли, что сегодня как-никак «юбилейная дата» – день моего совершеннолетия. Итак, слушай.

…1930 год. Я вижу себя маленькой шестилетней девочкой. Волосы у меня белые-белые, на носу – брызги светло-золотых веснушек (в дальнейшем – вечный повод для огорчений). С этих пор, кажется, и начинаются мои детские воспоминания.

Я вижу старый бревенчатый дом с темными ликами святых в углу большой передней комнаты. Я отчетливо вижу свою просторную теплую кухню с большой русской печью, на широких полатях которой и прошло мое немудреное детство.

Зимние дни похожи один на другой и сливаются в моей памяти в один большой бесконечный день. Просыпаюсь рано и слышу, как мама, сонно зевая, гремит подойником. Хлопает входная дверь. Холодно. Я поглубже залезаю под одеяло и стараюсь плотнее закрыть глаза. Но уснуть больше не удается… Снова хлопает дверь. Отец и мама, тихо переговариваясь, неслышно ступают по кухне большими подшитыми валенками. Отец встает всегда раньше мамы, кормит и чистит в конюшне скотину, а потом, вернувшись в кухню, помогает маме по хозяйству. Так и сейчас. Папа укладывает заготовленные с вечера лучины в печку, поджигает их, и вскоре приятное тепло наполняет кухню.

Завтракаем рано. Отец со старшим братом Мишей уходят во двор, оттуда слышны их голоса, скрип саней.

Средний брат Костя и младший – Ваня собираются в школу. Ваня собирается нехотя, долго сопит и кряхтит, отыскивая книжки. Он ни за что не хочет учиться и уже второй год сидит во втором классе. Родители сердятся, обещают отдать Ваню в подпаски, если тот не перейдет в третий класс, но, мне кажется, Ваня даже рад этому: по крайней мере, он нисколько не горюет и учится звонко щелкать кнутом. Наконец уходят и они.

За окном голубой полумрак. Вот уже отчетливо проступают сквозь морозную туманную мглу деревья. Ветви их застыли под тяжестью мохнатого инея. Сероватые дымки ровно, как стрелы, поднимаются над соседними крышами. Я тоже тороплюсь на улицу. Там санки, горка и мой товарищ – Вовка. Вот он уже увидел меня и бежит навстречу от своего дома, путаясь большими валенками. Мы катаемся с горки на санках, потом, притащив со двора тонкую жердь, сбиваем с крыши бани длинные сосульки. У нас этих сосулек уже целый склад.

Затем, окончательно замерзнув, бежим оба домой (не помню сейчас, чем занимались Вовкины родители, только он почему-то целыми днями обитался у нас). Мама оттирает нам руки и носы теплым платком и подсаживает на печь. Там, сидя на горячих кирпичах и чувствуя, как откуда-то изнутри высыпают на кожу обильные мурашки, мы нарочно громко стучим зубами и просим есть. Мама подает нам наверх миску горячего горохового супа или наваристых кислых щей, ложки и по ломтю хлеба. Мы торопимся и, глотая горячее варево, ревниво следим друг за другом. Наконец, разморенные от тепла, от супа, от сытых желудков, с красными лоснящимися носами мы засыпаем тут же, на печке.

Вторая половина дня проходит так же незаметно. Возвращаются из школы братья. Я еще раз обедаю с ними и вслушиваюсь в непонятный для меня разговор о школьном мире. Потом Ваня одевается и идет колоть дрова. Костина обязанность – носить на коромыслах воду с речки. Я увязываюсь за ними. Чаще всего остаюсь с Иваном. Мне нравится смотреть, как легко и виртуозно брат колет дрова. Он берет кругляш, с маху раскалывает его пополам, а потом, придерживая каждую половинку рукой, раскалывает на мелкие поленья. Каждый раз, как он опускает топор, откуда-то изнутри у него вырывается странный, загадочный звук – «гкха». Поленья с сухим звоном, как сахар, отлетают на снег. Я сижу на корточках поодаль и, широко открыв глаза, с любопытством вглядываюсь в рот брата, силясь понять, откуда берется это непонятное «гкха».

И вот наконец вечер. Мне запомнились эти длинные зимние вечера с уютным светом керосиновой лампы под потолком, с жужжаньем маминой самопрялки, с волшебными сказками отца и с царапаньем вьюги о стекло. В ожидании игры с Ваней в «сюрпризы-подавалки» (была у нас такая страшно занимательная игра) я пристраиваюсь за столом, напротив братьев, и либо просматриваю (уже в который раз!) свои детские книжки, либо рисую страшных зверей и добрых волшебников, а также себя и Вовку среди них. Костя уже выучил уроки и, повторив их отцу, занялся чтением какой-то толстой книги. Ваня все еще учит. Раскрытый учебник лежит перед ним, но Иван в него не заглядывает: высунув набок язык, он усердно строгает под столом очередное кнутовище. Время от времени папа окликает его: «Ваня, ты выучил?»

Ваня неслышно бросает палку и басом отвечает: «Нет еще». Отец сердится: «Ты что же, до ночи, лентяй, будешь сидеть?»

Некоторое время губы Ивана шевелятся, но потом палка опять попадает в руки, и язык водворяется на прежнее место… Наконец Ваня выучивает и сообщает об этом сам. Отец заставляет повторить. Ваня встает и, задумчиво уставясь глазами в потолок, начинает рассказывать стихотворение в восемь строчек:

Вот ворона на крыше покатой

Так и осталась на зиму лохматой.

Происходит заминка. Ваня тревожно и с надеждой смотрит на меня. Я почти всегда успеваю выучить, пока он десятки раз повторяет одно и то же, и иногда выручаю. Но на этот раз я подсказываю слишком громко, и Ивана опять сажают за книгу. Он размазывает по лицу грязные слезы и незаметно больно толкает меня в бок.

Я понимаю, что теперь уже никакой игры не будет, и, разобиженная, ухожу к отцу. Папа всегда занят. У него в руках то старые валенки, то сбруя от лошади, а то просто книга. Иногда он бросает работу и берет меня на руки. И тогда наступают для меня волшебные минуты. Я прижимаюсь к его шершавым щекам и прошу: «Расскажи сказку».

Отец подбрасывает меня высоко на коленях и весело покрикивает:

Тары, бары, растабары,

Снеги белы выпадали,

Охотники выезжали,

Красну девицу поймали.

Ты, девица, стой, стой, стой.

Красавица, песни пой, пой, пой!

Я очень люблю своего папу. В моих глазах он самый умный, самый добрый, самый справедливый. Я не помню такого случая, чтобы отец побил кого-нибудь из нас, но уважали его и слушались всегда беспрекословно. Сказок он знал без счета. Бывало, прижмет мою голову к себе и ровным голосом начнет:

Три девицы под окном

Пряли поздно вечерком…

Я плотнее прижимаюсь к теплому отцовскому плечу, и с замиранием сердца плыву вместе со злополучным царевичем в бочке по синим, бурным волнам, вместе с ним вступаю в единоборство с коварным коршуном, вместе с ним веду прекрасную Царевну Лебедь в сказочный город.

Ровно, убаюкивающе звучит голос отца, и глаза мои закрываются все больше и больше. Я уже не слышу, как папа укладывает меня в приготовленную мамой постель и как, неслышно ступая, выходит из комнаты, прикрывая широкой ладонью пугливый огонек лампы.

Так заканчивается этот день, так заканчиваются и все зимние дни, сохраненные в моей памяти, как один бесконечно большой и студеный день.

А летом… летом у меня очень много обязанностей. С утра до вечера все взрослые в поле, и на меня одну возложены все мелкие работы по дому. Я рву траву для коровы и свиней, мою на речке посуду, подметаю пол, полю грядки, ношу завтрак отцу и братьям в поле, а в свободные редкие минуты неумело скачу вместе с городскими девочками-дачницами по расчерченным на дорожках «классам». Дачников у нас много: жизнь, как часто повторяла мама, не особенно-то легкая, а дачники платят деньги. Поэтому все, что можно сдать, – сдается. Сами же спим или в кухне, или в летней пристройке, или на сеновале.

Городские девочки очень воспитанны и очень изнеженны. Они ходят в новеньких туфельках и красуются одна перед другой пышными бантами. На руках у них сидят такие же красивые, как они сами, куклы, с которыми они чинно играют в какие-то благородные игры. Меня они нехотя принимают в свою компанию, да я и сама отчего-то сторонюсь их, хотя у меня тоже есть кукла, которая во много раз лучше и наряднее их кукол. Ее мне купил папа как-то на Рождество. Помню, он поставил передо мною большущую коробку и весело крикнул: «Ну-ка, дочка, открой ее!» Я открыла и тотчас же снова накрыла крышкой: там, в коробке, лежало такое чудо, от которого у меня мелкой рябью застлало глаза… Когда мама извлекла наконец из коробки куклу и поставила ее передо мной, я разглядела ее. Это было что-то необыкновенное: разодетая в голубой шелк с таким же большим голубым бантом в золотистых волосах, кукла хлопала при покачивании ее черными, как вишенки, глазами и, улыбаясь розовыми губками, тоненько говорила: «Ма-ма». Костя и Ваня восторженно смотрели на куклу и уговаривали меня взять ее в руки, а я пятилась в дальний угол и со слезами на глазах упорно качала головой: я просто боялась подойти к такому великолепию.

Мама сердито выговаривала отцу: «С ума сошел! Выбросить такие деньги! Видишь, она и играть-то с нею не сумеет».

Сразу помрачневший папа нехотя отговаривался: «Чего ты ворчишь? Чем наша дочка хуже тех, других? Не она же виновата, что до сих пор не видела ни одной порядочной игрушки. Вот привыкнет – и будет играть».

Но к великому сожалению, я так и не привыкла, так и не сумела полюбить это говорящее чудо. Иногда еще, когда никого не было дома, я изредка вынимала коробку из шкафа и, присев перед нею на корточки, осторожно гладила куклу пальцем по холодным румяным щекам, по белозубому улыбающемуся рту. Шуршащий голубой шелк приятно холодил пальцы и одновременно вызывал в моей неискушенной душе какое-то благоговейное чувство страха. Я бережно поднимала коробку и осторожно ставила ее обратно, в шкаф. Бог с ней, пусть лежит. Действительно, такие деньги выброшены, – и вдруг разобьется!

С Матрешкой, с моей тряпичной, затасканной Матрешкой, было куда интересней. Ее можно было кормить, не боясь, что запачкается ситцевое, вылинявшее от частых постирушек платьице, ее можно было укладывать спать на высоких скамейках, не опасаясь, что она упадет и разобьется, ее можно было просто забросить куда-нибудь и забыть на неделю-другую о ее существовании, пока она снова случайно не попадала на глаза. Она все прощала, моя верная привычная Матрешка. Она одна могла терпеливо выслушивать и мои первые немудреные радости, и мои первые горькие обиды. Она была моим настоящим другом, и я чувствовала, что никогда не решусь променять ее на ту гордую и холодную красавицу, которая в шелке и в кружевах так и оставалась лежать в углу темного, большого шкафа.

Позднее, несколько лет спустя, когда умер отец и когда в доме нашем зачастую случалось гнетущее безденежье, мама с каменным выражением лица продала эту по-прежнему улыбающуюся, новенькую, шуршащую шелками куклу какому-то заезжему маклаку.

Помню, у меня больно дрогнуло сердце, когда я увидела ее в последний раз. И не потому, что мне было очень жаль куклу, нет – просто появилось вдруг чувство раскаяния оттого, что такой чудесный подарок отца так и не нашел в моей душе надлежащего отклика.

Но о кукле – все. Теперь мне вспоминается другое, мне опять вспоминается то благословенное время, когда еще был жив папа.

…1931 год. Я помню холодную бесснежную весну, низкое свинцовое небо и зябкий скрип оголенных веток на ветру.

В один из таких дней к нам пришли «комиссия». «Комиссия» – слово значительное, так его запросто в будний день не возьмешь да не скажешь, и поэтому мы с Ваней тихонько сидим на полатях и, сдерживая дыхание, следим, как трое рослых, пропахнувших свежим весенним ветром мужчин с обветренными, коричневыми лицами о чем-то серьезно и долго разговаривают с моим отцом. Миша и Костя на правах старших тоже сидят за столом. Они также участвуют в разговоре взрослых мужчин, но ведут себя, по моему мнению, недостаточно солидно: Костя то и дело хлопает Мишу под столом по коленке и блестящими глазами умоляюще глядит на отца. Что он еще выпрашивает?

Но вскоре непонятный разговор взрослых за столом делается для меня и совсем не интересен, так как я с восторгом замечаю первую в этом году ожившую муху. Она медленно, сонно ползет по стене, тяжело волоча мохнатые лапки. Муха! Ура! Значит, скоро уже настоящее лето.

Я искоса, одним глазом, продолжаю следить за вялыми движениями мухи и стараюсь ни в коем случае не показать Ване виду, что я чем-то заинтересована: ведь тогда он обязательно поймает муху и оторвет ей лапки.

Но тут стучат отодвигаемые стулья. Все встают из-за стола. «Комиссия» крепко, по-дружески хлопают отца по плечу и дружелюбно, весело улыбаются: «Ничего, мы еще развернемся! С такими-то руками горы можно свернуть!» (Интересно, какие они еще горы собираются свертывать? Может быть, те самые, «златые», о которых каждый раз слезливо поет подвыпивший отцов брат – дядя Гриша?)

«Комиссия» закуривают на дорожку по скрученной цигарке и прощаются с непривычно насупленной мамой: «Нет, вы напрасно все-таки упираетесь. Вот ваш муж и ваши сыновья правильно оценили создавшуюся обстановку и правильно решили, что вам с нами по пути. Со временем вы в этом сами убедитесь».

Отец примирительно говорит: «Она поймет. Она у меня, знаете, не из тех „закоренелых“». Мама сквозь дрожащие на глазах слезы стреляет в отца быстрым, польщенным взглядом, и теперь даже я понимаю, что спор исчерпан.

Наконец «комиссия» уходят и уводят с собой отца и старших братьев. Мама, глядя им вслед из окна, еще некоторое время расстроенно сморкается в подол вышитого «крестиками» фартука, потом вспоминает, что время топить печку, идти в хлев кормить скотину, и уже через несколько минут все в доме движется своим чередом.

А вечером я слышу сквозь сон, как отец говорит присмиревшей маме: «Нет, ты только пойми, ты только представь на минутку, какие перспективы откроются теперь перед крестьянством…» И отец какой-то непонятный сегодня, и слова непонятные.

А через несколько дней узнается, что наша семья, первая в деревне, вступила в колхоз. В нашей деревне еще колхоза нет, и мы вступили в соседний, откуда и приходили к отцу те самые «комиссия». Смутно, пожалуй больше из разговоров взрослых, помню, как выжидающе притаилась и притихла деревня по отношению к нашей семье. Но конечно, не все. Спустя несколько дней еще три семьи подали заявления в соседний колхоз, и мы уже не были так одиноки.

А потом вообще наступило удивительное время. Отца выбрали бригадиром-овощеводом, и он целыми днями, почерневший, похудевший и все-таки удивительно жизнерадостный, пропадал на полях. Мои братья тоже работали летом в колхозе. Мишу, старшего, послали на курсы трактористов, и он приезжал теперь домой только под выходные дни, страшно важный, серьезный, насквозь пропитанный каким-то неприятным, резким запахом, который, как он нам снисходительно-небрежно объяснил, называется «мазут». (Я даже в невежестве своем подозревала тогда, не «мазутился» ли мой старший брат ради пущей важности там специально?) Костя помогал отцу на парниках, а Ваню определили… ну, конечно же, к лошадям. Последний теперь совсем забросил наши с ним старые добрые игры и все свободное время проводил за мастерением каких-то особых кнутов. Иногда, когда не было поблизости взрослых, он вполголоса говорил мне длинные витиеватые фразы на русско-непонятном языке, уверяя, что этот язык отлично понимают все лошади. Но наверное, это было все-таки что-то нехорошее, потому что, когда однажды за обедом зашел разговор о лошадях и я, гордая за брата, объявила отцу, что Ваня умеет говорить по-лошадиному, Иван страшно побледнел и чуть не подавился мягким картофельным пюре. Помню, я испугалась тогда, поздно поняв свою оплошность, а мой злополучный братец получил строгое отцовское внушение. С тех пор мне никогда больше не приходилось слышать разговор на лошадином жаргоне. Может быть, Ваня действительно помнил предостережение отца, а может быть, просто я не внушала ему больше доверия.

Вообще надо сказать, что мы все очень уважали и слушались своего отца. Да его и нельзя было не уважать. Насколько я помню (а я его действительно хорошо помню), это был редкой души человек и большой умница. Он, мой папа, любил поэзию, и я смутно, как будто из туманной дымки, вспоминаю, как иногда он сам занимался стихосложением.

Однажды папа сочинил большое рифмованное произведение, – наверное, это была настоящая поэма. Не могу сказать сейчас, каков был сюжет, только знаю, что главными действующими лицами там являлись попы, черти, ангелы и ведьмы. Помню, как, отослав нас всех спать, папа, возбужденный и улыбающийся, читал вечером свое произведение в кухне маме и деду. С высоты своих полатей я украдкой наблюдала, как разрумянившаяся мама громко хохотала, а набожный дед Федор гневно сверкал глазами из-под лохматых бровей и сердито сплевывал в угол: «У-у, богохульник!»

И вот настал день, когда отца не стало. Я очень хорошо помню тот день, 15-го июня 1933 года. Это был очень жаркий, безветренный и такой солнечный, такой яркий день! Накануне – опять-таки я слышала это от взрослых – у отца случилась большая неприятность на работе, которой и не замедлили воспользоваться его давние, затаившиеся недруги. Дело это раздули, очернили, и папу скоропалительно, в его отсутствие, исключили из колхоза. Для него это было большим ударом, настолько большим, что он не выдержал, сломался… И вот, как я уже сказала, в душный субботний полдень под аккомпанемент веселой, немудреной песенки, с какой я, восьмилетняя девочка, занимаясь уборкой, выколачивала половики во дворе, отец наверху, на сеновале, малодушно закончил свои счеты с показавшей ему черную сторону жизнью.

И все, что отчетливо врезалось в память в тот день и, по-видимому, на всю жизнь, это страшный, отчаянный крик мамы, чужое, посиневшее лицо отца и чуть позднее – ржавые, ромбообразные клетки на спине его синей, хлопчатобумажной куртки – следы от металлической сетки, на которой он лежал в покойницкой.

На похоронах я вместе с бабушкой и какими-то другими старухами сидела в кузове машины, рядом с гробом, тоскливо смотрела назад на растекающуюся молчаливую толпу. Отца моего знали и любили и в соседних деревнях, и густая толпа провожающих растянулась по пыльной, знойной дороге почти на километр.

Братья мои шли сразу за машиной, окружив со всех сторон нашу, сразу на много лет постаревшую, с черным платком на голове маму. Духовой оркестр печально рыдал, плакал, жаловался на что-то своими пронзительными медными глотками и рвал на части мое маленькое сердце, впервые сраженное таким большим немыслимым горем… Красная крышка гроба беспрестанно притягивала взгляд, холодила кровь, завораживала. Я в страхе прижималась к бабушкиному боку, стараясь не касаться ногами гроба, прятала их подальше, под низенькую скамейку и никак не могла отогнать назойливую, как оса, мысль, что без конца жалила и жалила мое детское сознание: «Зачем ты это сделал, папа? Почему бросил нас? Ведь ты так еще нужен мне, так необходим».

Потом время сгладило и притупило боль этой тяжелой, нелепой утраты, но только и много месяцев спустя в моих глазах упорно продолжали стоять рыжие расплывчатые пятна ржавчины на синей, полинявшей куртке отца. И кажется, именно с тех пор не могу я слышать музыку духового оркестра. Наверное, то детское восприятие было столь велико, что я и сейчас при первых же звуках сверкающих солнцем медных труб ясно вижу пыльную дорогу, мерную колышущуюся толпу на ней, крышку красного гроба, снова слышу тяжелое рыдание…

Но прошла все-таки, как проходит все на свете, и эта черная полоса моей жизни, и мне уже вспоминается другое время.

Осень того же 1933 года. Костя ведет меня за руку, прямиком через редкий, просвечивающий плешинами перелесок в школу. В ту самую, в которой я и провела восемь светлых лет в своей жизни. Костя уже учится последний год, он знает здесь всех преподавателей и, сидя в учительской на правах выпускника, самоуверенно доказывает, что в первом классе мне делать будет абсолютно нечего, так как я вполне подготовлена во второй. Он сам подготавливал, и он отвечает.

Несмотря на такой веский аргумент, учителя сомневаются и тут же устраивают мне вступительный экзамен. В арифметических примерах, о четырех действиях которых я впервые в жизни услышала от Кости только накануне, я, естественно, путаюсь и беспомощно «плаваю». Учителя снисходительно улыбаются, а Костя сердито глядит на меня и краснеет.

С письмом дело обстоит несколько лучше. Я пишу довольно бегло, и если принять во внимание, что меня еще почти никто и не учил этому, то и довольно грамотно. Но главный мой козырь впереди, и я облегченно вздыхаю и ободряюще гляжу на Костю, когда мне дают книгу. Книга! Уж тут-то я себя покажу! И я, пропуская от волнения и спешки все запятые и точки, громко и торопливо читаю все подряд на тех страницах, что открывают передо мною приятно удивленные учителя. После этого меня, правда с небольшими оговорками, принимают сразу во второй класс.

Костя рад, он широко улыбается и неловко гладит меня по голове. А я краснею от сладкого тщеславия и от ехидного удовольствия, что вот хвастун и задира Вовка будет ходить еще в первый класс, когда я уже буду во втором.

Потом Костя еще некоторое время нехотя разговаривает безразлично-деревянным голосом с какими-то рослыми красивыми девицами, которые, узнав, что я – «сестренка», долго тискают меня, дергают со всех сторон и бессовестно врут о том, что я очень миленькая и очень хорошенькая девочка. Молчали бы! Уж я-то знаю, какая я есть. По крайней мере, мой милый братец Ваня не стесняется по десять раз в день высказывать свое мнение обо всех моих недостатках. Так что уж я-то их, слава Богу, изучила.

Потом мы идем домой той же дорогой, и я проваливаюсь ногой в холодную лужу. К моему удивлению, Костя даже не ругается, а, только отжав крепко мой чулок, велит быстро бежать вперед, чтобы не простудиться. Дома мама целует меня, и я вижу, как прозрачные слезинки дрожат на ее ресницах. И мгновенно опять вспоминается папа. Ну, конечно, она думает о том, что вот его тут нет и некому вместе с нею порадоваться за мои успехи… Отец, отец, это ты привил мне большую и благородную страсть к книгам, и это только благодаря тебе одержала я сегодня свою первую маленькую жизненную победу. В четыре года ты уже научил меня читать, и не было для меня большего удовольствия, как получать из твоих рук новенькую книжку после очередной поездки в город. Помню, когда мне случалось гостить в городе у тети Ксении, я тосковала по своим книгам, как по живым существам, и плакала горькими слезами, если беспечный и неряшливый Ваня в мое отсутствие оставлял свои грубые следы на книжных страницах.

Но вот проходит и этот день, проходит еще много дней, и снова моя память вырывает из туманного прошлого очередное хронологическое событие. Это приходит моя первая любовь, а с нею и первое разочарование в лице задиристого и драчливого городского мальчишки. Этот «он» был обладателем очень звучного имени (его звали Марат Марков), черного суконного бушлата с блестящими пуговицами и такой же черной, с ленточками бескозырки, на которой золотыми буквами было выведено таинственное слово «Варяг». Он ходил медленно, вразвалку, и у него был курносый нос и редкие, выщербленные от конфет зубы, сквозь просветы которых он умел плеваться дальше всех мальчишек. Таков был тот первый избранник моего сердца – Марат Марков, или попросту Марка, как звали его мы, или Марик, как звала его мать.

Мама Марки была уже не очень молодой, близорукой и рассеянной женщиной. Она носила коротко остриженные, прямые волосы и большие роговые очки. Говорили, что она сильно ученая, и еще по секрету передавали друг другу, что она разошлась со своим мужем, хотя тот тоже был из «ответственных». Кроме Марки, у нее было еще два сына: средний – Юрка и младший – Левка. Все трое были на одно лицо, все трое ходили в бушлатах и бескозырках, и все трое целые дни без устали воевали с рябой и ужасно чистоплотной домработницей Шурой.

Мать же их приезжала на дачу только под выходные дни. Ее привозили из города на длинной, блестящей, черной машине, которая мне из кухонной дверной щели казалась вершиной земного благополучия и чудом тогдашней техники. Она устало вылезала из машины, нагруженная пакетами и кульками, а милые ее сыновья прыгали вокруг и наперебой ябедничали про строгую Шуру.

По воскресеньям, по утрам, мама разрешала мне носить им молоко. Предварительно крепко вытирался нос, одергивалось чистое воскресное ситцевое платьице, и я, с замиранием сердца и с бидоном в руках, поднималась наверх по скрипучей лестнице. Шура открывала мне дверь и, критически оглядев мой робкий, неказистый вид, добродушно подталкивала к передней комнате. Там я почти всегда заставала одну и ту же картину: три взъерошенных и раскрасневшихся братца, отчаянно вопя, тузили друг друга кулаками и подушками на широкой деревянной кровати. Их мать в красивом, цветастом халате полулежала на другой кровати и, равнодушная ко всякому шуму, курила папиросу за папиросой и читала каждый раз какую-то другую книгу. Вообще я никогда не видела ее у нас на даче без папиросы или без книги.

При моем появлении она поднимала голову и всякий раз чуть-чуть удивленно и припоминающе смотрела на меня. Потом говорила: «А-а, это ты пришла! Это очень хорошо, очень хорошо, что ты пришла. Ты очень мило сделала, что пришла».

После этого я обычно ставила бидон на стол, а мать Марки протягивала мне либо коробку конфет, либо какую-нибудь игрушку, которая уже успела надоесть ее сыновьям. Я благодарила и каждый раз немножко медлила. Ну, как она не может догадаться, зачем я прихожу сюда?! Неужели она думает, что мне нужны эти ее конфеты да еще обшарпанные игрушки, с которыми в одиночестве забавляется только мой лопоухий котенок. И я, поворачиваясь к двери, с тоскою и жадностью смотрела на высокие горки толстых книг на ее столе и на целую кучу книг потоньше, которые в беспорядке валялись на этажерке мальчишек. Если бы я имела к ним доступ!

И однажды это все-таки случилось. Как всегда, я поставила молоко на стол, как всегда, получила конфеты и, как всегда, уже подходила к дверям, когда мать Марки внезапно, как будто вспомнив что-то, произнесла: «Твоя мама говорила мне, что ты очень много читаешь… Правда это? Ты любишь читать?»

От волнения, от ожидания и от сладкой надежды у меня перехватило горло, и я в ответ лишь молча кивнула головой. Тогда она внимательно еще раз посмотрела на меня и сказала: «Подойди к моему столу и выбери себе все, что ты хочешь почитать… Подойди, подойди, не стесняйся».

Я подошла и дрожащими руками стала перебирать одну книгу за другой. Я бы, кажется, все их забрала, если бы это было можно. Но такой возможности у меня не было, и в конце концов я выбрала три книги: «Остров сокровищ», «80 000 километров под водой» и «80 дней вокруг света». Я показала ей их и с дрожью в голосе сказала: «Если можно, я возьму почитать эти книги… Я буду очень аккуратно читать, не запачкаю их, не волнуйтесь. А конфеты, если можно, я оставлю. Я вам и так буду носить молоко, честное слово».

Мать Марки сняла очки и долго, прищурясь, рассматривала меня не то с удивлением, не то с сожалением. Наконец сказала: «Почему же ты, глупыш, не говорила мне об этом? Ты, наверное, и раньше всегда хотела получить книжку?.. А эти, – она показала пальцем на отложенные мною книги, – эти ты можешь взять себе. Совсем. Я их тебе дарю. Бери, бери, они твои теперь! Ах ты, глупыш, глупыш, это же очень хорошо, что ты так любишь читать. Постой-ка, подожди минутку! – остановила меня снова мать Марки, когда я уже взялась за ручку двери. Она порылась на своем столе и в раздумье, неуверенно, протянула мне желтую в кожаном переплете книгу, на которой размашисто было написано: „Соль Вычегодская. Роман“. – На, возьми. Это тоже тебе. Только рановато, пожалуй… Но если не поймешь или будет тяжело читаться – отложи. Потом прочтешь. Ну а теперь – беги…»

Она смотрела мне вслед, позабыв надеть очки, и я слышала, как она с укором сказала Марке: «Вот смотри, Марат, у тебя все возможности есть, а ты растешь дубиной».

А я неслась по лестнице вниз и, как бесценное сокровище, прижимала к груди подаренные мне книги. А вечером мама жаловалась старухе-дачнице снизу: «Странный народ эти ученые гражданочки. Сказала ей как-то на днях, что с дочкой прямо сладу нет: чуть отвернешься – она сразу за книжку. Так, представьте себе, она ей сегодня еще четыре книги подарила… Вот, полюбуйтесь, теперь и будет торчать всю ночь за чтением», – и мама сердито показывала в мою сторону.

И конечно же, я очень быстро прочитала все эти книги. Прочла я и «Соль Вычегодскую», и, надо сказать, такое впечатление произвела она на меня! Она как будто перевернула что-то в моем сознании, и как будто весь мир стал совершенно иным – наполненным жадностью, ханжеством, лицемерием – больше жестоким миром, чем добрым. Может быть, и в самом деле рановато прочитала я ее?.. Потом мать Марата не забывала обо мне, и до осени на моей полке уже лежали «Пятнадцатилетний капитан» и «Из пушки на Луну», «Том Сойер» и «Геккельберри Финн», «Принц и нищий» и «Маугли», «Конек-Горбунок» и «Аэлита», а после их отъезда с дачи осталось и все содержимое мальчишеской этажерки. Вот уж когда я покопалась там!

Но я отвлеклась. Я хотела рассказать тебе, моя тетрадь, о своей первой любви, а все время рассказываю о его матери. Так вот, Марат Марков. Он ранил мое сердце своей величавой походкой, своим великолепным бушлатом и своею дыркой в передних зубах, сквозь которую он так лихо плевался. У меня же не было никаких особых достоинств, и я, увы, так и осталась незамеченной. Даже хуже: после того как мать Марки один раз имела неосторожность поставить меня в пример ему, я почувствовала, что мой предмет обожания едва-едва терпит меня.

Другая, городская девчонка Люська, которая жила на даче у нас внизу, привлекла его внимание. Ей он делал бумажные кораблики, ей он рисовал и дарил разноцветные картинки, ее одну он выбирал в разных играх. У этой Люськи было тонкое, бледное лицо, она всегда носила аккуратные, отглаженные в складочку платья, и у нее никогда не лупился от загара нос, и не было темных, шершавых цыпок на руках и на ногах. Но зато она не умела ни сочинять, ни петь задиристые частушки, не умела лихо прокатиться верхом с поля на очумелом от страха баране, не умела прыгать с высокой лестницы с раскрытым белым, кружевным зонтиком, который заменял парашют. Много чего не умела Люська, но многое и прощалось ей за ее голубые глаза, за ее чистенькие ручки, за ее противный тоненький голосок.

Я очень переживала. В честь этого вероломного мальчишки Марика я назвала своего глупого, пучеглазого котенка Фариком, чтобы было хоть какое-то созвучие, но и это не помогло, и Марат Марков был по-прежнему от меня далек. Так прошло лето. Настала осень. Марик на одной машине с Люськой уехали в город. Остался один лопоухий котенок Фарик, как воспоминание. Но потом и он исчез (то ли куда забрел, то ли его сожрал хорек), и посрамленная и отвергнутая любовь моя растворилась в небытии…

15 сентября

Вторник

Всю неделю, все эти вечера занималась своими воспоминаниями.

Делала это с удовольствием, однако только хуже разбередила и душу, и сердце. Ведь вот жила же так, как и все, и все было в жизни, как и у других людей, – и свои радости, и горести, и свои удачи и неудачи. А пришли вдруг эти, «сверхчеловеки», и гнилым своим дыханием отравили жизнь, опустошили сердце, наплевали в душу.

Нет, я оговорилась, сердце-то как раз не опустошили. Еще никогда не вмещалось в нем столько ненависти и столько жгучей тоски, и никогда еще не обжигала его такая горькая, такая глубокая любовь к тебе, моя далекая Отчизна. Только что мне и с этой ненависти, и с этой тоски! Все равно ведь, несмотря на все мои благородные чувства и побуждения, все остается по-прежнему, и по-прежнему нелепая, серенькая жизнь давит своим бесполезным и страшным прозябанием.

Если бы я могла каким-то образом на деле применить весь этот комплекс разнородных чувств! Если бы я могла в какой-то степени быть полезной и нужной! Где же вы, сильные духом, смелые и бесстрашные, где же вы, таинственные «лесные братья», при одном упоминании о которых бледнеют эти воинственные завоеватели?

Сколько раз я прислушивалась к разговорам, присматривалась к людям еще там, дома, и все-таки я так и не сумела найти ни одного из вас. Сколько раз я думала о вас, я надеялась встретить вас уже здесь! А дня два назад мне даже приснился сон: далеких или близких – не знаю – я видела во сне партизан. Я так отчетливо, так зримо видела их суровые, обветренные лица, так явственно слышала жданные слова: «Пойдем, сестренка, с нами, мы принимаем тебя в нашу боевую семью». Я даже так ясно, так физически ясно ощущала терпкий запах их дубленых полушубков и холодное дыхание мороза, которое они принесли с собой в эту тесную немецкую кухню, – а проснулась среди ночи и заплакала от досады, от горького сожаления, что это опять только сон. И все-таки, под впечатлением того чудесного сна, второй день хожу взбудораженная и даже немножко счастливая.

Что же произошло нового за эти дни? Да почти ничего. По-прежнему нудная работа, по-прежнему однообразное, серенькое существование.

Маленькое разнообразие в жизнь внесла прошлая среда, когда ездили на дальний участок на сушку сена. Этот участок расположен на порядочном расстоянии от Мариенвердера, на противоположной его стороне, и представляет из себя довольно унылый пустырь с редкими болотными кочками и чахлыми, ядовито-зелеными среди желтой равнины кустами. Пустырь этот, как покос, видимо, давно уже разделен между отдельными бауерами, так как везде видны вехи, а то и просто изгороди из жердей, которые за давностью их постройки сумели врасти в землю и почти все превратились в буйно-зеленые живые плетни.

Дня за два до среды Михаил, Леонид и сам Шмидт ездили туда косить траву. В среду же на сушку поехали мы трое – Сима, Лешка, я и Гельб – как конвоир. Надо сказать, что день этот прошел все-таки здорово: новые впечатления, новые люди, а главное – ощущение свободы, хотя бы на несколько часов.

По прибытии я осматриваюсь. Кругом, на соседних участках, сушат сено такие же, по-видимому, работяги, как и мы. Я напрягаю зрение: нет ли там среди них русских? Но нет: по одежде, по каким-то особым, самой непонятным, но вполне достоверным признакам, – русских там нет – не то французы, не то поляки.

В перерыве между сушкой и копнованием, когда, перекусив немного, мы расположились отдохнуть на валах душистого сена, к нам вдруг подошли двое, заговорили на немецком:

– Здравствуйте! Разрешите присоединиться к вам?!

Леонид, почесывая грязную пятку о пятку, неулыбчиво и недружелюбно смотрит снизу вверх. Всхрапнувшая уже было Сима конфузливо подтягивает подол платья и садится. Мне тоже кажется неловким оставаться в прежней, лежачей позе, и я следую примеру Симы.

– Да, пожалуйста…

Но кто это?

Угадав наш немой вопрос, они объясняют: «Мы англичане, военнопленные. Работаем на соседнем поле. Увидели, что у вас пауза, и решили познакомиться… А вы – кто?»

Одинаковое чувство владеет, видимо, нами, когда мы со спокойной гордостью объявляем: «Мы – русские».

И англичан точно подменили: «Русские?!» Они широко и открыто улыбаются, поочередно протягивают нам руки. «Русские?! Здравствуйте тогда еще раз! Ведь мы же с вами союзники!.. Но откуда вы из России?»

С гордостью, которая, как отражение, сразу появляется на лицах англичан, мы с Симой называем наш город. Леонид, преодолев какую-то непонятную враждебность, с неменьшим достоинством называет свой город. Они еще некоторое время разговаривают с нами возбужденно и радостно, потом говорят: «Разрешите, мы пригласим сюда остальных наших товарищей. Давайте сделаем небольшую встречу дружбы… Вы согласны, не правда ли?»

В это время один из англичан замечает притихшего в сторонке Гельба: «А это кто?.. Немец? Ну, черт с ним, пусть дрыхнет, он нам не помешает, – и с пафосом торжественно добавляет: – Никогда больше немцы не смогут помешать дружбе англичан и русских. Никогда!..»

Хитрый Гельб плотнее зажмуривает глаза и делает вид, что он действительно «дрыхнет».

И вот мы сидим вскоре вокруг расстеленной газеты, на которую радушные англичане выкладывают из карманов разную вкусную снедь, мы – трое русских и пять человек англичан, и на полурусско-немецко-английском жаргоне в «серьезном» политическом разговоре решаем серьезные проблемы войны и мира.

Так вот они какие – англичане, эти наши союзники! Они очень вежливы и симпатичны каким-то особым тактом, и еще, надо прямо сказать, они очень опрятны. Вот это, последнее, весьма невыгодно отличает от них нашего обросшего, с грязными пятками Леонида. (Может быть, поэтому он и злится?)

Все пятеро молоды, у всех пятерых стройные, спортивные фигуры, и все пятеро откровенно оказывают знаки внимания мне одной. Есть от чего закружиться голове! Но ты можешь поздравить меня, моя совесть – тетрадь, ибо голова моя не закружилась. Может быть, она и покружилась бы немножко, все может быть, но только, прежде чем ей закружиться, внезапно вспомнилось вот что:

…Промозглый, хватающий до костей своим знобким холодом день, порывистый ледяной ветер, бросающий в лицо колючую, злую поземку, и среди разыгравшегося бурана – одинокая фигура девчонки на дороге. Подводы, с которой она шла, уже давно не видно, а девчонка все стоит, и горячие слезы текут и текут по ее лицу.

А рядом, через дорогу, где ведется строительство бункеров, люди, вернее, какое-то подобие людей. Согнувшись, еле волоча тяжелые ноги, они, как серые призраки, двигаются, то падая, то поднимаясь, среди снежной круговерти с киркой или ломом в руках.

Девчонке особенно хорошо виден один – тот, что с краю. У него худое, обтянутое пепельно-серой кожей лицо, большие синеватые уши и неподвижно-равнодушный взгляд ввалившихся глаз. С трудом он пытается удержать в руках обледенелый лом буровато-сизыми обмороженными пальцами. Пытается и не может, не может и снова пытается, тупо, безнадежно, упрямо…

У девчонки сердце сжимается от жалости. Но что она может? Ей нечего дать, она сама голодна. Тогда она, торопясь, стаскивает зубами с пальцев теплые пушистые рукавички и тихонько окликает человека. Тот поднимает голову и оживляется. Рукавички, еще теплые от ее рук, летят к его ногам, но взять их он не успевает: как смерч, надвигается громадная, в меховом тулупе фигура немца-конвоира, и почти одновременно и человек, и девчонка, получают по увесистой дубине. (А рукавички преспокойно отправляются в бездонный карман конвоирского тулупа.) Потом, увертываясь от очередного удара, убегая от дороги прочь, задыхаясь от ненависти и от сострадания, девчонка слышит позади хриплый голос полуживого с обмороженными пальцами человека: «Не надо плакать, девочка. Еще все будет хорошо. Ты увидишь. Спасибо, родная».

Девчонка – это я, а человек – это пленный. Наш пленный, советский… Прошло много месяцев, но разве можно забыть эти серые лица и глаза полумертвецов, в которых, несмотря ни на что, столько упрямой надежды!

И вот сейчас передо мной другие люди. Тоже военнопленные. Тоже враги немцам. Только – англичане. Но какая огромная разница! Сытые, холеные лица, напомаженные кудри, белые тонкие сорочки и… этот шоколад, бисквиты, консервы. Почему у этих шоколад, в то время когда те, другие, умирают с голоду? Почему эти, здоровые и жизнерадостные, свободно разгуливают по воле, в то время как те, даже и полуумирающие, не могут сделать и шага без лютой охраны. Почему? Да уж полно, точно ли они враги немцам и такие ли уж они преданные союзники нам?

Ну, я, кажется, начинаю заговариваться, но именно такие вот мысли и бродили в моей голове в то время, когда пятеро красивых и веселых парней очень мило и очень любезно, один перед другим, оказывали мне знаки внимания.

Вот один из них, черноглазый, смуглый, дотронулся слегка до моего плеча: «Не надо грустить, фрейляйн, кончится война, вы поедете домой, в ваш чудесный город, и снова все будет как прежде, поверьте мне».

И опять едкое раздражение поднимается во мне: «кончится война…» Ну, конечно, для них она окончится с последним выстрелом, с последним вздохом последнего убитого. А для нас? Сколько же еще лет мы будет заравнивать, сглаживать ее страшные следы, сколько нам еще слез предстоит пролить, запоздало оплакивая невернувшихся. «Поедете домой…» Легко сказать – домой! У них-то все цело: и дом, и семьи. Их щадят. А где мой дом? Говорят о конце войны, говорят о возвращении на Родину и ни разу не обмолвились о главном – о победе. Тоже мне союзнички!

С внезапной острой неприязнью к этим, сидящим вокруг меня, веселым и добродушным парням я резко говорю: «Для вас, конечно, окончание войны, независимо от ее исхода, означает возвращение домой, а для нас возвращение возможно только при победе. При нашей победе, разумеется! – И уже совсем зло добавляю: – Вы тоже хороши. Хотя бы на деле чем-нибудь помогли русским, раз называете себя союзниками. Когда же вы кончите обещать и в самом деле откроете второй фронт?»

Я вижу, как обрадованно ерзает рядом Лешка, почувствовав во мне внезапную единомышленницу, и слышу, как он под руку мне поджигательски бормочет: «Жди! Откроют! Нашла с кем говорить. Не видишь ты, что ли, что это одного поля ягоды?»

А моему несносному языку только это и надо, ему уже, конечно, не остановиться, и я, к большому торжеству Лешки, продолжаю: «А может быть, вы никогда его и не откроете, может, вы действительно, как говорит русская пословица, одного поля ягоды с немцами…»

Хотя я и произнесла эти слова по-прежнему «винегретом», они все, конечно же, очень хорошо поняли меня. Сознаюсь тебе, моя тетрадь, я сразу пожалела о сказанном. Будто ветром сдуло улыбки у них, и лица все пятерых вытянулись то ли от обиды, то ли от гордости. Один за другим они тут же поднялись на ноги, и тот, что первым подошел к нам, сказал негромко: «Мы не меньше вашего ненавидим фашистов. Мы понимаем, что зло, которое они причинили нам, ничтожно по сравнению с тем злом, что они наносили и наносят вам, русским. Но поверьте, что и за это ничтожное зло, мы не простим им, фашистам, никогда… Конечно, – добавил он, – у многих людей есть сейчас право унизить и оскорбить нас, так как мы всего только пленные. Но оскорблять нас так глубоко, унижать нас сравнением с фашистами мы не позволим даже вам, русским, которых уважаем всем сердцем и героизмом которых искренне восхищаемся. Желаем вам всего хорошего. Прощайте».

И они пошли, не оглядываясь, легко перешагивая через неприметные кочки. Ушли четверо, а пятый, тот смуглый, черноглазый, помедлив, сказал: «Вы не должны сердиться на нас, девушка. Быть пленным, быть невольным пассивным наблюдателем этой большой войны тоже нелегко и не особенно-то приятно. И не наша вина, фрейляйн, что мы бессильны сейчас чем-либо помочь вам… – Он помолчал секунду и, не разглядев, по-видимому, на моем лице раскаяния, добавил: – Но вы тоже по-своему правы, и я понимаю, что бросили нам упрек вовсе не потому, что у вас в этот момент было плохое настроение. До свидания».

Так ушел и пятый. Мы продолжали сушить сено, складывали его в валы, потом собирали в копны, и все время я упорно старалась не смотреть в сторону англичан. Вскоре они уехали. Четверо сидели на возу, отвернувшись, а пятый помахал рукой. Сима с Леонидом тоже помахали в ответ, а я сделала вид, что не заметила… Ах, как все это глупо выглядело!

Мы работали после еще часа два, и я все время злилась. На всех злилась – и на Симку, которой очень понравились англичане и которая теперь без устали трезвонила об этом, и на Лешку, который, очень довольный, ехидно посматривал на меня, а больше всего, конечно, злилась на себя… Вот, моя тетрадь, оказывается «союзнички»-то с норовом! Ну и черт с ними.

Домой ехали молча. Разговор не клеился. Лишь только Гельб, которого, видно, задело высокомерное замечание англичанина, не без злорадства рассказал историю об одном английском пленном, который до такой степени был влюблен в какую-то немку, что, когда эта любовь раскрылась и неудачника-англичанина посадили в концлагерь, он не выдержал разлуки и повесился на ремне не то на спинке стула, не то на спинке кровати.

Вот такую поучительную историю рассказал нам необычайно разговорившийся обычно молчаливый Гельб.

Ну, это все о среде, о прошлой среде. Сегодня уже вторник. Вчера, в понедельник, мы опять в прежнем составе поехали за сеном. День был холодный и пасмурный. И без того унылый, болотистый пустырь под низким свинцовым небом казался еще мрачнее. Никого и ничего уже кругом не было – ни людей, ни сена: видно, успели всё раньше вывезти.

Мы провозились до вечера. Отсыревшая трава цеплялась за вилы, казалась необыкновенно тяжелой. В довершение всех бед сломалась уже нагруженная телега, и Сима с Лешкой, которые были на возу, совершили полет с высоты нескольких метров. Хорошо, что все обошлось только легкими ушибами. Когда окончательно выяснилось, что нет ни переломов, ни других каких-либо телесных повреждений – все, включая и пострадавших, от души хохотали. Уж больно забавно они летели. Хотя Сима и уверяет, что она падала как ангел, на самом же деле шлепнулась на землю, как рак, – всеми четырьмя конечностями в разные стороны.

Пока чинили телегу, пока снова нагрузили ее, пока ехали – наступил уже вечер.

Воскресенье промелькнуло скучно и неинтересно. Весь день лил дождь, и, наверное, по этой причине никого из постоянных наших посетителей не было. Я с обеда слонялась по комнате без дела, не знала, куда себя деть от гнетущей тоски. Даже Пушкин не читался, даже с тобой, мой дневник, не было сил разговаривать. Зато сегодня опять расписалась, – наверное, уже скоро утро. Снова утро, и снова день – тяжелый, нудный, постылый. И когда это кончится?

17 сентября

Четверг

Дом чужой, с чужим горьким хлебом,

Своим домом теперь я зову.

Надо мною чужое небо,

По чужой земле я хожу.

Отзвенели песни привольные,

Под чужой заперты замок,

И, поправ все святое и вольное,

Топчет душу чужой сапог.

Но не вся еще песня спета.

И непрочен тяжелый запор.

Ты лети, мое слово привета,

В васильковый родной простор.

Ты лети к моей милой Отчизне,

Передай в голубом краю,

Что не будет для сердца жизни

Без нее, даже если в Раю.

Что не будет для глаз моих света,

И не будет чем жить, чем дышать,

Если ты не ответишь приветом,

Не простишь меня, Родина-мать.

Ты прости меня, Русь-Россия,

И дозволь мне тебе сказать:

Никогда твои зори красивые

Ни на что не смогу я сменять.

Думы, мысли мои – о тебе одной.

Лишь тебя я могу так любить.

В горе ль, в страшной беде – ты всегда со мной,

И от этого легче мне жить.

Пусть не знает никто, как я верю в тебя,

Как я жду, как тобой горжусь…

Так пришли хоть на крыльях ветра

Мне привет, моя Родина-Русь.

Это поэтическое произведение родилось сегодня, когда под грохот молотилки укладывала тяжелые прессованные кубы соломы в одном из отсеков сарая. Вечером записала и прочитала ребятам. Мишка сказал: «Пахнет Есениным, и вообще, ту, май-то, неплохо». Леонид, наверное, не знаком с Есениным, поэтому ничего не сказал, чем пахнет, а просто кратко изрек: «Нормально».

Вот и опять прошел день и не оставил после себя ничего отрадного. Вчера и сегодня молотили ячмень, устали, измотались, как собаки. Завтра я и Леонид получили приказ идти с утра к соседу Бангеру на прорыв, наверное, тоже молотить. Есть слух, что туда прибыли новенькие – то ли русские, то ли поляки. А пока у Бангера работает один англичанин – пленный из лагеря, что при Молкерае. Каждое утро, каждый обед и вечер он вышагивает мимо наших окон прямой, подтянутый и важный.

Бовкун к нам не ходит. Все! Не внушаем мы ему, видно, больше доверия. О наших друзьях-беглецах ничего не слышно. Замолчали все. Будем думать, что они оказались счастливее нас и что над их головами сейчас уже другое – теплое и родное небо.

Вечером слушали у Гельба радио, а что толку! Опять ничего нового, опять болтают о своих победах… Господи, ничего так не хочу, только бы услышать одно слово правды с той, с нашей стороны. Если бы Гельб согласился однажды хотя бы на минуту или даже хотя бы на полминуты дать нам послушать Москву или какую другую советскую радиостанцию! Но я уже убедилась – просить его об этом бесполезно. Мне кажется, он подозревает, что за ним следят и что на него сразу донесут. Кто следит? Уж не Эрна ли?

Ах, Россия, Россия, дорого дала бы я сейчас, если бы здесь, среди лживой немецкой болтовни, хотя бы на мгновенье прозвучал твой спокойный голос. Чтобы почувствовать твое уверенное дыхание, чтобы еще и еще раз утвердиться в твоей силе и мощи.

19 сентября

Суббота

Два дня «отколымили» у Бангера, как я и предполагала – молотили. Мне пришлось работать на пару с англичанином, я подавала снопы, он запускал их в машину. При более близком знакомстве с ним он оказался не таким высушенным сухарем, каким казался из окна. Его зовут Бель, у него приятная, открытая улыбка, которая удивительно смягчает сухопарые черты. Болтун сказал, что он – сын лорда, а следовательно, и сам лорд. Если это правда, то мне в жизни выпала «планида» два дня лицезреть настоящего живого лорда.

Помня недавний, печальный конфликт с его соотечественниками, я не решилась завести с ним разговор на интересующую нас всех тему, хотя, откровенно говоря, у меня страшно чесался язык.

Из прибывших двух новеньких интересны оба. Первый – поляк Леон, удивительно красивый, чернобровый парень с кроткими, печальными глазами овцы. Он до такой степени неповоротлив и до такой степени оборван, что даже наш неряшливый Леонид сказал ему с возмущением: «Послушай, Лявон, неужели ты не можешь починить свои портки?.. И не совестно тебе?»

После этого разговора Леон заметно смутился и до вечера избегал появляться вблизи молотилки. Но на следующий день, то есть сегодня, видно, забыл и по-прежнему беспечно размахивал своими лохмотьями, смущая, в свою очередь, меня и работавшего со мною по соседству «лорда».

Вторая – украинка Галя, или Галю, как ее вкрадчиво и мягко зовет Лешка Бовкун. Она как будто сошла с картинки из «Сорочинской ярмарки» – упругие, румяные щеки, черные с лукавинкой глаза. Ее, как и Леона, прежний хозяин отправил на биржу труда за какую-то провинность, а биржа не нашла ничего лучшего, как направить их для «исправления» к Бангеру.

По всему видно, что я Гале не понравилась, держит она себя со мной холодно и высокомерно. Неужели Болтун успел уже что-нибудь наболтать? Ну что же, я не навязываюсь.

Да, завтра – воскресенье, единственный день в неделе, когда, не видя эти тупые, самодовольные рожи и не слыша до тошноты надоевшие окрики «Лось, лось!», чувствуешь себя немножко человеком. Что-то мне принесет завтрашний день?

20 сентября

Воскресенье неожиданно глянуло на меня добро: удалось познакомиться с интересным, умным человеком. И наверное, от этого, от задушевных, откровенных разговоров, сегодня, кажется, впервые за последние месяцы так легко и спокойно на душе.

Его зовут Аркадий, привел его к нам Василий от Кристоффера. Он – москвич. В плен попал, когда был тяжело ранен и находился в беспамятстве. Чудом выжил. Действительно чудом, потому что, по сути дела, никто по-настоящему не лечил его страшные раны (он был ранен в грудь и в живот). Немцам в те дни было не до раненых, и несколько десятков человек, живые вперемежку с мертвыми, лежали вповалку на грязной, вонючей соломе в ветхом, щелястом сарае на краю какой-то маленькой, полуразрушенной деревни.

…Когда Аркадий пришел в себя и впервые осмысленно понял, где он находится и что с ним произошло, он попытался выбраться из сарая прочь. Сколько он полз – день, или два дня, или всего несколько часов, – он не знает. Второй раз он очнулся, когда над ним низко сгустилось ночное беззвездное небо. Большой раскидистый куст ивняка, под которым лежал солдат, осторожно ронял на пылающую голову редкие прохладные капли, – видно, недавно прошел дождь.

Когда затих наконец звенящий, надсадный шум в ушах, Аркадий прислушался: ни звука, ни голоса – тихо, как в могиле. И только этот запах тошнотворный, сладковатый, с примесью гари, который удушливо лезет в нос, в рот, дурманит голову… Внезапно Аркадию стало страшно, он вспомнил все: сарай, умирающих беспомощных товарищей, что были обречены нацистами на медленную мучительную смерть от ран и голода, кишащую червями и вшами гнилую солому. Стиснув зубы и стараясь усилием воли отогнать от себя обморочное состояние, готовое снова опрокинуться на него, Аркадий с трудом приподнялся на локтях и заглянул через куст. Вот она – эта небольшая поляна, по которой он полз столько долгих часов. А вот там должен быть сарай – покосившаяся, ветхая постройка, где находятся друзья по несчастью.

Аркадий широко открыл глаза и напряженно всмотрелся. Сарая не было. Не было, как будто он никогда и не стоял там, как будто никогда не раздавались под его трухлявой крышей стоны и слабые зовы о помощи, как будто он сам, Аркадий, никогда и не полз от него, надолго припадая беспамятной головой к жесткой и прохладной земле. Не было сарая, а вместо него – только груда обгорелых головней, только курящийся над ними в темноте легкий серый дымок, да еще тяжкий, тошнотворный запах. Все сгорело – и люди, и дерево, и солома, и черви…

И снова долгое беспамятство, снова упорная борьба слабо цепляющейся за жизнь жизни.

В третий раз Аркадий очнулся спустя много дней. Он смотрел в кромешную душную темноту громадными, глубоко запавшими от страшной худобы глазами, ощупывал слабой рукой кем-то наложенные повязки на груди и на животе и напряженно вспоминал, что с ним произошло. Потом сел, задыхаясь от волнения и кружащей голову слабости, и засмеялся тихо и хрипло. Он понял, что находится у своих, и понял, что будет жить.

Не день и не два дня, а всю долгую, холодную зиму выхаживала его простая русская женщина в своем подвале. Это она наткнулась на него, почти полумертвого, в то памятное раннее осеннее утро. Накануне ей хорошо было видно зловещее пламя пожара в стороне леса, и всю ночь не то слышались, не то чудились какие-то крики, стоны, плач. Женщина не могла уснуть, промаялась без сна всю ночь. Давно уже ходили слухи, что туда, к опушке леса, в старый заброшенный сарай немцы свозили раненых русских. Но своими глазами их не видел никто: под страхом расстрела оккупанты запрещали немноголюдному населению деревни выходить за ее пределы, день и ночь патрулируя дороги.

На рассвете женщина задворками, осторожно миновав посты с исчезнувшими вдруг патрулями, пробралась к лесу. Да, как она и предполагала, сарай сгорел, а вместе с ним сгорела и никому не известная страшная тайна… А минут пять спустя, в нескольких десятках метров от пожарища, под пожухлым от близкого огня кустом она наткнулась на человека. Он лежал на спине, широко раскинув руки, уставясь в небо незрячими, серо-зелеными глазами. Деловитые муравьи хлопотливо ползали по окровавленному, с гнилостным запахом месиву из живого тела и обрывков грязной одежды. Тучи ворон кружились над поляной, почуяв близкую смерть. Но человек еще не был мертв. Он дышал часто и хрипло, и тонкая голубая жилка слабо пульсировала на его молодой шее.

Женщина с замирающим от страха и жалости сердцем прикрыла страшные раны платком, самого же раненого закидала травой и ветками. А ночью вместе со своим отчаянным восьмилетним внуком она притащила человека домой. Так во второй раз был спасен Аркадий от неминуемой смерти. Но это еще было не все. Несколько долгих месяцев отважная женщина упорно боролась с поселившимся в ее доме зловещим призраком смерти, упрямо день за днем возвращая человека к жизни. Ежедневно с наступлением темноты она, заперев крепко двери и наглухо завесив окна, спускалась в подвал, где при дрожащем пугливом свете коптилки варила примочки, приготовляла отвары и настои из трав, целебную силу которых хорошо знала.

И человек выжил. Ясным апрельским днем, придерживаясь за стены, он впервые поднялся из подвала и, когда увидел ее – маленькую, седую, сморщенную, – заплакал скупыми слезами жалости и благодарности.

А еще через две недели он уходил. Он не хотел больше подвергать риску ставшую ему родной женщину, не хотел навлекать на ее кров гнев озверелых карателей. В одну из безлунных майских ночей она достала широкую для него одежду своих сыновей, положила в тощую котомку краюху черного хлеба, несколько вареных картошин и завернутую в тряпицу щепотку соли.

За воротами он привлек ее к себе и, уткнувшись лицом в ее седые, жесткие волосы, сказал глухо: «Прощай, мать. И что бы с тобой ни случилось, помни, что у тебя есть еще один сын – любящий и благодарный… И если я останусь жив, я разыщу тебя, мама… Спасибо тебе за все, родная. Прощай».

И долго еще она стояла в безмолвной темноте двора, роняя беззвучные слезы и чутко прислушиваясь к тихим шагам своего так неожиданно обретенного и вновь потерянного сына. Она провожала его к остальным трем сыновьям, которые были на той, советской стороне.

Но Аркадий так и не дошел до своих. На четвертый день пути он нос к носу столкнулся с прочесывавшей лес группой немцев. После короткой схватки, которая окончилась для еще не вошедшего в полную силу после долгой болезни Аркадия вывихнутой рукой и ушибом головы, его бросили в лагерь. Сначала один, потом другой, третий лагерь, и, наконец, – Германия. Так он стал «восточным рабочим».

Здесь, в Пруссии, он переменил уже три места. Хозяева-немцы, по-видимому, откровенно боятся строптивого и гордого русского и при первой возможности стараются спихнуть его на биржу. Теперь он попал в имение Петерсхоф. Я сама не бывала там, но слышала, что это что-то ужасное – даже значительно хуже, чем Брондау. Говорят, что люди мрут там как мухи и что владелица имения постоянно запрашивает с биржи новых и новых рабочих. Про эту владелицу и про ее управляющего ходят невероятные по своей жестокости легенды, так что наша знаменитая Салтычиха кажется еще в сравнении с ними сущим ангелом.

Как-то уживется там Аркадий? Он там всего немного больше недели, а уже успел крупно поссориться с управляющим. В первый же день работы, когда управляющий по привычке замахнулся на него тростью, Аркадий спокойно отобрал ее у него, переломил через колено и, отбросив обломки далеко в сторону, так же спокойно сказал, что в следующий раз, если подобное повторится, он обломает новую трость уже о башку самого управляющего.

Надо думать, как зло и ненавидяще притаился теперь в ожидании подходящего момента для расправы этот посрамленный нацист.

Что же это за Аркадий? Познакомься с ним, моя тетрадь, – наверное, тебе еще не раз предстоит услышать о нем. У него хорошее открытое лицо, серо-зеленые с неожиданной золотинкой глаза и русые брови вразлет. У него ладная, подтянутая фигура и твердые, упрямые губы. Сильный характер – видно сразу. И в то же время очень скромен. Рассказал, что был летчиком, воевал под Ленинградом, потом под Курском, успел сбить несколько фашистских самолетов. Но в одном из боев был подбит сам.

Мне сразу вспомнился один эпизод еще там, дома… Тогда, впервые за 10 месяцев войны, сквозь набегающие от радости, страха и волнения слезы, я наблюдала бой советских летчиков с фашистами… Наших краснозвездных «ястребков» было всего три, а отвратительно воющих «мессершмиттов» – в два раза больше – шесть. Нашим приходилось трудно, однако «ястребки» не отступали. Преследуя врага либо ловко увертываясь от него, они то круто взмывали вверх, то стремительно падали вниз (при этом каждый раз мое сердце замирало и тоже падало). Полосы трассирующих очередей перерезали небо во всех направлениях, вокруг «ястребков» вспыхивали маленькие белые облачка разрывов с немецких зенитных батарей, воздух гудел и сотрясался от жаркого боя.

Фрицы, забыв об опасности, повылезали из землянок и бункеров и галдели что-то, радостно размахивая руками. А я, задрав голову вверх, стояла на крыльце и, повторяя мысленно всего лишь одно слово: «Наши, наши, наши!», страстно, всем своим существом молила: «Сбили бы! Господи, хотя бы сбили!»

И вдруг, словно в ответ на мою жаркую, немую просьбу, один из «мессершмиттов» вздрогнул, вспыхнул красным пламенем и в то же мгновенье тяжелым камнем полетел вниз, оставляя позади себя широкую черную ленту траура.

Не прошло и минуты, не успел еще никто из немцев в наступившей мрачной тишине опомниться, как второй «мессершмитт», тоже объятый пламенем и дымом, ринулся вниз, догонять первый. Почти одновременно далеко за «Колонией» раздались два взрыва.

Не участвовал ли в том бою Аркадий? Я спросила его об этом. Подумав, он ответил: нет, не участвовал. В то время их эскадрилья уже перебазировалась под Курск. Там с ним и случилась эта беда.

Мы с Мишей пошли проводить его. Было тихо, тепло и безлюдно. У железной дороги под старым ржаво-зеленым дубом расстались. Пожимая нам руки, он смущенно сказал: «Никому никогда не рассказывал о себе, а тут почему-то разоткровенничался…»

В следующее воскресенье Аркадий обещал навестить нас еще. А вообще-то, намекнул, что при первой же возможности он уйдет.

21 сентября

Понедельник

Целый день копали с Симой картошку (будь она неладна!). Спина разболелась до невозможности. А что же получится из меня, когда начнем копать машинами и придется все время собирать внаклонку. Страшно подумать.

Погода стоит серенькая и унылая. Весь день собирался дождь и собрался только к вечеру, когда он был уже совсем не нужен.

Сегодня у нашего Шмидта праздник – приехал с фронта в отпуск сын. Явился, видимо, ночью. Утром, проходя на поле, мы мельком видели его: он стоял в саду вместе с льнувшей к нему Кларой, и оба над чем-то громко смеялись. У меня сразу острой завистью кольнуло сердце – а где мои братья? Увижу ли я их когда?

После обеда сияющий Шмидт привел его к нам на поле. Хвастливо ухмыляясь, объявил: «Мой сын – Клаус. Только что прибыл из России».

Клаус – великовозрастный детина, в полтора раза выше отца, с тонким мальчишеским лицом, похожий, как две капли воды, на мать, неловко поклонился нам. Мы с Симой сдержанно кивнули в ответ. Тогда Шмидт, недовольный таким сухим приемом, который мы выказали его отпрыску, злорадно прибавил:

– Он от вас, из Ленинграда. Бои ведутся уже на окраине города. Еще несколько дней, и наши солдаты возьмут его. Осталось совсем недолго. Всё! Капут ваш Ленинград!..

У меня сразу сдавило горло, туманом застлало глаза. Что он сказал? Еще несколько дней, и Ленинграду капут? Еще несколько дней, и наши широкие светлые проспекты загадят, затопчут нечистые их сапоги? Еще несколько дней, и наш свежий, вольный прибалтийский воздух отравится их зловонным дыханием, а чистые, синие воды Невы отразят их гнусные, распоясавшиеся физиономии?

Нет! Никогда! Никогда не бывать этому, злорадствующий господин Шмидт. Никогда, слышите? Пусть что угодно, пусть лучше я здесь вот сейчас, не сходя с места, умру – только ты оставайся свободен, только ты не погибни, мой родной, мой любимый Ленинград.

С большим усилием я делаю на своем лице презрительную мину и насмешливо говорю:

– Окраины – это еще не город, а о «капуте» мы слышим уже целый год… Есть у нас, русских, такая пословица: не говори «гоп», пока не перепрыгнешь.

Я думала, что Шмидт, как всегда, «взорвется». Но по-видимому, по случаю приезда сына он настроен сегодня, как никогда, благодушно. Он только тычет в меня толстым, коротким пальцем и обращается к Клаусу: «У этой русской девчонки определенно кровь комиссара – большевика. Определенно!» Он добродушно хрюкает, но в голосе его шипит злоба.

А вечером, когда мы возвращаемся с поля, у парадного крыльца все семейство в сборе. Не замедлила явиться невеста Клауса, которой, как сообщила мне днем взбудораженная, сияющая Линда, уже телеграфировали о приезде жениха и которую поджидали с часу на час. У этой невесты кукольное, сильно размалеванное лицо и тонкая, перетянутая широким черным ремнем осиная талия. Она по-кошачьи влюбленно смотрит на сидящего рядом с ней Клауса и потихоньку умышленно оголяет острые коленки. Закутанная в шаль и в теплые душегрейки, сидит, опершись подбородком на клюку, старая хозяйка. Клара, обхватив рукой за плечи свою будущую родственницу, не спускает со своего боевого братца восторженного взгляда. Сам Шмидт, в войлочных тапочках, в подтяжках поверх трикотажной рубашки, приоткрыв рот, со жгучим интересом слушает разглагольствования своего сыночка.

Настоящая немецкая идиллия… Тьфу! Сидят, развесив уши, а он им про Россию расписывает. Ну, пусть поврет, а то, может быть, следующего отпуска ему и не придется дождаться.

Ах, черт с ними со всеми, я и так потратила много бумаги на описание их «семейного счастья»… Злая я сейчас, моя тетрадь, ух какая злая и нетерпимая!

Получила сегодня (очень кстати!) от Зои Евстигнеевой письмо, и, как всегда, обрадовало оно меня: как хорошо, что у нас с ней одни мечты и одни мысли. Завтра напишу ей ответ. А сейчас иду спать. Спокойной ночи!

23 сентября

Среда

Вчера не доставала тебя, дневник, да и о чем, собственно, писать? О том, что у меня «разламывается» поясница, что ноют по ночам усталые руки, или о том, что мне горше прежнего на сердце? Все это ты уже слышал, и все это тебе, наверное, уже давным-давно надоело. Но ведь ты – моя совесть – и поэтому хочешь не хочешь – выслушивай. Кому же я еще расскажу?

Вот и настала «золотая» пора – копаем картофель машиной. Сам Шмидт попеременно с Клаусом гоняют лошадей с картофелекопалкой. Собирать клубни пригнал много народу: кроме нас – вся семья Гельба, Эрна и даже Клара вместе с «хвостдейтч» Линдой.

Всю длину поля разделили метром на участки, и каждый ревниво следит за своей границей. Вообще, надо сказать, что все мои прежние опасения подтвердились целиком и полностью. В первый день, вчера, я не без основания опасалась, что у меня переломится спина. Мне, как всегда, «подвезло» – достался участок в самой низине, где картофель сыпется из-под лопастей машины такой крупный и такой обильный, что буквально негде ступить ногой. Почти ежеминутно корзинка моя наполнялась, до ближайшей кучи, куда ссыпали картофель, я носилась бегом, но все равно не успевала: уже все сидели на своих корзинах, отдыхали, а я все еще ползала по полю, подбирая ненавистные клубни и чувствуя за своими плечами шумное, хриплое дыхание разгоряченных лошадей.

Вечером приплелась домой совершенно разбитая. Миша, которому тоже достался такой же заклятый участок, выглядел, не в пример мне, бодро и даже жизнерадостно. Увидев мой плачевный вид, сначала присвистнул, а потом расхохотался: «Ту, май-то, неужели ты собираешь всю картошку? Всю-всю до единого клубня?»

Его глупый вопрос и обидный смех одновременно и разозлили, и озадачили меня: «А как же иначе? Ведь Шмидту со своей машины все видно. Попробуй оставь!»

Мишка с сожалением посмотрел на меня и серьезно сказал: «Дура ты! Ну и дура же ты, май-то, после этого! Кто ж тебе говорит – оставлять? Ты топчи ее в землю, понимаешь? Я, например, беру только ту, что под руками, остальной говорю – „ауфидерзейн“…[14] Как? Ту, май-то, опять не понимает! Да я ползаю по полю и топчу ее коленками и локтями. Земля мягкая, хорошо идет. Ты попробуй…»

И конечно, сегодня с утра я сразу же «попробовала» и к концу рабочего дня настолько наловчилась, что у меня теперь хватает время даже на отдых в ожидании, когда проедет в очередном заходе Шмидт.

Сима не пошла на нашу «аферу», побоялась, и теперь вечерами, сердитая и измученная, выслушивает наши с Мишкой злые остроты о панской преданности и холопской угодливости. (Какие мы стали злые, противно прямо!) Ну ладно, еще несколько дней, и с картошкой будет покончено. Слава Богу! А сейчас – спать, ибо нет больше никаких сил удерживать глаза открытыми… Пошли мне, ночь, приятный сон, подари свидание с милым отчим домом.

25 сентября

Ну, всё! Мы с Мишкой засыпались, да еще как! Сегодня только закончили с картошкой на первом участке, и мы уже мысленно распрощались с той, которую погребли, как вечером Леонид получил распоряжение от Шмидта завтра хорошенько пробороновать поле, чтобы не остался какой случайный клубень в земле.

Елы-палы! А на наших-то участках сколько их – этих клубней! Что делать? Мы с Мишей не на шутку встревожены, а Сима, наша благородная Сима, забыв о глупых, издевательских шутках над ней, самоотверженно ломает вместе с нами голову над тем – что делать?

А делать-то как раз, сколько ни думай, – нечего. Придется, видимо, положиться на искусство Леонида сбороновать хотя бы немножко в нашу пользу, а на худой конец, как-то попытаться отговориться.

Да, из-за этих переживаний чуть не забыла главное – сегодня после работы забежал Ваня-Великий из «Шалмана» и принес нам записку. И от кого? От Жени Журавлева, от того самого, с кем ехали сюда в одном эшелоне. Оказывается, он и тетя Таня живут сравнительно недалеко от нас – в имении Почкау (на расстоянии 7–8 километров). А с Сашкой – вторым сыном тети Тани – их разлучили, и где он – пока неизвестно.

Ваня был сегодня в Почкау по делам, встретил там русских рабочих. Женя в разговоре случайно спросил его, не живет ли с ним или поблизости от него кто-либо из Ленинграда? Ваня назвал нас, и, по его словам, Женька прямо подпрыгнул от радости. «Это же мои земляки, – закричал он. – Мы почти рядом жили!» Он тут же нацарапал на клочке бумажки записку, где пишет, что постарается побывать у нас в ближайшее же воскресенье… Господи, какое счастье, что тетя Таня и Женька нашлись, что они недалеко и что можно будет хотя бы изредка видеться с ними.

И еще одну новость сообщил Иван: тетя Даша и Вера, слава Богу, поправились. Из лазарета их отправили на биржу, и тетя Даша теперь в Мариенвердере на сырной фабрике вместе с Мишей. А Вере не удалось с ними, ее опять забрал какой-то «хозяйчик».

26 сентября

Суббота

До обеда, в ожидании неминуемого скандала, занимались по распоряжению Шмидта во дворе разными хозяйственными делами. Копку следующего картофельного поля отложили пока на неопределенное время.

Леонид приехал на обед с боронования злой, как черт, с порога начал: «Идите, полюбуйтесь на свою работу. Там, в низине, все белым-бело от картошки. Если бы хотя она вся вподряд лежала, можно бы подумать, что просто так много ее уродилось. Но ведь в середине-то, где Симка собирала, – чисто. Тут каждому, кто взглянет, – ясно, что вы оба сачковали, а не работали… А то: „Лешенька помоги, Лешенька выручи!“ Как будто Лешка может по воздуху с бороной летать над вашими участками».

В этом месте Леонид зло сплюнул и выругался. Но так как ему все-таки немножко жаль нас, а помочь ничем не может, он в сердцах добавил: «Ну и черт с вами, с сачками! Расхлебывайтесь сами, как знаете. Мне совсем не хочется из-за вас подзатыльники получать».

Итак, по всей вероятности, нам предстоят подзатыльники. Неприятная мысль эта лишает нас аппетита, и мы сидим с Мишкой нахохлившиеся и грустные.

После обеда, конечно же, как мы и предполагали, Шмидт уже был на поле и нетерпеливо поджидал нас, стоя над самой низиной, откуда, как на ладони, открывался вид на наше злодеяние. Когда подошли к нему, зловеще спросил: «Что это такое? Кто здесь собирал?» Я подавленно промолчала, а Миша удивленно присвистнул: «Ой-ей-ей, сколько!»

И в ту же секунду толстая лапа Шмидта размахнулась, но опуститься на чью-либо физиономию ей не пришлось. Наш тощий, в два раза тощее Шмидта, Мишка вдруг расхрабрился (в этот момент он очень был похож на молодого, взъерошенного петуха), ловко перехватил в воздухе панскую лапу и, чуть-чуть вывернув ее назад, угрожающе проговорил:

– Ну, ты, потише, май-то, не маши очень-то руками, а то ведь так нечаянно и зашибить можно… Ты чего разошелся? Ежели ты хозяин, то должон, май-то, понимать, что в сухой год в низких местах завсегда урожай вдвое больше. А ведь тут – низина, не видишь, что ли? А то размахался! Ты мне брось это, понял?»

После такого «монолога» Миша еще секунду-другую трясет руку ошалевшего от неожиданности Шмидта, затем отпускает ее: «Давай, чеши отсюда, пока не поздно. Без тебя все соберем, понял? Без твоей, май-то, указки. А то размахался мне тут…»

По мере того как Шмидт заметно пугается, Мишка храбрится все больше и больше. Последние слова он произносит срывающимся фальцетом и чуть ли не пихает Шмидта в шею. Но и к тому в этот момент возвращается постыдно покинувшее его самообладание, и он, остановившись на всякий случай на расстоянии, кричит:

– Лодыри, бездельники, ленивые собаки! Я в следующий раз точно замечу, кто из вас занимается такими делами, и уж тогда-то вам не избежать концлагеря! И только попробуйте мне прийти сегодня домой раньше, прежде чем соберете всю картошку. Я позову полицию, и пусть она разделывается с вами, как знает. Только попробуйте!..

Пошумев еще немного, Шмидт наконец взгромождается на свой мотоцикл, а мы принимаемся собирать злополучную картошку. Настроение после всего происшедшего сумбурно-возбужденное, и, конечно, героем сегодняшнего дня является Михаил. А бедная Сима чувствует себя чуть ли не главной виновницей скандала и старается вдвойне.

Всю картошку мы, естественно, не смогли собрать, хотя оставались на поле до сумерек (переработали лишний час!). Шмидт, как мы и думали, ждал. Осведомился с высоты крыльца, всё ли собрали, и, выслушав ответ, молча и выразительно погрозил в темноту кулаком. Черт пузатый!

Вот так и прошел «арбайтстаг»[15]. Ты видишь, моя тетрадь, сколько переживаний, страха и какой богатый ассортимент злых слов, – и всё в один день.

Спокойной ночи, дружище, я тоже иду спать, ибо что еще можно придумать лучшего в это ночное время?

27 сентября

Воскресенье

Этот день принес столько разнообразных впечатлений, что невозможно не записать его. Ну, во-первых, как я вчера и обещала Нине – отправились с ней рано утром в лес за грибами. Поход наш удался – притащили полные корзинки моховиков, подосиновиков, подберезовиков, сыроежек. Даже нашли три белых гриба. А главное, столько бодрости и доброго настроя почерпнули из этой прогулки – в лесу было так свежо, так хорошо дышалось! Нашли с Нинкой земляничную полянку. Правда, ягода перезрела, вся уже бордово-черная, но такая крупная, сладкая и ароматная! Сами с ней наелись и остальным еще принесли.

Вернулись домой в половине одиннадцатого, а там – вот радость! – ждет Аркадий. Оказывается, он пришел около десяти и хотел уже было идти нас встречать по дороге к лесу.

Замечательную новость принес он. Ему удалось познакомиться с пленными французами, и те сказали, что на русском фронте дела налаживаются, немцев гонят повсюду и что они, французы, думают, что к Рождеству фрицы побегут из России валом… Всё туманно, всё неясно, ничего конкретного, но одно слово «гонят» подняло настроение у всех. Господи Боже мой, если ты есть и если ты меня слышишь – помоги нашим!

Аркадий был недолго. У него сложились удивительно солидарные по своей ненависти отношения с управляющим. Но у последнего преимущество в том, что он управляющий – хозяин, что он немец. Теперь он вздумал запирать строптивого русского после работы под замок. Сегодня утром Аркадию удалось уйти, потому что управляющий уехал в город и он упросил присматривающего за ним поляка-фольксдейтча открыть дверь каморки, дав ему честное слово вернуться через три часа и пообещав сделать за него всю дневную работу.

Я позвала Мишу проводить его. Миновали деревню полем, так как опасались встречи с полицаем. На прощанье Аркадий сказал: «Нам нужно как-то действовать. Мы не должны сидеть сложа руки и ждать „у моря погоды“. Хорошо бы найти какой-нибудь надежный источник информации. Правдивые сводки с той, с нашей стороны, нужны как воздух, иначе мы все тут окончательно отупеем или загнемся раньше времени… У вас здесь еще более-менее сносно, а у нас… – Аркадий махнул рукой и отвернулся. – Народ запуган и забит до такой степени, что жутко и больно смотреть. Боятся собственной тени. Меня откровенно сторонятся и избегают, не желая вызывать хозяйский гнев. Люди уже ни во что не верят, и вы понимаете, как важно сейчас вернуть им веру, зажечь надежду в непременное освобождение».

Аркадий посмотрел на нас, невесело улыбнулся: «А не попробовать ли вам, друзья, еще раз обломать своего знакомого немчуру? Попытайтесь, а?.. Хотя бы раз в неделю получать весточку от своих».

Чудак он, Аркадий, подумалось мне, ну разве мы не пытались, но упрямец Гельб и слышать не хочет о том, чтобы дать нам послушать Россию. Кстати, последний разговор на эту тему состоялся с ним буквально вчера. Мы с Леонидом слушали у них «вечерние новости». Дождавшись, когда Гельбиха вышла из комнаты, я, преодолев робость, попросила Гельба: «Герр Гельб, пожалуйста, мы очень просим вас, поймайте хотя бы на минуточку Россию – любую советскую радиостанцию. Хотя бы на минутку! Так хочется знать, что там происходит. Пожалуйста… Ну что вам стоит?»

Гельб помедлил немного, отложил газету, с которой сидел возле стола, сказал необычно резко: «Найн! Москау – нет! Я уже как-то говорил вам о том, что это невозможно. – Он помолчал секунду, потом добавил мягче: – Мы с женой уже старики, но я не хочу, чтобы Анхен и Генрих мучились в концлагере. А это непременно случится, если я сделаю то, что вы просите».

Вошла Гельбиха, и, к большой моей досаде, разговор прекратился. А мне очень хотелось спросить у Гельба: ну, кого он боится? Если нас – то мы ведь понимаем, насколько это опасно для его семьи, и не намерены болтать об услышанном налево и направо. Кого же еще?

Леонид уже на улице сказал мне: «Может, не следовало бы подбивать его на это: рассердится на нас – совсем не будет пускать к себе. Тогда вообще ничего не будем знать… Да и что с него взять: немец – он и есть немец».

Уже расставшись с Аркадием, я, без всякой, впрочем, надежды, подумала: а не попытаться ли мне подбить на это дело Анхен? По воскресеньям Гельб с женой в определенные часы заняты на ферме, может быть, она и решится покрутить в это время ручку приемника… Надо будет как-то выбрать мне подходящий момент и поговорить с Анхен.

Пришли с Мишей домой, а там уже другие гости – Василий от Кристоффера и еще один малознакомый парень по имени Алеша от Вебера (имение по соседству с Петерсхофом). Тоже принесли новости, правда не очень хорошие: получили приказ от своих управляющих – быть готовыми к отправке. А куда – неизвестно. Вроде бы их хозяевам русские пришлись не по нраву и им срочно загорелось взять на работу пленных англичан. Ребята рассказали, что на днях всех рабочих зачем-то возили в город фотографироваться. С чего бы это? А сегодня будто бы повезли и всю «братию» из «Шалмана». Странно.

Василий и Алеша сидели недолго и вскоре ушли, тепло попрощавшись и обещав дать о себе весточку с нового места.

После обеда (отличная грибная селянка получилась!) Сима, Нина и я отправились прогуляться в сторону деревни и на полдороге встретили тетю Дашу с Мишей, которые шли от Веры к нам. Пришлось вернуться. Тетя Даша рассказала, что Вера работает теперь служанкой – горничной в соседней деревне Литтчено, в «гастхаузе». Она считает, что Вере повезло – у нее своя, крохотная каморка, хозяйка вроде не слишком вредная, и кормежка более-менее сносная. Ну и слава Богу, мы все очень рады за Веру. Угостили наших гостей селянкой, потом проводили их на станцию.

Ну а часов в пять пожаловал наконец тот, кого мы с нетерпением ждали последние дни, – Женя Журавлев собственной персоной. А с ним еще один парень – Саша Дубоусов, которого я, оказывается, видела еще в эшелоне и сейчас узнала его. Господи, как мы обрадовались им, было такое чувство, словно на какое-то мгновение перенеслись в Россию. Расспрашивали друг друга, рассказывали о себе. Ребята описали все свои злоключения с начала приезда. Живут они с Сашей в одном бараке – вернее, даже не барак это, а подобие какого-то свинарника: в тесном, грязном помещении ютятся 27 человек. Тетя Таня все время плачет – и о Сашке, о котором до сих пор они не знают ничего, а также о своем муже и о третьем сыне Николае, которым удалось спрятаться от немцев-угонщиков и которые остались там, в России.

Ребята с юмором рассказывали также о своем хозяине, о его несусветной жадности и тупости. Много хохотали по этому поводу.

Предложили и им остатки селянки, Сима заварила свежий кофе из желудей. Расставаясь, обещали не забывать друг друга и навещать по возможности чаще. Да, жаль, очень жаль, что мы не попали с ними вместе. Насколько была бы тогда интересней жизнь.

Вечером написала Зое Евстигнеевой письмо – не могла не сообщить ей, что встретились с Журавлевым. Ведь мы же ехали сюда все вместе, не только в одном эшелоне, но даже в одной теплушке… Поговорила и с тобою, мой дневник. А сейчас – спать, спать, ибо впереди снова трудовая неделя, шесть дней беспросветной кабалы.

…Да, а нашего Леонида-Леонарда все еще нет дома – сидит в «Шалмане». Видно, не на шутку «втрескался» он в Ольгу.

1 октября

Часто, слишком часто снится мне один и тот же сон… Я снова вижу себя в родном краю, но не в той убогой, продуваемой всеми ветрами хибаре, куда нас с ходу выгнали завоеватели, а в собственном отчем доме, где знакомы каждая царапинка на столешнице, каждый сучок в половицах… Я лежу в кровати, однако не сплю и вижу в окно, как пронзительная предрассветная зеленоватость неба постепенно меркнет, размывается (словно в каплю воды опустили перо с зеленой тушью), приобретает сперва желтоватый, затем бледно-сиреневый оттенок. Это разгорается алая майская заря. Я даже точно знаю во сне, какой начинается день – день 4-го мая.

Непонятное ожидание беды охватывает все мое существо. И вот она – беда! Крытый черный фургон возникает на фоне розового неба. Слышатся резкие голоса, лай собак… Беда надвигается, возникает на пороге в образе двух фрицев. Они – в низко нахлобученных на лбы касках, в длинных, мышиного цвета, прорезиненных плащ-накидках с широкими пелеринами. В руках – автоматы… Из раскрытых настежь дверей тянет утренней свежестью и псиной.

Один из немцев, высокий, белобрысый, держит на туго натянутом поводке большую овчарку. Собака сдавленно хрипит, из ее оскаленной пасти падают на половик клочья пены.

Другой немец, тучный, с рыжими усами, подходит к моей кровати, бесцеремонно, рывком сдергивает одеяло, какое-то мгновенье, криво усмехаясь, смотрит на меня, полуобнаженную, сжавшуюся в комок, затем резко командует: «Ауфштейн! Вставайт!.. Шнеллер! Ти будет ехать нах Дейтчланд… Германия… Абер шнеллер, бистро!»[16]

Непослушными руками я тяну к себе со стула белье и вижу, как из соседней комнаты, спотыкаясь от пинков, появляются подгоняемые белобрысым фрицем (собаку он привязал у входа), полуодетые, растерянные ото сна, остальные наши домочадцы – мама, пожелтевший, измученный малярийной лихорадкой дед Иван, Тася с ревущим четырехлетним Женькой на руках. Мама, увидев сброшенное на пол одеяло и меня, дрожащую, в одной сорочке, с порога бросается на колени, ползет, вытянув как в молитве руки, к ногам рыжеусого, гладит грязные его сапоги: «Оставьте мою дочку, господин немец, она еще девочка. Умоляю вас. Ведь у вас же тоже, наверное, есть дети… Возьмите все, что хотите, только ее не трогайте! Пожалуйста, оставьте ее».

Немец ногой отшвыривает маму, оценивающе глядит на нее: «Гут! Ду аух ехать мит… Хочешь Германия, матка? Абер лось-лось, шнеллер!»[17]

Он смотрит на часы, стучит пальцем по циферблату: «Цванциг минутен – двадцать, ферштейн?» Показывает на автомат: «Венн зи байде верден нихт фердих – их будет шиссен – стреляйт: пук-пук! Понимайт?»[18]

Застегивая непослушными пальцами на платье пуговицы, я говорю негромко маме: «Не плачь и не кричи, все равно это не поможет. Лучше скорей соображай, что взять из вещей и одежды в дорогу. Нас угоняют в Германию… Дождались!»

Я направляюсь во двор – там, в нише возле хлева, спрятано все ценное для меня – мой комсомольский билет, дневник школьных лет, значок ГТО, удостоверение члена Осоавиахима… Белобрысый, пропустив меня, гогоча, следует сзади: «Вильст ду, а-а, пись-пись? Их верле вартен – ждать»[19].

С досадой выхожу из туалета, бросаю последний взгляд на свой тайник. Прощай, мой дневник, придется ли мне еще когда-нибудь листать твои страницы?

В комнате – кавардак. Ящики комода выдвинуты, белье раскидано по полу. Мама, растерянно охая, перебирает посуду в буфете. «Зачем тебе эти тарелки, ложки, – кричу я. – Ты что – собираешься там званые обеды устраивать? Бери только самое необходимое!»

– Помоги же мне! – стонущим голосом говорит мама. – Надо уложить Мишино кожаное пальто… Оно совсем новое… Это – единственная ценная вещь, что осталась у нас…

Но я уже возле этажерки. Где тут альбом с фотографиями? С хрустом выдираю из картонных гнезд карточки, беспорядочно (некогда складывать!) пихаю их в сумку. Туда же сую наборы открыток с видами Ленинграда и Петергофа. Лихорадочно отбираю книги: Пушкин «Избранное», Некрасов «Стихотворения», Толстой «Аэлита». Немножко жаль, что тут нет сейчас «Наших знакомых» Юрия Германа. Как мы все в классе зачитывались в последний год ею!

«Абер бух – кайн нихт, книга – ферботен – запрещать! – строго говорит подошедший сзади рыжеусый и двумя пальцами один за другим выбрасывает томики из сумки. – Ерлаубен – разрешать – нур платья, панталонка, одеяло».

Он смотрит на часы: «Абер генуг… Ист шон цайт! Марш форвертс – идить машина!»[20]

Глотая слезы, мы прощаемся с плачущими дедом Ваней, Тасей, Женькой. Подхватив узел и чемодан, направляемся к двери. В последний момент мама вдруг хватает с тумбочки нашу старую ручную швейную машинку «Зингер» в потертом футляре.

«Оставь! Зачем тебе это?» – пытаюсь я ее остановить, но она упрямо отводит мою руку. «Пригодится, – говорит тихо. – Возможно, пригодится…» Видно, от горя мама не в себе. Где и что собирается она шить?

Сидя в машине, мы видим, как в сопровождении солдат и собак тянутся по дороге в нашу сторону с узлами, корзинами и чемоданами такие же, как и мы, неудачники. Вот идут моя ровесница Зоя Евстигнеева с отцом дядей Толей. За ними – семья Журавлевых – тетя Таня и два ее сына: старший Евгений и средний Сашка. А ее мужа и младшего сына Николая не видно – неужели им удалось скрыться?.. Смешанное чувство жалости и восторга овладело мною, когда показались на дороге моя двоюродная сестра Сима с десятилетней дочерью Ниной. Эгоистично обрадовалась: хорошо, что хоть кто-то из родных будет рядом.

Но вот машина заполнена. Рыжеусый немец с автоматом уселся у входа. Возле его ног, положив морду на лапы, растянулась овчарка. Глаза полуприкрыты, а никого не выпускает из виду. Стоит кому пошевелиться, и она тотчас поднимает голову, настораживает уши, издает глухое рычание.

«Откиньте, пожалуйста, полог повыше», – вежливо говорю я по-немецки нашему конвоиру, когда машина трогается, и он, внимательно посмотрев на меня, выполняет просьбу… Она так и запомнилась мне, моя родная, истерзанная лихой бедой деревня, с торчащими в розовом, ласковом небе черными трубами, со стоящими у обочины дороги хмурыми провожающими.

…Вот этот сон, когда-то бывший явью, и снится мне часто-часто. И снова, как в то давнее весеннее утро, меня охватывает ощущение большого, непоправимого несчастья. Мне хочется кричать, но отчего-то нет голоса, хочется бежать, а «ватные» ноги не слушаются. После такого сна всегда встаешь разбитая и весь день все валится из рук.

3 октября

Картофельная «страда» все еще продолжается. До обеда сортировали картофель для отправки на железнодорожную станцию, во второй половине дня копали вручную на дальнем поле, возле загона для скота. Вместе с нами работали и Эрна с Линдой. Опять – неймется же им! – завели разговор о России.

– Муж пишет, – сказала, опершись на лопату, Эрна, глядя на меня рыжими, кошачьими глазами, – что в России страшный голод, нет хлеба, крупы, картошки. Вымирают целые семьи. Люди выкапывают из земли падаль и – представляешь? – жрут это.

Я ответила, что представляю, потому что и сама минувшей голодной весной не раз пробовала «студень» из падали. Вспомнилось, как, едва сошел снег, брат отца, дядя Миша, выкопал на задворках зарытую еще осенью лошадиную шкуру (самого-то убитого осколком снаряда коня поделили тогда между жителями всей деревни). Раскаленным в огне ломом он опалил полуистлевшую, перепачканную землей и свалявшуюся в комки шерсть – при этом отвратительный, сладковато-тлетворный запах стлался по всей округе. Потом мама и тетя Катя тщательно промыли в реке липкую, местами расползавшуюся под пальцами кожу, размельчили черно-серую массу и варили из нее студень.

– Нам, – сказала я Эрне, – и без вашего мужа известно, что творится сейчас на русской земле, оккупированной фашистами. Ведь это именно вы, немцы, отняли у нас все – и хлеб, и картофель, и скот, и свободу, и, кстати, хорошую жизнь.

Эрна презрительно фыркнула, а Линда, поджав в ниточку и без того тонкие губы, процедила ядовито-насмешливо:

– И все-то ты врешь про вашу хорошую жизнь. Россия всегда была нищей и грязной. Русские женщины даже готовить-то по-настоящему не умеют и до войны только и жрали картошку с солью и хлеб. И в дома ваши страшно войти – полно вшей и клопов… Я знаю, мне рассказывали те, кто побывал там.

Ожидая поддержки, она обернулась к Эрне: «Не зря, когда прибыл сюда первый эшелон с русскими рабочими, никто из немецких господ не хотел вначале брать вас к себе – верно ведь я говорю, фрау Эрна?.. Просто потом вынуждены были, потому что некому работать стало на полях».

– Ха-ха, – сказала я, с усилием сдерживая себя, чтобы не плюнуть этой продажной сволочи в морду. – Это надо же – не хотели брать! Может быть, вы думаете, что мы с большой охотой, прямо-таки со всех ног, мчались к вам сюда?.. Нас силой гнали – под дулами автоматов и с собаками! А насчет нашей жизни в России и наших порядков ты бы лучше помолчала. Не тебе, «продажной немке из народа», судить об этом!

Обе они – и Линда, и Эрна – вскоре направились к дому (приближалось время обеда), а Маковский, который, работая невдалеке, все слышал, но, как всегда, выдерживал «нейтралитет», подошел ко мне. «Не расстраивайся, фрейляйн, – сказал, усмехаясь ободряюще в усы, – они обе не стоят того, чтобы из-за них переживать. Одна – тьфу! – пустое место, – он смачно сплюнул под ноги и энергично растер плевок сапогом. – Она только и знает, что ползает, как шавка, на брюхе перед хозяевами… Другая – вся высохла от жадности – уже набила все свои сундуки посылками, которые все шлет и шлет ее мужик из вашей „грязной“ России… Но хоть они и дуры, я все же советую и тебе, фрейляйн, и всем вам не связываться с ними. Знаешь, как мы, немцы, говорим: собака лает – ветер покрывает. – (Надо же, как у нас русских: собака лает – ветер носит.) – Не стоит накликать на себя зря неприятности. Война, по всему видно, еще не скоро закончится, а вам, молодым, надо обязательно постараться выжить».

Да, конечно, Маковский прав. Не знаю, как Эрна, а уж Линда-то обязательно перескажет во всех подробностях наш «диалог» обожаемому ею Шмидту.

Ну и пусть пересказывает. Разве я не права? Именуют себя «освободителями», и ведь действительно освободили от всего – от дома, от семьи, от счастья и радости. Пытаются освободить еще и от человеческого достоинства и порядочности. А теперь здесь, в «просвещенной» Германии, «культурные и благородные», измываются и издеваются над нами как хотят, называют при каждом удобном, а чаще неудобном случае «руссише швайне»[21] либо «фофлюхтер большевик»[22].

Я не понимаю, откуда у них, правда, к счастью, не у всех, такая ненависть ко всему русскому, советскому. Ведь не мы же первыми напали на них, не мы начали эту проклятую войну. Даже дети и подростки напичканы ненавистью до краев.

Сегодня после обеда Шмидт привел на поле в помощь нам двух пацанов из «гитлерюгенда»[23]. Оба шалопаи и лентяи – хуже некуда, но по своему поведению и настрою уже вполне законченные фашистики.

Когда Шмидт, дав им задание, удалился, один из пацанов, тот, что постарше, чернявый, с пробивающимися на бледном лице усиками, усевшись на корзину и болтая в воздухе ногой, крикнул повелительно работавшему вблизи Леониду: «Эй ты, русский Иван, иди сюда и помогай мне!.. Лось, лось! Теперь вы, русские свиньи, всегда будете работать на нас, немцев. Русланд капут, и Шталин тоже капут!»

Другой, конопатый, ярко-рыжий, явно подражая кому-то из взрослых нацистов, трижды вскинул тощую руку с продранным локтем: «Зиг Хайль! Зиг Хайль! Зиг Хайль!»[24]

У Леонида, я видела, заходили на скулах желваки. Недобро усмехнувшись, он быстро взглянул на меня: вот, мол, несмышленыши-недоноски, сами напрашиваются на неприятности. Дать бы им пару раз между ушей, да только что с них взять?

И тут же чертыхнулся от боли: крупная картофелина угодила ему в шею. Что тут было! Метровыми скачками разъяренный Лешка устремился за улепетывающими от него мальчишками, скоро нагнал их и под негодующие возгласы Эрны и Линды и то ли под одобрительное, то ли под осуждающее «хе-хе» Маковского (не поймешь!), свалив на землю, с наслаждением отодрал обоих за уши.

Юные приверженцы Гитлера, потирая пылающие уши, долго хныкали, но больше уже не решились ни «хайкать», ни «лоськать», ни как-то вообще задирать кого-либо из нас.

Настроение у меня еще от той, дообеденной, схватки сумбурное. Вечером, когда ходила за водой, встретила у колонки Линду. Она демонстративно отвернулась (видно, не может простить «продажной немки из народа»). Нет, зря я все-таки ввязываюсь в эти дурацкие перепалки с ней и с Эрной. Прав Маковский – не стоит накликать на себя неприятности. Отныне дам себе слово – впредь никогда не вступать с ними, да и с кем бы то ни было из немцев, в опасные разговоры. Сожму накрепко зубы и сердце и буду молчать.

Уже после ужина приходили Янек (от Нагеля) со своим другом Вацлавом, принесли много яблок.

5 октября

Обидно. Пропало воскресенье. Вчера ездили с Гельбом в Мариенвердер – дошла очередь и до нас фотографироваться. На одной подводе с нами сидели и Лешка Бовкун с Галей от Бангера. Всю дорогу умильно улыбались друг другу, кокетничали напропалую, – словом, любовь у них, видимо, завязалась нешуточная.

Для чего фотографируют – никто толком не знает. Болтают разное – и то, что будто бы будут нам зимой давать отпуска в Россию, и то, что теперь на всех русских и украинцев заведут специальные «аусвайсы», без которых любого, как дезертира, станут бросать в концлагеря. Разные, в общем-то, слухи ходят, но мне думается, что все это – и отпуска, и «аусвайсы», – все это, несомненно, ерунда. Просто, по-видимому, руководство вермахта решило составить специальную картотеку на лиц, вывезенных из России. А вот для какой цели – это мне тоже неясно.

Во время ожидания в очереди встретили немало знакомых из соседних усадеб. К сожалению, из Почкау, где Женя Журавлев, и из Петерсхофа, где Аркадий, никого не было, – вероятно, их или раньше привозили, или позже доставят. Еще я очень надеялась встретить здесь Зою Евстигнееву, но увы…

Но вот кому я, да и все мы, особенно обрадовались – так это Вере Никандровой. Обнялись, расцеловались, а потом трещали без умолку. Рассказала она про все свои мытарства, а также про теперешнюю жизнь. Выглядит она сейчас совсем неплохо, прикатили с хозяйкой вдвоем на шарабане. В эти дни у Веры много работы – вместе с «фрау» занимаются заготовками на зиму, консервируют овощи, фрукты (у ее хозяйки – деревенская гостиница). Вера обещала непременно прийти к нам, как только мало-мальски освободится.

Ну, что еще? Удалось познакомиться с двумя вроде бы неплохими девчонками – Ниной и Ольгой. Они тоже из-под Ленинграда, из Гатчины. Живут, оказывается, совсем недалеко от нас – на хуторе за железной дорогой. Рассказали, что там есть еще одна русская семья: сорокалетний мужчина по имени Степан со своей матерью и двумя сыновьями. Они занимают половину небольшого «работного» дома, а во второй половине размещается лагерь английских военнопленных. Нина с Ольгой звали к себе в гости, говорили, что у этого Степана устраиваются по воскресеньям танцульки, собирается молодежь – пленные англичане, а также поляки и русские с ближних хуторов.

Мы тоже позвали их заходить к нам – все будет веселее.

Вот и все новости. Домой приехали, поели, и наступил вечер. Никого из гостей, естественно, не было (а может, кто и приходил днем?). Поиграли в карты, в «дурака» (я осталась несколько раз), и легли спать. Тоска зеленая.

А сегодня опять целый день валандались с картошкой – насыпали в мешки, возили на тракторном прицепе на станцию, грузили в вагоны. Сам Шмидт сидел за рулем, гонял как бешеный.

«Ах, майн Готт, майн Готт[25], – горестно причитал он то и дело, – аллес мусс их аблиферн, аллес фюр зольдатен!» («Все я должен сдавать… Все для солдат!»)

Измучились, измотались, из… изуверились…

7 октября

По-прежнему копаем картошку на дальнем поле – что-то мы совсем завязли там. Пана целый день не было дома, Линда с Эрной тоже отсутствовали, поэтому мы действовали по принципу Маковского: «Иммер лангзам» («всегда медленно»). Опять работали с нами те два пацана из «гитлерюгенда». Старшего, чернявого, зовут Эрнест, второго, рыжего – Эрих. Однако сегодня они совсем другие – такие вышколенные паиньки. Леонида опасливо сторонились, не лодырничали, все, что мы им говорили, выполняли с полуслова.

Мы с Мишей решили провести с ними «воспитательную беседу» – рассказали о наших школах, о наших пионерских и комсомольских делах, о том, какими мы были счастливыми, независимыми.

Эрнест, на всякий случай отодвинувшись подальше, понуро сказал: «Это все пропаганда! В России только комиссары и дети комиссаров хорошо живут. Остальные обитают в трущобах, спят все вместе под одним одеялом, жрут что попало».

Он самолюбиво покраснел: «И то, что в школах ваших ученики, помимо обязательной программы, могут еще по желанию бесплатно обучаться техническим профессиям и даже, как артисты, выступать на сцене, – тоже неправда. Все русские – безграмотные дикари».

– Дурак ты, ту, май-то, да еще и набитый, – сказал Миша, выслушав мой перевод, и повертел пальцем около виска. – Да я сам, к твоему сведению, занимался в фотокружке и в автолюбительском тоже. Захотел бы – после окончания школы пошел работать шофером. В наших школах, – он кивнул мне: переведи ему, – в наших школах не только всем наукам обучают, но обязательно еще и какому-нибудь иностранному языку. Откуда, например, вот она, – он показал на меня, – знает немецкий? В школе ее научили – вот откуда! А я, – Мишку «понесло», как в свое время гоголевского Хлестакова, – а я французский учил – могу с любым французом запросто поговорить. Он, – ткнул пальцем в сторону Леонида, – английский изучал, готов хоть с самой английской королевой изъясняться… А то – дикари! Сами-то вы, май-то, дикари. Сидите в кабале и в дерьме по уши и радуетесь своей вонючей житухе.

– Что значит – «в кабале»? – «инс кнехтшафт»? – гордо спросил Эрнест, когда я ему с грехом пополам перевела немыслимый Мишкин монолог. – Мы, немцы, свободные люди! Над нами нет комиссаров и большевиков.

– Фиговая ваша свобода! – не выдержала и я (ненадолго же меня хватило с моим зароком!). – Вот ты работаешь на Шмидта и полностью зависишь от него. И отец твой до войны тоже был батраком, верно? Господин бауер распоряжается вашими судьбами: захочет – держит вас, не захочет – выгонит… Знаем мы это, видели уже… А у нас, извини, по-другому. Русский народ в революцию прогнал всех господ, фабрикантов, и теперь сам хозяин своей жизни. Земля принадлежит не таким вот, как Шмидт, богатым бауерам, а простым крестьянам. И на заводах, на фабриках всеми делами управляют рабочие. Наша власть так и называется – рабоче-крестьянская.

– Рихтиг, аллес рихтиг[26], – подтвердил одобрительно Маковский, внимательно слушавший наш разговор. – Они, русские, знают, что делают. И в конце концов, верьте старому Маковскому, их примеру последуют другие народы.

Послеобеденное время прошло сравнительно тихо. Пацаны вели себя мирно, мы тоже не задирались. По просьбе рыжего Эриха мы с Мишей опять рассказывали о своей школьной жизни, о том, как ходили всем классом во время летних каникул в походы, разжигали в сумерках костер, пекли в золе картошку, пели песни и мечтали о том, как будем дружить и как встретимся уже взрослыми, скажем, лет через двадцать…

Мы до того с Мишкой расчувствовались от этих воспоминаний, что тут же спели несколько песен – «Каховку», «Дан приказ ему на запад», «Широка страна моя родная» и, конечно, «Катюшу».

Мальчишки весьма миролюбиво попросили научить и их петь русские песни. И так смешно и забавно было слышать и видеть, как они, коверкая слова, старательно выводили вслед за нами:

Кипучая, могучая,

Никем непобедимая,

Страна моя, Москва моя,

Ты самая любимая.

Потом Миша, отозвав Эриха в сторону, подготовил с ним небольшой номер художественной самодеятельности. Мы все до слез хохотали, когда Эрих, встав в позу, дирижируя себе грязной рукой с продранным локтем, с чувством запел:

Батька рыжий, матка рыжа,

Сам я рыжий, рыжу взял,

На кобыле рыжей ехал,

Рыжий поп меня венчал.

Словом, так мы веселились и дурачились до вечера, а когда спохватились, было уже не до веселья: остались нетронутыми штук двенадцать борозд – на полтора-два часа работы. А что скажет завтра Шмидт? – «Меньш![27] Лодыри, бездельники, дармоеды!»

9 октября

Нерадостная, черная новость у меня. Получила сегодня письмо, и от кого? От Никандровой Жени. Поймали их, оказывается, и Бовкун каркал не зря. У меня сегодня на сердце такая безнадежная, такая тупая, звериная тоска, что я просто не знаю, что делать с собою. Поймали! А я-то думала, что они уже дома, я-то им завидовала!

Получая конверт от Шмидта, я долго не могла понять, от кого это: незнакомый обратный адрес, незнакомые имена – «Господину Калинису для Марии Павловой». И только, разорвав конверт, даже не читая еще, я вдруг сразу поняла, что это – от наших беглецов. Наверное, я здорово изменилась в лице, потому что Шмидт, стоявший неподалеку, с любопытством осведомился – кто это такая – Мария Павлова и как она попала туда? Выслушав мой не вполне связный ответ, что, мол, это моя подруга, что мы вместе учились в школе, Шмидт еще долго недоверчиво буравил меня глазами, с мрачной подозрительностью повторяя: «Интересно, как это она попала туда?»

Господи, не хватало еще, чтобы он начал подозревать что-то!

Очень кратко и очень осторожно Женя пишет вот что: на пятые сутки после ухода она, простудившись холодной, сырой ночью, тяжело заболела. Два дня еще продолжала идти со всеми, а на седьмые сутки, когда на одном небольшом польском хуторе ребята попросили помощи для нее, – их выдали. Подоспевшие полицаи сначала жестоко избили всех, затем Женю оставили до выздоровления в этой же польской семье, а Василия, Михаила, Сашу и Игоря увезли в концлагерь. Значит, попались…

Я не хочу, не могу верить этому, но вот оно, письмо, лежит перед глазами, и снова тоска глухая и безнадежная рвет сердце.

Ах, Саша, Саша, а ты еще меня утешал, помнишь, обещал написать при случае. И я ждала, ждала каждый день от вас весточки. Живы ли вы сейчас?

Родина моя! Моя милая, моя единственная! Только сейчас я по-настоящему поняла, как недоступна ты для нас теперь и как бесконечно, бесконечно далека отсюда. И только сейчас мне впервые по-настоящему стало страшно, что я тоже могу подохнуть здесь, так и не увидев тебя, не рассказав тебе, как я дорожу тобою, как горжусь причастностью к твоей судьбе и как я люблю тебя.

И если это случится, если мне не суждено больше увидеть тебя, знай, что последнее мое слово и последний мой вздох будут принадлежать тебе, моя Россия.

10 октября

Окончился еще один день, и наступил еще один вечер. Субботний вечер. Единственный в неделе, когда ложишься спать с чудесным ощущением отдыха и относительной свободы на целый предстоящий впереди день. Так и сегодня. Я хочу, как всегда, настроиться на праздничный лад, но почему-то мне это не удается. Я все еще не могу забыть Женино письмо, не могу примириться с мыслью, что так хорошо подготовленный побег закончился страшным концлагерем.

Сегодня работали на станции, выгружали из вагонов удобрение. Справа от нас трудились французы-военнопленные, слева – разношерстная братва от Бангера. Французы горланили, громко пели и каждый раз, когда я неосторожно взглядывала в их сторону, смущали меня вежливыми, белозубыми улыбками. У своего вагона Лешка Бовкун с самодовольной, скабрезной ухмылкой нес, как всегда, какую-то пошлятину, а Галя и Леон (наконец-то облаченный в целые, узкие и короткие, видимо, с чужого зада штаны) сдержанно хихикали. Хмурый «лорд» с застывшей на лице презрительно-гордой миной ежеминутно брезгливо отряхивал с себя едкую, въедливую пыль, которая легким серым облачком колышется над всеми вагонами.

В редкие перекуры наши парни отходят в сторонку от вагонов, отряхиваются, сплевывают черные комочки, курят душистые сигареты, которыми угощают их всех радушные, симпатичные французы. Мы, дамский персонал, некурящие, поэтому остаемся на местах, вблизи вагонов. В один из таких перекуров у меня с Галей происходит разговор. Начинать издалека я не умею, поэтому прямо говорю: «Слушай, Галя, неужели тебе приятно выслушивать все эти гадости, что болтает ваш Лешка. Не позволяй ты этому пошляку унижать себя».

Галя некоторое время молча, подозрительно смотрит на меня, затем вызывающе говорит: «А мы с ним вже поженились… Вин мой человик, а як же человик может унизить свою жинку?»

Теперь настает очередь удивляться мне: «Как поженились? Когда?»

Наверное, вид у меня до невозможности идиотский, потому что Галя отбрасывает в сторону свои ревнивые подозрения и снисходительно спрашивает: «Хиба ты маленька, чи зовсим глупа, шо не разумишь, як женятся?.. Та вин ходе до мене и ночуе».

Так вот, оказывается, как все просто в жизни. И незачем, и совершенно ни к чему, наверное, терзать себя неразрешимыми вопросами, усложнять свое существование различными сомнениями. «Ходе и ночуе» – чего уж тут проще!

Когда Лешка Бовкун после перекура подходит вместе с ребятами к нам, я делаю оскорбленное лицо и обиженно спрашиваю: «Что же ты, Леша, женился и на свадьбу не пригласил? Я бы хоть сплясала на вашей с Галинкой свадьбе».

При моих словах Галя настороженно-умильно улыбается Бовкуну, а тот вдруг неожиданно краснеет и, еще неожиданнее, под общий дружный хохот наших молодцов отказывается: «Хто? Я женился?! Та пусть хоть сам сатана на ней женится – я тут ни при чем!» Вот уж действительно, достойная друг другу пара!

Ну ладно, хватит писать о Болтунах, в конце концов, пусть живут и женятся, если им так некогда. Какое мне дело?

Меня волнует сейчас другое. В четверг вечером я сразу написала Жене ответ, в котором просила по возможности рассказать подробнее обо всем, что касается наших беглецов. Как удалось ей остаться? Ведь она пишет, что уже поправилась и работает у другого хозяина. Теперь буду ждать от нее повторной весточки.

11 октября

Воскресенье

Сегодня опять с утра пораньше прибежал Аркадий. Но мы все уже были при обычных делах. Миша «годувал» коней в конюшне. Леонид прибирался в сарае – накануне Шмидт объявил, что скоро должны доставить уголь. Мама возилась на кухне, Сима с Ниной затеяли постирушку, а я, еще неумытая, непричесанная, занималась традиционной воскресной уборкой – ходила с тряпкой в руках и с метелкой из облезлых гусиных перьев, которая в этой «цивилизованной» стране заменяет наш добрый русский веник.

Быстро все закончила, привела себя в порядок. Поспел завтрак, явились ребята, Аркадия тоже пригласили к столу.

Был он сегодня необычно хмур, чем-то явно расстроен. Спросил с надеждой: «Ну как, не удалось вам ничего узнать новенького?»

– Нет, – ответила я, – мы же тебе говорили: этот немец уперся, и ни в какую!

Я чувствовала себя неловко – ведь до сих пор так и не сумела поговорить с Анхен, хотя собиралась каждый день – все находились какие-то препятствия.

– Я, наверное, все-таки скоро уйду, – со вздохом, решительно сказал Аркадий. – Никаких сил больше нет торчать здесь и видеть эти ненавистные хари.

– На днях, – стал рассказывать он, – приехал в отпуск с Кавказского фронта сынок одного рабочего – немца, расхвастался: в конце августа гитлеровцы заняли города Азов, Ставрополь, Армавир. Недавно ими захвачен весь Таманский полуостров. Пал Новороссийск. Сейчас они рвутся на Грозный, Баку, Тбилиси. Говорил также немчура, что и на других фронтах всюду их победы, победы… Взяты Смоленск, Брянск, Вязьма, окружен Сталинград.

Аркадий зло усмехнулся: «Ребята мне рассказывали: хлебнул этот вояка шнапса, явился пьяненький в барак к русским, и ну давай бахвалиться, куражиться – мол, нашей армии только до кавказской нефти добраться, и тогда весь мир будет наш… Мол, Адольф Гитлер – гений, – он возвысит немецкую нацию над всеми… Словом, „Дейтчланд, Дейтчланд – юбералле“»[28].

Он сумрачно помолчал минуту: «Они, фрицы, черт возьми, как прожорливые, бешеные крысы, вгрызаются в нашу землю, а мы должны тут горбатиться на них – сеять, молотить, копать картошку – набивать им брюхо, чтобы они стали еще нахальнее, еще наглее… Нет! Хватит. Не могу больше».

Настроение Аркадия передалось и нам – мы все сидели подавленные, угрюмые. Сима вдруг громко всхлипнула: «Господи, Господи! Да что же это происходит? Неужели их так никогда и не остановят?»

– Но ты же сам в прошлый раз говорил совсем другое, – сказала я неуверенно, – говорил, что наши жмут немцев повсюду. Пленные – французы…

– Ах, да что знают эти французы! – с досадой перебил меня Аркадий. – Они в таком же положении, как и мы. Тоже где-то что-то услышат и выдают желаемое за действительное.

Леонид вдруг вспомнил: «А ты слышал, Аркашка, наших ведь поймали! Всех! Помнишь, мы тебе о них рассказывали? Теперь их упекли в концлагерь, лишь одной девчонке удалось избежать этого – и то лишь потому, что заболела…»

– Да, да, Аркадий! – Я, торопясь, достала и показала ему Женино письмо. Он прочитал его, сказал, возвращая листок: «Жаль. Эти ребята – уже конченый народ. Обидно, что не повезло им. Но ведь и то правда, что всех не переловишь. Я знаю: бегут много, очень много, ведь кто-то и добирается до своих».

– Скоро наступят холода, морозы, – куда ты пойдешь в этой своей одежонке и обутке, – вступила в разговор мама. – Ты, Аркаша, хоть дай нам знать, когда окончательно решишься, – что-нибудь придумаем сообща.

– Непременно! – Аркадий благодарно улыбнулся ей. – Спасибо, тетя Аня. Как же я могу исчезнуть и не попрощаться со всеми вами? Непременно!

Он вскоре ушел (опять будет трудиться до вечера за своего сторожа – фольксдейтча). А я, в тоске и в смятении послонявшись без дела по комнате (все валилось из рук!), присела писать письмо Зое Евстигнеевой. Что-то уже давно, около двух недель, нет от нее весточки.

В два часа, проследив из окна, когда Гельб с женой отправились на ферму, я пошла к Анхен. Она была дома одна, что-то шила на ножной машинке. Ответив на мое приветствие, вопросительно (ведь до этого я никогда днем, а главное, без особых причин не заходила к ним) посмотрела на меня.

– Хочу попросить тебя, Анхен, об одном одолжении, – волнуясь, и от этого как-то излишне развязно, начала я. – Понимаешь, мы живем тут как… как в темной бутылке, ничего не знаем, где и что… Словом, ты не могла бы включить приемник и поискать Москву. Хотя бы на несколько минут. Не беспокойся, об этом никто не будет знать.

Анхен поняла все с первого слова, для меня стало ясно, что она была уже предупреждена: об этом красноречиво говорили ее беспокойно перебирающие цветные лоскутки пальцы, красные пятна на щеках.

– Нет! – сказала она тихо и виновато. – Это запрещено. И отец мне… Если кто из вас попросит… Он мне строго приказал. Извини, пожалуйста.

– Ну что же. – Я чувствовала себя так, словно получила хлесткую пощечину. Стало вдруг нестерпимо стыдно и неловко перед Гельбом. – Извини и ты меня. Только прошу тебя, Анхен, пожалуйста, не говори ничего отцу. Давай забудем об этом разговоре.

– Нет, нет – что ты! – забормотала с облегчением Анхен. – А вы приходите почаще слушать русские вечерние передачи. Разве там не всё говорят?

– Да как тебе сказать. – У меня пропала охота вести с ней дальнейший разговор. – Мы и так вам без конца надоедаем. Спасибо, обязательно придем.

Но Анхен видела, что я расстроена, а она, видимо, как и ее мать, не может переносить, если рядом кто-то чем-то огорчен.

– Слушай, а давай я сошью тебе платье, – вдруг сказала она и сразу загорелась этой идеей. – Мы сделаем его модным – у меня есть выкройка – приталенным, а снизу расклешенным, с широкими рукавами. Ты говорила – у тебя есть материал – он какого цвета? Ты принеси его попозже показать, и сразу снимем мерку…

Вот так, впрочем, как я это себе примерно и представляла, закончился мой разговор с Анхен. Больше надеяться не на кого. Будем продолжать слушать (пока Гельбово семейство еще пускает!) немецкое вранье в русском переводе и делать из этого для себя кое-какие выводы.

Уже вечер. Надо заканчивать свои записи – слышу (я, как всегда, уединяюсь с тобой, мой дневник, в кухне), как кто-то стучит в дверь, и Миша побежал открывать. Кажется, пришли из «Шалмана» – доносятся голоса Вани-Великого и Вани-Малого. Наверное, опять станут совращать играть с ними в карты.

12 октября

Далось же Анхен это платье! Вчера я, естественно, не пошла к ней, так сегодня, едва мы явились с работы, она сама прибежала и велела вечером обязательно явиться к ним.

Честно говоря, мне не хочется с нею связываться – какая там из нее портниха! (Она учится на каких-то курсах.) Да и мама ворчит – чем, мол, будем с нею расплачиваться? Сами бы сшили: машинка, слава Богу, есть, руки тоже на месте – что еще? Вот испортит единственный отрез – что тогда? Зачем ляпнула ей про него – за язык, что ли, тянули?..

За язык меня, конечно, никто не тянул. Просто однажды работали с Анхен рядом на прополке свеклы, и она поинтересовалась, как мы сюда попали? Я коротко рассказала, что мы ни за что не хотели остаться «под немцами», собирались в Ленинград и уже переправили к тетке, сестре матери, все необходимые вещи, одежду. Я даже несколько дней жила у тетки, в городе, потом забеспокоилась о маме – почему ее долго нет? – и отправилась обратно домой… А когда на следующий день (фронт уже был рядом, буквально за спиной) мы с мамой решились покинуть дом – путь на Ленинград оказался отрезан.

Так мы оказались в оккупации в чем были – полураздетые, без зимней одежды и обуви. И сюда, в Германию, привезли только то, что считалось в доме второстепенным. Из ценных вещей остались лишь случайно забытые в шкафу Мишино кожаное пальто, что он справил себе буквально перед самой войной, да еще отрез шерсти на платье. Вот он-то и запал с тех пор Анхен на память.

Вечером я пошла к ним с этим материалом. Анхен и Гельбиха долго разглядывали его, щупали, мяли («гуте волле!»)[29], накидывая полотнище на мои плечи, горячо обсуждали, какой фасон лучше выбрать.

Потом озабоченная Анхен деловито снимала с меня мерки, а фрау Гельб в привычной позе – со сложенными на животе пухлыми руками – с улыбкой смотрела на нас.

– Какая у тебя хорошая фигурка, – вдруг сказала она. – Вот говорят, что все русские девушки толстые, а ты, посмотри, какая тоненькая. Недаром около тебя столько кавалеров вьется…

– Какие кавалеры? – Я почувствовала, как загорелись мои щеки. – У меня нет кавалера, фрау Гельб, а те, что бывают у вас по воскресеньям, – просто наши русские парни, такие же «остарбайтеры» с соседних хуторов. Приходят, чтобы поговорить, обменяться новостями, иногда поиграть в карты – вот и все.

Гельб, отложив в сторону неизменную газету и сдвинув на лоб очки, сказал жене мягко, с какой-то непонятной мне ноткой удовлетворенности: «Ты ничего не понимаешь, Эмми… Они, русские, – особый народ. Если бы ты, я, ну и еще многие наши немцы оказались в России в таком же положении, как они здесь, – к нам или к кому другому вряд ли бы кто ходил… Да и ты сама, я уверен, не пошла бы ни к кому – ни за поддержкой, ни за советом».

– Да, да, да! – с готовностью покивала Гельбиха, и тут же в ее глазах опять загорелось жгучее любопытство: – Ну а вот те двое красивых парней, что приходили к вам не в это, а в прошлое воскресенье, – из них-то двоих наверняка кто-то тебе нравится, а?.. Скажи – который? Высокий, с темной шевелюрой или пониже – белокурый?

Я сразу поняла, о ком идет речь (ну, Гельбиха, ну, глазастая!).

– И никакие они тоже не кавалеры. Тот, что повыше, – мой земляк, мы с ним даже из одной деревни. А светлый, курчавый – просто его друг. Они оба из Почкау, узнали случайно, что мы здесь живем, вот и пришли навестить нас.

– Ой-ей-ей. – Гельбиха шутливо погрозила пальцем. – Ну и что же, что земляки! Это даже еще и лучше. Вон у Анхен кавалер – тоже наш деревенский парень, вернется, Бог даст, с войны целым и невредимым – поженятся.

Я с невольным удивлением уставилась на Анхен (в ответ она невинно улыбнулась мне). Надо же! Оказывается, у нее есть жених! А в тот раз, на свекле, она с таким восторгом и упоением (наверное, пришлась я ей под настроение) рассказывала мне о горячей, «настоящей» трехдневной любви с каким-то приехавшим в краткосрочную командировку ефрейтором-железнодорожником… Ну и ну!

Внезапно фрау Гельб изменила тему и тон: «Нам хочется предупредить вас всех – остерегайтесь Эрны! Не говорите при ней ничего, что могло бы как-то повредить вам. Она – злая, жадная, завистливая женщина и никогда не простит никому, если кто-то чем-то обидит или оскорбит ее… Мне не хотелось бы чернить ее в ваших глазах, но несколько дней назад я сама слышала, как она в разговоре с фрау Клемке грозилась заявить о вас, русских, в полицию».

Вот это да! Мне сразу вспомнились все наши перепалки с Эрной – и то, как я щедро обещала для ее мужа «два метра» земли в России, и то, как однажды под горячую руку пригрозила ей, что она лишится своего сыночка… Ой, действительно надо прекращать все!

И еще я теперь поняла, кого боится Гельб. Эрну – вот кого!

14 октября

Опять новость! Наш добрый друг и верный единомышленник Маковский с воем, проклятиями и причитаниями изгнан из владений Шмидта. Не знаю, наши ли постоянные вольнолюбивые разговоры разбудили мятежный дух старого немца, только он сегодня открыто восстал против установленного для него хозяином рабского режима. Скандал разразился из-за того, что Маковский наотрез отказался ехать после работы косить клевер для коров (каждый вечер Шмидт бессовестно посылает его на дальнее поле, где Маковский до глубокой темноты косит, а затем нагружает на телегу траву).

Услышав дикий шум во дворе, я отправилась на разведку, захватив для отвода глаз пустые ведра для воды. Как всегда, разъяренный Шмидт не скупился на выражения и, махая кулаками перед носом в свою очередь воинственно ощетинившегося Маковского, вопил:

– Старый идиот, большевистский прихвостень, ты наслушался россказней этих бандитов русских! Ты думаешь, я не понимаю, в чем тут дело, когда ты заикаешься о восьмичасовом рабочем дне?.. Ты никому не нужен здесь, и если тебе тут плохо, если считаешь, что переработался, – можешь отправляться куда хочешь, грязная свинья!.. Ты давно уже надоел мне, и я только из милости терпел тебя у себя. Да, да – из милости! Но теперь моему терпению пришел конец, так что убирайся на все четыре стороны, старый и ленивый обжора.

С этими словами Шмидт, успевший уже добежать до конуры Маковского, повыкидывал прямо в липкую грязь (весь день моросил дождь) жалкие пожитки своего взбунтовавшегося батрака: «Убирайся сейчас же! Чтоб я тебя больше не видел здесь никогда, вонючая скотина! Убирайся!»

Старый Маковский молча, дрожащими руками собрал в узел замызганные тряпки и, с достоинством разогнув свою вечно согнутую спину, сказал с гордым презрением:

– Я никогда не был ни дармоедом, ни бездельником, хозяин. Мне некогда было заниматься ни тем ни другим, потому что всю жизнь только и знал, что одну работу… И я не грязный, хозяин. Я всю жизнь держал в руках только свои, заработанные честным трудом деньги и никогда не держал других, запачканных чужим потом, чужими слезами, чужой кровью.

Он помолчал минуту, а потом взволнованно добавил: «А русских ты оставь в покое, хозяин. Это – честные, добрые люди, и с ними, а не с тобой я впервые в жизни понял, что я человек тоже».

Он поднял свой узелок: «Теперь я уйду, но прежде рассчитайся со мной за мою работу. Я не желаю дарить тебе ни единого пфеннига, грубый и бездушный человек»…

Мои ведра давно уже переполнились, вода хлестала через край. Я не могла больше стоять у колонки и, подхватив свою ношу, направилась к дому, так и не узнав, как и чем окончился расчет Маковского.

Через пять минут он проходил мимо нашего дома. Я успела рассказать всем о наглости Шмидта и об их стычке, и мы все демонстративно перед хозяйскими окнами вышли на дорогу попрощаться со старым Маковским. Он был очень тронут, и я видела, как, пожимая нам руки, он смаргивал с коричневых, воспаленных век маленькие мутные слезинки:

– До свидания. Вы прекрасные люди, спасибо вам, – и, уже уходя, улыбаясь жалкой, растерянной улыбкой, пошутил невесело: – Не забывайте старого Маковского и помните всегда наш девиз: «иммер лангзам!»[30]

И ушел в дождь, в грязь, в наступающий холодный осенний мрак, старый, бездомный, облаянный человек. Куда он пошел, к кому?

Весь вечер под впечатлением бесчеловечного поступка Шмидта все пребываем в мрачном и угнетенном состоянии духа. Не знаю, кто думает о чем, а я, например, кажусь себе в этот вечер страшной, бездушной эгоисткой. Сколько раз на поле во время «фестбы»[31] мы с Мишкой, с сожалением раньше всех проглотив свои мизерные кусочки, от которых в наших желудках становилось еще тоскливее, – сколько раз мы по первому приглашению Маковского бесцеремонно подсаживались к нему, и он, развернув свой сверток, раздавал нам тоненькие, скупо – на просвет – намазанные повидлом ломтики хлеба. При этом неизменно восклицал: «О-о, мармеладе, шейн! Ешьте, ребятки. Не так много, зато вкусно!» Он дружелюбно смотрел на наши жующие рты и ворчливо приговаривал: «Ешьте, ребятки, ешьте! Вам очень много надо запасти сил, чтобы прожить такую долгую жизнь, какую прожил я…»

А мы, эгоисты из эгоистов, уничтожив почти весь бедный батрацкий полдник, приготовленный скупой хозяйкой, или, скорее всего, Линдой, беспечно забывали о старом Маковском до следующей «фестбы». Нет, в оправдание себе я должна сказать, что всегда, когда мы с Мишей видели, что Маковскому трудно в работе, мы, не сговариваясь, так же охотно помогали ему. И еще скажу: если и у нас (в очень редких случаях) появлялось что-либо вкусное, мы постоянно тоже делились с ним.

Помню, как-то мы все ехали на поле за сеном. Шмидт, обгоняя нас верхом на лошади, необычно расщедрившись, с усмешкой бросил в телегу несколько ранних яблок «белый налив». Всех одарил, кроме Маковского. Я видела, как в обиде дрогнули усы старого батрака, каким напряженно-равнодушным стал его взгляд. Переглянувшись с Мишей, я протянула ему свое яблоко: «Немен зи, битте»[32]. От неожиданности Маковский вздрогнул, закашлялся: «Что ты, что ты, фрейляйн. Сама ешь это! Для молодых девушек ранние фрукты важнее. Спасибо».

Но я решительно положила яблоко ему на колени: «Да возьмите же! Михель со мною поделится. – Тут я свирепо поглядела на Мишку. – Подумаешь, невидаль какая – яблоки! Да у нас, в России, их было – завались!»

И еще вспомнилось. Однажды Шмидт послал Симу, Михаила, меня и Маковского в лес выкорчевывать сухие деревья. Это оказалось неимоверно трудным делом. Я никогда не представляла, что цепкие и крепкие, как каменный уголь, корни деревьев могут зарываться на такую глубину. Мы порядком все измучились, прежде чем выкорчевали два пня. Тогда Маковский после небольшого раздумья сказал: «Довольно! Хватит! Ежели хозяину покажется мало тех дров, что мы ему напилим, пусть он сам приходит и корчует – сколько ему влезет. Мы ведь не станем возражать, верно? А сейчас давайте только пилить, и не забывайте – „иммер лангзам – всегда медленно“».

И мы принялись «только пилить». Мы подпиливали сосны и ели под самый корень, валили их, а затем оставшиеся, чуть видные из земли пни аккуратно закладывали дерном, мхом, так что на месте когда-то росших деревьев оставались уютные маленькие кочки. Таким образом, мы «прочистили» от сухостоя весь лесной участок Шмидта, и каждый раз Маковский, почему-то больше всех жалея меня, предупреждал: «Иммер лангзам, девушка, прибереги свои силы. Они тебе еще понадобятся в России – иммер лангзам». Всякий раз после таких слов мне становилось легко и радостно на сердце. Значит, он, немец, тоже верит, что мы еще вернемся!

И вот теперь Маковский ушел. Как же все-таки противоречива жизнь! Еще совсем недавно, пять месяцев назад, я ехала сюда, в Германию, и в слепом своем горе, всем своим существом, всем сердцем глубоко и яростно ненавидела немцев. Всех! И взрослых, и стариков, и совсем младенцев. Мне казалось, что они все, и только они, – причина всех наших несчастий. На самом деле это, конечно, так и есть. Но вот через пять месяцев уходит из нашей жизни один из них, и мне уже искренне жаль его, я уже искренне, от всего сердца желаю ему всего хорошего. Потому что есть, как это ни входит со скрипом в мое сознание и как это ни кажется странным, – есть и среди немцев честные и благородные люди. И люди эти, как я теперь понимаю, глубоко несчастны в своей собственной стране, среди своего, казалось бы, родного народа. И наш старый добрый Маковский и есть один из таких людей. Как-то в одном разговоре со мной он сказал:

– Нас было много, фрейляйн, очень много. Но одних, самых непокорных, поубивали, а других пожизненно заточили в концлагеря. Потом, со временем, тех, кто от горя и пыток сошел с ума, больных и состарившихся – выпускали. Так оказался на воле и я. Они считают, что мы сейчас обезврежены, фрейляйн, но это не так. Сейчас мы выжидаем, но будет время, и оно уже недалеко, и мы построим свою Германию – новую, чистую и прекрасную. Поверь мне, девушка, это так и будет.

Да, бездомный, несчастный Маковский горячо верит в новую Германию. Какая она будет, эта новая Германия, – я при всем своем желании не могу сейчас представить. И, прости меня, Маковский, не могу в это поверить. В самом деле, неужели переродятся когда-нибудь из ненавистников и живодеров в добрых, главное, – в искренне добрых, честных людей такие, как хозяева Брондау, Петерсхофа, Почкау? Неужели такая закоренелая хапуга, как Эрна, сможет добровольно отказаться от вымечтанных ею «моргов» украинской земли?

Не спорю. Внешне они могут измениться, но изменятся ли от этого их внутреннее содержание, их отношение к «низшей, неарийской расе»? Не окажется ли внешнее изменение только маскировкой?

Тогда на мои высказывания Маковский горячо возразил: «Не надо думать обо всех немцах плохо, фрейляйн, большинство из нас честные и порядочные люди, и только, может быть, у некоторых затуманилось сознание от дутых побед фюрера! – И совсем доверительно добавил: – Я верю тебе, девушка, и поэтому скажу. Я изредка бываю в городе и вижусь с некоторыми моими товарищами. Это простые люди, но они все уже понимают, что путь мердера – убийцы, на который взбесившийся ефрейтор толкнул Германию, – приведет к краху и гибели его системы!»

Не знаю, не знаю, окажется ли со временем прав старый Маковский. Я буду рада за судьбу его самого и за судьбу его Отчизны, если сейчас ошибаюсь. Но поверить теперь вот так, запросто, в какую-то новую, прекрасную Германию, которая принесла столько горя мне, всему нашему народу, – поверить в это сейчас, хотя бы с трудом, хотя бы со скрипом – я не могу. Не могу, и все.

16 октября

Аркадий ушел в тот же день, когда был у нас! В тот же! А мы и не знали этого. Да, как теперь стало известно, он и сам не мог предположить, что так все получится. Сегодня Василий от Кристоффера ехал на подводе с поручением от своего хозяина к Бангеру – вез какую-то машину, – забежал к нам на поле (мы работали недалеко от дороги) и передал записку от Аркадия. Вот она:

Дорогие друзья мои, прощайте.

Писать много нет времени – не обижайтесь.

Случилось так, что я должен немедленно уйти,

даже не попрощавшись с вами (хотя и обещал).

Всего вам доброго – желаю каждому дожить

до светлого дня освобождения.

Большой привет всем, а тебе, Вера, особенный.

Крепко обнимаю всех.

Ваш Аркадий.

Василий рассказал, как все произошло. Когда Аркадий вернулся в воскресенье от нас, его уже поджидал управляющий – специально решил, гад, проверить, как выполняется его распоряжение. Мол, ему стало доподлинно известно (нашлись же «доброхоты» – доложили!), что опальный русский систематически гуляет на воле.

А гнус – фольксдейтч, – пока управляющий поднимался в каморку Аркадия, а затем, негодующий, спускался по скрипучей лестнице, – этот фольксдейтч чуть не умер от страха. Он ползал перед ним на коленях в сенной, перемешанной с конским навозом трухе, уверял, что знать не знает, куда подевался проклятый русский. Не иначе, вопил он, замок открыли его дружки – «восточники», такие же бандиты, как и он сам… Ясновельможный пан управляющий не должен сомневаться в нем, «народном немце», ведь ему, презренному поляку, оказана великая честь принадлежать к могучей немецкой нации, и он непременно оправдает это доверие… Пусть только русский беглец явится сюда, пусть, – он его сам… Сам лично…

В этот момент и появился Аркадий.

Завидев его, входящего во двор и ничего не подозревающего, управляющий и живо вскочивший с земли «немец из народа» накинулись на «беглеца» с кулаками, но тут же были отшвырнуты наземь. К несчастью или к счастью, управляющий треснулся башкой о лежащую у входа в конюшню бетонную плиту и, видимо, потерял сознание. Увидев, что «ясновельможный пан» лежит без движения, фольксдейтч, прихрамывая, с воем помчался в усадьбу, чтобы доложить обо всем хозяйке и вызвать по телефону полицию для расправы. Но – теперь уже точно к счастью! – хозяйки дома не оказалось, а прислуга что-то замешкалась – долго не могла понять сбивчивого рассказа перепуганного насмерть «народного немца». Пока расспрашивали его, пока ахали и охали, время было упущено.

Между тем Аркадий поднялся в свою каморку и через несколько минут вышел оттуда с легкой котомкой за плечами. Он зашел в русский барак, отдал кому-то из своих друзей записку для Василия и пошагал из усадьбы. Так и пошел по дороге, открыто, никого не таясь, в сторону железнодорожной станции.

Прибывшие минут через сорок полицейские учинили настоящий погром в бараках русских и поляков. Искали Аркадия по всей усадьбе, обшарили все хозяйственные постройки. В тот же день были обследованы ими и все близлежащие хутора. Василий говорит, что у Кристоффера тоже побывали полицейские, но он тогда не знал, в чем дело. Вообще, по мнению Васьки, Аркадию так и так надо было уходить – за избиение управляющего ему не избежать бы концлагеря.

Значит, Аркадия нет здесь уже три, нет – четыре дня, и пока (Васька узнавал об этом в Петерсхофе) о нем ничего не известно… Господи, если ты меня слышишь, – помоги этому смелому парню осуществить его мечту – добраться благополучно до своих. Пожалуйста, помоги ему.

Леонид и Миша настроены оптимистически, почти уверены, что с Аркадием ничего не может случиться плохого. «Не такой он, май-то, парень, – говорит Миша, – чтобы хлопать ушами». А по мнению Леонида, в одиночку значительно легче скрываться от немцев, чем идти такой оравой, как в свое время отправились наши беглецы. «Кроме того, – говорит Лешка, – у Аркадия уже есть опыт первой попытки проникнуть через линию фронта, и он, конечно, учтет свои прежние ошибки».

Может быть, оптимизм ребят передался и мне, только я тоже почему-то верю (тьфу, тьфу, не сглазить бы!), хочу верить, что на этот раз Аркадию повезет.

Когда Василий уехал и мы все снова занялись своим делом (уже несколько дней убираем сахарную свеклу), я потихоньку достала из кармана записку Аркадия (она осталась у меня), снова перечитала ее. «…А тебе, Вера, особенный…» – от этих слов отчего-то так хорошо и тепло весь вечер на сердце.

18 октября

Воскресенье

Сегодня проснулась ни свет ни заря и вдруг неожиданно решила сделать вылазку в лес. На днях ребята от Бангера говорили, что грибов еще полно и что они принесли на хорошую жаренку. Тихонько прошла в кухню, оделась (наши все дрыхали беспробудным сном), отрезала ломоть хлеба (в счет своего завтрака), сдобрила его солью и, прихватив хозяйственную сумку (за неимением корзинки), отправилась восвояси.

Шла по безлюдной полевой дороге и, не переставая, радовалась своей затее. Солнце еще не поднялось, но небо над дальним загоном для скота уже светилось нежным, розоватым светом. Предрассветная, струящаяся в воздухе серовато-фиолетовая дымка быстро и бесследно таяла, уступая место звонкой хрустальной прозрачности. Белый, как молоко, туман стлался в низине над полем озимых, и казалось, что земля там устлана ажурным, светло-зеленым покрывалом. Поздние васильки, растущие по обочине дороги, тяжело клонили книзу махровые соцветья, сплошь унизанные сверкающими каплями росы. День, как и вчера, обещал быть погожим и ласковым. После недавних затяжных дождей наступила удивительно теплая для этого времени погода.

До чего же приятно было шагать по прохладной, мягкой пыли (шла босиком, а «клемпы»[33] несла в руках). В одиночестве хорошо мечталось. Я опять думала об Аркадии, о его записке. Значит, он как-то выделял меня из всех, может быть, даже был немножко, совсем немножко неравнодушен ко мне. А я и не подозревала этого, ни о чем не догадывалась. Он мне всегда казался таким взрослым (Аркадий и в самом деле года на четыре старше меня), таким серьезным и многоопытным, что я невольно частенько в душе робела перед ним. Влияло еще и то, что я, да и все мои школьные подруги раньше всегда боготворили летчиков и моряков, – ведь это такие мужественные, такие смелые, отважные люди.

Я размечталась о том, как в один прекрасный день (он будет непременно самым прекрасным, этот день, даже если разразится небывалый ураганный ливень или закрутит, затмив белый свет, злая снежная пурга), как в один прекрасный день придут наконец сюда те, кого мы так ждем, о ком думаем дни и ночи и в кого верим, – и среди них будет наш Аркадий. Уж он-то не отвернется от нас, как отвернутся, быть может, многие (об этом страшно думать!), потому что ему известна вся наша теперешняя жизнь – кабальная, беспросветная, унизительная, все наши страдания и горести, а также думы, желания, надежды.

Мечтания мои были прерваны внезапным легким шорохом. Из тумана на взгорок, буквально в десяти шагах от меня, вдруг вымахнуло небольшое семейство диких косуль. На мгновение животные замерли, повернув ко мне изящные точеные головки, и тут же исчезли, растворились снова в тумане, будто их и не было. Лишь мелькнули перед глазами белые окружья подхвостий.

День стремительно разгорался, и, пока дошла до опушки, стало совсем светло. А в лесу еще царил сумрак, в сторожкой тишине четко раздавался хруст веток. И неожиданно одна странная мысль прямо-таки потрясла меня. А вдруг Аркадий еще здесь, вдруг он, пытаясь обмануть бдительность полицейских ищеек, сбить их со следа, все еще прячется в нашей округе и сейчас находится именно тут, в этом лесу? Может быть, он даже надеется встретить меня сегодня, и я интуитивно почувствовала это – иначе зачем бы мне было подниматься в такую рань, топать в одиночестве по пустынной дороге? Уверенность эта была настолько сильной, что я в какой-то момент даже горько пожалела о том, что взяла с собой мало хлеба и не прихватила какой другой снеди.

Я боязливо и зорко огляделась. Никого не видно, лишь деревья стоят, как в дозоре, – недвижимые, безмолвные. С трудом, преодолевая навалившийся вдруг на меня беспричинный страх, я, чтобы дать знать о себе, начала петь – сначала тихо, неуверенно, потом все громче, громче. Но нет – по-прежнему чуткая тишина стояла в лесу, только раздался в вышине недовольный хриплый гвалт потревоженных ворон… Ах, никого здесь нет и быть не может, Аркадий теперь далеко, а никто из посторонних не сунется сюда. Ведь здесь, в Германии, даже и леса – собственность богатеев. Лесными делянками, примерно такими же, как у Шмидта, владеют и Бангер, и Цуррих, и Насс, и другие окрестные бауеры. И попробуй кто чужой зайти в не принадлежащий ему лес – дело даже может дойти до суда.

Шмидт как-то, расщедрясь, разрешил нам, рабочим, посещать его лес, только категорически приказал «никс раухен – не курить, и никого из посторонних с собой не таскать». Эх, а в наших-то родимых лесах какое в эти осенние дни приволье, какой простор! И каких только людей не встретишь в лесных чащобах, каких только «ауканий» не услышишь! Всем хватает и места, и грибов, и ягод. Не то что у этих жлобов!

Благородных грибов – белых, подосиновиков, подберезовиков я, сколь ни старалась, не нашла – да и искать их было трудно: вся земля уже укрылась опавшими, сухо шуршавшими под ногами листьями. Но зато на одной из крохотных полянок наткнулась на обширное семейство маслят. Кошелка моя быстро наполнилась, а тут еще и колония тонконогих опят попалась на глаза, так что пришлось даже снять с головы платок, чтобы унести все с собой.

Уже при выходе из леса под одной из елок с удивлением обнаружила торчащие из травы уши. Заяц! Тихонько подкралась к нему, а зверек даже не шевельнулся. Неужели мертвый, а может, больной? Сидит себе столбиком на задних лапках, а передние вдоль грудки свешены. Но едва я прикоснулась к его ушам (теплым!), он вдруг как взбрыкнет, как заверещит пронзительным ребячьим писком! Оказывается, спал зайчишка, а я его потревожила.

Ох и перепугалась же я! Зайца в сторону отшвырнула и сама завизжала не хуже его: «Ой, мамочка милая!..» Потом, собирая рассыпавшиеся грибы и вспоминая, как улепетывал от меня косой, посмеялась и над собой, и над ним. Вот уж никак не думала, что зайцы спят таким манером.

Домой явилась уже около одиннадцати, а там прямо панихида какая-то: мама с Симой заплаканные, Нинка хмурая. Миша увидел меня с крыльца и почему-то как заорет: «Да вот же она! Идет, идет!»

Оказывается, мое внезапное исчезновение наделало немало переполоху: и мама, и все остальные подумали, что я, последовав примеру Аркадия, сбежала. А у меня-то и в мыслях не было их пугать.

Грибы вычистили, и в обед у нас была роскошная селянка – жаль только, что сметаной не сумели разжиться.

А там уже и вечер подкрался. Приходили днем Василий и Владимир от Кристоффера – сказали, что тревога была ложной: они остаются на зиму в имении, зато отправили на биржу трех поляков. Об Аркадии по-прежнему ничего не слышно. Я надеялась, что, может быть, придет Вера или ребята из Почкау, но, увы…

А позднее опять перенеслись в незнакомый, завораживающе-гордый и счастливо-печальный мир далеких, далеких людей. Вот уже несколько вечеров попеременно с Мишей читаем вслух Пушкина. Прочли «Дубровского», сейчас заканчиваем «Капитанскую дочку». Из всех наших слушателей самая благодарная – Нинка: сидит, полуоткрыв рот, и даже не шелохнется. Сима, глядя на нее, вздыхает – растет дочка недорослем. Когда она будет ходить в школу и будет ли вообще? По просьбе Симы я как-то начала «преподавать» ей азы математики и грамматики, но Нинка оказалась далеко не прилежной ученицей (а может быть, это я плохая учительница?), – вскоре уже всеми способами отлынивала от занятий. А вот Пушкиным, поди ж ты, заинтересовалась!

20 октября

Вторник

Уборка сахарной свеклы продолжается. Мама, Сима и я вытягиваем корневища из земли, обрубаем острыми секирами ботву, а Михаил и Леонид собирают за нами в корзины, относят в бурты. Опять весь день внаклонку, опять ломит и ноет по вечерам поясница. Но думаю, что это все же лучше, чем если бы опять, как картошку, убирали машиной. Здесь все же можно время от времени разогнуться, минутку, если нет поблизости Шмидта, постоять.

Вот во время одной из таких передышек и произошло то, от чего я весь день чувствую себя «не в своей тарелке». Мы стояли с Симой, опершись о лопаты, и я рассказывала ей свой сон – будто снова была в своем родном доме и видела стол, уставленный разными вкусными яствами и бутылками с вином.

«Вино – не к добру, – пророчески изрекла Сима. – Смотри, вина какая-то тебе будет. И тут же забормотала: – Ой, гляди, кто это там?»

Я обернулась. На дороге, приставив велосипеды к дереву, стояли Бангер с каким-то типом в полицейской форме. Я заметила, что Бангер показывает на меня пальцем.

Еще чего не хватало! С полицией мне до сих пор, слава Богу, не приходилось сталкиваться, – честно говоря, я боюсь ее и всегда стараюсь не попадаться ей на глаза. Что же потребовалось им обоим – гестаповцу и полицаю – от меня сейчас? Чувствуя, как на лбу выступил холодный пот, я, нагнувшись, принялась усердно таскать свеклу. Но через минуту не выдержала, снова украдкой подняла голову. Теперь они уже оба сразу стали делать мне знаки руками, подзывать к себе.

Мимо, тяжело вытаскивая ноги из вязкой земли, пробежала Линда (она только что явилась на поле), о чем-то заговорила с теми, на дороге. Через пару минут подошла ко мне, встревоженная.

– Ты должна сейчас же идти к господину Бангеру. Только быстро!

– Зачем?

– Не знаю. Иди скорей!

Пошла. Сотни мыслей пронеслись в голове, одна другой страшнее. Сначала решила, что в полиции узнали, что я переписываюсь с Женей Никандровой и теперь от меня будут требовать, чтобы я рассказала им все, что знаю, о наших беглецах… А потом меня словно бы огнем обожгло – это они станут сейчас пытать меня об Аркадии. Пронюхали каким-то образом, что он ходил к нам, что был у нас и в то, последнее воскресенье… В душе поклялась: будь что будет – ничего они от меня не узнают! (Ах, Симушка, сон-то, оказывается, в руку, вот и вина нашлась!)

У ворот поправила свой рабочий «макинтош», перевязала потуже платок на голове и с невозмутимым видом вошла во двор.

Возле крыльца стоял полицейский в очках в золотой оправе – теперь я узнала его: это был деревенский вахмайстер – и внимательно смотрел на меня.

– Гутен таг, – бодро поздоровалась я, – а где господин Бангер?

– Подожди, айн момент, – ответствовал полицай, – сейчас он будет. – (Вроде бы голос не сердитый).

Вышел из дома Бангер, увидев меня, свистнул кому-то на поле за двором, затем приблизился к нам.

– Вот, Вера, ты нам понадобилась. – (Изо всех сил стараюсь сохранить на своем лице спокойное выражение.) – У меня пропали три пары новых сапог. – (Удивленно округляю глаза.) – Я подозреваю одного поляка, его зовут Ян… Алекс мне говорил, что вроде бы видел эти сапоги у него, но я никак не могу его понять. – (Снисходительно улыбаюсь.) – Ты будешь у нас переводчицей.

Теперь я уже весело говорю: «Битте, битте»[34].

Наконец из-за сарая показался Лешка Бовкун. Никогда не забуду его выражения, когда он увидел Бангера, полицая и меня в роли переводчицы – лицо бледное, губы дрожат, язык заплетается. Ох и сдрейфил же он – совесть-то тоже нечиста: сколько яблок воровал осенью!

В общем, говорили, говорили – и наконец выяснилось, что сапоги украл именно поляк, но где он сейчас – неизвестно. (Как Лешка, гад, старался «утопить» этого парня! Он, когда узнал, что речь пойдет не о яблоках, заметно приободрился, принял прежний наглый вид.)

На прощанье вахмайстер даже поблагодарил меня за помощь и попросил прийти к нему в полицейский участок, если, разумеется, еще понадоблюсь.

Дома уже все считали меня пропавшей. Обед остывал на столе, но никто не притрагивался к нему, а мама была вся в слезах. Насилу успокоила всех, а сама еще долго не могла опомниться от пережитого потрясения. А Лешку Бовкуна все дружно осудили – сегодняшний случай еще раз доказал, какой он подлец. Леонид даже высказал мысль, что это сам Болтун мог спереть у Бангера сапоги, потому что совсем недавно он ему, Леониду, намекал, что у него имеются «добрые черевики», которые он мог бы ему уступить за пиджак. А теперь, пользуясь тем, что поляк исчез (наверное, сбежал), свалил все на него.

21 октября

Какая новость!! Немцы отшвырнуты от Ленинграда на 300 километров! Правда ли только это, не очередная ли брехня какого-нибудь «болтуна»? Об этом сообщил Ваня-Великий из «Шалмана» – специально прибежал к нам после работы. А ему, в свою очередь, сказал поляк из соседнего имения, который будто бы сам лично подслушал разговор своего пана с фриезером (парикмахером).

Вечером я и Леонид направились к Гельбу слушать радио. И что же? В отношении южных фронтов опять самодовольно вопят о своих победах. А что же касается Ленинградского фронта, то тут впервые прозвучало нечто совсем другое: «На Северо-Восточном направлении, кроме ожесточенных атак советских войск и доблестных отражений их германской армией, никаких существенных перемен не произошло».

Как понять это? Может быть, действительно под Ленинградом фрицам дали хорошего пинка под зад и теперь дед Иван, Тася с Женькой уже у своих. Уже со своими! О, как я им тогда завидую!

Вот уже несколько дней ползут и ползут по железной дороге по направлению к России эшелоны с солдатами, машинами, орудиями, танками. В некоторых вагонах двери распахнуты, видны сидящие, словно бы игрушечные, солдатские фигуры со спущенными вниз ногами. К нам на поле, где мы убираем свеклу, доносятся звуки губных гармошек, слова знакомых песен – «Лили-Марлен», «Зольдатен маршиерен». Этакие бодренькие, веселые напевчики… Но почему-то мне кажется, что нет в них, в этих песнях, сейчас прежней бравады, наглости и уверенности, а слышатся нотки растерянности и смятения. (Но может, мне это только кажется?)

Сегодня опять произошел стихийный «классово-политический скандальчик», но уже не с Линдой или с Эрной, а с самим работодателем. Шмидт пожаловал на поле как раз в тот момент, когда мы, разогнувшись, провожали глазами один из очередных эшелонов. Заметив наши взгляды, заявил самодовольно: «Германия сильна сейчас, как никогда, и вся эта сила направлена нах Русланд. Скоро Россия капут!»

Мама (опять не сдержалась, выскочила!), взглянув мельком на Шмидта, сказала с недоброй усмешкой: «Ни-че-го! Еще не капут! – И кивнула на исчезающий за холмом состав: – Туда едут с песнями, а оттуда… – откинув лопату, она выразительно – слишком выразительно! – сложила на груди руки и бессильно поникла на бок головой: —…а оттуда – вот так!»

Конечно же, Шмидт все понял, ох и взъерепенился же он опять! Благодушия, с которым подошел к нам, как не бывало. «А вы надеетесь, – заорал, – что, как только кончится война, сразу в свою распрекрасную Россию побежите?.. Не-ет! И не мечтайте о том! Двадцать лет будете еще на нас, немцев, работать!.. Двадцать! Успеете состариться и сдохнуть здесь…»

Теперь уже и я с ребятами не сдержались.

«Казала Настя – як удасться», – пробурчал зло себе под нос Леонид, а Миша добавил: «Сначала одолейте Россию, а потом, ту, май-то, вякайте».

Я сочла нужным перевести более сдержанно: «Не рано ли вы, господин Шмидт, говорите об этом? Еще ведь неизвестно, как закончится война, чья будет победа».

«Ха! – Шмидт был искренне изумлен. – И вы что – еще надеетесь на то, что Красная армия победит?! Да уже половина России, вся ее основная промышленная зона занята германскими войсками, осталось лишь взять Ленинград и Москву, а там мы пойдем без задержки… Ну, это надо же! Они, думмер руссише[35], все еще надеются на какой-то благоприятный исход для себя… Тьфу!»

Сгорбившись, он зашагал было прочь, но через несколько шагов обернулся, угрожающе погрозил маме кулаком: «Ты опять слишком распустилась, Ана, смотри, я все же укорочу тебе язычок! – и с ходу напустился на нас: – А теперь – работать! Нечего лодырничать! Лось, лось!»

Я и Сима, конечно же, тоже сразу накинулись на маму. Ну, что она опять выскакивает? Мало ей той, первой неприятности? Забыла, как однажды озверевший Шмидт чуть не проткнул ее вилами?

Это случилось еще летом, когда возили с поля первые снопы пшеницы. Леонид, управлявший лошадьми, слишком круто завернул телегу и умудрился сломать ось. Уже нагруженный доверху воз накренился, снопы, нежно шелестя осыпающимися зернами, золотым потоком посыпались на землю. Мама – она была наверху – укладывала снопы – тоже мягко, как на салазках, съехала вниз. И увидела, что пан в ярости наскакивает на Лешку, машет перед его лицом кулаками. Раз – и Леонид получил увесистую затрещину, потом вторую… «Эй, что ты махен?! Прекрати сейчас же! – закричала, поднимаясь с земли, мама. – Не смей драться, пузатый черт – тойфель!.. Что он – нарочно, что ли, капут телеге сделал? И машина тоже ломается, тоже кранк бывает, не то что человек. Кто нихт арбайтен, как ты, – тот ничего не сломает. А то драться надумал!»

Шмидт, оставив Лешку, тотчас же подскочил к ней. Мама, побледнев, растерянно потянулась за стоявшими рядом вилами: «Только подойти, пузатый черт!» Но Шмидт, конечно, опередил ее. После короткой схватки вилы оказались у него в руках, и острие их нацелилось прямо маме в грудь. Но тут уже дружно закричали в испуге Сима с Леонидом. Шмидт, опомнившись, отшвырнул вилы и, пошатываясь, попылил прочь. (Я об этом происшествии ничего не знала – мы с Мишей «парились» в сарае на укладке снопов.)

Вечером, когда мы возвращались домой, Шмидт подозвал меня и маму к крыльцу, сказал мрачно: «Если Ана, – он зовет маму не Анна, а Ана, – если Ана еще раз посмеет, как сегодня, вмешаться в мои дела – я ее тотчас же отправлю на биржу. Тотчас же! Переведи ей! – и добавил мстительно: – С завтрашнего дня она должна выходить с утра на работу вместе со всеми. А уходить домой будет в половине двенадцатого, и ни минутой раньше! Полтора часа ей достаточно, чтобы приготовить для вас обед… Не барыня!»

И с того дня мама встает раньше всех – ведь надо приготовить завтрак и сделать кой-какие заготовки для обеда. (А в первые недели она, по распоряжению пана, выходила в поле лишь с обеда – полдня ей отпускались на различные хозяйственные дела). Словом, сама накликала на себя неприятности. Но виниться либо в чем-то каяться перед Шмидтом не желает (и правильно, между прочим, делает!) – такой уж у нее характер. Теперь все мы стараемся помогать ей в кухонных делах.

А сегодня моя храбрая мамуля опять не стерпела, и, по чести говоря, так это у нее здорово получилось!

Сейчас я подумала: жаль, что об успехах наших войск под Ленинградом мы узнали лишь вечером. А то в пылу словесных баталий поинтересовались бы у Шмидта – правда ли это? Может быть, он сгоряча что-то и выпалил бы.

24 октября

Сегодня у нас опять скандальное происшествие (что-то участились они!) – Шмидт «наградил» Мишу двумя оплеухами. И за что? За то, что задел нечаянно телегой электрический столб во дворе. Миша ходит весь день такой обиженный, что жалко смотреть на него. Да и у всех нас настроение вконец испорчено.

В обед я попыталась утешить его: «Брось, Мишка, переживать! Что ты – не знаешь этого психа? Сейчас руки распускает, а потом юлит, заглаживает… Плюнь, братишка, на него и забудь про все». (Братом и сестрой нас почему-то упорно именовал Маковский – с его легкой руки и пристали к нам эти родственные прозвища.)

Но Миша не принял моего сочувствия: «Я его, заразу, ту, май-то, в следующий раз кнутом огрею. Прямо по роже, по роже! Пусть потом бежит за полицаем!»

– А вот это зря! – вмешался разумный Леонид. – Ну и чего ты добьешься? Только упекут за милую душу в такое местечко, как Брондау или Петерсхоф. Там не так запоешь…

А мама (вот ведь какая умная других-то учить!) степенно посоветовала: «Надо терпеть, ребята. Ни-че-го: будет и на нашей улице праздник! Не все этим поганцам победы праздновать!»

Терпеть… А как терпеть? Я понимаю Мишину обиду, мучительный стыд, и мне так его жаль! Сима все время твердит: «Никто, как Бог! Когда-нибудь да он и оглянется». Хотя бы скорей ты, Боже, оглянулся!

А уже вечером Шмидт налетел на Лешку и тоже чуть было не ударил его. Леонид пахал поле за домом и возле самой межи оставил нетронутым маленький – шириной, может, в полметра – клинышек земли. Господи, как разорался опять этот припадочный: «Ах, майн Готт, всюду нужен мой глаз да глаз. Эти проклятые русские только вечно вредят мне, наносят сплошные убытки!»

Ну и скряги! Ну и жадюги!

Вспоминаю один недавний случай, от которого Шмидт чуть не свихнулся. В тот день мы с Леонидом налаживали во дворе сеялку – готовились сеять озимые. Шмидт рядом проверял всхожесть ржи и побежал в сарай взвешивать кузовок с зерном, где Сима, мама и Миша протравливали рожь для посева. Почти тотчас же оттуда раздался дикий вопль, затем вой, плаксивые причитания. Мы с Леонидом в страхе подумали, что или обвалилась крыша сарая, или что Шмидт случайно сломал себе ногу либо свернул шею, и помчались туда. Картина, которую мы увидели, ошеломила нас.

Трое наших «веяльщиков», крайне изумленные и испуганные, стояли молча возле заглохшей машины, а Шмидт прыгал вкруговую возле мешков с пересыпанным ядом зерном и без устали вопил: «Ай-яй-яй, рогген, рогген![36] Ай-яй-яй!..» Это выглядело так смешно, что мы с Лешкой, чтобы не расхохотаться, больно прикусили себе губы.

Шмидт, увидев меня, схватил горсть ржи из мешка и, сунув свою лапу мне под нос, снова заголосил истошным голосом: «Проклятые! Проклятые, что они мне наделали! Ну, ты только посмотри! О, рогген, рогген, а-а-ай!»

Я старалась рассматривать очень внимательно, но от еле сдерживаемого смеха туманились глаза, и я ничего не понимала. Хотела еще «посочувствовать» – мол, отличная рожь, да хорошо, что ничего не сказала.

Оказалось, что, пока Шмидта не было с утра дома, Линда распорядилась протравливать не ту рожь, которая была им предназначена для посева, а другую – второсортную. Узнав об этом от перепуганной насмерть Симы, Шмидт тут же сорвался с места и помчался к дому. А мы как стояли, так и опустились бессильно на мешки, поджимая животы от хохота.

Через минуту из дома раздались такой же вопль и крики: это Шмидт «протравливал» за испорченное зерно уже Линду. Потом он опять появился в сарае, следом прихромала старая фрау, показалась заплаканная Линда, и все они еще долго топтались вокруг этих четырех злополучных мешков – щупали, нюхали зерна и стонали: «Ах, рогген, рогген…»

…Да, в последнее время Шмидт выглядит что-то очень злым, раздраженным. Придирается ко всем, вечно недоволен, хмур и нетерпим. Правда, он никогда и не был добрым, но сейчас что-то особенно зол. Может быть, и в самом деле положение у фрицев под Ленинградом совсем «швах и шлехт»?[37]

25 октября

Воскресенье

Сегодня, как я и надеялась, у нас опять побывало немало народу, и среди них – Вера Никандрова, Женя Журавлев и Саша Дубоусов. Снова было много воспоминаний, разговоров, шуток. Но о «ленинградских успехах» никто из пришедших ничего толком не знает. Неужели опять сработала чья-то пустая болтовня?

Женя и Саша пробыли недолго – куда-то спешили, Вера тоже почему-то не захотела остаться, ушла с ними, хотя мы с Симой и уговаривали ее побыть у нас до вечера. По всему видно, что Вера без ума от Женьки. Она по секрету сказала мне, что Саша «гуляет» с некоей Аделькой из Брондау. Но мне почему-то не верится. Вернее, не хочется верить.

Об этой «знаменитой» Адели я уже наслышана: среди многочисленных рабочих поместья нет ни одного, кто был бы равнодушен к данной особе, – кто-то терпит ее, кто-то ненавидит, кто-то презирает, а все вместе – боятся. Ведь, как уже давно там стало известно, Аделя верный осведомитель управляющею и самого пана, так сказать, их правая рука. По ее доносам людей бьют и милуют, повышают и понижают в должностях, издеваются и всячески измываются над непокорными. Сама же Верка как-то говорила, что это – стервоза, каких мало. И неужели, неужели именно она пленила такого парня, как Сашка? Между прочим, Аделька рассказывала Вере, что она тоже откуда-то из-под Ленинграда – вот так землячка у нас объявилась!

Мне страшно досадно, что Женька не сдержал своего слова – обещал в прошлый раз принести «Тихий Дон», и я все прошедшие дни так ждала эту книгу! А он, по-моему, просто забыл (это было видно по его растерянной физиономии), хотя и уверял, что кто-то еще не успел дочитать и что в следующий раз он обязательно… Трепло несчастное!

Ну ладно. После того как почти все гости разбрелись, я пошла к Анхен. Еще вчера она мне торжественно заявила, что платье мое готово, что получилось оно изумительно красивым и чтобы я непременно пожаловала к ним.

Платье действительно оказалось необычным и несколько странным: короткое, сильно приталенное (чтобы влезть в него, надо расстегнуть сбоку «молнию»), внизу очень расклешенное, воротник – стойкой, плечи прямые, широкие, а рукава книзу – широченные, «цыганские». Фрау Гельб пожертвовала из своих запасов небольшой кусок голубовато-серого крепдешина, и Анхен соорудила на груди вставку, которая очень освежает наряд.

Когда я облачилась в это платье и неловко заглянула в зеркало – то едва узнала себя. Какое-то странное, нелепое существо с неправдоподобно прямыми плечами, с обнаженными коленками и со свисающими фалдами рукавами смотрело на меня.

А Анхен и Гельбиха между тем восторженно кудахтали рядом: «Ах, ах, как хорошо сидит на тебе! Ах, ах, как восхитительно!..» – «Это ведь самая последняя мода, – трещала Анхен, – я взяла фасон из французского журнала».

Даже сам Гельб вышел из соседней комнаты и, подняв очки на лоб, несколько минут снисходительно, с усмешкой смотрел на нас.

Вдруг Гельбиха всполошилась пуще прежнего: «Анхен, давай-ка сюда щипцы, сейчас мы сделаем ей локоны. А ты, – она обратилась ко мне, – распусти, пожалуйста, свои косы: к этому платью совершенно необходима соответствующая прическа».

И они обе попеременно стали «колдовать» над моей головой. Чувства мои в эти минуты невозможно передать. Мне было почему-то и неловко, и смешно, и досадно (возятся, как с бессловесной куклой, а я, как дура, терплю все это), и в то же время любопытно: интересно же посмотреть на себя с локонами.

Наконец все готово. Меня снова торжественно подвели к зеркалу. Да… Прическа довершила начатое Гельбихой и Анхен, как они сами считали, «благое дело». Теперь я уже совсем не узнала себя – на висках и на лбу волосы собраны вверх в большой, волнистый кокон, а с боков и с затылка на платье ниспадают крупные длинные локоны.

– Вот сейчас – что надо! – удовлетворенно, в один голос воскликнули Гельбовы дамы.

– Эта прическа тебя удивительно красит, – добавила Анхен. – По воскресеньям ты можешь брать у меня щипцы и завивать волосы сама.

А Гельбиха мечтательно протянула: «Вот если бы тебя увидели такою сегодня твои кавалеры. – (Опять, наверное, подглядывала в дверную щель!) – Как жаль, что ты не пришла к нам пораньше!»

При расставании произошла неловкая сценка. Поблагодарив еще раз за платье, я смущенно пробормотала, что расплачусь с Анхен, как только получу от Шмидта очередную заработную плату. В ответ они обе дружно замахали руками: нет, нет, ничего не надо!.. Это – презент, мол, Анхен все равно надо практиковаться в шитье.

Расчувствовавшись, фрау Гельб метнулась к комоду и сунула мне в руки в виде подарка еще и пару шерстяных чулок, чем еще больше усилила мое замешательство: заметила все же, в каких немыслимых штопаных-перештопаных чулках мне приходится ходить.

На свое крыльцо я взбежала со стесненным сердцем. Эффект, как я и предполагала, был самый разнообразный: Леонид, едва взглянув на меня, дико захохотал; Мишка неодобрительно, скептически присвистнул: «Ту, май-то, ну и обрядили же они тебя!» Сима, непонятно – то ли с одобрением, то ли с осуждением, – протянула: «Теперь ты стала настоящая „ауфидерзейн“» (так полупрезрительно-полунасмешливо она называет модных немок). А больше всех взволновалась, конечно, мама. Побледнев, она некоторое время молча, строго смотрела на меня, затем, быстро нагнувшись, ощупала подол платья и, наконец, облегченно изрекла: «Слава Богу, что догадались хоть небольшой запас внизу оставить… Подол можно отогнуть – удлинить, а подрубить другим материалом. Рукава заузим – ушьем или, в крайнем случае, на резинку посадим… Жаль только, что нельзя расширить его – экую „дудочку“ смастерили!..»

Но тут неожиданно решительно взбунтовалась Нинка. «Ни в коем случае, – кричала она мне, блестя глазами, – ни в коем случае не слушай их всех, не смей портить платье! Оно тебе так хорошо! И вовсе ты никакая не „ауфидерзейн“, – она сердито оглянулась на Симу. – Ты лучше, красивее всех немок!»

Когда утихли все страсти, я сняла платье и повесила его на самодельных плечиках на стенку под старую простыню, где хранятся все наши немногочисленные женские наряды. Ладно, пусть висит, а там будет видно, что с ним делать. А модную свою прическу все же не стала нарушать, хотя мама, и в особенности почему-то Леонид, всячески пытались высмеять ее. «Ну и копна у тебя на голове!» (это Лешка). «Аккуратно уложенные косы – совсем другое дело. – (Это мамины разумные слова.) – Недаром говорится – „коса – девичья краса“…»

Но не поддалась я, и все тут, – заупрямилась. Коса – косой, а и локоны тоже неплохо. Тем более видела же я в большое Гельбово зеркало – хороши ведь они мне! Но это все, конечно, не столь серьезно, просто маленькая, безобидная «семейная» перепалка.

Сейчас, записывая эти строки, я опять возвращаюсь мыслями к семейству Гельба. Как-то Леонид в порыве досады сказал о самом Гельбе: «Немец – он и есть немец!» Это, конечно, правда. Но ведь не отнимешь и того, что Гельб и его домашние так много, а главное, бескорыстно, делают для нас, русских, – людей – чужих для них и, по сути дела, врагов. Не знаю, как кто, а я всегда буду благодарна им за это.

Вспоминается наш приезд в Маргаретенхоф. Пока Шмидт крикливо распоряжался с выгрузкой нашего багажа, а мы, подавленные, расстроенные, бестолково хватались за узлы, чемоданы и сундучки и переносили все это в отведенное для нас жилище, фрау Гельб со сложенными на животе пухлыми руками, в белоснежном фартуке и в таком же ослепительной белизны чепце на темных с проседью волосах, стояла у своей двери (наши дома расположены напротив – крыльцо в крыльцо, их разделяет только узкая дорога, ведущая к хозяйскому дому) и все это время приветливо улыбалась.

– Моя жена, – представил ее Гельб, когда Шмидт ушел, велев нам тотчас же после обеда выходить на работу. – Сейчас она накормит вас. Сегодня по распоряжению хозяина она сварила для вас суп, а потом вы будете готовить для себя сами – в вашем доме есть и плита, и духовка…

Через несколько минут Гельбиха уже поднималась на наше крыльцо с большой эмалированной кастрюлей в руках. За ней шла с тарелками и ложками очень некрасивая девушка, примерно одного со мною возраста, с угреватым лицом, с большим красным, как у Гельба, носом. Девушка – это была Анхен, – оставив свою ношу на столе, тотчас же исчезла.

Не мешкая, мы прошли в кухню. Там стоял большой, грубо сколоченный стол, без всякой скатерти, две скамейки вдоль стен и несколько табуреток. Гельбиха подняла крышку кастрюли, и по кухне поплыл божественный, будоражащий наши голодные желудки аромат тушеных овощей – брюквы, капусты, картофеля, сельдерея.

– Суп немного переварился, мы вас раньше ожидали, – все с той же улыбкой сказала наша повариха, – но надеюсь, что он вам все-таки понравится. – Она замялась на секунду. – Вы, наверное, плохо понимаете меня… Я сдобрила суп салом из собственных запасов, хотя хозяин и не велел это делать. Он – господин Шмидт, – она кивнула на дверь, – неплохой человек, правда иногда слишком вспыльчивый. Но сейчас – война, мы вынуждены во всем экономить. – Она вздохнула: – Все – для армии, все – для солдат…

«Аллес фюр зольдатен…» – как часто эту фразу нам приходится теперь слышать почти изо дня в день! Ее каждый раз произносит Шмидт, когда видит горстку рассыпанного случайно зерна или закатившуюся в колею брюквину, а особенно тогда, когда приходится ему в положенный срок отпускать нам те или иные продукты – мизерные, всего лишь для вида, порции мяса, ржаную муку для выпечки хлеба, картофель, овощи.

«Слишком много вы, русские, жрете, – каждый раз с огорчением, со вздохами выговаривает он. – Вот я – богатый, всего у меня много, но мы ограничиваем себя во всем, не позволяем себе съесть лишний кусок. Все – для армии, все – для солдат!»

Ограничивает он себя, как же! Пузо-то вон какое взрастил! Страшно противно, гадко и унизительно бывает после таких оговорок. Мама как-то не выдержала: показалось ли ей, или в самом деле Шмидт недовесил муку, выдал меньше, чем надо, только она решительно швырнула мешок ему под ноги: «Пеки сам из этого броут!.. Люди арбайтен на тебя и должны ессен. „Аллес фюр зольдатен“ – нас не касается! Ты давай – гебен нам все то, что положено, полностью – аллес давай – не кради!»

Шмидт, конечно, тогда здорово пошумел на маму, но пару совков муки все-таки добавил.

Но я отвлеклась. Вернусь к тому, первому нашему обеду… Запустив руку в объемистый карман фартука, Гельбиха извлекла завернутый в бумагу пакет, положив его на стол, развернула. Там оказалось девять небольших кусков хлеба – ровно столько, сколько сидело нас за столом: «Мой муж рассказывал, что русские, в отличие от нас, немцев, суп едят с хлебом. У нас же хлеб только в завтрак и в полдник. Кушайте на здоровье!»

Скрестив по привычке руки на животе, она по-прежнему приветливо смотрела на нас.

– Спасибо вам за бутерброды, что вы послали для нас с вашим мужем, – вспомнил Василий.

– О, пожалуйста. – Круглое лицо Гельбихи зарделось от удовольствия, когда она услышала мой перевод. – Бедные люди везде одинаковы, и они всегда должны делиться друг с другом.

Так… Значит, она причисляет нас к беднякам, к таким же, как сами они, холопам. Ах, ничегошеньки-то не знает она, никакого понятия не имеет о нашей стране, о нашем строе, о нашей вольной, счастливой жизни! Но насчет «делиться» Гельбиха не покривила душой. Позднее мы узнали, что семьи Гельба, Эрны, так же как и мы, живут на строго ограниченном пайке, тоже грамм в грамм получают продукты от Шмидта. Да, как я теперь понимаю, и в своих правах они недалеко ушли от нас, русских рабов (пример тому – Маковский). Хозяин запросто может наорать на батрака-немца, а то и ударить его. Вот только не вправе выгнать в военное время из дома тех, у кого кто-либо из членов семьи на фронте. Тут уж сам фюрер для них защита.

Но я снова отвлеклась. На первых порах семья Гельба как бы взяла над нами добровольное шефство – всячески помогала устроить наш быт. Из усадьбы Линда принесла две помятые алюминиевые кастрюли, сковородку и чайник, а также потемневшие миски и ложки. Гельбиха, неодобрительно наблюдая со своего крыльца, как Линда разгружала на ступеньках перед мамой содержимое своей корзины, скорбно поджала губы и скрылась в доме. Через пару минут она вынесла и поставила рядом с хозяйским подношением еще две сверкающие белизной эмалированные кастрюли, чугунную латку, дуршлаг, деревянный, отскобленный до желтизны половник. «Пользуйтесь, – сказала, не глядя на Линду. – Пока эти вещи нам не нужны, а когда разживетесь – отдадите». (В это время я заметила, что Эрна со жгучим интересом наблюдает за всем происходящим из своего окна, – она с двумя детьми занимает вторую половину нашего дома. Поймав взгляд посрамленной «немки из народа», Эрна осуждающе ткнула несколько раз рукой в сторону Гельбихи, затем злобно повертела пальцем у виска: вот, дескать, старая дура, нашла кому потрафлять – русским бандитам!)

Но добрая Гельбиха на этом не остановилась. Как-то вечером по ее указанию Гельб, Генрих и Анхен вытащили из сарая широкий, пузатый диван, правда порядком продранный и местами заплесневелый, и поставили перед нашим крыльцом. «Если желаете – возьмите, – великодушно предложила Гельбиха. – Я думаю, что, если его привести в порядок и накрыть чем-нибудь, он еще вполне сгодится».

Конечно, мы с радостью приняли столь «щедрый» подарок. Вдвоем с Симой, не жалея воды, а главное – мыла, которое здесь страшный дефицит, вымыли, выскоблили диван. Три дня пузатое чудовище сохло и проветривалось под солнцем и ветром на улице (благо была хорошая погода), а потом мы затащили его в дом. И когда поставили этот диван вдоль окон и накрыли цветным шерстяным покрывалом (Сима не пожалела!) – комната прямо преобразилась.

Ну, раз уж я начала, то расскажу об остальном убранстве нашего жилища. Вторая достопримечательность комнаты – изразцовый камин, что отапливается углем или брикетом. Как раз сегодня мы в первый раз затопили его (в прошлую пятницу привезли воз брикета для нас, Гельба и Эрны, и мы все весь вечер до темноты убирали его в свои сараи) и весь день блаженствуем в тепле и в уюте. Меблировку наших «апартаментов» завершают квадратный стол, накрытый за неимением скатерти белой простыней, несколько стульев и четыре кровати, из коих одна – двухъярусная.

Я долго думала, чем бы украсить стены комнаты, и наконец придумала. Из позаимствованной из панского сарая мешковины (бумаги здесь нет и в помине, ведь даже и ты, мой дневник, сделан из, увы, украденного, тоже грубого, грязно-серого бумажного куля) мы с Симой вырезали два четырехугольных полотнища, тщательно подрубили их, прикрепили с четырех сторон тоненькие палочки (просто обшили через край) и осторожно наклеили по поверхности клейстером мои открытки с видами Ленинграда и Петергофа. Потом повесили эти «картины» на стены. Теперь ты, мой родной город, и ты, мой любимый Петровский парк, все время перед глазами. Не только согреваете душу, но и придаете силу и надежду в этой собачьей рабской жизни. Да и все, кто впервые приходит к нам, в особенности из ленинградцев, сразу чуть не со слезами бросаются к нашей «экспозиции».

Помню первую реакцию Клавы от Бангера (да, я забыла записать здесь, что полторы-две недели назад Бангер привез с биржи двух русских – 40-летнюю женщину Клаву с дочерью Ниной, года на два постарше нашей Нинки, тоже откуда-то из-под Гатчины, и определил их горничными в своем доме).

– Боже мой, ведь это – Ленинград! – простонала Клавдия и полезла в карман за платком. – Смотрите – Дворцовая площадь… Эрмитаж… А это – красавец Исаакий… Господи! – Летний сад, Пушкинский театр! – там мы с мужем перед самой войной смотрели «Ревизора»! А Петергофские фонтаны!.. Здесь, у Львиного каскада, я, помню, порвала новый фильдекосовый чулок, страшно расстроилась, и мы долго искали потом домик паркового смотрителя, чтобы попросить у него иголку с ниткой. А возле фонтана «Солнце» фотографировались. И еще здесь, возле «Шутих» в Монплезирском саду. Там я рассердилась на мужа за то, что он потащил меня искать «таинственный» камешек и нас окатило водой с ног до головы… Господи, – Клава громко заплакала, – какими же мы были счастливыми и как мы не понимали тогда и не ценили своего счастья…

Эту своеобразную «выставку» осмотрели, конечно же, и Гельб с семейством, а как-то заглянул к нам и сам Шмидт. Тоже подошел к фотографиям и долго, молча рассматривал их (мы с Симой страшно переполошились, что вдруг узнает свою мешковину). Потом сказал в раздумье: «Красивый город ваш Петербург. Мне довелось в молодости побывать там… Между прочим, его немцы строили».

Я не могла не запротестовать: «То, что строили немцы и французы, – капля в море по сравнению с тем, что сделано нашим, русским народом. И потом, – когда это было-то – ваши немцы…»

Шмидт сердито посмотрел на меня: «Много ты понимаешь – девчонка! Прелесть всех городов мира, не только вашего Ленинграда, именно и заключается в их старине, в неповторимости старинных архитектурных ансамблей. И не спорь со мной на этот раз!»

…Ну ладно, я бросаю писать сегодня, хотя хотелось бы еще продолжить эту тему. Просто нет сил. Глаза мои слипаются, и строчки разъезжаются вкось и вкривь. Пошла. Спокойной ночи!

27 октября

Но я все-таки продолжу о чете Гельб.

Через несколько дней после нашего приезда Гельб, возвращаясь с Молкерая (Молкерай – небольшой маслобойный завод в деревне), остановил лошадь возле наших домов и молча выгрузил из телеги два бидона с обратом. Один снес к себе, другой – водрузил на наше крыльцо. Постучав кнутовищем в дверь, сказал вышедшей маме: «Возьми это, Анна. Тут всем хватит. Завтра я еще привезу».

– А пан знает? – Мама обеспокоенно кивнула в сторону усадьбы. – Он не будет орать, что взяли без его спроса?

– А пошел он к… – Гельб, демонстрируя свое знание русского языка, смачно выругался. – Этим пойлом он кормит свиней, что ему – для людей жалко?

С тех пор Гельб каждый день упорно оставляет бидон с обратом на нашем крыльце, за что мы ему, конечно, благодарны. Обрат – продукт переработки молока на масло. По вкусу он напоминает простоквашу. Это кисленькая голубовато-белая жидкость с плавающими кое-где на поверхности крохотными, желтыми крупицами масла. Мы охотно пьем ее утром, в обед и вечером, иногда замешиваем на ней блины или оладьи из ржаной муки, добавляем в картофельное пюре. Шмидт, естественно, знает о самоуправстве Гельба, может быть, у них даже состоялся по этому поводу более или менее крупный разговор, но нам, по крайней мере, об этом ничего не известно.

Не знаю, уж почему так происходит, только доброе отношение к нам, русским, со стороны Гельбового семейства не только не меняется в худшую сторону, но, наоборот, постоянно усиливается. Примерно спустя две-три недели после нашего приезда я как-то с замиранием сердца решилась спросить у Гельба – не знает ли он, как обстоят дела на фронтах?

Гельб, как всегда помедлив чуточку, сказал просто: «А вы приходите к нам слушать радио – вот тогда все и узнаете. Русская передача ежедневно с восьми до девяти часов вечера. Приходите!»

Слушать русское радио – это ли не удача! Я прямо-таки подпрыгнула от неожиданной радости. Мы все не могли дождаться вечера, и в тот же день отправились к Гельбу двое – я и Василий (идти всем скопом казалось неудобным).

Но радость наша была напрасной – оказалось, что это перевод на русский язык немецких радиопередач, причем с явно пропагандистской целью: вот, мол, какая германская армия сильная, могущественная, непобедимая и справедливая. В скором времени она принесет России освобождение от ненавистных большевиков. А вы, находящиеся здесь, в Германии, русские люди, должны быть благодарны великому фюреру за то, что сыты и пригреты, и обязаны за эту щедрость и заботу помогать всеми силами Рейху.

Лишь досада взяла от такой передачи. И не только досада. Снова – уже в который раз! – подкралось, сдавило сердце безысходное чувство невольной собственной вины – страшной, позорной вины перед своим народом. А в чем я виновата, и виновата ли?

Гельбиха, видя наши расстроенные физиономии, участливо спросила – что случилось? Может быть, неприятности какие?

Я пробормотала смущенно, что мы, мол, не поняли герра Гельба, подумали, что он приглашает нас послушать передачи из России.

Гельб внимательно посмотрел на меня, сказал твердо, с расстановкой: «Передач из России у нас не бывает. Это невозможно».

Гельбиха, добрая душа, – видно, этим хотела успокоить нас, – вынесла из кухни на подносе две крохотные чашки: «Битте, кафе». Мы с Василием не отказались, выпили. Немножко еще посидели для приличия, поговорили о текущих делах. Я украдкой осмотрелась. Чистота у них – идеальная: все блестит и сверкает. Обстановка, правда, самая простая: шкаф, комод, диван, посередине стол (на нем ваза с цветами), вокруг него стулья, причем на каждом – расшитые «крестиками» либо гладью очень красивые коврики. Не знаешь – снимать ли их, когда садишься, или оставлять. Я уселась прямо на коврик, а потом все время переживала, видя, что Василий снял свой и положил его к себе на колени.

Но что показалось странным – так это отсутствие книг или хотя бы журналов: я, сколько ни смотрела, не увидела ни одной, даже крохотной книжки. Неужели они совсем не читают?

И еще, что кажется мне, да и всем нам, странным, – так это то, что, в отличие от всех здешних немцев, ни сам Гельб, ни его жена, ни Анхен и ни Генрих никогда – никогда! – не заговаривают с нами о России. Или их вовсе не интересует, как мы жили, чему поклонялись, во что верили, или они просто проявляют по отношению к нам какую-то непонятную, странную деликатность.

Вот с тех пор мы и продолжаем поочередно ходить к Гельбу, слушать радиопередачи. Хорошо, что есть хоть такая отдушина: все-таки иногда среди вранья нет-нет да и блеснет искорка правды, и можно догадываться, что дела у фрицев на фронтах не всегда столь блистательны, как они трубят об этом.

…Ну, это, кажется, все, что я хотела рассказать о Гельбе и его семье. Теперь буквально несколько слов о вчерашнем и сегодняшнем днях.

Шмидту приспичило срочно сдать мак, и полтора дня мы все (даже Клара и Линда с нами) сидели на чердаке, шуршали невесомыми коробочками – остригали фигурные верхушки маковушек ножницами и ссыпали – выколачивали в тазы и миски черные сыпучие крупинки. Хорошая работенка, ничего не скажешь, только на пальцах появилось от ножниц что-то наподобие мозолей. И еще очень клонило в сон. Как Линда ни старалась следить за нами, маку мы все-таки наелись вдосталь. Да еще сумели и в карманы отсыпать.

Чтобы не уснуть, я вполголоса рассказывала Симе и другим о кинофильме «Моя любовь», который успела посмотреть до войны несколько раз. Линда и хмурая со сна Клара сначала прислушивались к нам, но потом Кларе, наверное, стало обидно, что рассказ непонятен ей, и она принялась петь. Сначала тихонько, мурлыкая себе под нос, затем все громче. Мы ее ободряли: мол, хорошо-то как! Спой еще! И она разошлась вовсю – спела несколько песен, затем принялась танцевать: хрустя маковой скорлупой, кружилась, вертелась, вихляла задом. Но тут на шум и смех заглянул в чердачное отверстие вернувшийся из деревни Шмидт, и Клара быстренько скисла – успокоилась.

После этого постепенно завязался общий разговор. Ну и уровень же интересов у этой богатой хозяйской доченьки! Все ее вопросы сводились к тому, как у нас в России одеваются и обуваются, что едят и пьют! Были ли в моде у женщин до войны высокие граненые каблуки и шляпки с очень маленькими полями? Как у нас в России играются свадьбы, уезжают ли молодые в свадебные путешествия? Пробовала ли я лично хоть раз шампанское? А что мы едим за праздничными столами? Она слышала, что в России икры и разных балыков – пруд пруди. И еще меха! Как же, оказывается, волнуют эту смазливую немочку наши русские меха! У Клары даже щеки раскраснелись от нестерпимого желания укутать свои плечи соболями, чернобурыми лисами. Еще бы! Одной ее подруге из Грозз-Кребса брат прислал из России презент – роскошную натуральную норковую горжетку. Как жаль, что их Клаус все еще торчит под Ленинградом, где уже все разграблено, вывезено… Но ничего, скоро германские войска двинутся в Сибирь, а там соболя, норки, лисы, песцы прямо по дорогам бегают, – бери их голыми руками.

Внезапно Клара переменила тему.

– А ваш Сталин – красивый мужчина? – спросила она меня.

– Очень, – ответила я серьезно. – У него жгучие черные глаза, густые блестящие усы, орлиный профиль. А к тому же он – умный, решительный, смелый.

– Здорово! – В светло-голубых глазах Клары светилось искреннее восхищение. – А знаешь, наш Гитлер тоже красивый мужчина. – Она неуверенно запнулась. – И… и тоже умный.

Вот в таком духе – я ничуть не преувеличиваю – у нас и проходил разговор. А затем «маковая эпопея» подошла (очень жаль!) к концу, и сегодня после обеда мы уже молотили ячмень. Наверное, песенное настроение перекинулось с Клары на меня, и я, запуская снопы в молотилку, тоже пела. Под гул машины получалось очень хорошо, особенно нравились мне слова: «Где ж эта улица, где ж этот дом?»

А сейчас опять надо отправляться спать (ну и жизнь!). Уже поздно. Хотела записать лишь несколько строчек, а снова разошлась.

29 октября

«Герр вахмайстер» не забыл про меня. Едва мы вернулись с работы, и я собралась, как всегда, нелегально «принять душ» – летит вдруг к нам Шмидт и приказывает мне отправиться в срочном порядке в деревню, в полицейский участок, к вахману. Мол, там поймали трех русских, и я опять должна быть за переводчика. Провожатым, сказал, пойдет Генрих Гельб.

Делать нечего. Наскоро умылась, переоделась, вышла. Генрих уже поджидал меня у своей калитки. Чувствовала я себя, – признаюсь тебе, моя тетрадь, – гнусно, скверно, даже слишком скверно. Перед глазами вставали разные картины допросов, битья, даже пыток.

– Что за человек этот вахмайстер? – спросила я Генриха.

– А черт его знает, – ответил он безразлично. – Человек как человек… В самом начале войны где-то во Франции получил ранение в голову, стал плохо видеть. Сейчас списан из армии. Еще у него вроде недавно жена умерла.

Герр вахмайстер изволил кушать. Какая-то пожилая женщина провела нас в его кабинет и велела ждать. Мы с Генрихом уселись в кресла возле массивного стола и принялись с любопытством осматриваться. У одной стены стоит широкий черный кожаный диван. У другой – большой, очень красивый, с множественными резными украшениями шкаф. Возле окна – узкий, высокий металлический сейф, выполненный в виде фантастического древесного ствола. Над столом, над монументальным, словно трон, креслом, где, наверное, обычно восседает сам вахмайстер, висит портрет Гитлера. Обстановку завершают несколько простых венских стульев, тяжелые шелковые шторы и ворсистый ковер на полу. И опять – странно! – не видно ни одной книги, ни одного журнала.

Я заметила на столе несколько потертых на сгибах листков с отпечатанным на машинке текстом, с двуглавым орлом и со свастикой. Русско-немецкие паспорта. Взяла один из них в руки, пробежала глазами: «Микола Колесник. Родился в 1920 году. Украинец. Роста высокого. Глаза серые. Волосы русые. Особых примет нет».

Тут за дверью послышались шаркающие шаги, и я быстренько водворила «аусвайс» на прежнее место.

Вошел вахмайстер, грузный, в широком мешковатом пиджаке, в толстых войлочных тапочках. Поздоровался, спросил, умею ли я по-украински, и велел вошедшему за ним хромому солдату привести первого из пойманных беглецов.

Глаза мои невольно – с любопытством, смятением и страхом – уставились в дверь. Нет, это не Микола. Плотный, черноволосый, с карими глазами. Входит робко, озирается: «Гутен абенд»[38]. Отвечаем ему так же.

Вахман, щелкнув замком, вынул из ящика стола папку, ручку, приступил к допросу. На первый же мой вопрос – «Как тебя зовут?» – пленный удивленно вскинул глаза. Наверное, он решил, что я немка… Зовут Сергеем Копыловым. Русский. Ему 20 лет. Из-под Минска. Сбежал из поместья вчера вечером, где его побил пьяный немец. Решил самостоятельно идти на биржу, искать себе другое место.

Вахмайстер спрашивает спокойно, голоса не повышает, все записывает, и я постепенно успокаиваюсь.

В этот момент в соседней комнате зазвонил телефон, и «герр» со словами «Вартмаль, айн момент»[39] – вышел. И пока он с кем-то разговаривал за полуприкрытой дверью, между нами шепотом велась оживленная беседа:

«Ты русская или украинка?» – «Русская». – «Откуда?» – «Из-под Ленинграда». – «Давно здесь?» – «Да, уже скоро пять месяцев». – «Ну и как – хозяин хороший?» – «Гм-м… Где ты видел их – хороших?» – «Да, это правда… А работаешь здесь – в участке?» – «Нет, тут недалеко, у бауера. Только сейчас пришла с поля». – «Понятно. А ехала сюда добровольно?» – «Как же! Под дулом автомата!» – «Вот то-то и оно!.. Эх, а мы сплоховали малость, не надо было бы нам из леса днем высовываться».

Вошел вахман. Сергея вскоре увели, и появился второй беглец. То же короткое приветствие, то же мимолетное удивление. С первого взгляда узнаю Миколу. Смелые серые, в черной опушке ресниц глаза смотрят открыто, ответы короткие, ясные. Держится спокойно, даже уверенно. Видно, сговорились хлопцы: отвечают одинаково, слово в слово.

Привели третьего. Этого зовут Иваном Бондарчуком. Он украинец. Небольшого роста, щуплый, остроносый. Отвечает, вытянувшись в струнку, словно солдат перед генералом. Говорит все то же, что и первые два, только под конец, обиженно шмыгнув носом, добавляет: «Вы уж, пожалуйста, господин полицейский, постарайтесь подыскать для меня другое – лучшее место. Ведь я сюда, в Германию, добровольно приехал. Сам сдался в плен, бросил оружие, не стал воевать, когда понял, что верх берет немецкая армия». И ушел, опять шмыгнув носом.

Мне противно смотреть на его обмякшую фигуру. Подумалось: продажная ты шкура! Вот из-за таких подонков, может быть, и мы мучаемся здесь. Нашел, кому пожаловаться, у кого искать сочувствия!

После этого мы все вышли в прихожую, где, стоя гуськом у двери, ожидали своей дальнейшей участи трое беглецов. Как ни странно, вахмайстер показал себя вполне порядочным человеком. Пообещал позвонить утром на биржу труда насчет подходящих мест для всех троих и даже проявил заботу – поинтересовался у ребят – не голодные ли они? Конечно, беглецы эти не были сытыми – откуда? – но они дружно поблагодарили и заявили, что – спасибо! – не голодны.

Чувствовалось, что парни воспрянули немного духом, да и я обрадовалась за них. Ведь изобьют, как собак, если опять отправят в прежние имения.

Хромой солдат увел всех троих на ночлег в подвал, где, как я уже слышала раньше, оборудована «холодная», а мы с Генрихом направились домой. Уже совсем стемнело. Мы шагали напрямик по железнодорожной линии, и недалеко от переезда пришлось обоим скатиться под откос: сверля темноту тонкими сине-зелеными лучиками, мимо нас прогрохотал длинный санитарный состав. Смутно мелькали в окнах белые занавески, едва подсвеченные (в целях маскировки) голубоватым светом. Кое-где двигались чьи-то тени. По всему было видно – поезд пуст, и мчится он «нах Русланд».

«Туда с песнями, а оттуда…» – сказала я машинально, вспомнив недавнюю мамину выходку, и замолчала, чувствуя нелепость своих слов в эту минуту. В темноте я не видела глаз и лица Генриха, но голос его прозвучал печально: «От Райнгольда, моего старшего брата, уже давно-давно нет писем. Родители страшно беспокоятся».

Так вот почему в последнее время Гельб такой молчаливый, а у Гельбихи часто заплаканные глаза.

30 октября

Утром, когда мы отправлялись на работу, гляжу – выступают по дороге от деревни три вчерашних беглеца. А сзади, помахивая важно тросточкой, завершает шествие Бангер. Вот это да! Как говорится, попали «из огня да в полымя». Ничего себе, «постарался» вахман! Вот чем обернулась его показная «порядочность»!

Сегодня намеревались молотить, да, к счастью, сломался какой-то болт в машине. (Видно, услышал Бог мои молитвы!) Весь день убирали и возили с поля брюкву.

И вот уже под конец работы видим – бежит к нам через поле взволнованная мама и еще издалека кричит: «У меня большая новость!»

Господи! Может, случилось землетрясение и весь Вермахт во главе с Адольфом Гитлером провалился в тартарары? А может, мир наступил на Земле и только мы, закопавшись с этой чертовой брюквой, ничего не знаем, не ведаем? У меня ноги сделались ватными и бешено заколотилось сердце. Но нет! О мире, конечно, как и следовало полагать, ничего еще не слышно и не видно. А все-таки для нашей теперешней жизни новость, принесенная мамой, действительно огромная. Только сейчас к ней в погреб (она складывала там брюкву) примчалась Нина и рассказала вот что: она чистила к ужину картошку, когда раздался стук в дверь. Открыла. Смотрит – стоит на крыльце худой-худой, грязный, весь оборванный, босой мужчина. Говорит ей: «Здравствуй, Ниночка. А из взрослых кто-нибудь есть дома?»

«Не-ет», – протянула испуганная Нинка и, попятившись, хотела было захлопнуть дверь, но он придержал скобу рукой: «Не бойся, девочка, ты, наверное, не узнала меня. Я – Михаил от Бангера, что убежал вместе с вашим Василием… Передай Леониду и Мише, чтобы они пришли вечером ко мне, скажи, надо, мол, поговорить».

Не успели мы все еще опомниться от этого известия, как смотрим – пылит на поле Шмидт и тоже, с места в карьер, сообщает: «Помните Мишеля от Бангера? Так вот, его после концлагеря отправили на биржу, и сегодня он снова вернулся к Бангеру».

Мы прикинулись, что нам ничего не известно, и разахались, разохались: «Ну?! Что вы говорите! Надо же!» Воспользовавшись моментом, я спросила у пана, не знает ли он, где сейчас Василий, и не пришлют ли его тоже сюда? Он в раздумье покачал головой: «Не знаю, может быть. – Но тут же самолюбиво вскинулся: – Что значит – „пришлют“? Весь вопрос в том – захочу ли я взять этого лербаса обратно!»

После ужина Леонид и Миша сразу же полетели к Бангеру за новостями. Пришли уже около 11 часов и рассказали такое, от чего у нас волосы буквально шевелились от ужаса. Ну и дела творятся в «свободной, цивилизованной» Германии! У Михаила и сейчас еще все тело черное от побоев, а Сашу и Игоря, сказал, наверное, забьют там совсем… Леонид и Мишка тоже сперва не узнали его, говорят, стоял перед ними скелет, обтянутый кожей, а волосы из черных превратились в сивые – сплошь пересыпаны сединой.

В общем, они, наши беглецы, сумели отойти от Мариенвердера лишь пятьдесят с небольшим километров, а там их схватили. Женю (как она и писала) бросили до выздоровления в польской семье, а их – четверых – отправили на полицейской машине в концлагерь, в город Штутхоф. По дороге беспрестанно били, пинали ногами – лежащих! – в грудь, в живот и по голове. В результате у Игоря опять открылось кровохарканье.

А в лагере и того хуже – допросы, мордобития, пытки с утра до вечера. Держат впроголодь – лишь раз в сутки дают жидкую баланду, да и то не каждому. Если, положим, надзирателю кто-то чем-то не приглянулся – он должен «поститься» до следующих суток. Люди уже стали не похожи на людей, бродят, словно тени.

Но, несмотря на все эти ужасы, побеги из Германии русских, поляков, украинцев не только не прекращаются, а, наоборот, с каждым днем усиливаются. (Я сразу вспомнила Аркадия – прав он!) Восточные рабы бегут отовсюду – с шахт, с железной дороги, с фабрик, от бауеров. Наиболее отчаянные умудряются даже совершать побеги из лагерей. За это их – тех, кого удалось поймать, – тут же вешают и расстреливают, а затем, для устрашения остальных заключенных, носят в гробах от барака к бараку. Словом, Михаил сказал ребятам: то, что ему довелось пережить, не забудется до конца жизни.

Но что нас всех удивило и обрадовало – так это наличие среди заключенных… немцев, бывших гитлеровских вояк! Михаилу удалось познакомиться с одним из них. Солдат этот приехал в отпуск, в Фатерланд[40], а обратно на фронт не пожелал отправиться, сдал оружие. За это его приговорили к пятнадцати годам заключения в концлагерь. Но фриц не унывает – пусть, говорит, я просижу здесь даже двадцать лет, но воевать за шизофреника Гитлера не буду… Еще он сказал, что в Берлине все концлагеря переполнены дезертирами – теми немецкими солдатами, что, бросив оружие, вернулись в родимый Фатерланд. Господи, хоть бы все гитлеровские вояки последовали разумному примеру этих немцев!

И вот – главная новость, что сообщил Михаил. Оказывается, еще в конце прошлого года – почти двенадцать месяцев назад! – фашисты понесли крупное поражение под Москвой! А до этого они уже праздновали победу – столица была окружена и Гитлер со своими генералами готовились сровнять ее с землей, а все население уничтожить. Германские войска находились в 40–30 и даже в 25 километрах от Москвы. Но дальше они не продвинулись. А в декабре началось крупное наступление наших войск, в результате чего гитлеровцы оказались отброшенными от Москвы на сто пятьдесят километров (а мы тут, дурни темные, сидим и ничего не знаем!). Освобождены уже сотни городов и поселков, а фрицы теперь вынуждены вести не наступательные, а оборонительные бои.

Все это рассказал Михаилу тот заключенный немец. Еще он сказал, что уже никто из простых немецких солдат не верит в «блиц-криег» – в молниеносную войну с Россией, и что все теперь понимают, что русских так просто не одолеть, и что исход войны может оказаться совсем иным, чем тот, о котором вопят Гитлер и Геббельс.

А в отношении Ленинграда, к сожалению, ничего пока утешительного нет (прошлая «новость» оказалась фальшивкой). Ленинград действительно, как хвастал однажды Шмидт, зажат в немецкое кольцо, но утешает и то, что ведь держится же он, живет, сражается! Гитлеровцам и тут не под силу одолеть голодный и холодный город, и не исключено (так пророчествует тот же заключенный немец), что и здесь вскоре произойдет такая же история, как и под Москвой.

Вот такие, поистине прекрасные новости узнали мы сегодня. Завтра Михаил обещал сам быть у нас, тогда расскажет еще что-нибудь.

Да, а вечером тех моих знакомцев-беглецов вновь препроводили в полицейский участок. Бангер почему-то не взял этих ребят в свое поместье, а сказал, что им придется снова отправиться в прежнее имение. Вот гад, этот вахман!

И еще одно. Вечером заглянул к нам Шмидт и поинтересовался – остались ли у нас дома какие-либо вещи, в частности зимняя одежда. И если да – то мы можем получить их. Для этой цели нам выдадут специальные листы, где мы должны написать свой адрес и короткое письмо, обращенное к оставшимся родственникам. Эти листы через Берлин отошлют в Россию. Наши родственники должны запаковать указанные в листке вещи и сдать их на сборный пункт. А оттуда посылки прибудут к нам.

Странно! Мы все очень удивлены – с чего это вдруг немцам приспичило заботиться о нашем здоровье? Не о своем ли они больше пекутся? Ведь надвигается зима, а с нею и страх перед русским морозом. Может быть, таким путем они хотят «утеплить» свою армию?

Во всяком случае – посмотрим. Но я уже решила: если действительно нам представится возможность связаться со своими – дам знать Тасе (придумаю какой-нибудь «шифр»), чтобы она выслала мне мои книги.

И еще – последнее: перед уходом Шмидт вытащил из кармана свернутый рулоном кусок белой материи, по поверхности которой сплошь проставлены штамповкой синие буквы «OST» (что означает – «восточный рабочий»). Велел вырезать эти метки, пришить к своей одежде и отныне не выходить без них из дому. Ну что же, – значит, и мы теперь стали «мечеными» (поляки уже носят букву «р»).

Ох как я опять засиделась! А завтра ведь, увы, не «зоннентаг»[41].

3 ноября

Сегодня произошло «ужасное» «ЧП» в нашем доме, так сказать, «драма в благородном семействе» – крепко поссорились Сима с… Ниной. А случилось вот что. Торопясь домой на обед, мы с удивлением увидели – дверь заперта (обычно она всегда к этому времени нараспашку). На стук открыла Нина, пропустив всех, внимательно оглядела дорогу.

«Кого ты высматриваешь?» – спросила я ее. «Да так…» – неопределенно и как-то загадочно ответила она, снова накидывая крюк на дверь.

– Давайте быстро обедать, – раздался голос мамы из кухни. – Уже все готово… Сегодня у нас праздничное меню.

Действительно, аромат стоял прямо сногсшибательный. «А что же у нас такое? – полюбопытствовал Мишка, первый входя в кухню, и удивленно протянул: – Ту, май-то, – курица! Куриный зуппе! Оля-ля, отлично!»

И правда, на всех тарелках уже лежали кусочки куры. Мама половником разливала из кастрюли наваристый, густой бульон.

Сима, протиснувшись на свое место, зажмурилась от удовольствия: «Как давно мы уже не ели такого супа! Наверное, последний раз – до войны. Правда, Нина?»

– А что, разве Шмидт отоварил нас на эту неделю куриным мясом? – спросила я без всякого злого умысла, старательно обгладывая крылышко.

Мама метнула в Нинку быстрым заговорщицким взглядом: «Отоварил не отоварил, ешьте – и все тут! Чего об этом рассусоливать!.. Вон стынет все. Еще явится кто-нибудь незваный, испортит нам весь обед».

Сима, вдруг побледнев, отложила ложку, сказала необычно звенящим голосом: «Нет, я все-таки хочу знать, откуда взялась эта курица? В последний раз, я сама это видела, ты несла, тетя Нюша, от Шмидта баранью требуху. Так откуда же курица?»

Все как-то невольно, непонимающе притихли. Мама растерянно положила руки на стол: «Ну, откуда, откуда – с Чудова! Привязалась со своими расспросами! Я пошла в сарай за дровами, а там кура панская сидит. Уронила нечаянно полено и пришибла ее… Не выбрасывать же!»

Сима внезапно заплакала: «И все-то вы врете, тетя Нюша, выгораживаете эту маленькую негодяйку! Вы не смогли за какие-то полтора часа и поймать, и ощипать, и выпотрошить, и сварить куру… Она была уже подготовлена!.. Говори! – закричала она на Нинку. – Это ты поймала и убила ее?»

Побледневшая, испуганная Нина, со страхом глядя на мать, молча кивнула головой.

– Рассказывай все, как было! – не унималась Сима. – Или я тебя сейчас сама, сию же минуту отведу к Шмидту! Ну!!

– Я вышла за водой, – всхлипывая, стала рассказывать Нина, – и увидела, что возле нашего сарая гуляет панская курица. Мне просто захотелось поймать ее, чтобы погладить. У меня в кармане были хлебные крошки. Я вошла в сарай и поманила ее. Когда курица оказалась рядом, дверь почему-то закрылась… Я стала ее ловить, а она раскудахталась и взлетела на кучу брикета. Я испугалась, что услышат Эрна или сам Шмидт, и бросила в куру брикетиной. Я просто хотела, чтобы она замолчала, а она… она… – Нинка сделала небольшую паузу и, глотая слезы, продолжила: – Тогда я испугалась еще больше, что кто-нибудь подумает, что я ее специально… Я ощипала перья, положила куру в ведро, накрыла сверху дровами, принесла домой и спрятала под ящик в чулане… А тетя Нюша пришла и…»

Тут Нинка безудержно разрыдалась.

– А где перья? Куда ты их дела? – в гневном, полном отчаяния голосе Симы слышалась тревога. – Ведь кто увидит – сразу догадается… Тебя, воровку, упекут в концлагерь, и поделом, тварь такая! Куда, спрашиваю, дела перья?!

Нинка сквозь слезы деловито шмыгнула носом: «Не упекут. Я потом вернулась в сарай, все убрала, а перья сожгла в плите.

Сима бессильно всплеснула руками: «Все предусмотрела! Это надо же! И еще у нее поворачивается язык, что она хотела „только погладить“!»

С Симой случилась настоящая истерика. Она резко отодвинула от себя тарелку, расплескав по столу суп, с рыданиями выбежала из-за стола: «Я не буду есть это! Пусть ест все та, что убила курицу. Моя дочь – воровка и садистка! Боже мой, знал бы это ее отец!»

Нина тоже устремилась за ней, но в комнату идти не решилась и скулила, как побитый щенок, где-то в коридоре.

Оставшиеся за столом закончили обед при полном молчании, не глядя друг на друга. Обстановку несколько разрядил Леонид: «Хорошая была курица», – прищелкнул он языком и, взглянув на меня, озорно подмигнул.

– Ну уж Симка, ту, май-то, тоже зря так на девчонку, – сказал свое слово Миша. – Может, действительно от страха брикетом-то…

А мама вдруг напустилась на меня: «И дернула же тебя нелегкая за язык – чем Шмидт отоварил да что дал?! Лопала бы да помалкивала!»

Я услышала: скуление в сенях притихло – «негодяйка» прислушивалась, что о ней говорят.

– Нечего тебе покрывать ее! – громко сказала я маме. – Она уже не маленькая и должна сама понимать – что можно, что нельзя… А если бы и в самом деле кто ее тогда увидел с этой курицей – в первую очередь Сима пострадала бы – сгнили бы обе в концлагере!

Скуление за дверью снова усилилось. Проходя мимо, я увидела, как безнадежно и обреченно вздрагивали в углу худенькие Нинкины плечи. Острая жалость прямо-таки разрывала мое сердце: ведь она, эта вечно полуголодная девчонка, совершая свое черное дело, старалась для всех, может быть, даже надеялась, что ее похвалят за находчивость? Я уже намеревалась было подойти к ней, чтобы как-то успокоить, но вовремя поняла – нельзя! Урок, конечно, слишком жестокий, но он необходим ей.

И на поле Сима еще никак не могла успокоиться. Теперь она уже плакала от жалости к дочери. «Господи! – всхлипывала и трубно сморкалась она в платок. – Я же никогда в жизни ни разу не обзывала ее такими словами. Обругать так своего же ребенка!»

А через минуту снова закипала от терзающих ее страха и сомнений: «Но как, скажи, у нее рука поднялась убить эту несчастную курицу?! И это в десять-то лет! Что же у нее, совсем нет сердца, жалости, сострадания? Кто из нее вырастет?! – Сима с надеждой обернулась ко мне. – Вот ты – ты могла бы это сделать?»

– Нет, – подумав, нехотя, честно призналась я. – Пожалуй, нет…

– Ну вот видишь! – Сима опять отчаянно захлюпала носом. – Поговори с Ниной. Она прислушивается к тебе, даже во многом подражает. Скажи ты ей, как страшно то, что она совершила, к чему это может привести.

– Слушай, – с досадой оборвала я Симу, – ну чего ты без конца паникуешь? Чего накручиваешь? Для Нинки и так сегодняшняя история – урок на всю жизнь. Ну провинилась девчонка – что ж теперь казнить ее за это? Поговорю я с ней, не волнуйся, конечно, поговорю. Только, думаю, не нужно теперь без конца выставлять ее вину – постоянно напоминать ей об этом.

…Вечером перед сном я вышла на воздух, на крылечко. Немного погодя, как я и предполагала, появилась грустная Нинка. (Сима с ней не разговаривает, ужин опять прошел при полном молчании.) Помедлив, уселась молча напротив. Я тоже первая не начинала разговор.

– Можно мне задать тебе несколько вопросов? – наконец спросила Нина.

– Давай, – благодушно разрешила я. Мысленно мною уже были «прокручены» в голове все слова, что должна ей сказать сейчас в воспитательных целях.

– Что такое воровство? – задала девчонка свой первый, честно говоря, совсем не предусмотренный мною вопрос.

– Воровство?.. Гм… Воровство – это когда один человек берет у другого человека или из какого-то иного источника то, что ему не принадлежит… Ты что – не знаешь этого?

– Тогда скажи мне, почему вы все воруете и не считаете это воровством? – игнорируя мой поучительный, ироничный тон, бледнея, спросила Нинка.

Я почувствовала себя так, словно сижу на раскаленных углях, – ничего себе, какие вопросики подсовывает мне эта пигалица! «То есть как это – все? – Я сделала строгое лицо. – Выражайся, пожалуйста, яснее».

– Все – это все вы, – упрямо повторила Нина. – И Леонид, и Миша, и моя мама, и ты, и даже тетя Нюша. Мама – я сама видела это – принесла домой целый карман хозяйского мака. Миша с Леонидом притащили муку – я слышала, как они рассказывали, что отсыпали из хозяйского мешка… Помнишь, еще пирог был испечен в твой день рождения? Тетя Нюша доила как-то с Гельбом коров – Гельбиха тогда болела – и тайком принесла домой кувшин с молоком. Ведь оно, это молоко, тоже принадлежит пану, верно? А ты сама?.. Разве ты забыла, как недавно притащила из панского амбара в своей серой кофте много-много яиц и мы жарили тогда яичницу. Вспомнила? Почему же вы все назвали меня сегодня воровкой?

Признаюсь, мне стало стыдно. Конечно же, я не забыла историю с яйцами и до сих пор даже немножко гордилась своею ловкостью… В тот день мы молотили пшеницу, Леонид сбрасывал снопы с верхотуры сарая, я запускала их в машину. Миша, потный, с грязными, пыльными разводьями на лице, находился с другой стороны молотилки – поднатужившись, оттаскивал тяжелые кубы соломы, укладывал их в освободившийся отсек. Мама с Симой были заняты какой-то иной работой, и возле бункера с зерном возился сам Шмидт. Внезапно по моей руке вдруг ударил скатанный жгутом ком соломы. Я подняла голову. Лешка делал мне какие-то непонятные гримасы и указывал головой на лежащий под крышей еще не тронутый пласт снопов. Он растопырил полукругом руки, словно охватил огромное лукошко, и по его губам я догадалась: там – яйца. Он нашел в снопах гнездо с яйцами.

Я посмотрела вниз. Шмидт в это время, нагнувшись, завязывал очередной мешок с зерном. «Не трогай те снопы, постарайся не потревожить гнездо. Позднее мы заберем все», – просигналила я Леониду в ответ.

Он понял, кивнул головой и принялся бодро таскать снопы с противоположной, дальней стороны. На счастье, уже близился конец рабочего дня и пан не заметил странных Леонардовых действий.

Но вот машина выключена, Шмидт, кряхтя, пересчитал мешки и наконец, отдав нам приказание прибрать и подмести вокруг молотилки, а Мише – отправляться к лошадям, согнувшись (переработался!), пошаркал к дому. В следующее же мгновение я – под крышей. На секунду у меня захватило дух, и я даже зажмурилась от столь «чудесного видения». Боже мой, да тут целое богатство! В большом, старательно примятом куриными задами гнезде лежала по меньшей мере сотня (так мне показалось вначале – на самом деле их было 63) великолепных, крупных, сверкающих белизной яиц. Какая-то глупая, простите, – умная курица, а может быть, их было несколько, проявила непонятный протест против людского насилия и оборудовала хранилище для своего будущего потомства подальше от жадных хозяйских глаз. Правда, нам и раньше во время молотьбы изредка попадались в снопах небольшие гнезда с яйцами, но чтобы найти столько!

«Ура!» – шепотом прокричала я сверху Леониду, который, шаркая внизу метлой, гордо посматривал на меня. Да, но как это богатство переправить домой? В руках не унесешь и в карманы не положишь.

– Слушай, кинь мне сюда мою кофту, – наконец придумала я, – вон она лежит на мешке… И положи в карман две веревки. Побыстрей давай, вдруг Шмидт вернется!

Леонид, размахнувшись, закинул мне под крышу кофту, которую недавно мама связала из прихваченной из дому толстой овечьей шерсти и которая так спасает теперь меня от утренних осенних холодов.

Торопясь, я крепко завязала оба рукава у основания веревками, вывернула их и бережно, словно в мешки, уложила в них яйца. Поместилось все, но рукава топорщились, будто раздутые колбасы. «На, держи. Осторожней, пожалуйста!» – спустившись пониже, я передала враз потяжелевшую кофту Леониду и спрыгнула на землю сама.

Теперь новая задача – как пронести это мимо хозяйского дома? Шмидт, как нарочно, все еще топтался у крыльца и уже недоуменно поглядывал в сторону сарая. Ах, будь что будет! Я – словно мне очень жарко – перевесила кофту через руку – так, чтобы наполненные яйцами рукава были внутри, а полочки и спинка прикрывали их сверху.

– Ну ничего так?.. Не очень заметно? – спросила я Леонида.

Он критически оглядел меня: «Да как тебе сказать… Вообще-то…»

– Пошли! – решилась я. – Только ты иди с этой стороны, где кофта, и давай обязательно разговаривать о чем-нибудь.

Пока Леонид запирал ворота, я подождала его. Затем мы пошли рядом, бок о бок, оживленно болтая о чем-то невпопад.

Шмидт озадаченно посмотрел на нас, когда мы, словно не заметив его, проходили мимо, кинул насмешливо вслед: «Сегодня вы оба не торопились, а? Ну и как все получилось?..»

– Дурак набитый! – сказала я, когда мы уже подходили к дому, с трудом преодолевая откуда-то взявшуюся внезапную дрожь. А Лешка как-то странно сбоку посмотрел на меня и непонятно усмехнулся.

Дома, конечно, было много восторженных ахов и охов, потом шкворчала на плите роскошная яичница. И Нинка тоже вместе со всеми ахала, радовалась нашей удаче, с удовольствием уплетала причитающуюся ей долю. И вот сейчас она напомнила мне о том случае.

– Понимаешь, Нина. – Я пересела к ней рядом и положила руку на выступающие из-под тонкого платьишка острые лопатки (Нинка своенравно, обидчиво дернулась в ответ). – Понимаешь, нельзя сравнивать… – Я совершенно не знала, что ей сказать, все подготовленные заранее слова куда-то улетучились. – Ты, когда вырастешь… У тебя в жизни…

– Не надо. – В голосе девчонки мне послышались взрослые, выстраданные где-то в глубине ее маленького сердца нотки. – Я все понимаю, хотя вы все и считаете меня еще ребенком. Сейчас война… Это они, немцы, напали на нас, а не мы на них. Они разрушили наши дома, отняли все, что могли, пригнали нас сюда и заставляют теперь работать на себя. Из-за них я потеряла папу. – Плечи Нины стали вздрагивать. – Из-за них у меня нет Родины. Ты же сама, сама без конца плачешь об этом, сама же говоришь, что человек не может без Родины… Так что же – им все надо прощать? Разве это не справедливо, что вы берете иногда у одного из таких фашистов кое-что для себя? Конечно, справедливо, и вы, взрослые, именно так и считаете. Почему же она, – голос Нины сорвался в плач, – почему же она… меня… сегодня… воровкой?

– Не плачь. – Я крепко прижала голову Нинки к себе, успокаивая, тихонько погладила спутанные темные волосы. – Ты права: у каждого человека может быть только одна Родина, а без нее у него нет жизни, а значит, и будущего. Но тут разговор о другом. Понимаешь, Нина… А впрочем… Ладно. Хватит! – Я решительно поднялась с крыльца и потянула Нину за рукав. – Давай забудем обо всем этом. Смотри, как темно стало. Пора в дом.

Сима уже лежала в кровати, делала вид, что спит. Веки ее тихонько вздрагивали. Я не стала искать дипломатические приемы, а сразу недипломатично крикнула: «Серафима, ауфштейн![42] Вот тебе твоя дочка, и давайте миритесь обе! Мы с Ниной во всем разобрались, она ни в чем не виновата. Слышишь – ни в чем! Ну! Обнимайтесь же и целуйтесь! Быстро!»

Мне неизвестно, как они там помирились, потому что ушла в кухню делать эти записи. Заканчивая свою писанину, вспомнила вдруг Лешкины слова и невольно улыбнулась в душе: «А хорошая все же была курица!»

5 ноября

Уф! Получили сегодня получку, еле «дотащили» до дому. Смехота! К чему, спрашивается, ломать такую комедию со щелканьем счетов, с подробными расчетами и разъяснениями, с росписями на каком-то дурацком листке!

Я получила за два месяца целых восемь марок и семнадцать пфеннигов. Ха-ха-ха! Сима – на четыре марки и тридцать пфеннигов больше. Маме выдано что-то около шести марок. Я посмеялась над ней – мол, как же ты, Ана, так шлехт арбайтен для своего либер Шмидта? Леонид получил чуточку больше Симы, а бедному Мише досталось меньше всех – четыре марки и десять пфеннигов. Мы прямо все обхохотались над ним: Мишка, ну как же ты дотащишь до дому такое богатство? Тут же целое состояние! Давай поможем…

Это – уже третья «получка» за все время, что мы живем здесь. Почему-то Шмидт ведет свои расчеты с нами за два месяца – или здесь так заведено? Но я думаю, что, скорей всего, он сам так распорядился, иначе – если бы он стал платить «зарплату» за каждый месяц – стыдно было бы выделять такие крохи.

Особенно занимателен и интересен сам процесс выдачи «получки». Для этой цели на открытую веранду выставляется стол, за которым восседает на широком стуле сам Шмидт. Глаза скрыты за дымчатыми очками, что поминутно сползают на кончик носа. Физиономия пана постепенно покрывается красными пятнами: и от раздражения, что приходится все время поправлять очки, и, главное, оттого, что настала пора распрощаться со своими марками.

Перед Шмидтом разложен лист бумаги – что-то наподобие ведомости (все – чин по чину!). С одной стороны – толстая тетрадь с какими-то записями, с другой – счеты. Поминутно заглядывая в тетрадь, он щелкает толстым, волосатым пальцем на счетах, сокрушенно качает головой: «Майн Готт!.. Много, слишком много вы, русские, жрете. Ничего теперь не поделаешь, – сами виноваты, что так мало денег получаете. Вот мы, немцы, экономим во всем, понимаем, что время тяжелое – „аллес фюр зольдатен“. А до вас это никак не доходит. И притом все русские такие лоботрясы, лербасы – совсем не берегут хозяйский инвентарь, имущество. За это тоже, – (щелк-щелк костяшками!), – не следует прощать. Сломал как-то Леонард болт у веялки – с него шесть марок долой! Ана разбила однажды бутыль с хлоркой, что стояла у входа в курятник, – поплатилась за это тремя марками. А на Михеля вообще наложен штраф в десять марок за порванную уздечку и за то, чтобы не перечил впредь своему господину».

Вот такой сегодня у нас происходил «расчет». С меня тоже Шмидт урвал две с половиной марки за то, что не убрала однажды под крышу бумажные кули из-под удобрения и они размокли под дождем. Я попробовала было протестовать: «Между прочим, мне никто не говорил, что я должна убрать эти вонючие мешки!» – «Сама должна знать! – отрезал Шмидт. – Высыпала удобрение – сложи аккуратно кули в сарай. – И пригрозил: – Запомните! Так будет всегда! Я вас приучу к порядку».

Словом, из всех нас, кажется, только одна Сима не проштрафилась, но зато с нее высчитано сколько-то за содержание Нины. Подумать только! Нинку, как собачонку, гоняют часами по усадьбе – она состоит в подчинении у Клары и Линды, – то заставляют дорожки в саду скоблить скребками, то полоть либо поливать цветочные клумбы, то чистить курятник или подметать двор, то еще что-то делать на кухне, – и выходит, что она, десятилетняя девчонка, даже не заработала себе на пропитание и Сима должна еще внести какую-то доплату.

Ну и жлобы! У меня просто слов не хватает, видя такое явное надувательство и издевательство. Да и не в деньгах тут вовсе дело! А в справедливости! Честно говоря, эти разнесчастные их марки нам просто и не нужны – все равно на них нигде ничего не купишь. Даже простых катушечных ниток нет в деревенской лавке, и мы как-то купили катушку у Эрны за две марки. Иногда, правда, бывает там мыло – тяжелые четырехугольные зеленовато-серые кусочки с противным, сладковатым запахом, которые совсем не мылятся, лишь царапают кожу. Впечатление такое, что они сделаны из глины и песка. Случается еще, что к фриезеру (это – местный парикмахер, но у него в доме еще что-то наподобие маленького пивного бара – миниатюрный зал с тремя столиками и стульями, аккуратная, украшенная всевозможными яркими бутафорскими бутылками стойка) – так вот, случается иногда, что сюда завозят пиво, и, если поблизости нет вахмана или кого из деревенских нацистов, фриезер охотно продает его и русским, и полякам. А в остальном немецкие деньги почти бесполезны для нас.

Но как раз сегодня наши марки нам пригодились. Эрна, видимо, знала о «получке» и нетерпеливо поджидала нас на своем крылечке. Выражая на лице приветливость, спросила: «Не желаете ли купить у меня?..» Я не поняла незнакомого слова и пожала плечами: «А что это такое?»

– Комм. – Она жестом пригласила войти вслед за ней в кухню, где на табуретке стоял небольшой, полутораведерный или ведерный бочонок. Эрна сдвинула крышку – полузабытый, божественный, пряно-соленый запах поплыл по помещению. В бочонке поблескивала в жирном рассоле уложенная плотными рядами и пересыпанная сверху рыжими крупинками перца, еще какими-то специями, отличнейшая крупная сельдь.

– Мой муж сейчас в Норвегии, – гордо поджав губы, сказала Эрна, – так вот сегодня прислал мне эту посылку. – (О Господи, где только не появятся эти гады – везде рвут и грабят, что только могут!) – Ну так как – хотите купить?..

Я махом взлетела на свое крыльцо, выпалила: «Эрна продает селедку, давайте скорей деньги! Такая жирнющая и, должно быть, вкуснятина!»

– Какую селедку? Откуда? – удивились мама с Симой. – И сколько она просит за нее?

Этого я не знала, только торопила: «Не мешкайте же, давайте скорей деньги!» И Миша меня поддержал: «Ту, май-то, рассусоливают еще! Селедка ведь!.. Пока тут разговоры ведете – она все распродаст…»

Но у Эрны, оказывается, и не было, кроме нас, никаких покупателей. Немцы – народ прижимистый, так запросто своих марок на какую-то селедку не бросают. Мы решили скинуться по три марки, и мама с Симой (мне с Мишкой не доверили такое ответственное дело) пошли к Эрне. Потом все же крикнули меня: эта скупердяйка заломила такую цену, что даже я оторопела. За 15 марок она выложила на расстеленную на столе газету всего пять селедок – по три марки за рыбину!

– Это же грабеж! – возмущенно сказала мама Эрне. – Твой манн ворует там, хапает все вподряд – немен аллес, а ты тут мародерничаешь. Переведи ей!

Но я схитрила – вдруг еще эта мерзавка, услышав дословный перевод, раздумает продать – только сказала ей с укоризной: «Мама, да и все мы считаем, что это – слишком дорого. Прибавьте еще хотя бы две селедки».

– Найн! – решительно уперлась рыжая сквалыга. – Не хотите – не надо. Я другим продам – в деревне охотников до такой селедки много найдется. – С кривой усмешкой, глядя на нас рыжими в рыжих ресницах глазами, Эрна сделала движение выложить рыбу обратно в бочонок.

– Давай, черт-тойфель с тобой! – сказала мама, протягивая немке деньги, и взяла сверток со стола. – Это вы, нищие фрицы, думаете – денкен, что селедка – невесть какое богатство. А у нас-то в России – в Русланде – она каждый день – еден таг – на столе была. И не такую рыбу-фиш – мы еще видели!

Теперь я уже по собственной инициативе все перевела дословно и добавила еще кое-что от себя. Но Эрна вроде бы на этот раз не обиделась – она попросту не слушала. Наскоро вытерев руки о фартук, она все пересчитывала, разглаживала свои марки.

Дома меня вдруг осенило, а что, если мне рассчитаться с Анхен за платье селедкой? Ведь марки она от меня не возьмет – это точно! А от селедки вряд ли откажется (в том, что они не станут покупать ее у Эрны, я была вполне уверена). Я тут же поделилась с мамой этой мыслью – она одобрила и добавила к моим оставшимся пяти маркам еще одну.

Я опять побежала к Эрне.

– Что? Еще? – Физиономия немки выражала крайнее удивление. – Ну, вы, русские, и транжиры! Разве можно так не беречь деньги?! Зато у вас и нет ничего – в вашей России!

На этот раз я не стала вступать с ней в спор, а по-нахальному (не для себя ведь просила!) сунулась вместе с Эрной к бочонку: «Фрау Эрна, пожалуйста, положите вон ту, что посередине и еще вот эту – сбоку». Сунув ей марки, сразу помчалась через дорогу к Гельбу. (Эрна наверняка смотрела мне вслед из окна – задала же я ей задачку!)

Гельб с Генрихом мастерили что-то в сарае, а Гельбиха с Анхен были дома – собирали на стол к ужину.

– Вот вам селедка! – с ходу бухнула я и сунула в руки растерянной Гельбихи промасленный сверток. Они обе почему-то не обрадовались, не заахали от восторга (как я предполагала), а стояли передо мной молча, с неподвижными лицами.

– Пожалуйста, возьмите, – продолжила я упавшим голосом, – она, наверное, очень вкусная… Вы все столько для нас делаете, и нам ведь тоже хочется оказать вам хоть какую-то услугу.

Я совсем растерялась, увидев, что они обе отчего-то расстроились и даже вроде обиделись.

– Вы, пожалуйста, не сердитесь на меня… Честное слово, я не хотела вас огорчить, просто подумала – может, вам будет приятно.

– Нет-нет, что ты! – в один голос воскликнули наконец Гельбиха и Анхен. – За что же обижаться? Большое спасибо вам всем – мы очень благодарны за такой презент. Но… но ведь за это заплачено, наверное, немало марок, а сколько вы там получаете?!

Опять эти марки! На свое крыльцо я взлетела с легким сердцем – слава Богу, теперь не буду чувствовать себя должницей! А там, в кухне, уже бренчала на пару крышка с кипящей в кастрюле картошкой, и Сима разделывала на уголке стола селедку. Даже две! Мишка с Нинкой торчали тут же и, толкая друг друга, подбирали с доски жирные крошки (наглецы – без меня!).

Я тоже с ходу пристроилась было рядом, но они трое дружно поперли меня от стола: «Иди сначала мыться! Мы-то уже умылись. Смотри, на кого похожа!»

Я всерьез, прямо-таки до слез, разобиделась на них, но вскоре подоспел ужин, и обида моя растворилась. Нет, никогда в жизни не ела я такой вкуснятины! Норвежская селедка прямо-таки таяла во рту. Каждому досталось по два больших, жирнющих куска. А когда почти заканчивали ужин, явились – словно почуяли по духу – Михаил от Бангера и Янек от Нагеля. Пришлось и их угостить – отрезали еще полселедки. Ладно, Михаилу не жалко, да и Яну, кстати, тоже. Он – хороший, добрый и простой парень – к тому же сколько нам яблок перетаскал осенью из панского сада!

А оставшиеся две с половиной селедки велели маме спрятать до 7-го ноября – и ни за что на свете – кто бы и как бы из нас ни просил! – не доставать ее раньше времени.

6 ноября

Сегодня произошла история, которая одновременно меня и разозлила, и насторожила, и немало озадачила. Но больше всего, пожалуй, повергла в расстройство. Расскажу о ней подробней.

С утра маму направили в гладильню (на днях была большая стирка: Линда с Симой до вечера трудились в прачечной над панским бельем), а мы четверо получили «наряд» работать в саду – ремонтировать ограду в тех местах, где она пришла в негодность. Леонид и Миша пилили, стругали, стучали молотками, а мы с Симой подносили к ним из-под навеса желтые, пахнувшие смолой доски и относили к дровяному сараю гнилье.

Часов в десять Шмидт укатил куда-то на мотоцикле, и мы чувствовали себя свободней – обследовали ближайшие (невидимые из хозяйских окон) участки сада и нашли под яблонями несколько отличнейших яблок.

Но перед обедом пан вернулся, и работа снова оживилась. И вот, когда я несла охапку трухлявых досок, порывом ветра вдруг замусорило сразу оба глаза. Я не могла совсем поднять веки, слезы лились по щекам. Было так больно, что казалось, будто в глаза вонзились острые щепки.

В этот момент возле веранды и попался мне навстречу Шмидт, который шел посмотреть нашу работу.

– Что ты плачешь? – спросил насмешливо. – Или кавалер разлюбил? – (Это у него такая «остроумная» дежурная шутка – уже несколько раз твердит одно и то же, как попугай.)

– И не думаю вовсе плакать, – ответила я с досадой. – Просто в глаза что-то попало, ничего не вижу. Сейчас пойду на колонку, умоюсь.

Я шагнула дальше, но тут же почувствовала, как Шмидт крепко обхватил меня сзади своими жирными лапами (воспользовался, гад, моментом!). Раздался сдавленный, похожий на кваканье, смешок. Это было так неожиданно и так мерзко, что я рывком, со словами: «Лассен зи михь! Вас махен зи?»[43], обернулась. Одна из торчащих в разные стороны досок с маху ткнулась Шмидту в живот. Наверное, ему было больно, потому что он отшатнулся, попятился назад, оступился обо что-то и с маху плюхнулся толстым задом прямо в поставленное под водосточную трубу для сбора дождевой воды корыто.

Он тут же попытался подняться, но, видимо, поторопился: снова раздалось смачное шлепанье… Странно, что все это происходило при полном молчании: наверное, старый пакостник боялся скомпрометировать себя перед другими – Сима, Леонид и Мишка работали буквально за углом, а окна хозяйских комнат были сразу за верандой.

Я швырнула доски тут же на землю и, давясь от неслышного смеха, бросилась бежать к колонке. Промыв наскоро глаза, не пошла больше в сад и, хотя до обеда оставалось еще с четверть часа, отправилась прямо домой. Теперь смех прошел, меня била противная мелкая дрожь, было такое чувство, словно вымазалась вся в липкой грязи. Это что же происходит? Он, Шмидт, думает, что если мы здесь на положении рабов, то ему все дозволено?! Ну уж дудки! Сегодня этот похотливый тип принял холодную купель, а в следующий раз – если снова посмеет выкинуть что-либо подобное – шарахну чем ни попадя прямо по физиономии. А там – будь что будет.

О том, что произошло возле веранды, я решила никому пока не говорить: было стыдно и мерзко, словно это я сама была во всем виновата. Однако мама и Сима заметили, что я чем-то расстроена, пристали с расспросами: мол, что случилось, да почему я ушла раньше времени с работы. Пришлось соврать им, что разболелась голова. Но эта ложь была недалека от истины: в висках и в самом деле ломило, оба глаза покраснели.

После обеда пана нигде не было видно, и мы прошли прямо в сад продолжать начатое дело. Шмидт появился часа через два. Пришел как ни в чем не бывало, завел какой-то пустяшный разговор с Лешкой и с Михаилом, а с Симой даже соизволил пошутить. К счастью, я в этот момент была от всех в стороне – собирала в корзину возле отремонтированного участка щепки, стружку, другой мусор, так что он меня даже не заметил (или сделал вид, что не заметил).

Я невольно покосилась на его штаны – облачен на сей раз в другие – в сухие. Я чуть не фыркнула, представив, как этот «добропорядочный» отец семейства появился перед своими домочадцами с мокрым задом. Интересно, чем он объяснил им свой вид? Наверное, еще и на Линду наорал: мол, расставила, дуреха, свои тазы, корыта где попало – человеку пройти невозможно!

Вечером я все же рассказала Симе о дневном происшествии – решила, что следует ее предупредить о гнусных склонностях нашего работодателя. Пусть тоже теперь будет начеку – ведь ей часто доводится работать в одиночестве то в курятнике, то на скотном дворе, то в прачечной.

Сима, как всегда, разволновалась сверх меры, разахалась, разохалась, к тому же очень ей показалось странным, что Шмидт никак не отреагировал на вынужденное купанье в холодном корыте и не выместил на мне свое зло за это. Честно говоря, и меня тоже удивляет панское забвение и замалчивание происшедшего, и от этого как-то все время муторно на сердце.

Мы с Симой вместе от души похохотали, когда я живописала ей, как Шмидт возился и ерзал толстым задом в корыте, а потом так же дружно облаяли его. Сволочь пузатая. Подонок чертов. Боров вонючий. Ну и добавили еще кое-что покрепче.

10 ноября

Вторник

Вот и промелькнули, ушли незаметно в прошлое великие Октябрьские торжества. 7-го ноября весь день зарывали в бурты картофель. Уже с утра непогодилось – в воздухе висела влажная изморось. И может быть, еще и от этого было так горько на душе. Работали молча, никому не хотелось разговаривать – видно, каждый думал о своем, вспоминал былое, видел перед глазами родных, близких людей, друзей, товарищей.

Я, например, была вся в воспоминаниях о школе, о том, как мы в последнем, девятом классе готовились к праздничному вечеру. Вспомнила, как коллективно, споря и волнуясь, создавали литературно-музыкальную композицию. Мне с Ривой Сорокиной выпало петь дуэтом песню о Чапаеве. И – Господи! – как же мы опозорились! – обе начисто и враз забыли слова второго куплета. Гармонист Васька Ревков, озадаченно поглядывая на нас, уже дважды проиграл вступление, а мы, недотепы, все никак не могли вспомнить нужные слова. Наконец Ривка, а за ней и я неуверенно, невпопад начали третий куплет. Покидая сцену, слышали за спиной в зале веселый гогот, хихиканье.

Несчастные-разнесчастные (не было в тот момент несчастнее нас на свете!), мы сидели потом с Ривкой в пустом классе и боялись высунуться в зал, где давно уже играла музыка и кружились в танцах наши девчонки и мальчишки. Дурочки! Как же не понимали мы тогда, какой мелочью, какой ничтожной мелочью были эти наши неприятности! Как же не понимали мы того, какими счастливыми все были, и как не ценили, не берегли своего счастья! Неужели, неужели никогда не вернется прежняя наша вольная жизнь, неужели все радостное и светлое у меня уже позади?

Грустные эти мысли прервал вдруг Миша: «Что это вы все, ту, май-то, повесили носы? – крикнул он бодро и с силой всадил лопату в землю. – Сегодня – наш праздник, а в праздник надо веселиться. Давайте петь!» – И первый затянул:

Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля…

Мы дружно подхватили и потом уже, благо не было на горизонте Шмидта, перепели все известные нам песни. Спели даже «Интернационал», правда негромко, чтобы не услышали чьи-либо недобрые уши. Но грустное настроение все равно не исчезло, – наоборот, еще только хуже разбередили в себе тоску по дому, по Родине, по былой жизни.

И на следующий день – 8-го ноября почему-то не ощущалось ни обычной воскресной радости, ни покоя. В этот праздник у нас перебывало много народу (Шмидт с семьей с утра куда-то укатили на машине, и мы не опасались принимать гостей). Пришли Вера Никандрова и Женя с Сашей из Почкау, Клава с Ниной, а также Михаил и Ян от Бангера (Ян – поляк, которого Бовкун обвинил однажды в краже сапог. Он никуда не сбежал, просто уезжал на несколько дней к сестре), еще ребята из «Шалмана» и с ними Ольга и Наталка, Василий от Кристоффера и даже двое каких-то совсем незнакомых русских парней с дальних хуторов.

Верка притащила банку маринованных огурцов и шмат бекона (на мой удивленный вопрос – «откуда?» – пояснила: «Ловкость рук…»). Клава выложила буханку хлеба и кусок отварной говядины (с панского стола). «Шалмановцы» захватили с собой большую миску с варениками из картошки. А Женька и Саша, переглянувшись, вытащили из сумки литровую бутыль с самогоном из сахарной свеклы. Мы, в свою очередь, приготовили винегрет, соленые грибы, знаменитую «норвежскую» селедку, отварной картофель – и получился шикарнейший стол.

Женя налил каждому мутную, зверски вонючую жидкость, и мы, чокнувшись разномастными чашками, стаканами, банками (кому что досталось), выпили за далекую свою Родину, пожелали ей вечной жизни и свободы, а также стойкости и мужества, силы и мощи в борьбе с проклятым врагом.

У меня с одного глотка, казалось, обожгло все внутренности (ну и отрава!), перед глазами почему-то все поплыло, закружилось, и я, расхрабрившись, произнесла тост: «Пусть наша Родина простит нас за невольное предательство. А мы, если доживем до светлого дня освобождения, постараемся доказать ей и свою верность, и преданность…»

Последние слова я, к своему стыду, произнесла невнятно, захлебываясь слезами. Но меня все поняли, потянулись ко мне со своими «фужерами». Кто-то тоже расплакался, кто-то стыдливо засморкался. Словом, испортила я все своим тостом, но, к счастью, ненадолго. Уже через несколько минут снова гудел над столом общий разговор, вспыхивал то и дело смех. Сидели в страшной тесноте (но не в обиде – все ведь поместились!) и вспоминали, вспоминали…

У меня почему-то не оказалось в кармане платка, и сидевший рядом Саша Дубоусов достал свой, но не отдал мне в руки, а осторожно вытер следы слез на щеках сам. Я почувствовала, как его рука, словно бы нечаянно, легла на мое плечо, и мгновенно протрезвела. Что это он? В голове ревниво мелькнуло: «Сам шляется к какой-то Адельке, а тут…» Но решила (будто бы ничего не произошло) не выказывать протеста, а подождать, что будет дальше.

Через несколько минут Сашка нашел под столом мою руку и крепко, как-то уж слишком уверенно, по-хозяйски, сжал ее. Я спокойно посмотрела на него: «Ты что, Саша? Тебе что-нибудь передать? Хочешь грибов?»

Он страшно смутился, покраснел: «Нет, спасибо, ничего не надо». Пальцы его разжались, а потом и другая рука незаметно исчезла с моего плеча. Но он и дальше продолжал оказывать мне усиленное внимание, однако в его манерах уже не было прежней развязности и разудалости.

Верка, видимо, заметила со своего места белоусовские «маневры», позднее с любопытством спросила у меня: «Что у тебя с Сашкой произошло?» Я пожала плечами: мол, абсолютно ничего. (Мне почему-то не захотелось с ней делиться.) Но она не поверила: «Знаешь, Сашка всю дорогу расспрашивал меня и Женьку о тебе, сказал, что ты ему очень нравишься».

Я все-таки не сумела скрыть досаду: «Пусть он помолчит! Говорит, что нравлюсь, а сам к этой грязной Адельке таскается». Но Вера не поняла моей досады: «Господи, при чем тут Аделька-то? Она сама на него вешается!.. Да и не только Аделька бегает за ним, учти, что и другие девчонки с ума по нему сходят. Сашка ведь такой парень!»

Да, Александр Дубоусов действительно хорош всем – и внешностью, и умением легко и непринужденно вести разговор. И что греха таить, он мне тоже нравится. Но… Поклонник на двоих мне не нужен.

Когда пришло время всем расходиться, Саша, пожимая мне руку, сказал тихо: «Ты прости меня, пожалуйста, и не сердись. Если не возражаешь, я приду опять в следующее воскресенье».

– Не возражаю, – ответила я серьезно (как могла), но все же не в силах была сдержать улыбку. – Конечно не возражаю.

Вот и окончились праздничные дни. Вроде бы все прошло хорошо – поговорили откровенно со своими, близкими людьми, разделили с ними сомнения, поделились надеждами, тревогами. Но отчего все это время грызет и грызет сердце тоска и такая горькая сумятица в душе?.. Родина моя, далекая, единственная, ты отпраздновала – торжественно ли, скромно ли – свой день рождения и даже не заметила, не узнала, что нас нет с тобой. А нам без тебя так неприкаянно, так одиноко!

12 ноября

Сегодня – судьба милостива к нам! – у нас на обед опять был «куриный зуппе» из безвременно погибшей хохлатки. Но на этот раз душегубом оказался Вольф (по-русски – Волк) – хозяйский пес, – матерая, своенравная немецкая овчарка.

Вчера, когда мы возвращались с работы, Линда подошла к нам, держа за когтистую желтую лапу большую бело-пегую курицу с бессильно провисшими крыльями и с болтающейся из стороны в сторону головой. Вся она была вываляна в пыли и перепачкана черно-бурой кровью.

– Господин Шмидт разрешил вам взять эту куру. Ее Волк затрепал, – сказала она, как всегда надменно поджав губы, и протянула маме собачий трофей. Мы, естественно, не отказались и в душе поблагодарили Вольфа за столь щедрый подарок.

Сегодня после обеда я захватила для Волка мягкие косточки и, угощая его, ласково потрепала за теплые уши, тихонько посоветовала: «Ты, Волчок, почаще дави этих важных и глупых хохлаток, и тогда я тебе всегда буду приносить гостинец».

Шмидт, появившийся в это время на крыльце, как-то сразу догадался, о чем мы, шутя, «договариваемся» с собакой.

– Ты мне брось Вольфа совращать! – тоже, будто в шутку, крикнул он. – Не думай, что вы будете набивать себе брюхо курятиной «за так». За каждую задавленную куру я стану высчитывать положенные вам продукты.

И это, я поняла, уже не было шуткой.

Я, по-моему, не рассказала здесь, как мы подружились с Волком – с существом первоначально злобным, коварным, а в итоге – нежным и преданным. Это произошло буквально в первые недели нашего появления в Маргаретенхофе.

Я люблю собак, и до сих пор они тоже всегда неплохо относились ко мне. Поэтому буквально на второй или на третий день я смело, без всякого опасения, подошла к Волку, который, сидя на толстой цепи возле своей будки, настороженно следил за моим приближением внимательными, карими глазами.

Я вынула из кармана и показала ему картофельную оладью: «Иди сюда, маленький. На – возьми!..» Мгновенье – и возле моих пальцев с лязганьем щелкнули белые, сахарные клыки. Пес, яростно рыча и скалясь, провис на туго натянутой цепи.

«Дурачок ты!» – сказала я, успев, к счастью, вовремя отпрыгнуть в сторону, и бросила на землю оладью. Уходя, видела: Волк не сразу взял угощение, а, глухо и злобно ворча, ходил кругами, не переставая следить за мной, пока я не скрылась из вида. И на второй, и на третий, и на пятый день повторялось почти то же самое. Лишь к концу второй недели я заметила: при моем приближении хвост собаки слегка вздрагивает, а его нападки становятся менее яростными.

Только примерно через месяц Волк впервые, превозмогая себя, рывками, на брюхе приблизился ко мне и, не переставая скалить зубы, робко потянулся к моей ладони за хлебом. И именно в тот момент появился из сада Шмидт (принесла же его нелегкая!): «Что ты делаешь?! Отойди сейчас же от собаки!! Волк разорвет тебя!» – заорал он, хватаясь за стоявшие возле ограды грабли.

И это послужило как бы сигналом. Пес с глухим клокотаньем в горле бросился на меня, зубы его больно впились в мою руку, чуть повыше кисти. Стараясь казаться спокойной и ни в коем случае не выказать охватившего меня страха, я негромко сказала через плечо Шмидту: «Пожалуйста, не кричите и поставьте обратно грабли. Уходите, прошу вас. Уходите же…»

Шмидт растерянно поднялся на крыльцо, а я, глядя в налитые кровью собачьи глаза, сказала Вольфу с ласковой укоризной: «Ну, что же ты делаешь, дурачок? Я к тебе с добром, а ты… Мне хочется быть тебе другом, а так не встречают друзей… Оставь, пожалуйста, мою руку, мне же больно, понимаешь, – очень больно… И знаешь, ты совсем не Волк, а просто обыкновенная умная и добрая собака… Ну, пожалуйста, отпусти же мою руку».

Клокотанье в горле пса усилилось, но сковавший мое предплечье стальной капкан заметно ослаб. Еще несколько секунд Вольф не отпускал меня, затем клыки его разжались. Он медленно, задом, попятился к будке и сел, дрожа, рядом с нею – гордый, несчастный и виноватый.

– Доигралась?! – заорал Шмидт, выскочив на крыльцо, когда я проходила мимо, зажимая платком несколько кровоточащих, в голубых окружьях ранок на нестерпимо болевшей руке. – Еще не хватало, чтоб калекой осталась! Ты думаешь, что я позволю тебе лодырничать и на работу не ходить?

– Не волнуйтесь, – ответила я, едва сдерживая слезы и сотрясавшую меня дрожь. – С рукой все в порядке, и лодырничать, как вы говорите, я совсем не собираюсь.

Но до конца дня я так и не смогла больше работать. Находилась вместе со всеми на поле – в тот день пропалывали кукурузу, – однако почти все время ходила вдоль межи (хорошо, что Шмидт не заглянул сюда) и беспрестанно прикладывала к распухшей, горячей, как огонь, руке прохладные листья подорожника.

Вечером Гельбиха (ей кто-то рассказал о дневном происшествии) принесла маме какой-то сухой травы, велела заварить и немного настоять ее, а затем намочить этой жидкостью холщовую тряпочку и прикладывать ее к руке. «Не давай только высыхать компрессу, чаще мочи тряпочку в настое, – учила она меня. – Уж не спи, пожалуйста, а то можешь и руку потерять».

Я почти до трех часов ночи послушно возилась с этими компрессами, а потом нечаянно крепко уснула. А когда встала утром – опухоли не было. Резкая боль, краснота и жар тоже почти исчезли, а крохотные ранки затянулись хрупкими коричневыми корочками. Ай да Гельбиха, спасибо ей!

Между прочим, это не первая «врачебная» услуга, оказанная мне фрау Гельб. Примерно в те же дни, когда я начала «приручать» Волка, на меня навалилась напасть – руки, лицо, тело, а в особенности – ноги, во многих местах покрылись болезненными нарывами – в народе их называют «чирьями». Наверное, подействовали пережитый голод, потрясение с угоном из родного дома.

Болезнь «терроризировала» меня еще и морально – до сих пор никогда не было ни единого прыщика, а тут вдруг такая дрянь прицепилась. Особенно мучительны эти чирья были в период сенокоса, когда приходилось работать с вилами – поднимать охапки сена вверх, на стога. Потная одежда терла воспаленные участки, боль была настолько невыносимой, что у меня невольно каждый раз выступали на глазах слезы.

– Бедная девочка. Это у тебя от истощения, – пожалела Гельбиха, увидев однажды мои безобразные ноги. – Я научу тебя, как избавиться от этой гадости. Но, кроме того, тебе надо регулярно пить свежее парное молоко. Понимаешь – регулярно! Хотя бы по стакану в день.

Молоко! Где его взять?

Но Фрау Гельб позаботилась обо мне. Каждый вечер, в течение двух или трех недель она настойчиво звала меня со своего крыльца и угощала за закрытой дверью (наверное, чтобы не увидела Эрна) большой кружкой парного молока.

А ее «снадобье», непосредственно от чирьев, оказалось очень простым (однако, увы, тоже для нас недоступным). Оно состояло из двух-трех ложек свежих сливок и небольшого количества белой пшеничной муки. Изготовлялись «лепешки» (просто замешивалась мука на сливках), которые и прикладывались на ночь к «созревшим» нарывам. Тянущие боли не давали уснуть, «лепешки» уже вскоре высыхали от жара (иногда за ночь я меняла их дважды и трижды), но когда утром осторожно отлепляла их от кожи, то случалось, что вместе с тестом (это было удивительно!) вытаскивались длинные, плотные (словно корни), гнойные стержни. Так постепенно (далеко не сразу!) я и избавилась с помощью фрау Гельб от этой неприятной напасти.

Но продолжу историю с Вольфом. Про себя я решила не подходить больше к дурному псу и не искать его расположения к себе. «Эту собаку, – думала, – всю жизнь учили злу – разве может такая понять добро и ответить на него?» Но случилось невероятное. Когда мы вошли утром во двор, Волк, напряженно искавший меня взглядом (это заметила не только я, но и все остальные), вдруг как-то потерянно и неуклюже, торопливо полез в будку. Я не могла пройти мимо и остановилась. И вдруг услышала из глубины горестное, жалобное скуленье. Не рычанье и не знакомое глухое клокотанье, а именно покаянное, виноватое скуленье. И я поняла, что свирепый для всех пес покорен мною, что отныне он безоглядно предан мне.

– Ну, хватит плакать! – сказала я Вольфу, с трудом проглотив остановившийся в горле ком. – Давай, выходи, и помиримся с тобой. Ты не виноват, это я сама раньше времени возомнила о себе Бог знает что. Вылезай же, Волк, хотя мне не хочется звать тебя Волком. Ты, как я уже говорила, просто обыкновенная собака, и жизнь твоя не лучше и не хуже, чем наша, нынешняя… Давай же, выходи…

Так уговаривала я Вольфа, и он перестал скулить. Очень медленно пес вылез из будки и, не поднимаясь на лапы, ползком, с остановками, приблизился ко мне. Теперь уже я смело запустила пальцы в его густую шерсть на загривке, потрепала легонько теплые уши. А он замер благодарно и напряженно под моей рукой, и только мелкая-мелкая дрожь временами сотрясала его сильное тело. Да еще несколько шерстинок все же поднялись устрашающе на хребте. Ни Шмидта, ни Клары, ни Линды в этот момент во дворе не было, а я так гордилась своей победой!

Мама с Симой, едва я подошла к ним (они наблюдали за происходящим из сарая: во время своего «монолога» я свирепо махнула им рукой, чтобы не мешали, скрылись из вида), обе они сразу набросились на меня с бранью – мол, мало тебе вчера досталось от этого дурного, ненормального пса, сегодня еще захотела?

– «Не брани меня, родная, что я так его люблю…» – пропела я в ответ, широко улыбаясь (меня прямо-таки распирала буйная радость). – Он, – я показала рукой на бегающего кругами на цепи Вольфа, который все это время не спускал с меня глаз и нежно скулил, – он совсем не псих и не дуралей, как вы говорите, а просто обиженное жизнью существо, которому, как и человеку, временами позарез необходимо участие и хотя бы капелька понимания.

В ближайшее же воскресенье я попросила у Шмидта разрешения погулять немного с Вольфом.

– Зачем? – ревниво удивился он (пану, я замечаю, не по душе наша дружба с Волком). – Зачем выводить на прогулку дворовую собаку, которая и так целый день на воздухе. Блажь какая-то… Если тебе нечем сегодня заняться дома – так я моментально найду дело. – Он с усмешкой кивнул на свои хоромы. – Вон можешь хотя бы помочь Линде по хозяйству.

– Пожалуйста, разрешите, господин Шмидт, – не сдавалась я. – Собаке ведь тоже хочется хотя бы немного воли. Мы недолго.

– Телячьи нежности, – пробурчал Шмидт и кинул взгляд на замершего в отчаянном ожидании Вольфа. – Смотри, – погрозил он мне пальцем, – не вздумай спустить собаку с поводка! Если кого укусит – тебе несдобровать! И по полям не ходите, не топчите пшеницу и рожь, ступайте по дороге к лесу.

Пока я пристегивала к ошейнику брошенный мне Шмидтом из гаража поводок и отсоединяла цепь, с Вольфом творилось, что-то невообразимое. Забыв о достоинстве взрослого, породистого пса, он визжал и скулил, как презренная дворняга, валялся, мешая мне, в пыли, то и дело принимался слюнявить мои руки, подпрыгивая, норовил лизнуть горячим шершавым языком лицо.

Наконец мы далеко в поле. От усадьбы нас скрывает высокая, плотная стена пшеницы. «Я отпущу тебя побегать, но, гляди, не подведи меня, – говорю я негромко псу, а он, склонив на бок голову, внимательно, словно пытаясь понять, смотрит на меня. – Ни на кого не бросайся, – продолжаю внушать ему, – не убегай далеко и вообще будь умницей. Ну, давай!»

Я расстегиваю ошейник и с замиранием сердца слежу, как Волк, распластавшись над землей, будто большая, диковинная птица, громадными шажками устремляется к лесной опушке. Неужели убежит? А вдруг встретит кого на своем пути?

Сидя на траве и перебирая сорванные в пшенице васильки, я с беспокойством поджидала Волка. И он вернулся вскоре, опьяненный свободой, счастливый, и, как награду, положил мне в подол маленького, задавленного мимоходом мышонка.

– Ну, зачем ты сделал это? – моментально вскочив на ноги и стряхнув с себя окровавленный, пыльный комочек, крикнула я с укором бестолковому псу. – Зачем? Он же двигался, жил, как ты, а теперь…

Но счастье свободы вскружило голову Волку. Не чувствуя за собой никакой вины, он снова устремился вдаль, только мелькнул в пшенице черный кончик хвоста. Так повторилось несколько раз. Сделав большой круг, Вольф непременно возвращался, и каждый раз я безуспешно пыталась защитить свое лицо от безмерных проявлений его нежности и признательности.

Но в одно из отсутствий он все же кого-то встретил на лесной опушке. Услышав яростный знакомый лай, я в испуге бросилась к дороге и увидела бегущих по ней вдали двух мальчишек. Но к счастью, Волк не погнался за ними, а вернулся назад. Стоя рядом, возле моих ног, не трогаясь с места, он, то и дело оглядываясь на меня, захлебывался в грозном рычании, пугая и без того перепуганных, видимо, насмерть «врагов». Я поняла, что он говорил мне: «Пока ты со мной – ты в полной безопасности. Я лучше умру, чем позволю кому-нибудь обидеть тебя».

– Спасибо тебе, Волк, ты – настоящий друг, – сказала я ему и, пощекотав легонько пальцами за ушами, защелкнула на шее ошейник. – Теперь пойдем домой, как говорят у нас, русских, – «хорошего – понемножку». В следующее воскресенье я приведу тебя сюда снова.

Но ни в следующее, ни в другие воскресенья мне уже не довелось больше гулять с Вольфом.

– Я не разрешаю тебе портить собаку! – заорал почему-то в бешенстве Шмидт, едва я лишь попыталась заговорить с ним. – Нечего тут нежности разводить! Сторожевой пес и должен быть сторожевым – злым и беспощадным, а ты делаешь из него слюнтяя. Никогда больше не смей обращаться ко мне со своими дурацкими просьбами! И я запрещаю тебе также подходить к собаке, нечего там тебе делать!

Я посмотрела на Волка. Удивительное дело! С первых же слов, с которыми я обратилась к Шмидту, Вольф встрепенулся, замер весь, подавшись в нашу сторону. Его глаза прямо-таки светились ожиданием счастья и свободы. А сейчас он понуро лежал в будке, высунув голову наружу, и безучастно смотрел куда-то в сторону своими грустными, влажными глазами. А еще говорят, что собаки ничего не понимают и что их поведение определяется инстинктом. Как же – инстинкты!

Дружба наша с Вольфом продолжается и сейчас. Несмотря на запрещение пана, я все равно подхожу к нему и утром, и в обед, и вечером, приношу угощение – то хлеб, то кусочек сахара (специально оставляю от своих порций), а он, Волк, в эти минуты просто не знает, как выказать свою преданность и любовь: то ползает и валяется в пыли возле моих ног, то скачет, как оглашенный, то тихонько покусывает и лижет руки. А когда ухожу от него – долго и обиженно с подвыванием лает.

Странно, что из всех нас, рабочих, он так привязан единственно ко мне одной. Остальных же в лучшем случае не замечает, хотя и Леонид, и Василий тоже не раз пытались приручить его.

Помню, когда появился у нас Миша, он, глядя на наши с Волком отношения, тоже загорелся идеей завязать с ним дружбу. «Подумаешь, невидаль! – сказал он полупрезрительно, но не без зависти. – Не таких, ту, май-то, я псов обламывал. В нашем районе был клуб собаководства, где готовили пограничных собак. Так там овчарки были – настоящие волкодавы. Этот твой Вольф, май-то, против них слабак…»

Но более близкое знакомство с Вольфом оказалось для Миши печальным. Оно закончилось (да так больше и не возобновилось) продранными штанами и укушенной пяткой. Вечером, неловко орудуя иглой над огромной, во всю длину штанины прорехой, Миша громко и страшно всячески поносил Волка. До тех пор ругал, пока я не взяла у него иглу и не зашила все сама.

29 ноября

Воскресенье

Прошло уже около трех недель, как я не прикасалась к тебе, мой дневник. Не было сил писать, временами казалось, что нет сил, что ни к чему даже жить дальше. Аркадия поймали! И убили! Причем убивали жестоко, медленно, изощренно.

12-го ноября, в четверг, его привезли из концлагеря в Петерсхоф, специально по просьбе хозяйки имения, избитого, еле живого – как было объявлено, – для устрашения всех «восточных рабочих», кто еще имеет или имел задумку бежать из «цивилизованной» Германии. Обо всем этом нам сообщил в пятницу запыхавшийся Василий от Кристоффера. Он прибежал в обеденный перерыв и страшно торопился обратно.

…Все же не сумел, не сумел пробиться к своим! Поймали! До меня не сразу доходил смысл сказанного Василием.

– А где же… – Я посмотрела на Васькины руки. – Он что, ничего не?.. Не передал никакой записки?

Василий опустил глаза. «О какой записке ты говоришь? Он не только писать – говорить уже почти не может. Аркадий умирает – понимаешь? Эти гады, сволочи измолотили в нем все, что могли. У него перебиты все внутренности, переломаны ребра, ноги. Даже пальцы на одной руке эти изверги поотрубали. Уж лучше бы добили совсем, чтоб не мучился… В общем, так, – Василий обвел нас всех, ошарашенных страшной новостью, мрачным взглядом, – если вы хотите застать Аркадия еще живым – приходите сегодня же. Я специально и прибежал, чтобы вы знали».

Не закончив обеда (Где там! Ничего не лезло в глотку!), мы четверо – Михаил, Леонид, Сима и я – заторопились к Шмидту. Он вышел на крыльцо, ковыряя, как обычно, в зубах, с удивлением посмотрел на карманные часы:

– Что-то вы сегодня поторопились, а? Что произошло?

Господи, я никогда ни перед кем еще так не унижалась, как перед этим жирным боровом, никого так не упрашивала, не молила: «Пожалуйста, господин Шмидт, отпустите нас сейчас, дайте нам пропуска в Петерсхоф. Там умирает наш товарищ, – говорила я, глотая слезы, – понимаете, умирает! Мы отработаем эти полдня в воскресенье, в любое другое время, когда вы только скажете. Ну, пожалуйста…»

– Что такое? Я ничего не понимаю. – У Шмидта от изумления вытянулась физиономия. – О ком ты говоришь? Куда и зачем я должен вас отпустить?

Я снова, уже более связно, все повторила, объяснила: мол, тот, кто умирает сейчас в Петерсхофе, – наш земляк, русский. Он – бывший летчик, пленный. Он не смог вынести издевательства над собою управляющего и бежал. Но был пойман, попал в концлагерь и теперь, по желанию хозяйки, совсем умирающий, доставлен обратно в имение.

И Шмидт понял. Понял и… как всегда, с ходу заорал в бешенстве, забрызгал слюной.

– Еще чего выдумали – отпустить всех четверых! Это надо же, до чего обнаглели, лербасы, обращаться ко мне с такой просьбой. Много их, ненормальных идиотов, бегут отсюда – и над каждым пойманным вы, такие же идиоты, будете слезы лить?! Бьют, душат этих дураков в концлагерях – и правильно делают! Майн Готт! Плохая им, видите ли, здесь жизнь – жрут досыта, от войны в стороне – радовались бы, что живы останутся!.. Так нет! Бегут в свою нищую Россию, словно она медом намазана… В общем, так. Никаких вам отпусков! Намечено сегодня молотить – и вы будете молотить! Вот в воскресенье, – с глумливой издевкой добавил он, – вот в воскресенье можете подойти ко мне с этой просьбой, но я и то еще погляжу – стоит ли отпускать всех…

Боже, как я, как все мы ненавидели его в этот момент! Если бы наша ненависть могла жечь – она испепелила бы этого злобного, демонстрирующего свою силу и власть нациста в одно мгновение. Мы молотили овес до конца работы и весь следующий день. И оба вечера Шмидт бесцеремонно дважды заглядывал к нам домой – проверял, все ли на месте, не ушел ли кто в Петерсхоф без разрешения.

В воскресенье утром, едва его панское величество проснулось (по моей просьбе Нина следила с крыльца, когда раздвинутся шторы на окнах), мы трое – я, Миша и Леонид – Симу уговорили не ходить: все равно ведь не отпустит всех четверых! – опять пошли к нему.

– Ну что, все же решили потрудить свои ноги? А вдруг уже умер тот ваш летчик? – начал Шмидт благодушно, но, взглянув на нас, быстро, как-то необычно сгорбатившись, повернулся к двери. – Сейчас вынесу вам ваши «аусвайсы». Но только для двоих – для тебя и для тебя! – Он ткнул пальцем в меня и в Мишу. – А Леонард пусть останется, он может понадобиться мне здесь, в усадьбе.

Не мог, не мог все же и тут не покуражиться!

И вот мы с Мишей в Петерсхофе. Вдали виднеется господский дом с белыми, как и в Маргаретенхофе, колоннами. При въезде в усадьбу по обе стороны дороги расположено несколько вытянутых, напоминающих бараки, одноэтажных домов – видимо, жилища для рабочих. Чуть дальше – громоздкие здания конюшни, скотного двора, различные хозяйственные постройки под красными черепичными крышами.

Навстречу нам выходит из одного дома пожилая женщина с пустым ведром в руках (плохая примета!), внимательно смотрит на нас.

– Скажите, пожалуйста, – спрашиваю я ее по-немецки, – где здесь живут русские рабочие?

Она отвечает по-польски, любопытство светится в ее глазах: «Вон в тех, крайних домах… А кто вам нужен?»

Поколебавшись мгновенье и переглянувшись с Мишей, я говорю: «Нам нужен Аркадий, тот, что на днях вернулся из концлагеря. Знаете такого?»

Она, выронив ведро, всплескивает руками:

– О, матка Бозка, как же не знать?! Такий гарный хлопец, такий гарный!.. Но он не здесь жил, а во-он в том здании, в конюшне… Видите, наверху окошко с решетками – вот там и была его камора… Понимаете, пан Аркадий такий смялый, самостийный хлопец, а наш пан управляющий, – она оглядывается по сторонам, – настоящий зверь. Невзлюбил он этого русского и распорядился запирать его после работы под замок.

Женщина жалостливо хлюпает носом в кончик головного платка: «Мой муж присматривал за Аркадием, очень жалел его, часто, несмотря на строгий приказ управляющего, открывал замок, отпускал его на волю. Он, Аркадий, все куда-то спешил по воскресеньям, говорил, будто у него родственники нашлись. – Женщина опять с любопытством уставилась на нас: – А это не вы, случайно, его родственники?»

– Мы, – опередил меня Миша. – Он наш старший брат.

– Матка Бозка, это надо же! – опять взмахнула руками фольксдейтчиха (теперь я поняла: она жена того оборотистого стража, что заставлял Аркадия работать за себя). – Матка Бозка, брат с сестрой нашлись! А мы-то с мужем все не верили ему, думали, дивчина какая завелась.

Женщина еще некоторое время недоверчиво буравит нас своими заплывшими глазками, затем, всхлипывая и сморкаясь в стянутый с головы платок, оборачивается к русскому бараку: «Теперь-то он, Аркадий, здесь. Сами пани хозяйка приказали поместить его вместе со всеми. Бедный хлопец, бедный хлопец… Пойдемте, я провожу вас».

В большой мрачноватой комнате с установленными вдоль стен двухъярусными нарами – пусто, безлюдно. Но так нам показалось лишь в первые секунды. Затем, привыкнув к полутьме, мы замечаем сидящих и лежащих на нарах людей, в основном – мужчин. Лишь небольшая группа женщин собралась, беседуя, у окна, где стоит единственная «одноэтажная» кровать, на которой смутно вырисовывается силуэт какого-то высохшего, седого старика.

Но где же Аркадий? Мы с Мишей растерянно оглядываемся.

– Та вот же вин, вот! – говорит наша провожатая и, всхлипывая все громче и громче, подталкивает нас к старику.

Всего ожидали мы с Мишей, всего, но только не этого! Мы ждали встречи с Аркадием, с хорошо знакомым нам молодым парнем – пусть измученным, изувеченным, растерзанным, а увидели совершенно, ну совершенно незнакомого нам человека – изможденного, морщинистого, с ввалившимися щеками и ртом старца с белыми, как снег, волосами. Он лежал с закрытыми глазами. Сложенные на груди руки покоились под грязным, облезлым одеялом. Во время редких вздохов откуда-то изнутри вырывалось влажное клокотанье, а в уголках черных губ вскипали и медленно опадали маленькие розовые пузырьки.

Все женщины разом уставились на нас, а мы с Мишей стояли молча, не зная, что говорить, что делать, – испуганные, раздавленные, оглохшие и опустошенные. Кто-то из женщин осторожно потрогал лежащего за плечо: «Аркадий, к тебе пришли. Очнись, Аркаша!»

Веки медленно, не сразу, поднялись. На нас смотрели огромные в темных полукружьях серо-зеленые глаза, полные жгучей боли. Но даже и они, глаза, были другими, неузнаваемыми. Исчезла из них приветливая, ласковая золотинка, а вместо нее струилась из глубин мрачная чернота. Но вот взгляд умирающего прояснился, что-то дрогнуло в его лице, опухшие, потрескавшиеся губы слабо шевельнулись. Он узнал нас!

«А тебе, Вера, особенный», – вдруг ярко, как молния, блеснуло в памяти, и тут меня наконец прорвало: слезы потоком хлынули из глаз, я прямо-таки захлебывалась ими. Опустившись возле кровати на колени и откинув слегка одеяло, я своей рукой осторожно накрыла изувеченные култышки, губами прижалась к впалой, синей от побоев щеке: «Аркадий, Аркаша, Аркашенька! Как же ты так, милый?! Как они, изверги, посмели? Что же теперь нам делать? Как жить дальше? Аркашенька, Аркаша, Аркадий…»

И Миша рыдал рядом, не стесняясь и не вытирая струящихся по лицу слез.

В груди у больного вдруг страшно захрипело, заклокотало, струя горячей алой крови потекла по подбородку, скапливалась яркой лужицей на вороте серой, застиранной рубашки.

– Ой, сейчас помрет! Отойдите от него! – заголосил кто-то испуганно рядом. Но он, Аркадий, вдруг неожиданно, как-то повелительно качнул головой, большим усилием воли – это чувствовалось по его напряженной позе – заставил себя успокоиться. Вот он снова открыл глаза, ясно взглянул на нас. «Я еще жив, не пугайтесь. И я не умру, обещаю вам, пока вы здесь», – говорил его взгляд. Он с усилием поднял руку (другую, изувеченную, я продолжала осторожно гладить пальцами), легким, почти неслышным прикосновением, провел ладонью по моей щеке, как бы стирая что-то. Я поняла, что он хотел мне сказать: «Не плачь. Мне от этого еще тяжелее… В том, что произошло, виноват я один. Я скоро уйду от вас, но вы не оплакивайте меня сильно. Просто вспоминайте иногда, что был когда-то с вами…»

Мы просидели с Мишей возле Аркадия до пяти часов (наши «аусвайсы» действовали лишь до трех). Он то впадал в забытье, то снова, но уже все реже и реже, открывал глаза, внимательно вглядывался то в меня, то в Мишу, словно стараясь запомнить нас, унести с собой в ничто, в таинственную, непостижимую бездну наши земные отражения. Мы с ужасом видели, как прямо на наших глазах меняется его лицо: нос вытянулся, заострился, скулы резче обтянулись пепельной кожей.

Дважды он порывался что-то сказать нам. Я наклонилась к его губам: «Что, Аркашенька?» И скорее догадалась, чем поняла: «Всё… Конец…»

В один из моментов, когда зыбкое сознание на какие-то секунды снова вернулось к умирающему, я, близко склонившись над его изголовьем, произнесла негромко:

– Аркадий, ты должен знать! Москве, твоему городу, уже ничто не угрожает – фашистов отогнали от нее на пятьсот километров… И Ленинград тоже освобожден от их кольца! Немцев гонят сейчас всюду, по всему фронту! Ты слышишь меня, Аркадий? Началось наконец большое наступление наших!

Я лгала вдохновенно, но это была необходимая ложь: бедный Аркадий не мог, не должен был уйти с чувством безысходности и обреченности. Он, наверное, услышал и понял меня, потому что обрубки пальцев под моей рукой слабо шевельнулись, словно он отвечал мне рукопожатием.

Уходя, я, а за мною Миша прижались губами к страшным, черным губам Аркадия. «Прощай, Аркаша. Мы никогда, никогда не забудем тебя». Теперь я не плакала, в груди было так тяжело, будто туда поместили булыжник.

Уже долгое время веки Аркадия не поднимались, его лицо, приобретшее какую-то странную торжественность, оставалось каменно-неподвижным. Я подумала, что он уже не слышит, не понимает нас. Но Миша вдруг растерянно потянул меня за рукав, кивнул головой в сторону умирающего. Мы ясно увидели: из уголков закрытых, ввалившихся глаз Аркадия не спеша покатились и пропали где-то в глубоких горестных морщинах две маленькие прозрачные слезинки.

Несколько женщин поджидали нас на выходе из барака, вызвались проводить до шоссе. Наперебой стали рассказывать об Аркадии, какой он был хороший, внимательный, добрый. (Был? Почему был? Ведь он еще есть!)

– Николы, если бачит, что жинке важко, не пройдет мимо, завсегда пособит, – говорила одна. Другая вторила: «И никогда от него не слышали грязного слова – всегда выдержанный, ровный, спокойный». А третья, лет сорока пяти женщина, с красивым, поблекшим лицом, поминутно вытирая слезы то ладошкой, то рукавом потертой плюшевой жакетки, рассказывала:

– Когда привезли сюда Аркадия из концлагеря, все рабочие словно взбунтовались, прибежали с поля, с молотьбы – где кто работал, столпились вокруг него, недвижимого, плакали, грозились прибить и хозяйку, и управляющего. Ведь уже прошел слух в поместье, что эти изверги специально просили лагерное начальство искалечить его, чтобы другим было неповадно проявлять непокорность. Но Аркадий – он тогда еще мог говорить – остановил всех. «Сегодня вы этим ничего не добьетесь, – сказал он. – В свое время всем им достанется по заслугам. А чтобы приблизить это время, надо быть со своими, драться и драться с врагами… Если бы мне удалось поправиться – я бы снова ушел. И в другой раз, и в третий…»

– Они, – женщина кивнула в сторону усадьбы, – они думали напугать всех рабочих видом этого несчастного парня, а только хуже для себя сделали. Люди озлобились сильнее, а прошлой ночью еще пятеро ребят сбежали.

– Ему что, вначале еще не было так плохо, как сейчас? – спросил Миша у женщины.

– Нет. Он еще мог есть, глотать пищу, – ответила она. – Мы его, правда, кормили, как ребенка, с ложки, протирали до кашицы суп, картошку. У него же, ребятки, все зубы до одного выбиты. А потом очень быстро он стал угасать, угасать. Когда принесли его в барак – попросил поставить койку возле окна и все смотрел, смотрел на небо. Вы же знаете, он летчиком был. Бедный хлопчик. Такой молодой, и такой ужасный конец.

Позднее мы узнали: Аркадий умер часа через два после нашего ухода. Хозяйка поместья и управляющий, опасаясь, видимо, нежелательных выпадов со стороны рабочих – «остарбайтеров» и поляков, – тайком поручили самым преданным своим холуям в тот же вечер отвезти тело на кладбище в Грозз-Кребс. Аркадия зарыли, как безродного пса, за оградой деревенского погоста.

Василий от Кристоффера все же разузнал от одного фольксдейтча место захоронения, и в прошлое воскресенье все мы вместе с ним побывали там… Небольшой, заметно осевший уже холмик земли, усеянный мерзлыми комками глины среди хрупкой, покрытой блестками инея ржавой травы, – вот все, что осталось от Аркадия.

Мы молча постояли возле могилы – звенящая пустота была в голове и в сердце. Потом Леонид сказал: «Весной надо прийти сюда и как следует все оборудовать. А пока, чтобы могилу никто не затоптал и чтобы она не затерялась, надо оставить здесь какую-либо памятную метку. Давай, Мишка, притащим сюда хотя бы вон тот кусок гранита».

Ребята принесли и положили поверх холма большой, искрящийся снежным инеем камень, что лежал в стороне от дороги, а мы – мама, я и Сима – немного прибрали могилу – собрали кучнее мерзлые комья глины, пообрывали верхушки сухой, ломкой травы.

Нинка незаметно юркнула за ограду и вскоре притащила оттуда красивый цветок – искусно выполненную из картона и воска чайную розу. Но Сима тотчас же свирепо шлепнула ее и велела немедленно отнести цветок туда, где взяла. «Это называется мародерством! – оглянувшись испуганно по сторонам, сказала она грозным шепотом. – Никогда больше не смей разорять чьи бы то ни было венки!»

Я тоже подтвердила: «Не нужны Аркадию чужие, тем более фрицевские цветы. Весной мы посадим здесь березку. Верно, ребята?»

– Мы не можем сказать тебе, Аркадий, привычных слов – «пусть земля будет для тебя пухом», – негромко и печально произнесла на прощанье мама. – Чужая, постылая земля хоть и приняла, укрыла тебя – она все равно навсегда останется для каждого из нас чужой, постылой.

…Сейчас, когда я пишу эти строки, с того памятного черного дня прошло уже около трех недель. Но я, как и тогда, не могу сдержать слез при воспоминании о нашей последней встрече с Аркадием, не могу забыть его наполненного тоской и жгучей болью взгляда, его неузнаваемо растерзанного, но по-прежнему стойкого облика.

Я никогда, слышишь, Аркадий, никогда не забуду тебя. И я никогда, клянусь тебе, не дам угаснуть в сердце ненависти к твоим мучителям. Теперь я понимаю: что бы ни случилось в дальнейшем, как бы ни сложились наши судьбы, судьбы всех втянутых в эту страшную войну народов и стран, – нельзя оставлять безнаказанными жестокость и зло. Потому что – безнаказанные – они могут породить еще большую жестокость, ненависть и зло, в которых захлебнется, утонет весь мир.

1 декабря

Вторник

Кто поможет нам в нашем несчастье? Сима все время твердит: «Никто, как Бог» – и молится тихонько по вечерам, лежа в кровати и накрывшись с головой одеялом. Наши с ней кровати стоят впритык, изголовье к изголовью, и я иной раз слышу, как она, прочитав скороговоркой и шепотом все известные ей молитвы, страстно умоляет Бога о том, чтобы он спас ее мужа Костю от ран и от смерти, чтобы послал здоровье Нине и ей и чтобы им всем посчастливилось когда-либо снова собраться в родном доме.

По моим наблюдениям, Сима становится суеверной и пугливой. Собственно, она и раньше-то, насколько я ее знаю, никогда не отличалась особенной смелостью, ну а сейчас боится всего. Ни за что первая не двинется с места, если перед ее носом дорогу перебежал кот, не важно какой масти. Нещадно наказывает Нину, если та подерется с Хансом (Нинка – молодец, себя в обиду не дает: не раз уже Ханс ходил поцарапанный, с красным носом). Стала верить в разные приметы и в сновидения.

Однажды я рассказала Симе про свой удивительный сон, который видела незадолго до начала войны и который поверг меня, девчонку, в страх и в смятение… Я шла по пустынной, ровной и гладкой, как лента, дороге, а вокруг расстилались незнакомые поля в высоких травах и в цветах. Светило солнце, вокруг царил покой, но мое сердце буквально леденело от непонятного ужаса. Вдали послышался гул – набатный звон, пение, стон и плач одновременно. Он быстро приближался, разрастался, быстро заполнил собою всю округу. Навстречу мне, закрыв все небо и землю, стремительно надвигалась на меня, угрожая растоптать, смести с дороги, превратить в пыль и прах, странная процессия. Летели низко над дорогой с кадилами и иконами в руках суровые священники и седые монахи в клобуках, развевались, как знамена, их ризы и хоругви. За ними поспешали какие-то мужчины и женщины в черном, бледные, словно светящиеся, дети. А между людьми со свистом и воем неслись гробы, большие и маленькие, – много-много ужасных, обдающих могильным холодом гробов… Мгновенье – и вся эта воющая, грохочущая и стонущая кавалькада унеслась, словно ее и не было, вдаль, оставив меня на исковерканной, ископыченной дороге, сжавшуюся в комок, помертвевшую от страха…

– Знаешь, если ты только все это не придумала – то это вещий сон, – задумчиво, недоверчиво глядя на меня, промолвила Сима. – Так пролетит через твою жизнь война. Если тебя не смял тот вихрь, значит ты не должна погибнуть. Останешься жить и дождешься конца.

Нет, Сима напрасно подозревает меня во лжи. Я ничего не придумала. Тот сон оставил столь неизгладимое впечатление в моей памяти, что я и сейчас, едва лишь подумаю о нем, – снова ощущаю леденящий холод в груди и липкий, суеверный ужас.

Теперь, может быть, под влиянием Симы я тоже стала молиться. Я поняла, что человек не может жить без веры и без надежды, иначе он просто переродится в скота. Я, не переставая, верю в тебя, в твою силу и мощь, моя Родина, надеюсь, что рано или поздно снова обрету тебя, но иногда, поверь мне, просто не хватает сил бороться с отчаянием и тоской. Ведь, как трубит радио, проклятые фрицы везде и всюду одерживают победы. Это как какая-то адская машина, которая безостановочно, беспощадно прет и прет вперед, перемалывая и уничтожая на своем пути все – и живое, и неживое.

Я не знаю настоящих молитв, которые твердит по ночам Сима. Мои мольбы к Тому, сильному и всемогущему, просты и бесхитростны. Натянув на голову одеяло, я беззвучно, одними губами, шепчу в душную темноту: «Господи! Дай силу моему народу одолеть фашистов и прогнать их прочь с нашей земли… Помоги, Господи, России отстоять свою свободу, а всем нам поскорее вернуться домой. Защити моих братьев, всех близких, а также школьных друзей от смерти, верни нам прежнюю счастливую жизнь. Господи, Господи, Господи, ну, пожалуйста, услышь меня, сделай так, как я прошу…»

И ты знаешь, моя тетрадь, мне действительно становится после этого одностороннего разговора с Богом как-то легче на душе. Может быть, человеку совершенно необходимо в определенных условиях осознавать присутствие над собой монументальной, незыблемой силы, способной щадить и карать, даровать счастье и жизнь и лишать таковых. Когда человек здоров, счастлив и доволен всем, потребность в общении с этой силой сама собой отпадает, а когда ему трудно, когда, как мне сейчас, жизнь становится невмоготу и порой кажется, что просто нечем дышать, – вот тогда душа снова ищет общения с невидимым Богом, снова преисполняется верой и надеждой.

…Я хорошо помню ту последнюю ночь перед приходом немцев в мою родную Стрельну. Мы не сумели пробраться в Ленинград (дорога в Лигово уже была перерезана), и нашим пристанищем оказалась битком набитая такими же, как и мы, неудачниками землянка на берегу Финского залива в Ижорке, где жил мой дядя, брат матери. Что это была за ночь! От стоящих в море кораблей беспрерывно летели со зловещим шелестом снаряды в нашу сторону, оглушительно рвались где-то рядом. Со своей стороны фашисты безостановочно поливали огнем побережье, непрерывно обстреливали из пушек наши суда. Все в нашем утлом строеньице ходило ходуном, угрожающе трещал, осыпая всех землей, трехслойный накат из бревен, уши ломило от грохота. От едкой гари, казалось, разорвутся легкие. Вот тогда-то и послышались молитвы, сначала едва различимые, потом все громче и громче и, наконец, до исступленного, отчаянного крика. Люди, оказавшиеся на краю неминуемой гибели, вспомнили вдруг о Боге, молили его о спасении, о чуде, о милости… Как же слаб человек в обступивших его невзгодах, как он беззащитен и уязвим!

Вот в чем исповедуюсь я перед тобой сегодня, моя тетрадь. Но я не стыжусь своих мыслей, да думаю, что и никогда не буду стыдиться их. Ведь, по моим соображениям, та всемогущая сила, что зовется Богом, всегда являлась для христиан, а также, наверное, и для людей других вероисповеданий, олицетворением человечности и милосердия, совестливости и честности, порядочности и человеколюбия. Разве это не так?

Недавно мы с Мишей слушали радио у Гельба. Фашистский диктор с издевкой вещал о том, что, мол, поверженные, сломленные духом красные, как за соломинку, хватаются сейчас за Бога. Что будто бы во всех русских церквах в настоящее время идут богослужения и читаются проповеди о грядущей победе над гитлеровскими захватчиками и что будто бы священнослужители даже благословляют с амвона наших воинов на праведный бой с врагом. А поэты и композиторы пишут стихи и песни на эту тему. В качестве примера диктор, глумясь, привел две строчки стихотворения какого-то автора:

…Наши деды, наши прадеды

За победы наши молятся…

5 декабря

Суббота

Решила снова вернуться к прошедшему. За три ноябрьские недели, что не писала сюда, поднакопилось немало новостей. Самая главная из них та, что к нам вернулся из концлагеря Василий. Он, конечно, и похудел здорово, и постарел, и как-то внешне слинял весь, но все же выглядит еще молодцом – способен даже и пошутить, и посмеяться. Я даже не ожидала встретить его таким – сразу пронзила горькая мысль: ну почему же Аркадий такой невезучий, почему же ему-то не удалось вырваться оттуда живым, а лишь полутрупом.

Но, как я позднее убедилась, Василий тоже сильно помят и искалечен – и физически, и духовно – и держится только благодаря своему характеру. Он так же хлебнул в достаточном количестве все «прелести» лагерной жизни, его рассказы в точности повторяют рассказы Михаила от Бангера. И еще он подтвердил ту печальную нашу догадку, что Игоря и Сашу фашистские палачи замучили в концлагере до смерти. При последней встрече Василия с ними – это было недели за две до его возвращения сюда – они оба уже находились в бараке смертников: Игорь без конца харкал кровью, а у Саши вроде бы даже помутился рассудок.

В первую же ночь я, случайно проснувшись, услышала в кухне тихие, шаркающие шаги, тяжелые, похожие на сдерживаемые стоны, вздохи. В испуге я прислушалась, подождала немного (может, показалось?), потом, накинув на ночную сорочку кофту, тихонько вышла в коридор. За закрытой стеклянной кухонной дверью, в темноте, на фоне слабо светящегося окна, кто-то маячил взад-вперед, взад-вперед… Чиркнула спичка, зажигая папиросу, осветила острый нос, худой подбородок. Василий!

Тихонько я приоткрыла дверь, щелкнула включателем: «Вася? Вам что – плохо?»

Он растерянно, как-то беспомощно оглянулся, прикрыл пальцами глаза от бьющего с потолка света. Его лицо было мертвенно-бледным, от висков стекали по щекам крупные капли пота, рука, державшая папиросу, дрожала.

– Нет, ничего… А я что – разбудил тебя? Прости. Понимаешь, просто не могу спать – лишь закрою глаза – сразу разные кошмары лезут в голову. – Он судорожно затянулся. – Ты не беспокойся, иди… Еще озябнешь тут босиком. Я сейчас тоже лягу, вот только докурю.

Но и теперь еще Василий до конца не пришел в себя. Иногда сквозь сон я слышу, как он, крадучись, пробирается по ночам в кухню и долго-долго ходит там, смолит папиросу за папиросой. Шмидт относится к нему пока лояльно, по крайней мере не хуже, чем ко всем остальным. Между прочим, он сам съездил на бричке за Василием на биржу, так сказать, самолично доставил сюда.

Вторая новость – к Гельбу прибыл в отпуск с Кавказского фронта их старший сын Райнгольд. Значит, напрасно фрау Гельб плакала, а Гельб ходил такой мрачный и понурый. Ничего с их сыночком не случилось – явился жив и невредим. Райнгольд – высокий, очень похожий на отца парень, бледный и страшно тощий. Видно, неважнецкая диета сейчас у немецких вояк. Первое впечатление таково, что он так же сдержан и неразговорчив, как старший Гельб, к нам, русским, пока не проявляет ни враждебности, ни высокомерия.

Гельбиха, помолодевшая, счастливая, бегает по десять раз в день (откуда только прыть взялась?) от дома к погребу, где хранятся у них разные припасы, – старается как следует откормить свое чадо. Об Анхен и Генрихе – и говорить нечего: сияют, как те начищенные медные кастрюли, что расставлены у них на кухонных полках. Да и сам Гельб как-то просветлел лицом, стал вроде бы выше ростом, а однажды я даже увидела – впервые! – как он смеется!

Вот какой счастливый переполох вызвал в этом, в общем-то, неплохом, добром семействе приезд в отпуск сына и брата – фронтовика.

И между тем не кто иной, как бравый защитник Рейха Райнгольд, исполнил наконец нашу мечту, дал нам услышать голос России. Кажется, никогда еще не было так светло и радостно на душе. Еще бы! Получили привет с Родины, из самого сердца ее – Москвы!

Это случилось 22-го ноября и, сразу оговорюсь, – случайно. После приезда Райнгольда мы несколько дней из деликатности не надоедали семейству Гельба, а в тот воскресный вечер решили зайти к ним. Явились мы с Мишей еще рановато. Гельб с женой были на ферме, Генрих, наверное, умотал в деревню, нас встретили только Райнгольд и Анхен. Райнгольд, насвистывая, стал крутить ручку приемника, услышав обрывки русской речи, вопросительно взглянул на нас: «Руссишь?»

Мы кивнули и тут же недоуменно, украдкой переглянулись – не было в словах ни обычного лживо-патриотического пафоса, ни характерного, старательно-четкого произношения слогов. Передача велась с той, с нашей стороны! С замиранием сердца, однако внешне спокойные (старались изо всех сил!), слушали мы рассказ о том, как на каком-то участке фронта (от волнения мы оба сразу забыли где) наши бойцы, закидав гранатами и минами вражеские укрепления, уничтожили сотни гитлеровских солдат и офицеров… Потом полилась из приемника песня, исполнял ее такой знакомый, такой близкий нам хор красноармейцев! Наверное, это была новая песня, потому что и слова, и мелодия незнакомы мне.

Райнгольд, понимающий несколько слов по-русски, с довольным видом уселся рядом, с улыбкой – мол, вот какой я везучий – сразу поймал то, что надо! – посматривал на нас. А в это время уже передавали другое. Не без ехидства диктор спрашивал – почему молчит Муссолини? И тут же отвечал: да потому, что его восьмая армия – 45 дивизий! – разбита нашими войсками на германо-советском фронте в пух и прах, что итальянский флот покоится сейчас на дне Средиземного моря, а все колонии в Африке ликвидированы.

Затем выступил председатель одного колхоза. Как он говорил! Звучали горячие, полные любви к Отчизне и ненависти к врагу слова. Он рапортовал о сдаче хлеба и других сельскохозяйственных продуктов государству, а под конец от имени своих земляков передал приветы и самые теплые пожелания всем защитникам Отечества.

Потом мы услышали веселые частушки – как бы пародию на стихотворение Некрасова «В лесу раздавался топор дровосека». О том, как два наших партизана сбили с толку, обвели вокруг пальца группу немецких солдат и, в конце концов, захватили их всех в плен. Было очень забавно слышать это, и мы не могли сдержать улыбок.

Анхен тотчас же заподозрила что-то неладное и пристала ко мне с расспросами: «О чем там говорят? Откуда передают?»

Я не смогла врать и призналась: «Да, это передача из России». Райнгольд тут же потянулся к приемнику и выключил его. Так нам и не удалось послушать объявленный в последний момент концерт советской песни. А жаль! Так жаль!

Остаться и слушать после этого обычную немецко-русскую болтовню нам уже не хотелось, и мы с Мишкой, вежливо поблагодарив молодого Гельба, отправились к себе. Нам просто не терпелось выложить все, что мы узнали, остальным нашим домочадцам. Поднявшийся со стула вслед за нами Райнгольд все же не сдержался, поинтересовался с кислой улыбкой: «Ну и что же передала сегодня ваша Москва?»

Я с ходу и не без торжества выпалила: «Оказывается, армия-то Муссолини разбита советскими войсками наголову! Сорок пять дивизий! И флот его целиком потоплен!..»

Райнгольд, словно у него вдруг страшно разболелись зубы, страдальчески поморщился: «Все без исключения итальянцы – ленивые и трусливые скоты. Они бросают все, как только заслышат русские пушки, и удирают кто куда, спасают свою шкуру».

Весь вечер у нас не было иных разговоров, как о советской радиопередаче. И еще много дней воспоминания об услышанном согревали сердца, укрепляли нашу веру. Значит, не все так плохо и страшно, как врут немецкие дикторы. Значит, и кровавым наглым фашистам, и их сподвижникам достается зачастую по заслугам. Значит, можно еще жить, ждать и надеяться!

Ах, Аркадий, Аркадий, как жаль, что тебе не довелось узнать об этой единственной весточке с Родины. Ведь ты, помнишь, так мечтал услышать от своих хотя бы несколько слов!

На днях Райнгольд уезжает. У меня невыносимо чешется язык – все хочу и не решаюсь как-то попытаться разговорить его. Уж он-то, явившийся из России, из самого пекла, наверняка мог бы рассказать много интересного. Но заранее уверена, что это бесполезно – и характер Гельба, и выучка Гельба. Ничего-то, ничегошеньки он не скажет!

И третья, тоже совсем немаловажная новость, та – что мы теперь являемся подписчиками издаваемой в Данциге русско-эмигрантской газеты под названием «Новое слово». Как-то я попросила Шмидта выписать ее для нас (разумеется, в счет наших марок), и с неделю назад он вручил мне кипу газет за целую декаду. Теперь у нас еще больше стало гостей – желающих узнать последние новости. Да и мы сами, вернувшись вечером с работы, первым делом хватаемся за эту газетенку – нет ли чего нового? А после ужина устраиваем громкие читки наиболее «содержательных» статей и, конечно, по-своему комментируем их.

Интересно все же было бы узнать, откуда редакция черпает подобную информацию? Ведь иной раз читателям преподносится такая глупая, такая откровенно надуманная чепуха, что становится как-то неудобно за самих авторов. Особенно изощряется там один «писака» по фамилии Торопов, бывший, как он сам себя называет, «сотрудник ЧК». Его статьи под названием «Исповедь агента НКВД» печатаются из номера в номер. Ушаты грязи, подлой, бессовестной клеветы выливает он в этих своих «исповедях» на нашу советскую действительность. Словом, гнус, каких мало!

Я на днях не вытерпела и написала этому «чекисту» письмо в стиле послания Татьяны к Онегину. Вот оно:

Я к Вам пишу, чего же боле,

Что я могу еще сказать?

И знаю я, что в Вашей воле

Меня по-всякому назвать.

Сказать, что хочет, – всякий может

И может всяко обругать,

Ничуть меня то не тревожит:

Не знаю Вас, не буду знать.

Сначала я молчать хотела.

Поверьте, этого листка Вы не узрели б никогда,

Когда б надежду я имела хоть редко, хоть в неделю раз

Частицу правды видеть в Вас.

Чтоб слышать пламенные речи,

Чтоб мыслью смелою пылать,

Чтоб думать день и ночь о встрече

И ждать ее, родную рать.

Но, говорят, Вы продались.

За сколько? Верно уж не даром

С душонкой подлой отдались,

Чтоб жить теперь «смердячим паром».

Ну что ж, живите Вы пока,

Презренным рабством наслаждайтесь,

А как придет для нас пора,

То уж уважьте, не брыкайтесь!

И не подумайте опять

Привычным ремеслом заняться

И на друзей уж клеветать – Увы,

Вам век не оправдаться.

Ну вот и все. Кончаю я.

А то боюсь я впасть в расстройство.

И Вас прошу простить меня

За маленькое беспокойство.

Вам не желаю счастья я,

В смятеньи век свой доживайте.

Народ наш будет Вам судья.

Суд справедливый ожидайте!

Вот такое послание. Миша и Василий, как я и думала, одобрили: «Совсем неплохо! Надо обязательно отправить! Пусть, гад, знает, что не все тут идиоты и дураки!»

Мама хотя и встревожилась, но не перечила им. А Сима и почему-то примкнувший к ней Леонид отнеслись к этой идее более чем сдержанно: мол, стоит ли рисковать? И что это даст? Для него, Торопова, данная писулька, как укол комара, – он ее даже не заметит.

Но мы все же отправили письмо. Только, к сожалению, без подписи и без обратного адреса. Я попросила отправляющегося в город Генриха опустить конверт в почтовый ящик на вокзале в Мариенвердере. Мы специально решили не пользоваться почтой в деревне, – если кому захочется «познакомиться» с автором – пусть ищет его среди пассажиров. Мало ли их шастает на вокзале ежедневно?

Ну, о главных, уже минувших событиях, написала, а теперь буквально несколько слов о текущих делах. Как-то на днях фольксдейтчиха Линда не без злорадства сообщила нам «приятную» новость, что скоро всех русских станут отправлять из имений в лагеря, а также на работу в шахты, на железную дорогу. Мы ей и верили, и не верили – ведь уже не раз она ошибалась в своих «прогнозах».

Но оказалось, что на сей раз Линда не солгала. Сегодня после работы приходил Ваня-Малой из «Шалмана» и сказал, что от них уже забрали и увезли неизвестно куда четырех парней – трех украинцев и одного поляка. Оказывается, из Грозз-Кребса и из окрестных имений за прошедшую неделю забрали многих «восточных рабочих», и Ваня уверяет, что видел сам, как проезжали по дороге подводы с русскими парнями из Брондау и из Почкау.

От его слов стало как-то муторно на сердце. Кого увезли из Брондау – меня, честно говоря, не очень волнует, а вот кого – из Почкау?.. Неужели, неужели, неужели?.. Почему-то сразу возникла мрачная уверенность в том, что среди «переселенцев» были и Дубоусов с Журавлевым.

Ну ладно. Не буду загадывать заранее и расстраиваться. Завтра – воскресенье, и завтра все выяснится. В прошлый раз Саша с Женей обещали обязательно быть у нас – посмотрим, как все окажется.

6 декабря

Нет, вчерашнее предчувствие меня не обмануло – Саши Дубоусова и Жени Журавлева действительно уже нет в Почкау. Куда их отправили – пока неизвестно. Сегодня приходила к нам расстроенная вконец тетя Таня, плакала, что осталась сейчас совсем одна: и о Саше ей еще ничего не удалось разузнать, и Женьку теперь потеряла. Примчалась Вера с этой же новостью и тоже за компанию с тетей Таней поплакала. Она узнала обо всем еще вчера: Женя с Сашей по пути забежали к ней в «гастхауз» буквально на одну минуту – передали всем приветы, обещали сообщить о себе с нового места работы.

Собачья жизнь! Я не плакала, но на душе было так тошно, хоть волком вой. Обидно. Ведь мы так мечтали провести вместе рождественские праздники и Новый год – и вот все пошло прахом!

9 декабря

Среда

Опять сегодня разразился скандал между Шмидтом и нелюбимой им «Аной». Через полураскрытые ворота мне было видно, как Шмидт, вернувшись из деревни, бросил возле крыльца свой мотоцикл и чуть ли не бегом поспешил к скотному двору, где мы резали солому. Я еще издалека заметила его перекошенную от ярости физиономию и в испуге принялась лихорадочно припоминать – что же мы такое опять натворили?

– Ана что – издевается надо мной? – прорычал он еще на подходе и, видя, что никто из нас не понимает, в чем дело, ткнул в меня пальцем: – Я спрашиваю – твоя мать долго еще будет издеваться надо мной?

Господи, опять что-то произошло! Страх за маму сжал мое сердце. А что случилось?

– А что случилось?

– А ты будто не знаешь?! – заорал он, разбрызгивая слюни. – Дурочку из себя строишь! Я для чего дал вам метки? Для того чтобы вы их на платьях и на костюмах носили, а не на заднице!.. Я знаю – это Ана специально сделала и вывесила мне назло, напоказ!

Что вывесила мама напоказ? Чем опять так разозлила этого взбалмошного психа? Ведь она лишь с час назад ушла домой готовить к обеду и уже успела что-то натворить? Шмидт, поверив наконец, что мне и в самом деле ничего не известно, рывком дернул меня за рукав: «Комм мит! Кукст зельбст!»[44]

Мы с ним, а заодно и все остальные поспешили к нашему дому (уже приближалось время обеда). Но едва только вышли со двора, я сразу догадалась, в чем дело. На протянутой среди деревьев вдоль дороги веревке мирно колыхались под ветром среди прочего, уже схваченного легким морозцем белья ветхие Лешкины кальсоны с яркими, голубыми «OST» на ширинке. Ну матушка! Ну додумалась!

Недавно мы трое – Сима, мама и я – устроили «вечер починки белья». Мама приводила в порядок на своей машинке кальсоны Леонида и не придумала ничего умнее, как положить большущую заплатку на самое «деликатное» место из оставшегося лоскута материи с нашими метками. Вчера вечером мы с Симой стирали, на ночь белье залили водой, а вернувшись сейчас домой, мама отжала его и вывесила на просушку. И не догадалась хотя бы перевернуть эти несчастные кальсоны, чтобы не было видно с дороги заплатки. Не нарочно ли, в самом деле, так подстроила?

На шум вышли на крыльцо мама с Нинкой. У мамы руки воинственно уперты в бока.

– Чего ты лаешься опять – видер? – сказала она невозмутимо. – Этих меток «OST» мы сделали – вир махен – достаточно – для каждого по три – драй – штуки. А остальное я пустила на заплатки, ведь надо чем-то белье – вешен – чинить! Ты же нам не даешь – нихт гебен, – верно?

– Сейчас же убери эту дрянь! – заорал Шмидт. – Я тебе покажу «нихт гебен»! Что это я вам должен давать? Вы, русские нахалы, скоро совсем мне на голову сядете! Я вижу, Ана, что ты все-таки жаждешь иметь дело с полицией, – ну так погоди, – дождешься! Я кому сказал – сейчас же убрать эту рвань!

Леонид, весь красный от стыда и от еле сдерживаемого смеха, подошел к веревке и с хрустом сдернул с нее злополучные кальсоны. Я не могла больше терпеть и прыснула в рукав. Сзади раздался сдавленный смех Мишки и Василия. Хохотала на крыльце Нинка, невинно улыбалась мама, и только Сима стояла прямая, как изваяние, сердито глядела на Нинку и боялась улыбнуться.

Шмидт в бессильной злобе оглядел нас всех и, удрученно махнув рукой, направился к своему дому. «Проклятые большевики!» – донеслось до нас его бормотанье. Едва успели поесть – прибежала запыхавшаяся Линда с панским приказанием срочно явиться мне и Симе во двор. И вот все оставшееся до вечера время мы обе ловили в курятнике шарахающихся в разные стороны и истошно кудахтавших кур и подносили их поочередно к двум сухопарым фрицам в военных мундирах, поверх которых были надеты белые халаты. Фрицы эти – мы видели – появились в усадьбе часов в двенадцать. Пока мы обедали, они успели установить на веранде стол, накрыли его белой клеенкой, разложили на ней штативы с пробирками, какие-то баночки, пузырьки, металлические коробки.

Один из ветеринаров (думаю, что это были ветеринары) брал из наших рук вырывавшуюся курицу, ловко, так что она сразу умолкала и успокаивалась, завертывал ей голову под крыло. Затем, уложив птицу на специальную подставку, освобождал сбоку от перьев небольшой пятачок и протирал пупырчатую кожу намоченной чем-то ватой. Другой солдат со шприцем в руках, достав пинцетом из железной коробки иглу, всаживал ее в куру и, оттягивая на себя поршень, осторожно набирал темно-вишневую кровь, которую затем выцеживал из шприца в пробирки. Так были заполнены все штативы.

Ну и ну! Это еще что за новости? Зачем же понадобилась Вермахту куриная кровь?

Я спросила об этом у Линды, что распоряжалась в курятнике отловом кудахтающих бедолаг.

– Так надо! – ответила она загадочно и, как всегда, презрительно поджала губы. – Вам об этом знать ни к чему.

Ах вот как! Ну ни к чему так ни к чему. Мы тоже, кстати, не очень-то стремимся разгадать сию загадку. Но все же интересно – неужели эта кровь – куриная! – предназначена для лечения раненых и больных? А собственно, почему бы и нет? Доноров у них наверняка не хватает, а от гражданского населения теперь проку мало: остались лишь стар да млад.

У меня даже мелькнула тревожная мысль – а вдруг они начнут брать кровь у нас, «восточников»? Но тут же успокоила себя: да нет, – пожалуй, не рискнут: побоятся привить себе «большевистскую заразу».

После ужина решили с Симой сходить к Клаве (она уже давно звала к себе), где и просидели до половины девятого. Время за разговорами прошло незаметно – опять во всех подробностях вспоминали прежнюю нашу жизнь, рассматривали Клавины фотографии. А на обратном пути чуть не заблудились. Оказывается, пока мы там сидели, начался сильный снегопад, и мы с Симой – две клуши! – не сумев разглядеть в темноте дорогу, проскочили на брюквенное поле. Вот где перетрусили мы с ней! Кругом белое мельтешенье, сквозь которое ничего не видно – ни домов, ни леса, ни даже ворот с аркой, откуда только что вышли. Хоть смейся, хоть караул кричи, хоть плачь! Насилу-насилу выбрались оттуда. Вдобавок у меня потерялась галоша, отыскивая ее, я, чертыхаясь, ползала в рыхлом снегу, и все же, к радости своей, нашла наконец. Домой заявились обе мокрые, сердитые, растрепанные – ну и хохотали же над нами наши «керлы»[45]. Особенно веселились они еще и оттого, что, отправляясь к Клаве и прихорашиваясь перед зеркалом, мы не сказали им, куда держим путь, а кокетливо сообщили, что идем на свиданье к хорошим хлопцам.

Сейчас в доме сонное царство. Я закончила свои записи и теперь тоже отправляюсь на боковую. Подари мне, ночь, приятный сон, предоставь возможность побывать в родных сердцу местах, встретить дорогих людей!

13 декабря

Воскресенье

У нас генеральная уборка! Вчера с самого утра Шмидт отпустил всех «нах хауз», дал белила, кисти, и мы принялись наводить порядок в доме. Вытащили из комнаты все вещи, мыли потолки, стены, потом белили их, а после этого снова все втаскивали и устанавливали по местам. Василий с Леонидом белили потолок. С повязанными на головах платками, заляпанные сплошь мелом, они были похожи на бедуинов. Сима, Миша и я белили стены, а мама с Ниной выколачивали на улице матрацы, одеяла. В общем, рабочий азарт был необыкновенный.

Потом мы с Симой вымыли окна, протерли до блеска камин, надраили полы, и стало так чисто – просто загляденье! За вчерашний день успели отремонтировать лишь комнату и коридор. А сегодня, встав пораньше, доделали кухню и кладовку. После полного завершения ремонта вымылись все (поочередно) в «бане» – и осталось даже еще несколько часов для воскресного отдыха.

Да, потрудились мы на славу – комната прямо-таки преобразилась. Стало так чисто и даже намного уютней! Раньше стены казались какими-то серыми, неприглядными, а сейчас сияют и сверкают белизной. Я опять повесила свои «картины», а на стол поставила (как у Гельба) «зимний букет» – несколько засушенных золотисто-красных листьев клена с темно-зеленой пушистой сосновой веткой. Как-то осенью я принесла эти листья из леса, засушила их, и вот теперь они пригодились.

Сегодня – только мы успели все закончить – опять приходила тетя Таня – печалилась, что от Жени нет пока никакой весточки. Мы ее успокаивали: за неделю письмо вряд ли успеет дойти.

Приезжали также тетя Даша с Мишей. Пообедали с нами и хотели уже отправиться к Вере, а тут и она сама пожаловала к нам. Так и просидели все у нас до вечера.

Тетя Даша рассказывала о своем житье-бытье на сырной фабрике. Худо у них там. Ее и Мишу определили в подсобный цех – мыть бидоны и чистить огромные чаны. Весь день в пару, в духоте, в сырости. Надсмотрщица – немка, злая, как ведьма, то и дело пускает в ход плетку. Я обратила внимание, что Мишка очень плохо выглядит: лицо бледное, даже какое-то голубоватое, синяки под глазами. Да и у тети Даши вид не лучше.

Мы с Верой проводили их до вокзала, а затем я провожала Веру и тетю Таню. За разговорами (снова вспоминали с тетей Таней родное Новополье) не заметила, как отошла далеко от деревни. Обратный путь неслась бегом: к вечеру стало сильно морозить, да и чувствовала себя на пустынном шоссе как-то жутковато. Кроме того, не имея «аусвайса», опасалась нечаянной встречи с вахманом.

Уже на повороте к железной дороге встретилась небольшая ватага деревенских подростков. По-моему, эти «гитлерюгенды» были пьяны – наверное, налакались пива у фриезера. Кто-то из них сумел, по-видимому, разглядеть в темноте «OST» на моем пальто, потому что вслед раздалось грязное ругательство. Мне показалось, что был среди них тот чернявый мальчишка Эрнест, которому Леонид когда-то натрепал уши. Жаль, что совсем не оторвал их ему!

Господи, когда это все кончится?! Сегодняшняя газета снова вся напичкана хвалебными статьями о силе и мощи германской армии. Окружен Сталинград, бои ведутся уже на окраине города, фашисты смакуют, что вот-вот возьмут его… Но одна небольшая заметка заставила задуматься и вызвала много самых разных предположений. В ней говорится, что на Кавказском фронте немецкая армия после пяти месяцев успешного наступления временно из-за неблагоприятных условий (каких?!) перешла к обороне.

Что это значит? Может быть, наши войска уже гонят их оттуда, только руководство Вермахта не может в этом признаться?!

16 декабря

Среда

Проклятая каторга! Проклятая подневольная жизнь! Трижды проклятые злобствующие наши мучители! Сегодня пришел и мой черед получать от Шмидта оплеухи. Чувствую себя оплеванной и как бы заляпанной с ног до головы липкой грязью, до того все мерзко и унизительно это выглядело. Главная обида даже не от физической боли, а оттого, что вершил он «экзекуцию» в присутствии своих домочадцев – пустышки Клары, ханжествующей старой фрау, продажной сволочи Линды. Расправился, так сказать, публично, принародно.

Но об этом надо по порядку. В понедельник вечером Шмидт предупредил нас, чтобы на следующий день вышли на работу на час раньше, сказал, что предстоит срочное дело. Утром, еще не рассвело, как мы уже входили во двор. И увидели такую картину. При ярком свете автомобильных фар на заборе трепыхались, суматошно гогоча, беспомощно выгибая длинные шеи и обреченно хлопая крыльями, штук двадцать гусей, повешенных за ноги. Линда, облаченная в длинный клеенчатый фартук, с молотком в одной руке и с огромным ножом в другой, сошла с крыльца. За нею ковыляла, волоча ногу, укутанная шалью старая фрау в таком же фартуке, держа в руках эмалированный таз.

Вот Линда подошла к крайнему гусю, схватив его за голову, тюкнула молотком по подернутому беловатой пленкой глазу, затем сильным взмахом полоснула ножом по горлу. Фрау тут же подставила тазик. Кровь полилась ручьем, оросился алыми брызгами голубоватый снег внизу, окрасились красным белоснежные перья. Линда, щурясь от летящего пуха и отворачивая в сторону лицо, придерживала бьющиеся в смертельном отчаянии крылья до тех пор, пока птица утихла, обмякла, затем перешла к следующей жертве.

– Зачем вам эта кровь? – спросила я с отвращением, наблюдая, как старуха буквально «выжимает» последние капли.

– О, это же очень вкусное блюдо, – ответила она, живо обернувшись. – Мы готовим фруктовый суп на гусиной крови. Разве у вас, в России, так не делают?

– Нет. – Я почувствовала приступ тошноты, представив себе такой «фруктовый суп». – А зачем же мучить птиц, вешая их за ноги? Неужели нельзя иначе? И потом… ведь остальные-то все видят, понимают, что и с ними сейчас так же.

– Фи, какие нежности! – откликнулась с презрением Линда, с силой прижимая к себе бьющуюся в агонии вторую птицу. – Какая разница, как их убивать? Так крови меньше теряется.

Вышел на крыльцо Шмидт, ковыряя спичкой в зубах, прислушался, одобрительно посмотрел на Линду.

– Сейчас вы будете ощипывать гусей, – строго сказал он нам. – Но имейте в виду, что делать это следует очень осторожно – чтобы кожное покрытие было абсолютно цело. Малейшее повреждение – и птицу забракуют. Завтра я должен отвезти большую партию гусей в город, на сдаточный пункт, так что поторапливайтесь. Чтобы не было ни лишних разговоров, ни тем более хождений.

Вначале казалось: работенка – что надо! Сиди себе в тепле под крышей (ощипывали мы гусей в конюшне для лошадей) да шевели лишь руками. Однако уже через несколько часов у меня так разболелась спина, что я не знала, какую позу еще принять. А потом дергающая, словно при нарывах, боль началась в пальцах, постепенно распространилась до локтей.

С иными гусями справляться было сравнительно легко – оперенье выдиралось без особых усилий, и кожа оставалась целехонькой. А другие… Мне попалось несколько таких чертовых птиц (в основном это были очень жирные гуси), с которыми пришлось провозиться в два раза дольше, чем с остальными. Перья в них сидели, как вшитые, приходилось тянуть их с силой, что неизменно грозило повреждением «кожного покрытия». Линда работала с нами, иногда по-хозяйски прохаживалась по закутку, где мы сидели, цепко наблюдала, кто как справляется с делом. «Форзихтиг! – то и дело строго по-немецки напоминала она. – Абер, нур зер форзихтиг» (Осторожно! Только очень осторожно).

В течение дня были забиты еще две такие же партии гусей. После обеда к нашей компании присоединились Эрна и все семейство Гельба. Линда отнесла несколько птиц в господский дом, которых обрабатывали сам Шмидт, Клара и фрау. И все равно еще не было видно конца этой муторной работе.

Стемнело. Линда притащила и повесила на стенки два фонаря. Уже шел десятый час, когда я положила наконец к себе на колени последнего гуся. Как назло, это была одна из тех вредных птиц, которые никак не хотели расставаться со своим оперением. Я честно старалась не продырявить тушку, но усталые, одеревеневшие пальцы не слушались. Раз – и обширный, сально-лоснящийся клочок пупырчатой желтой кожи потянулся вслед за вырванным пером. Покосившись украдкой на Линду, я аккуратно заделала предательский клин, но почти тотчас же появилось второе рваное пятно, потом еще…

Разозлившись и уже не думая о последствиях, я принялась с остервенением выдирать оставшиеся перья. «Сколько можно! – говорила со злостью. – Уже почти шестнадцать часов мы горбатимся в полутьме в этом закутке, давимся пухом и дышим вонью… Подумаешь – какие господа, эти фрицевские вояки! Ничего, сожрут и так! По всему видно: им там, в России, не очень-то сытно и сладко живется».

Линда, округлив глаза, с немым укором и ужасом смотрела на меня. Одновременно на лице ее ясно читалось мстительное удовлетворение – уж она-то знала, что эта выходка не пройдет для меня даром, и заранее предвкушала радость. Подлюга!

И точно! Сегодня утром Шмидт уже поджидал нас возле крыльца. Сразу же и нетерпеливо отослал всех возить в поле навоз, а мне приказал остаться. Возле веранды слонялась озабоченно не скрывающая своего торжества «народная немка». Эта продажная шавка, конечно же, в точности передала мои слова столь обожаемому ею господину, а может быть, – паскуда! – и прибавила еще немало. Выскочила на крыльцо недовольная, заспанная Клара, за нею показалась в дверях встревоженная фрау.

Шмидт сразу направился ко мне. Руки за спиной, физиономия перекошена от злобы.

– Это твоя работа? – спросил, вытаскивая из-за спины злосчастного гуся и встряхивая его передо мною. В утреннем свете гусь этот выглядел действительно безобразно – отчего-то посинел и будто весь был пробит шрапнелью.

– Моя, – призналась я, внутренне сжимаясь от неприятного предчувствия. – Я старалась обработать его аккуратно, но у меня ничего не получилось – слишком крепко сидели перья.

– Старалась?! – прорычал Шмидт, и мне явственно послышалось, как он в ярости скрипнул зубами. – Нет! Ты, ненавистная тварь, не старалась, ты специально вредишь мне, всем нам! Ведь сама же говорила, что для немецких солдат сойдет и так и что в России они всё равно все передохнут с голоду… Верно, в одном ты права: Россия всегда была и останется нищей. Вам и самим-то там нечего было жрать! А за свою строптивость сейчас получай и впредь знай, руссише швайне, как надо выполнять господские распоряжения!

Он больно ткнул меня несколько раз в лицо холодным, скользким от застывшего жира гусем и в сердцах бросил его на лавку.

– Возьми, – приказал Линде, – отнеси его на кухню!

– Надо, Вера, быть прилежней, – назидательно и елейно затянула вдруг с крыльца, с опасением поглядывая на Шмидта, старая фрау. – Папа не хочет тебе плохого. В России тебя не научили работать, так ты хоть здесь старайся и слушайся! Вот ты испортила птицу, а нам – убыток. Теперь папа вынужден будет высчитать с тебя марки за это.

– Я вам сама их отдам, эти ваши марки, не нужны они мне! – крикнула я, изо всех сил сдерживая слезы (еще не хватало расплакаться сейчас перед ними!). А Россию вы оставьте в покое, понятно? Не вам судить о ней. Никогда Россия не была нищей, а русские – сквалыгами! Будь на вашем месте русский, господин Шмидт, он не стал бы позориться, как вы, из-за какого-то дерьмового гуся! Нашли себе под силу…

Остывший уже было Шмидт снова одним прыжком подскочил ко мне. Размахнувшись, он больно хлестнул своей лапищей меня по щеке. И по другой… И еще раз…

– Заткнись, большевистское отродье, – прошипел он в ярости, – ты дождешься, что я упеку тебя в концлагерь! Слишком много стала позволять себе, слишком возомнила о своей персоне! Так я тебе напоминаю, кто ты такая!

Как мне ни было в этот момент и больно, и горько, и обидно – я поняла, что сейчас он сводит со мной счеты за тот давний эпизод у веранды. Нашел наконец способ удовлетворить свое оскорбленное самолюбие. И еще с внезапным облегчением я поняла, что отныне не будет больше с его стороны грязных, пошлых заигрываний. Ну и то ладно. Как говорится, не бывает худа без добра.

Надо сказать, что все это время во дворе стоял невообразимый гвалт. Вопли Шмидта и причитания фрау, а также мой отчаянный крик перекрывал полный недоумения, растерянности и ярости лай Вольфа. Сначала Волк, бегая кругами на цепи, настороженно следил за всем происходящим и лишь глухо, предостерегающе ворчал. Но когда Шмидт пустил в ход кулаки – Вольф тут же провис на цепи и разразился грозным, бешеным лаем. Линда дважды пыталась оттащить его к будке, но пес, едва не свалив ее с ног, снова и снова кидался «в атаку». Клочья пены летели с оскаленной пасти. Впервые Вольф проявил ужасное для каждой собаки неповиновение: он явно угрожал своему хозяину.

Наконец Шмидт махнул рукой в поле: «Ступай с глаз моих долой, лентяйка, и запомни, что в следующий раз ты не отделаешься так легко!»

Последнее, что я услышала, покидая «поле брани», – это грозный панский рык в сторону Вольфа: «Я убью эту проклятую собаку!»

Едва зашла за сарай, как градом хлынули слезы. Я не вытирала их, так как знала, что те, четверо, смотрят мне вслед, и опасалась, как бы они не догадались, что я плачу. Они, слезы, так и стекали беспрепятственно по пылающим от унижения, от боли и от стыда щекам и падали крупными каплями в снег.

Придя на поле, рассказала своим о нашей стычке и снова поплакала, теперь уже от жалости к себе, слушая слова участия и утешения. «Это надо же, какой подлец! – возмущалась расхрабрившаяся Сима. – Специально отослал нас прочь, чтобы никто не ввязался».

– Нешто пойти, май-то, врезать ему пару раз по роже? – задумчиво сказал Миша и с силой вонзил вилы в дымящуюся навозную кучу.

– Не надо, не смей! – испугалась я. – Ничего ты этим не добьешься. Ведь для него пара пустяков засадить тебя, да и всех нас, в концлагерь, он уже и так все время грозится.

Вот такая сегодня произошла история. Хорошо, что о ней не знает мама (она вместе с Гельбихой стригла овец в овчарне), я попросила всех не говорить ей об этом. У меня весь день настроение – «ни в сказке сказать, ни пером описать». Вся в мечтах и в мыслях об одном: дождаться бы часа возмездия. Дожить бы до неизбежного позорища «избранной богом» арийской расы. Увидеть бы своими глазами унижение, растерянность и страх этой чертовой семейки…

19 декабря

Суббота

Снова украли у нас воскресенье! Завтра всех «восточных рабочих» – русских и украинцев – повезут в Мариенвердер в баню, как выразился, гогоча, Шмидт – «гонять вшей». Господи ты Боже мой, – новое позорище! Неужели они, немцы, думают, что мы, ожидая, когда они устроят нам «омовение», ходим месяцами немытыми? Да у нас каждую субботу организуется в кухне настоящая баня! Еще в первую неделю своего приезда в усадьбу Василий с Леонидом притащили со скотного двора большой, местами почерневший и проржавевший таз. Мы с Симой отскоблили и отчистили его песком, и теперь, нагревая на плите в кастрюлях и в ведрах воду, поочередно моемся в нем в кухне.

А до недавнего времени я еще принимала нелегально каждый день душ после работы. На том же скотном дворе как-то летом обнаружила отличную душевую установку, которая, как выяснилось позднее, предназначена для мытья корнеплодов на корм скоту.

Установка эта сооружена в ближнем от двери углу помещения за большой загородкой, так что при входе ее и не видно. Летом, когда все коровы на пастбище, душ бездействует. Однажды я попросила разрешения у Гельба приходить сюда вечером и пользоваться душем.

– Пожалуйста, попробуй – что мне жалко? – сказал Гельб и усмехнулся хитро. – Только сама убежишь – вода-то холодная!

Вечером я, пугаясь каждого шороха – вдруг нагрянет Шмидт! – разделась и, встав на чисто выскобленный бетонный пол под широкий зонтик, открыла кран. Тугие, ледяные россыпи струй обожгли тело. Но холод ощущался только в первые секунды, а потом кожа привыкла и чувствовалась даже приятность. Домой я бежала словно обновленная, усталости как не бывало.

С тех пор я почти каждый вечер украдкой проскальзывала за тяжелые двери, плескалась в свое удовольствие под холодными струями. И так привыкла, что, когда скот во второй половине октября перевели на зимнее содержание и душевой отсек постоянно оказался завален турнепсом, мне долго-долго прямо-таки не хватало, да и сейчас не хватает, освежающего холодного дождя.

Так что мы-то, русские, хотя и привыкли к нашим родным баням, и здесь не ходим грязными. А вот как они, немцы, обходятся всю жизнь без бань – это мне непонятно! Ведь в Грозз-Кребсе нет подобного заведения, а в Мариенвердер вряд ли кто из них специально поедет. Ну, положим, в господском доме есть ванна, а как обходятся Гельбово семейство, Эрна с детьми? Как-то я полюбопытствовала об этом у Анхен. Она пожала плечами: «Моемся в тазу, так же как и вы. Никаких проблем!» Вот тебе и знаменитое немецкое чистоплюйство!

Ну ладно. Завтра посмотрим, что представляет из себя их баня. Может быть, она такая же, как в том лагере где-то в предместьях Данцига, куда мы попали после пересечения прусской границы и от которой у меня остались самые неприятные, тягостные воспоминания.

Помню, нас, раздетых донага русских женщин, девушек согнали в большое, заполненное едким паром, пропитанное запахами карболки и хлорки, жаркое и душное помещение. Выстроившись парами, как школьники, мы подходили поочередно к двум крикливым ведьмам, которые брезгливо, на расстоянии, осматривали наши головы и обливали волосы из маленьких леек какой-то вонючей жидкостью. Кое-кого тут же, в сторонке, заросший щетиной молодой солдат, в замызганном белом халате и с деревянной култышкой вместо одной ноги, остригал как попало – «лесенкой», наголо.

Взяв тазы, в которые одна из ведьм плескала жидкое, такое же вонючее мыло, мы направлялись к кранам с водой. Тут же, среди голых женщин, в пару и в чаду, мелькали немецкие солдаты в громоздких сапогах и в нижних потных рубашках с фотоаппаратами в руках. Они бесстыдно пялились на нас, ржали и нацеливали свои объективы на тех, кто чем-то приглянулся им.

Помню, как долго измывались они над одной девчонкой. У нее была стройная, точеная фигура и густые волнистые волосы. Она отворачивалась от своих мучителей, прикрывала плечи и грудь прядями волос, но они, эти жеребцы, все не отпускали ее. Один из фрицев, с лоснящейся от пота красной рожей, гогоча и выкрикивая непристойности, отводил ее руки, обнажая грудь и шею, а другие всё щелкали и щелкали «натуру» в разных ракурсах.

Внезапно мне стало очень плохо, – наверное, подействовали духота, гвалт, голод. Облитая с головы до пят холодным, липким потом, я, поддерживаемая испуганными мамой и Симой, пошатываясь, выбралась на ватных ногах в прохладный предбанник. Там и ожидала, сидя на каком-то облезлом табурете, когда выдадут всем из дезинфекционной камеры сплошь измятую, жутко воняющую карболкой одежду.

Эта первая немецкая баня запомнится мне на всю жизнь.

22 декабря

Вторник

Холодно. Мороз крепчает с каждым днем, а снегу пока маловато – а может, здесь, в Германии, его и не бывает много?

Сегодня выполняли разную работу – с утра готовили резку для скота, потом убирали навоз из конюшни, а после обеда мама, Сима, я и Нинка чистили в теплом отсеке конюшни мак. Оказывается, у Шмидта его еще полно – несколько мешков. А мы-то думали, что «маковая эпопея» уже завершена.

Вполголоса вели разговоры. Я рассказывала содержание кинофильмов «Петер» и «Маленькая мама», которые шли у нас перед войной. Странно подумать, что тогда мы восхищались немцами, завидовали их «красивой жизни», что в течение полутора часов протекала перед нашими глазами на экране. Как же в действительности вся жизнь и деяния этих арийцев далеки от кино, как же не похожи они на тех благородных, великодушных героев, что были когда-то на экране!

А потом я напомнила маме, как мы смотрели с ней первый в своей жизни фильм в старом деревенском сарае. Мама удивилась, как это я, совсем крохотная девчонка (мне было тогда, наверное, не более четырех-пяти лет), запомнила тот вечер во всех мельчайших деталях. Но разве может человек – не важно, взрослый или ребенок – забыть чудо? А ведь то событие и впрямь явилось для меня, да думаю, что и для всех тех, кто был со мной рядом, – чудом. Впервые в жизни к нам в деревню привезли кино.

Как сейчас вижу заполненное множеством людей большое полутемное и очень холодное помещение. Мерзнут, немеют от стужи руки и ноги, при дыхании и при разговоре изо рта вырывается белый пар. В свете керосиновой лампы несколько мужчин закрепляют между двух балок большое белое полотно, их огромные, переломленные пополам тени причудливо скользят по бревенчатым, с выбивающейся из пазов паклей, стенам, по щелястому дощатому потолку.

С противоположной стороны стоит высокий, наскоро сколоченный из досок помост, на котором двое серьезных, городского вида парней, в коротких полупальто и в кепках, поминутно потирая уши и притопывая разношенными ботинками, устанавливают при неярком свете «летучего фонаря» таинственную, восхитительно блистающую лаком машину… Миг, – и я вижу, как наш Костя взмахнул по шаткой лестнице к ним. К великой зависти всех деревенских мальчишек и к моему неописуемому восторгу, его позвали туда в помощники, тут же сунули в руки какую-то круглую, похожую на большую тарелку, штуковину.

В ожидании «кина» люди нетерпеливо переминаются с ноги на ногу (все стоят – сесть не на что), но никто и не думает уходить. Неожиданно сдержанно вздыхающую, покашливающую и негромко переговаривающуюся черноту пронзил ярко-белый луч, и полотно вдруг волшебно замерцало бледно-голубым светом, заискрилось, словно река в лунном сиянии, серебристой, мелкой рябью. Единый вздох восторга, изумления, восхищения пронесся по «залу». Оглушительно взвизгнули столпившиеся в передних рядах мальчишки, но, получив от взрослых предупреждающие подзатыльники, тут же умолкли. И началось для всех чудо, началось волшебство под названием КИНО.

На полотне мелькали фигуры мужчин, женщин. Кто-то кого-то догонял, кто-то от кого-то убегал, смешно спотыкаясь и падая. Люди что-то беззвучно кричали, смеялись, плакали.

Чья-то широкая спина загородила мне экран. Я настойчиво подергала маму за подол, и она подняла меня на руки. Так я и сидела у нее на руках, прижавшись к теплой груди, до конца фильма. Содержание его я вряд ли смогу сейчас пересказать, но конец запомнила хорошо… Тот, кого все время догоняли, вскочил наконец на подножку отходящего от перрона поезда. Его пытались вытащить оттуда, но он ловко отпихивал своих преследователей ногами, руками, головой. Постепенно они все отстали. А поезд набирал ход. Стремительно летели назад шпалы, и почему-то весело скакала и прыгала по ним привязанная к последнему вагону метла…

А может быть, вовсе и не так закончился тот первый фильм, может, просто в детской голове моей перепутались, смешались разные сюжеты. Потому что с тех пор кино стало демонстрироваться у нас хоть не очень часто, но постоянно. Помню, как мы, деревенские ребятишки, с нетерпением поджидали, когда покажется на дороге знакомый серо-зеленый возок, и, конечно, вперед всех мчались к заветному сараю. Как, толкая и отпихивая друг друга (впоследствии здесь были установлены скамейки), шумно рассаживались на первых рядах.

Это уже много позднее, когда я ходила в школу, открылся в соседней «Немецкой колонии» настоящий кинотеатр в бывшей кирхе. Сколько незабываемых радостных минут было пережито в его стенах! Там мы познакомились с Петром Алейниковым и с Любовью Орловой, с Борисом Андреевым и с Марком Бернесом, с Лидией Смирновой и с Борисом Бабочкиным и навсегда горячо полюбили их.

Цела ли сейчас наша кирха? Удастся ли мне когда-либо еще побывать в ней? Ну ладно, лучше не растравлять себе душу воспоминаниями, все равно ведь ничего от этого не изменится.

В воскресенье поездка в баню прошла благополучно. Правда, вода при мытье была едва теплой, так что все только замерзли. Обратный путь, чтобы окончательно не закоченеть, шли пешком, рядом с повозкой. Оказывается, баня эта расположена в военном городке. Кругом опять шныряли немецкие солдаты, но на сей раз никто из них внутрь не заходил и фотоаппаратами не щелкал. Я очень надеялась, что увижу наконец Зою Евстигнееву, но уже вечером поняла, что зря высматривала ее повсюду: в тот день пришло от нее письмо, где она сообщает, что их возили в баню в прошлое воскресенье и что она тоже безуспешно пыталась разыскать меня.

Но зато встретили много знакомых из окрестных хуторов и поместий, в том числе Нину и Ольгу от Насса. К сожалению, ничего нового на интересующие нас темы узнать не удалось. Девчонки очень звали опять меня прийти как-нибудь к ним, в свою очередь, и сами обещали заглянуть к нам.

А вечером пришли от Бангера Михаил и Клава с Ниной, от нечего делать стали играть в карты. Клава затянула вполголоса «Катюшу», мы все подхватили. А потом разошлись и перепели почти все известные нам песни. Пели, шутили, а меня… Меня опять охватили мучительные воспоминания. Вспомнилось, как группа ребят из нашего класса возвращалась из Красного Села на поезде домой. Мартовский день был удивительно солнечный, яркий. И настроение у всех было подобно этому дню – радостное, взволнованное. Еще бы! Ведь только полчаса назад нас приняли в комсомол, каждый стал носить гордое звание комсомольца.

Мы столпились на площадке, и вдруг кто-то из девчонок запел «Катюшу». Остальные дружно подхватили. Тут же из вагона высыпала группа красноармейцев. Узнав о нашей радости и поздравив нас, они тоже присоединились к нам. Кто-то из пассажиров распахнул дверь пошире, и вскоре уже весь вагон пел в едином порыве с нами. Люди улыбались, приветственно махали нам руками, а мы, закончив песню, начинали ее снова и снова.

«Катюша, Катюша…» Дорогие, друзья мои, где все вы сейчас? Ведь и вы, наверное, не забыли тот день, ту нашу общую, большую радость. Неужели вы все на той, на нашей стороне, и только мне одной досталась эта горькая, презренная и постылая доля раба?

23 декабря

19:30

Отставила в сторону свое шитье (мастерю из старого платья кофту) и решила записать сегодняшние новости и впечатления. А то теперь наш тихо-психо-тронутый господин издал новый приказ – чтобы свет горел только до половины десятого и ни на минуту дольше. Грозил в случае неповиновения вывернуть пробки.

Скандал произошел еще два дня назад. Поздно вечером я отправилась – пардон! – в «кабинет задумчивости» (так называет это «заведение» Нинка), что расположен на задворках дома, и вдруг услышала в темноте торопливые, чавкающие шаги и чье-то глухое бормотанье. Мне показалось, что кто-то лезет из огорода ко мне, в «гальюн», и прямо-таки вся оцепенела от страха. Но оказалось, что это летел из своего дома, не разбирая дороги, Шмидт. Через секунду раздался громкий стук в окно и знакомый вопль: «Шляфен! Зофорт шляфен! Шон ельф ур!» («Сейчас же спать! Уже одиннадцать часов!).

Наоравшись, Шмидт таким же манером удалился, что-то сердито бурча себе под нос. Подождав, пока затихнут его шаги, я опрометью бросилась в дом. Поругали все дружно этого психа, но свет все же пришлось погасить. Да, плохо мне теперь придется со своими вечерними «бдениями» – неужели надо ограничить себя даже в разговорах с тобою, мой дневник?

Но все же думаю, что обойдусь: стану плотнее занавешивать окно в кухне – не полезет же, в самом деле, Шмидт по снегу на задворки, чтобы проверить, горит или не горит там свет!

Вообще, скандалы за последнее время все чаще и чаще. Сегодня опять проштрафился Миша – уж не знаю, что на него нашло, только он взял да и откромсал ножницами хвосты у обеих лошадей – у Дашки и Лизки. Завершив эту операцию, крикнул из конюшни нам с Симой (мы с ней готовили резку для скота): «Эй, идите-ка сюда! Полюбуйтесь на них – какие красотки стали!»

Мы пошли, но, честно говоря, не сумели разделить Мишкиного восторга: обе лошади чем-то неуловимо стали походить на молодящихся кокетливых престарелых дамочек в коротких юбчонках.

– Зачем ты это сделал? – недоуменно поинтересовалась я у Миши.

Сима не дала ему ответить, спросила с испугом:

– А Шмидт знает об этом? Ведь он с ума сойдет, если ты самовольно.

– Плевать я, ту, май-то, хотел на него! – беспечно сказал Мишка, но в голосе его прозвучала тревога. – А что, разве хуже стало? Должен же он, май-то, понять, что зимой длинные хвосты лошадям ни к чему – только путаются да грязнятся. А к лету, когда оводы и мухи начнут донимать, они уже отрастут.

Но, как мы и опасались, Шмидт не пожелал признать разумные Мишины доводы. Ох и взбеленился же он, когда вскоре после нас заглянул в конюшню! Схватив в руки первое, что попалось ему на глаза – лопату, – принялся гоняться за Мишкой по проходу. Наверное, Мише пришлось бы плохо, если бы он не догадался заскочить в стойло к Лизке.

Лошадь, не привыкшая к ору и к хамскому обращению, тотчас же заволновалась, заржала, взмахивая короткой метелкой хвоста, принялась гарцевать и взбрыкивать задними ногами. И Шмидт отступил.

В обед, когда мы шли домой, он уже слегка поостыл и только яростно погрозил с крыльца Мише кулаком, да долго еще орал вслед свое обычное: «Лербасы, тупые головы, ленивые собаки!»

Злобствует и лютует он, наверное, еще и оттого, что и их, немецких бауеров, стали теперь чувствительно прижимать. На прошлой неделе приезжали солдаты – забрали трех телок. Вчера в этом же фургоне увезли двух больших свиней. Конечно, из захваченных российских областей они уже выпотрошили и выкачали все, что смогли. Откуда же еще брать?

А бедному люду живется здесь тоже крайне худо. Вчера наши видели на станции, как несколько немецких женщин собирали возле вагонов грязные, мороженые капустные листья. Не слишком, видимо, сытная кормежка и у расквартированных в округе защитников Рейха. На днях, когда я выколачивала и складывала возле сарая мешки, подъехали к крыльцу на велосипедах два страшно тощих солдата. Подозвали меня: «Нельзя ли, фрейляйн, купить что-либо из съестного?» Я смешалась, не нашлась сразу, что ответить. Они догадались, что я – «восточная», попросили позвать кого-либо из хозяев.

Пана дома не оказалось, на крыльцо выскочила Клара. Стрельнув в каждого глазами, лихо вскинула руку: «Хайль Гитлер!» Солдаты, «хайкнув» в ответ, повторили просьбу. Клара жеманно пожала плечами: «Вряд ли. Впрочем, сейчас позову муттер».

Вышла, опираясь на клюку, старая фрау и, как «истинная» патриотка, как мать сына-солдата… сразу же принялась горько жаловаться, что война их сделала совсем нищими, что рады бы помочь, да «нихтс кайне»[46]. Те уехали, как говорится, несолоно хлебавши.

Ну и жлобы! Это надо же – до чего жадность одолела! – у самих амбары, погреба ломятся от всякого добра, а тут для своих же, можно сказать, защитников пожалели! Да разве наши русские женщины, тем более матери, поступили бы так? Уверена – поделились бы последним. И не за деньги – даром! Честное слово, мне, чужеземке, стыдно было наблюдать эту сцену!

А нас, «восточников», Шмидт теперь совсем зажал: картошку и ту уже не хочет давать. В прошлую пятницу устроил грандиозный скандал – показалось ему, видите ли, что мы на неделю раньше пришли к нему за ней. «Городские жители, – орал, – получают картофель по полтора центнера в год на человека, а вы отращиваете себе пузо! Может быть, еще и тех подкармливаете, кто к вам каждое воскресенье таскается? Учтите: увижу – совсем ничего не будете получать! Забыли, что сейчас война, что каждый должен экономить! Я сам не ем досыта картошки!»

На шум выскочили Линда с Кларой. Линда прямо сразу засияла – не могла сдержать своей радости, видя очередное наше унижение. А Клара, эта смазливая пустышка, заметив на земле возле скотного двора две почерневшие, мерзлые картошины, подскочив, пнула их модным сапожком: «Возьмите эту картошку, может быть, насытитесь наконец!»

Шмидт громко захохотал, довольный остротой своей доченьки, ему визгливо вторили Линда с Кларой. А нам… ох как же нам (мы пришли за картошкой вдвоем с Симой) было тошно!

– У русских есть пословица: «Смеется тот, кто смеется последним», – сказала я, едва сдерживаясь, чтобы не запустить в ненавистную харю корзинкой. – Не исключено, что и все вы тоже можете оказаться в таком же положении. Тогда вспомните и еще пожалеете…

– Но-но! – в прежнем темпе мгновенно вскинулся Шмидт. – Ты, русская девчонка, будешь еще угрожать мне! Никогда вы не дождетесь, чтобы наша арийская раса оказалась у кого-то в порабощении. Это только ваш Сталин может допустить, что половина России уже под немецкой властью, а народ вывозится в Германию! Я уже говорил вам – двадцать лет будете работать на нас, немцев, двадцать! Так что лучше смиритесь и делайте, как вам приказывают! Давай сюда корзину…

Вот так теперь почти постоянно заканчивается для нас выдача тех или иных продуктов. Для меня подобные сцены – острый нож! Пожалуй, согласилась бы две недели сидеть без картошки, чем выслушивать каждый раз такое.

Ну, хватит. Слишком много потратила я и бумаги, и времени, чтобы описывать этих «арийцев».

Сегодня вечером приходил поляк Ян от Бангера. Злой и расстроенный. Рассказал, что был на суде, все за те же злополучные сапоги. Сапог у него, разумеется, не нашли, а за яблоки присудили три месяца лагерей. Ничего себе! Пострадал за яблоки, которые – мы же все это знаем! – воровал всю осень Лешка Бовкун. Вот уж действительно – без вины виноватый! Жалко Яна. А Бовкун – сволочь и гад, каких мало!

Заканчиваю. Да вот горе – нет бумаги! Где раздобыть еще тетрадь – ума не приложу. Придется, наверное, опять растерзать один из панских кулей.

25 декабря Пятница

Вот и дождались рождественских праздников! В нашем распоряжении целых три дня относительной свободы – «ничегонеделанья».

Правда, первый день уже на исходе, и промелькнул он, вопреки моим ожиданиям, так нелепо и так бесцельно, что просто хуже некуда. С утра пораньше, как всегда, прибралась в комнате, потом оделась подобающим образом, привела себя в порядок, и оказалось, что заняться-то больше и нечем. Книг, кроме Пушкина, нет. И хотя он мне никогда не надоест, но перечитывать одно и то же по нескольку раз сегодня как-то не хотелось. Была надежда, что приедет Зоя Евстигнеева – в последнем письме она писала, что постарается «выбить» у хозяина пропуск. Но прошел одиннадцатичасовой поезд, а затем и двухчасовой – Зоя так и не появилась.

Днем все наши разошлись: Василий с Мишей – к ребятам, к Бангеру, Леонид – в гастхауз к Клееманну (по приказанию Шмидта он должен отработать там неделю за конюха). Сима с мамой занимались вязанием. Маялись от безделья только я да Нинка. От скуки поиграли с ней в карты – в «Акулину» и в «дурака», а потом я тоже решила вдруг выбраться из дому. Направила свои стопы к Клаве.

Но и там ничего интересного не было, Клава еще не закончила стряпню, возилась у плиты. Разговор как-то не вязался. Вскоре в кухню явились друг за другом англичанин Бель и Леон. Бель, увидя меня, подсел рядом и сразу стал вспоминать, как мы работали когда-то вместе на молотьбе. «Я все не могу никак забыть, – сказал с улыбкой, – как ты здорово пела для меня!»

Пела? Для него?

Я возмущенно возразила – пусть не выдумывает! Никогда я ему не пела! Это он сам во все горло распевал для меня «Роз-Мари». Бель весело расхохотался, – наверное, этот великосветский «лорд» решил так подшутить надо мной – простолюдинкой.

Потом они собрались обедать, и Бель церемонно пригласил меня к столу. Его поддержали Клава и Леон. Конечно, можно было бы согласиться и посидеть в хорошей компании. Но какое-то внутреннее беспокойство все гнало и гнало меня прочь, и я, вежливо поблагодарив, раскланялась.

Пришла домой, а там уже дожидается Вера. Обрадовалась ей – наконец-то хоть один свежий человек появился у нас сегодня! Верка – молодец, все цветет и цветет. Явилась в обновках и с подарками: Нинке принесла конфеты, маме – мыло, Симе – катушку ниток, а мне (как она угадала?!) – две отличнейшие толстые тетради с вытесненными на обложке золотыми буквами: «Кассабух». Я страшно обрадовалась такому подарку, расцеловала Верку.

Вера обедала с нами, – кстати, обед у нас сегодня мировой. Главный шедевр кулинарного маминого искусства – пирог с капустой и даже торт «Наполеон». Я еще не записала сюда о происхождении сего «шедевра» и о вчерашнем эпизоде, благодаря которому наша строптивая «Ана» сумела-таки вырваться из-под панской опалы и даже, кажется, угодила Шмидту в милость.

Вчера утром Линда подошла к нам в сарай, где мы готовили солому для резки, и, скривив губы наподобие улыбки, сказала мне: «Вот ты как-то хвастала, что твоя мать хорошо готовит и даже печет какие-то необыкновенные пироги. Господин Шмидт хочет, чтобы Анна испекла для нас пирог к Рождеству. Спроси у нее – согласна она?»

Я перевела маме этот необычный приказ – просьбу, а от себя посоветовала не браться за столь щепетильное дело. Ведь по Линдиной физиономии было заметно, как все они жаждут ее конфуза.

Но моя настырная мамулька неожиданно воспротивилась. Наверное, взыграла врожденная кулинарная амбиция: она ведь и в самом деле слыла среди нашей многочисленной родни первым кондитером, и я действительно как-то в очередном споре с Линдой сказала об этом. Надо же! И тот наш разговор передала хозяину!

– А почему бы и нет?! – задорно проговорила мама и принялась загибать пальцы на руках: – Какой господам угодно – с капустой, с мясом, с морковью, с рисом, с сагой, с рыбой?.. А может быть, испечь ватрушку или «Наполеон»? Могу также состряпать пироги с картошкой, с кашей, с горохом, с зеленым луком и яйцом, с грибами… Дайте мне все необходимые продукты, и я испеку вам хоть двадцать разных пирогов.

От удивления Линда поперхнулась: «Ну зачем же так много? Сделай что-нибудь одно – ведь еще неизвестно, как у тебя получится… Пойдем к госпоже, и ты скажешь, что тебе требуется из продуктов».

Они обе и я, в качестве переводчицы, направились к старой фрау, где состоялся примерно тот же разговор. Однако печь в господском доме, в комфортабельной духовке, мама категорически отказалась, заявила, что сделает все у себя. Уже через несколько минут она потащила к себе домой большущий кочан капусты и бидон с молоком. Линда несла следом пакеты с мукой и сахаром, яйца, масло и все прочее, что было необходимо для столь «ответственной» стряпни.

Да, на сей раз «Ана» просто превзошла себя, да и то сказать – она ведь демонстрировала перед ненавистнической «высшей» расой свое русское мастерство и умение, а уж если на то пошло – то и свое национальное достоинство, честь, самоуважение. Пироги с капустой удались на славу – пышные, ароматные, с аппетитной золотистой корочкой. Поистине «императорский» вид имел и «Наполеон», масляно лоснящийся кремом и обильно обсыпанный сладкой коричневой крошкой.

Когда мы вернулись вечером с работы, уже все было готово. На чисто выскобленном куске фанеры лежали прикрытые белым вафельным полотенцем два пирога с капустой и торт «Наполеон».

– Иди, отнеси это туда, – небрежно сказала мне мама. – Да скажи им – пусть поучатся у нас, русских.

– Ну уж нет! – решительно воспротивилась я, – не собираюсь их ублажать. Ты пекла – ты и неси.

– Неужели, ту, май-то, это все им? – простонал в отчаянии Миша и с надеждой уставился на маму: – Тетя Нюша, как же так?

Мама, с улыбкой взглянув на него, кивнула на посудную полку над плитой, где тоже почему-то было наброшено полотенце: «А это что? Или вы думаете, что для фрицев праздник, а для нас – нет? Шмидт же сам без конца твердит, что надо во всем экономить – вот я и сэкономила… для себя».

Вернулась она из панского дома гордая и еще более воинственная. Ее кондитерские изделия привели тамошних обитателей в транс. «Наполеон» все обнюхивали и чуть ли не лизали его – мама им объяснила, что его сейчас не надо есть – он должен «дозреть». А вот пирог с капустой фрау тут же разрезала, и каждый подставил ей тарелку. Хозяйка, рассматривая свой кусок, сказала откровенно: «Никогда не предполагала, что капуста годится для выпечки и что это – так вкусно». И Шмидт, подбирая аккуратно серебряной ложечкой крошки, подтвердил охотно: «Шмект, Ана! Зер шмект»[47].

– Ты, Ана, научи Линду так стряпать, – простодушно попросил он, на что мама хитро и не без колкости ответила: мол, вряд ли Линда сумеет. Может быть, польские блюда она и очень хорошо готовит, а вот пирог с капустой ей не осилить – это ведь чисто русское кушанье… Что ж, добавила она, скромно опустив глаза, если хозяевам понравилась ее стряпня, она всегда – иммер – к их услугам.

Вот так и мы неожиданно встретили Рождество с вкусными мамиными пирогами, которые так живо напомнили мне наши довоенные праздники.

Часов в пять Вера ушла, предварительно взяв с меня и Симы слово, что завтра мы непременно придем к ней в гости. Я проводила ее до деревни – дальше без пропуска идти не рискнула.

Остаток вечера провели за картами – опять дулись в «козла». Как обычно: я – с Симой, Миша – с Василием. Мы снова применили давно изобретенный нами и уже неоднократно испытанный «хитрый» шифр, в результате чего наши противники трижды остались «сухими козлами». Ох и злились же они! Особенно неистовствовал Мишка.

– Они, ту, май-то, жульничают! – вопил он. – Наверняка как-то перемигиваются или показывают друг другу карты!

– А ты прежде докажи, а потом кричи! – парировали мы, еле удерживаясь от смеха. – За клевету знаешь что бывает?!

Раздосадованного Мишу сменил Леонид, и они все трое в шесть глаз следили буквально за каждым нашим движением, старались во что бы то ни стало «засечь» нас. Но все равно не могли ничего обнаружить. Ведь ни я, ни Сима даже не глядели друг на друга. А между тем…

– О Господи. Ну и сдал! – роняла, словно бы в досаде, расправляя веером карты в руке, Сима, и я уже точно знала, что у нее нет крестей и червей.

– И у меня карта – хуже некуда! – огорченно вторила я ей и этим давала понять, что бью виней.

Вот так, хохоча и потешаясь, мы и дурачили наших хлопцев весь вечер. Правда, под конец Мишка все же чуть было не раскрыл наш «секрет».

– Я знаю! Я догадался, ту, май-то, в чем дело! – заорал он. – У них в ходу какие-то слова! Они, май-то, заранее сговорились и дают знать друг другу о своих картах!

Тут, конечно, нам пришлось срочно прекратить игру. Сделали вид, что страшно разобиделись на них: «Ах, не верите – не надо! Просто слабаки вы против нас – вот и злитесь!.. Нет-нет, и не просите нас, ни за что не станем больше с вами играть!..»

Обидно. Теперь из-за этого глазастого и ушастого «братишки» придется нам с Симой придумывать какой-то иной «шифр».

Часов в восемь я сбегала к Шмидту и попросила на завтра пропуска в Литтчено для себя, Симы и Нины. Он нахмурился, узнав, что собираемся к Вере (видно, не забыл еще их стычку и то, как она дубасила его), спросил: «Неужели эта лентяйка прижилась там? Не намерена ли уважаемая фрау Гензель гнать ее оттуда». Но пропуска все же выдал.

Когда я уже приближалась к дому, Шмидт не выдержал, крикнул вслед, в темноту: «Не засиживайтесь долго! Чтобы свет был погашен вовремя! Я приду – проверю!»

Как бы не так! Зашторив плотно окно в кухне старым байковым одеялом, я уединилась там со своей тетрадкой – новой! Сейчас уже все записала и тоже отправляюсь спать. Ну неужели и оставшиеся два дня пройдут так же неинтересно и бестолково? Неужели Зоя опять не приедет?

27 декабря

Воскресенье

Почему-то больше недели не было газет, а сегодня Шмидт вручил Михелю сразу несколько номеров. Какие удивительные, сногсшибательные новости!!! Под Сталинградом наши одержали крупную победу!!! Наверное, такую же по своему значению, как в свое время и под Москвой.

Пишут они об этом весьма сдержанно и туманно:

«В последнюю неделю русские заметно активизировали свои действия в районе Сталинграда. После целого ряда ожесточенных, кровопролитных боев некоторым советским частям удалось продвинуться в западном направлении. Доблестные солдаты 6-й армии под командованием генерала Фон Паулюса, проявляя беспримерное мужество, спокойствие, хладнокровие и выдержку и опираясь на созданную ими глубокую и сильную оборону, не только с честью выдерживают натиск неприятеля, но и предпринимают ответные мощные контрудары». И дальше:

«…Руководство Вермахта делает все возможное для того, чтобы обеспечить нормальное снабжение армии Паулюса и ускорить стратегическое сглаживание линии фронта… Наличие аэродромов в зоне дислокации 6-й армии позволяет доставлять сюда боеприпасы, продовольствие и медикаменты в достаточном количестве. Недалек тот день, когда храбрые немецкие воины при мощной поддержке извне нанесут сокрушительный удар по противнику и воссоединятся с основными германскими силами…»

Господи! Что же это?!…Продвижение советских армий в западном направлении… Снабжение армии Паулюса посредством самолетов… Обещание «поддержки извне»… – ведь все это говорит о том, что «храбрая 6-я армия» окружена под Сталинградом! Окружена!!! Господи! А ведь еще совсем недавно на страницах этой же газеты они самодовольно смаковали сочиненную ими же ложь о своих блестящих победах на берегах Волги, вопили о том, что Сталинград взят в крепкое кольцо и что судьба его уже предрешена. А вышло-то все наоборот! Вот уж действительно, не говори «гоп»…

Удивительно, как молниеносно распространяются среди «восточников» новости. Днем, когда Миша принес газеты, у нас из посторонних был лишь один паренек, по имени Игорь, что живет в тех же краях, что и Нина с Ольгой. А до вечера в нашем доме уже побывало по меньшей мере человек двадцать. Приходили ребята из «Шалмана», от Кристоффера, из Брондау, Почкау и, конечно, от Бангера. Были также поляки – Ян от Нагеля, Юзеф и Зигмунд из Грозз-Кребса. Каждый хотел своими глазами увидеть эту заметку. А сколько велось разговоров, сколько возникло предположений, споров!

Вечером Леонид с Василием ходили к Гельбу слушать радио. Мы все с нетерпением ждали их. Однако ничего нового больше не удалось узнать. Повторяли то же, что было уже известно из газеты, – правда, еще более сдержанно.

Василий осторожно спросил у Гельба – как он расценивает сложившуюся под Сталинградом ситуацию. «Так же, как и вы, – ответил после длительной паузы Гельб и, вскинув очки на лоб, долгим взглядом посмотрел на Василия. – Думаю, что исход войны будет совсем иным, чем предполагалось вначале… Опасаюсь, – добавил он негромко, – что Сталинград – это начало конца Вермахта».

Ну если об этом говорит сам немец! Словом, ура! Ура! Ура!

Я весь день не могла ничем заняться от радостного нервного возбуждения. Состояние такое, что вот надо сейчас же, немедленно, бежать куда-то, срочно что-то предпринять. А куда бежать? Что предпринять?

Наконец заставила себя присесть к столу и накатала большое письмо Зое Евстигнеевой. Может, она еще не знает о сталинградских наших успехах?

Не только я одна – все сегодня словно бы выбиты из привычной колеи, у всех состояние какой-то нервозной активности. Василий нашел в газетах и показал мне два маленьких объявления. Первое таково: какая-то русская православная миссия в Данциге, желая облегчить духовную участь своих, погрязших в неверии соотечественников – «восточных рабочих», берется выслать бесплатно всем страждущим Евангелие. Для этого необходимо лишь послать по указанному адресу открытку с собственной фамилией, именем и адресом.

Второе объявление – от Данцигского общества почитателей российской словесности. Оно предлагает свои услуги – выслать любителям русской литературы «за умеренную плату» двухтомник избранных произведений графа А. К. Толстого с романом «Князь Серебряный».

Вот это да! Я тут же, без промедления, написала корректное письмо «почитателям», в котором прошу немедленно выслать мне упомянутый двухтомник. Заверила, что обязуюсь сразу оплатить и стоимость книг, и все связанные с пересылкой расходы. Неужели у меня и впрямь будут эти книги? Тогда придется залезть в долг к Симе или еще к кому. Оказывается, «дейтчмарки»-то – не совсем бесполезная здесь вещь и они еще могут на что-то сгодиться.

– Граф Толстой – это, конечно, замечательно, – задумчиво сказал Василий. – А почему бы нам не доставить еще удовольствие добрым миссионерам и не заполучить и от них обещанный щедрый подарок?

Он тоже подсел к столу и принялся сочинять послание к церковникам. Надписав свой конверт, я заглянула через плечо Василия. «Нижайше прошу Вас, – строчил он, – выслать мне драгоценное Евангелие, ибо оно будет служить единственным утешением для моего несчастного, разбитого от разных житейских невзгод и неурядиц сердца».

Посмеявшись над столь душещипательной просьбой, мы вдруг решили исполнить наконец давнюю задумку – написать коллективное письмо в редакцию «Нового слова», в котором просим разъяснить права и обязанности «восточных рабочих» в Германии, а также права и обязанности наших работодателей. Могут ли они безнаказанно бить рабочих, издеваться над ними в моральном плане, морить голодом и т. д.? Где, у кого мы, лишенные Родины русские люди, можем найти защиту против произвола злобствующих немецких бауеров, к кому следует обращаться за справедливостью? На этот раз письмо подписали полными именами, указали свой адрес. Интересно, получим ли ответ и каков он будет?

Заодно в этом же конверте я вновь послала вторичное объявление в раздел «Розыски», где опять пытаюсь узнать о судьбе брата Кости и моей самой закадычной школьной подружки Нюры Емельяновой. А вдруг кто-то из них и откликнется? Вот в состоянии такой кипучей энергии пребываем мы все сегодня. Да, последний праздничный день явился для нас действительно по-настоящему рождественским. Мы словно хлебнули глоток надежды, вновь ожили в сердце свободолюбивые мечты, вера в счастливое будущее.

…А ты ничего не знаешь, Аркадий, и не будешь никогда знать, никогда не порадуешься вместе с нами.

Вчерашний день тоже принес немало новостей. Ну во-первых, как и было задумано, мы трое – Сима, Нина и я – побывали у Веры в Литтчено. Мне понравилось у нее – комнатка маленькая, уютная и очень чистая. Особенно пленило нас большое – с потолка до полу зеркало. Вот уже где мы насмотрелись на себя!

Неожиданно, едва мы расселись, заглянула фрау Гензель – нынешняя Верина хозяйка – с длинным, принюхивающимся носом, в мелких, пересыпанных сединой кудряшках, цепко оглядела нас.

– Майне швестер, – сказала, краснея, Вера и показала на меня. – Унд дизе, – она кивнула в сторону Симы, – унзере танте[48].

– Гут, – непонятно кого или что похвалила немка и сдержанно предложила Вере: – Можешь угостить своих родственников яблоками. Возьми из буфета три небольшие штуки. Драй кляйнес штукхен.

Когда мы сидели взаперти и дружно уплетали выставленное Веркой угощение – сладкие пирожки, бутерброды с сыром, конфеты, яблоки (Вера в своем «репертуаре» – заранее подготовилась к приему гостей) – в дверь постучали. Испугавшись, что это опять пожаловала хозяйка, мы торопливо пихнули под кровать тарелки с пирожками и бутербродами, конфетницу, вазу с яблоками. Но тревога оказалась ложной. Явилась Люда – знакомая Веры по Брондау. Снова, теперь уже впятером, принялись за пиршество.

И вот Люда сообщила первую новость. Сашка Дубоусов прислал ребятам письмо, где сообщает, что они вместе с Женей Журавлевым находятся сейчас в городе Готенхафене и работают оба в… бане. Хвастает, что житуха у них отличная – каждый день гулянки, выпивка, танцульки. Устроили их в это заведение какие-то немки, с которыми они познакомились по приезде в Готенхафен. Пишет: работа непыльная и прибыльная – дезинфицируют вещи вновь прибывающих «восточных рабочих» и поляков.

Я не поняла: «Что значит „прибыльная“? Разве там им что-то платят?» Люда исподлобья посмотрела на меня: «Не думаю. Кто им будет платить – немцы, что ли? Видимо, сами себя научились обеспечивать. Как? Вот ты тоже, наверное, была в бане в Данциге – у тебя ничего не пропало из вещей? Вероятно, потому и не пропало, что нечего было красть. А со мной вместе ехала женщина, так у той браслет золотой украли – подарок мужа. У другой – сережки с какими-то страшно дорогими камнями. Как они обе плакали, просили отдать. Ни за что! Вытолкали в шею…»

– Неужели ты думаешь?..

– Не думаю, а уверена, – нахмурясь, перебила меня Люда. – Женьку я, правда, мало знаю, а Сашка – подонок. Это, поверь мне, точно!

Я страшно разобиделась за Дубоусова. Александр – подонок? Как она может так? И Сима тоже возмутилась, поддержала меня: «Саша, пожалуй, единственный порядочный парень из всех, кого мы здесь знаем, – и по своему воспитанию, и по культуре».

Люда презрительно скривила губы: «Вот именно – культурный, воспитанный хам! Когда-нибудь вы в этом убедитесь сами».

Мы некоторое время посидели молча и отчужденно, затем Вера, желая разрядить обстановку, начала вспоминать о своей жизни в Брондау, стала расспрашивать Люду об общих знакомых.

– У девчонок все без изменений, – рассказывала Люда, – а в мужском бараке недавно трое новеньких появились. Говорят, что работали в большом поместье, где-то в окрестностях Данцига, бежали оттуда, но их схватили. С месяц или больше держали всех троих при бирже в Мариенвердере, гоняли их на разные городские работы – расчищать свалки, убирать помойки. А недели две назад прислали к нам. Сейчас они доярами на ферме.

У меня в голове сразу возникла догадка, которая тотчас же переросла в уверенность.

– Постой, как их зовут? – волнуясь, спросила я Люду. – Николай, Сергей, Иван – верно?

– Да, – ответила она удивленно. – А ты их знаешь?

Так вот где объявились те мои давние знакомцы-беглецы! В Брондау! Надо же, в какое пекло угодили! А я нет-нет да и вспоминала их, думала – куда они исчезли?

Часа через два мы ушли (я беспокоилась – не приехала ли Зоя к нам?), Вера проводила нас до развилки. Рассказывала про Люду. Она из Пушкина, до войны успела закончить десятилетку. Незадолго до угона ее в Германию мать убило осколком снаряда, а отец и два брата на фронте. В Брондау она пользуется уважением, особенно со стороны ребят, но зато находится в немилости у управляющего. Возле нее группируются несколько девчонок, которые ведут себя независимо по отношению к Адели и ее приспешницам. Кстати, вот эта самая Люда ухаживала за Верой, когда та лежала тяжело больная.

Из слов Веры видно – вроде бы неплохая девчонка, но почему она так взъелась на Дубоусова? И неужели Александр способен на подлость? А впрочем, откуда я знаю, на что он способен? Ведь красивая внешность – это отнюдь не гарантия честности и порядочности. Мне Саша нравился (и сейчас нравится), но ведь бывали моменты, когда его излишняя развязность, самоуверенность прямо-таки «царапали» душу. Мы все приписывали это его остроумию, находчивости, смеялись вместе с ним, а может быть, он не столько остроумен, сколько наглый и недобрый?

Зоя так и не появилась. Остаток дня прошел впустую. Приходили Васька и Володя от Кристоффера, играли в карты, болтали, кто во что горазд.

А вечером произошел, как говорит Болтун, еще один «инцендэнт». Часов в восемь, когда мы ужинали, явилась Нина от Бангера и таинственно вызвала меня в коридор: «Выйди, пожалуйста, на улицу. Там тебя англичанин ждет».

«Какой англичанин?» – удивилась я. «Ну, Бель наш… Попросил меня идти с ним и вызвать тебя». – «Странно. А что ему нужно?» Нинка пожала плечами: «Откуда я знаю? Попросил – и все».

Накинув пальто, я вышла на крыльцо. В мягком, густо подсиненном воздухе плавно кружились редкие снежинки. Со стороны Эрниной половины доносился едва слышно плач маленького Пауля.

От угла Гельбова забора отделился в темноте силуэт человека в сдвинутой набекрень пилотке. Точно – Бель.

Я сбежала на дорожку. «Добрый вечер. Что случилось?»

– Абсолютно ничего плохого, – улыбаясь, сказал, задержав мою руку, «лорд». – Вечер действительно такой добрый, что я подумал: не погулять ли нам немного?.. Я возвращаюсь после ужина в лагерь, на Молкерай, – мы могли бы пройтись до деревни, а потом я провожу тебя обратно. В этот час дорога совершенно пустынная, нам не грозят никакие неприятности.

Ишь ты! Он подумал!

– Боюсь, что огорчу вас, Бель. Холодно, и снег идет. Я не люблю снег.

– Понял! – жизнерадостно воскликнул Бель. – Значит, прогулка отпадает… Тогда, может быть, ты пригласишь меня к себе? Познакомила бы со своей мамой, с друзьями… А хочешь – пойдем туда. – Он кивнул в сторону усадьбы Бангера. – Леон с Яном уехали на праздники в Мариенвердер – раздобудем ключ от их комнаты. У них там патефон, потанцуем. Можно пригласить и Клаву… Ну как?

Я освободила наконец свою руку из его пальцев.

– Поймите меня, Бель, и не обижайтесь. Я не могу пригласить вас к себе в дом, потому что – вы же это отлично знаете! – встречи русских и англичан категорически запрещены. И к сожалению, не могу также воспользоваться вашим приглашением. Во-первых, мама не разрешит, а во-вторых, – это… это не в моих правилах.

– Понял! Все понял! – Еще более радостно воскликнул Бель и, снова завладев моей рукой, внимательно посмотрел на меня. – Тогда я вас больше не задерживаю… Не сердитесь на меня. Мне очень грустно. Я много потерял.

Он подождал, когда я поднялась на крыльцо, затем заскрипел по снежку в сторону Грозз-Кребса.

Какое-то взъерошенное, беспокойное чувство осталось у меня после этого странного визита. Может, зря я с ним так? Может, и впрямь следовало бы пригласить его в дом, просто по-человечески поговорить? Вроде бы этот «лорд» совсем неплохой парень.

Вот и закончились праздники. Завтра опять предстоит лицезреть неприятные хари, слышать надоевшее «Лось! Лось!». Но – впереди еще Новый год, снова два свободных дня. Я жду их с нетерпением. Может быть, посчастливится узнать еще более значительные новости.

И еще я очень жду встречи с дорогими мне Григорием Мелеховым и черноглазой Аксиньей. Оказывается, «Тихий Дон», что обещал мне когда-то Женька Журавлев, сейчас находится у Люды. Она сказала, что обязательно придет к нам с Верой 1-го января и принесет эту книгу. Думаю, что ей можно верить.

29 декабря

Весь день нахожусь во взвинченном состоянии. Нежданно-негаданно получили письма от своих. Весточка из родного дома – что может быть лучше?! Мы и радовались, и плакали от счастья, и ликовали, в то же время было ужасно тяжело и томительно на сердце.

Осенью, перед отъездом Клауса (хозяйского сына) из отпуска в армию, я отважилась спросить его – не сможет ли он передать сам либо переслать с кем-нибудь из товарищей небольшую записку к моим родным, в которой я хочу сообщить им свой теперешний адрес. Ведь, как говорил однажды Шмидт, его часть находится где-то под Ленинградом. Клаус подробно расспросил меня о месторасположении нашей деревни, вынес даже из дома карту Ленинградской области с немецкими обозначениями. Правда, Стрельну я не смогла там отыскать, сколь ни старалась, но зато обнаружила названия Петергофа, Лигово, Красного Села. Я указала Клаусу на карте примерное расположение Стрельны и ближних к ней деревень.

После небольшого раздумья Клаус сказал: «Вообще-то, моя часть совершенно в противоположном направлении, но я все же попытаюсь выполнить вашу просьбу. Точно ничего не обещаю, но попытаюсь». И вот он действительно сдержал свое слово.

Перед обедом Клара, вручая мне письмо, казалось, готова была лопнуть от любопытства, изумления и зависти. Ведь конверт был испещрен военными штемпелями, на нем значились номер полевой почты, фамилия и имя отправителя – Курт Келлерманн.

Я и сама вначале немало удивилась загадочному адресату, но, когда вскрыла письмо и увидела знакомый Тасин почерк, просто задохнулась от волнения, радости и… горькой досады.

Конечно, это очень хорошо, просто даже замечательно, что они живы, что благополучно перенесли ту ужасную, голодную весну, что наш дом цел и они живут сейчас в нем. Но… Но ведь фрицы все еще там, они разгуливают по нашим дорогам, топчут нашу землю. Ведь фронт по-прежнему остается у стен Ленинграда. А я-то в глубине души все еще верила, надеялась, что в прошлой «утке» содержится хоть какая-то доля правды.

Однако письмо очень странное, и почему-то нет на нем даты отправления. Сейчас – конец декабря, а Тася пишет о сушке сена и об уборке картофеля, овощей. Значит, письмо написано уже давно и просто где-то плутало в пути. В конверт вложена также записка к Симе и Нине от дяди Миши. И он, и тетя Катя, и Лида с Борькой (жена моего двоюродного брата с сыном) тоже живы и невредимы. Сообщают, что собрали неплохой урожай картошки, а овощи меняют на хлеб у немецких солдат. Уверяют, что в настоящее время не голодают, но что жизнь стала очень беспокойной от бомбежек и обстрелов. О том, как к ним попала моя записка, Тася почему-то умалчивает, а просит писать им письма на имя Курта Келлерманна. Дескать, он человек надежный – передаст.

Во время обеда мы с Симой еще крепились, а оставшись вдвоем (складываем с ней поленницу в дровяном сарае), дали себе волю – наплакались, наревелись всласть. Ну почему, почему мы такие невезучие?! Ведь живут же там люди и даже возделывают поля и снимают урожаи. Беспокоят их бомбежки и обстрелы, а мне кажется – я была бы даже счастлива услышать свист снарядов с нашей стороны. Только бы быть там, на русской земле, дышать тем воздухом, знать бы только, что свои, родные воины – рядом.

После работы сразу же написали с Симой ответные подробные письма Тасе и дяде Мише, в которых рассказали о себе, о своем нерадостном житье-бытье, поделились осторожно нашими надеждами.

После весточки из родного дома стало еще непереносимее жить на чужой, постылой земле, еще тошнее лицезреть их самодовольные, тупые физиономии, слышать осточертевшие, лающие командные голоса.

Вчера мне опять пришлось выступать в роли переводчицы у деревенского вахмайстера. Перессорились в пух и в прах между собой поляки – Ян и Юзеф от Нагеля, втянули в эту свару и Ивана Болевского. К Яну и Юзефу приезжал на рождественские праздники друг из Мариенвердера – Франтишек, у которого здесь пропали часы. Как я поняла, каждый из поляков подозревает в краже другого, а оба вместе – Ивана, которого угораздило в те дни зайти к ним.

По-польски я пока плохо «разумлю», поэтому мне на помощь пришел Василий (он общался с поляками в концлагере и кое-что понимает в их речи). Господи! Ну и волокита же была с этим разбирательством – если бы кто посмотрел и послушал со стороны – обхохотался! Поляки громко тараторили между собой, во время редких пауз ругались с Ванькой.

Вахман нетерпеливо спрашивал меня: «Что они говорят?» Я отвечала: «Момент» – и задавала этот же вопрос Василию. Тот, жестикулируя руками, больше по-русски, нежели по-польски, по десять раз переспрашивал ссорящиеся стороны об одном и том же, увлекшись, сам бранился – «пся крев, холера!», затем переводил мне. Я по-немецки докладывала зевающему вахману об услышанном. Вахман, пытаясь уточнить какую-либо деталь, снова просил меня выяснить то-то и то-то. Все начиналось сначала. Поляки путали показания, Иван явно лукавил, врал, Василий злился… В общем, проканителились в участке часа два, толку никакого не добились и разошлись наконец восвояси, чему я была искренне рада.

Вот и все новости на сегодня. Сейчас заберусь под одеяло и еще почитаю своего незабвенного Пушкина. Нет, пожалуй, лягу и буду просто думать. О чем? Да о многом. Ведь в думах, в мечтах можно разрушить все самые крепкие замки и оковы, пересечь все границы, побывать в самых заветных местах, встретить самых дорогих сердцу людей.

31 декабря

«Еще одно последнее сказанье…» Последний день уходящего года. Через каких-то несколько часов явится другой – неизвестный. Я представляю его молодым, красивым, приветливым, жизнерадостным, ласковым. Так и хочется крикнуть во весь голос: «Старый мир, дай место новому! Прочь, кровожадный людоед 42-й, уступи дорогу 43-му, быть может более доброму, человечному, прекрасному».

Что ждет меня, всех нас, в наступающем новом году? Какие сюрпризы либо каверзы он готовит? Радость ли долгожданного мира, встречи ли с дорогими сердцу людьми, свидание ли с Родиной, милой, далекой? Или же продолжение ужасной кровавой бойни, горящие деревни, разрушенные города, почерневшие от голода лица? Таинственный 1943 год…

Стрелки движутся. 10 часов вечера. Кончили играть в карты. Настроение – хуже некуда. Смотрю на наших принаряженных молодцов, а вижу совсем иные, родные лица. Дорогие мои братья, как-то вы готовитесь сейчас к этому, самому любимому нашему празднику? Живы ли вы? Суждено ли нам еще когда-нибудь всем вместе, глядя на часы, ждать приход Нового года? Колючая спазма перехватывает горло. Я незаметно удаляюсь в кладовку и плачу там, стоя у черного окна, в невыносимой тоске.

Незаметно стрелка сделала круг. 11 часов. С усилием говорю себе: «Хватит разводить сырость. Пора раскрыть свой „секрет“». Достаю запрятанную в чулане свернутую рулоном «стенгазету», над которой втайне от всех корпела два вечера подряд – рисовала, сочиняла шуточные стишки, – и под удивленные возгласы и смех всех наших домочадцев прикрепляю ее в комнате к стене.

Ну что же, судя по реакции читателей, газета удалась. Правда, вид у нее неказистый – пришлось снова растерзать один из панских бумажных кулей. Да, честно говоря, и содержание не ахти какое – рисунки сделаны неумело, и подписи под ними не блещут искрометным остроумием. Просто я изобразила, как умела, отдельные сценки из нашей теперешней жизни. Хотелось мне, очень хотелось сочинить что-либо на животрепещущую «фронтовую» тему, но побоялась схлопотать неприятностей, – а вдруг заглянет к нам в праздничные дни Шмидт?

Вот некоторые сюжеты:

Лизка, рыжая кобыла,

Тихо в стойле ржала-ныла:

«Срезал Михель красоту,

Где же хвост мой, май-то, ту?»

Шмидту говорит Ана:

«Гиб сполна нам броут, пшена.

Венн ду станешь красть и вайтер,

То не будем вир арбайтен!»

«Гоп!» – вскричала Сима рьяно

И вскочила на барана.

Вражий скот смирился тут же

И от страха сделал лужу.

Задал Леша всем вопрос:

«Где пришить мне надо „ОСТ“?

– Иль на грудь, иль на плечо,

Иль пониже где еще?..»

Ну и далее в таком же духе. Все хохотали, а Миша с Леонидом рассердились на меня. «Сами же пришили заплатку, – говорил, краснея, Лешка, – а теперь смеются». А Миша наседал на меня: «Почему обо всех написала, а о себе – ничего? Ишь, какая». Я скромно отвечала: «Что же я могу о себе? Вот ты взял бы да и написал. Я же не выскочка, верно?» – «Вот погоди! В следующий раз мы, ту, май-то, сами сделаем газету и всю ее только про тебя распишем», – грозился Миша.

11 часов 30 минут. Явились постоянные наши гости – Михаил, Клава и Нина от Бангера, тоже сразу устремились к газете. Стол уже накрыт. На белоснежной скатерти (простыне) – праздничное меню: грибы, квашеная капуста, винегрет. В кухне, на плите, поспевает картошка, закипает, посвистывая, чайник. Гости внесли свою «лепту» – вареные яйца, консервированные огурцы.

Миша с Леонидом отправились в кладовку, открывать бочонок с пивом – вчера они купили его у Клееманна, уговорили продать им втридорога.

11 часов 45 минут. Мишка прибежал звать на помощь Василия: они оба не знают, как вставить кран. Отправились туда и Клава с Симой. 11 часов 50 минут. Бегу в кладовку и я. Вижу: все пятеро, перебраниваясь, толкутся возле бочонка. Наконец кран вставлен, но… из него ничего не течет. Торопливо снимают кран, поочередно яростно продувают его, снова водворяют на место. Ничего… Переносят бочонок в кухню, на скамейку, поворачивают рукоятку, и… капля за каплей. О горе! Бегу в комнату, чтобы взглянуть на часы… 11 часов 57 минут. Срываем основание крана, подставляем к зияющему отверстию кувшины, чашки, миски и, разливая половину на пол, цедим. 11 часов 59 минут. Все за столом. Мама впопыхах ставит на подготовленное место тарелку с дымящейся картошкой. Василий наполняет кружки пенящимся пивом. Миша подставляет под струю лишний стакан, ставит его на свободный край стола, кладет рядом тарелку с куском хлеба. Это – место Аркадия. Сегодня, как, впрочем, и всегда, он с нами, в наших сердцах. Стоя, поднимаем свои «фужеры» и – наконец… 11 часов 60 минут. С Новым годом, дорогие товарищи и друзья! С новым счастьем!

Да. Немноголюдным было наше застолье, «дубовый» стол не гнулся от обилия яств, не летели в потолок и пробки от шампанского. Но наверное, нигде не произносилось столько тостов, сколько у нас в эту новогоднюю ночь. Чокались со звоном кружками за быстрейшую победу, за скорейшее наше освобождение, за мирное и счастливое будущее. Вспомнили своих близких и подняли тост за братьев и сестер, жен и мужей, за всех родных и любимых сразу. И конечно, не забыли выпить за Москву и Ленинград, за Ярославль и Ржев, а также в целом – за Родину.

Потом принялись петь. Эх и хороши же наши русские песни, а главное, так здорово, слаженно у нас получалось! Наверное, проснулась Эрна на своей половине, и разбудили Гельбово семейство.

Разошлись только в три часа ночи. Мы с Симой проводили своих гостей, а сами еще немножко прогулялись – до железнодорожного переезда и обратно. Новогодняя ночь была по-настоящему праздничной – тихая, искристая, мягкая.

…Да, минуло уже год и четыре месяца, как я в неволе, и семь месяцев, как гну свою спину в проклятой неметчине. Таинственный, жданный 1943 год, неужели и ты ничего не изменишь в моей судьбе?

Часть II

1943 год

1 января

Еще раз – с Новым годом!!!

Встали сравнительно поздно и с… головными болями. Еще не успели позавтракать, как прибежала Клава, делилась впечатлениями о вчерашнем вечере. Ей, бедной, не удалось даже выспаться. Но настоящего мученика представлял из себя Василий. Утром он, уже одетый, уснул, сидя на диване, и мама с Леонидом никак не могли растормошить его на работу (Лешка подвернул ногу, и теперь Василий ходит вместо него к Клееманну).

Я убралась в комнате, привела себя в порядок. Явился первый «гость» – Генрих Гельб с новогодним подношением. Принес домашней колбасы и кастрюлю с «вурстзуппе» (жирный, наваристый бульон, в котором варилась колбаса). Накануне Рождества у Гельба закололи поросенка, и вот они не забыли о нас. Пригласили Генриха в комнату, угостили пивом. Он заинтересовался нашей «стенгазетой», смеялся, когда я переводила ему содержание подписей. Особенно понравился ему сюжет «Сима с бараном».

– А почему она сидит на нем верхом? – спросил Генрих.

Я объяснила: этот зловредный баран долгое время терроризировал нас – как завидит во дворе, сразу кидается бодаться. Почему-то такое предпочтение он оказывал только мне с Симой – маму и мужчин не трогал. Мы его страшно боялись, всегда с визгом (на потеху Шмидта и всех остальных) убегали, прятались в конюшне либо в сарае. Наконец нам это надоело, и мы решили проучить бодливого нахала. Однажды Сима изловчилась и, поймав барана за крутые рога, всласть натыкала мордой об землю. В это время я с азартом молотила кулаками по мягкой, в черных густых завитушках спине. Но этого Симе показалось мало. Она вдруг вскочила ему на спину, и бедный баран, в свою очередь, совсем потерялся от страха. Напустил лужу. Словом, оконфузился окончательно. Но зато с того дня не только не нападает на нас, но обходит далеко стороной.

– А кто это рисовал? – поинтересовался Генрих. – Ты? Немножко неправильно у тебя получилось… Дай-ка мне карандаш.

Смущаясь, он нанес на бумагу несколько уверенных штрихов, и внезапно нарисованный мною уродливый «конек-горбунок» преобразился – стал вдруг не только настоящей лошадью, но и персонально «Лизкой», с ее характерно выгнутыми наружу задними ногами и широким, как каток, задом. И выражение у нее получилось уморительно смешным – одновременно сердитым и озадаченным. Генрих слегка прошелся и по другим моим рисункам, и вот уже сразу узнаваемы стали и толстый коротышка Шмидт, и задиристая «Ана», и обескураженный Лешка, и воинственная Сима. Надо же! А я и не подозревала в этом мальчишке-увальне такого таланта!

– А почему у вас в доме мы никогда не видели твоих рисунков? – спросила я Генриха. – Ведь ты наверняка много рисуешь, любишь рисовать?

– Да, – признался, полыхая румянцем, Генрих. – Рисунков у меня хватает. Они в папках хранятся. Как-нибудь покажу тебе. Если, конечно, хочешь.

Потом он ушел домой, а вскоре опять явился и принес с собой разные настольные игры – шахматы, шашки, лото. Вернувшийся от Клееманна Василий виртуозно провел с Генрихом партию в шахматы, объявив ему в конце шах и мат. А потом я и Миша поочередно и с переменным успехом играли с ним в шашки.

Перед обедом Генрих удалился, и явились наконец Вера с Людой. У меня в руках оказался долгожданный «Тихий Дон». Как я обрадовалась этой книге! С упоением читала ее перед самой войной, а сейчас снова с удовольствием пройду по дорогам Григория и Натальи, Степана и Аксиньи, Михаила и Дуняшки. Не имея в этой скотской, пустой жизни собственных интересов, буду жить их страстями и болью, надеждами и разочарованиями, любовью и ненавистью. Какая сила, простота и ясность в каждом слове!

Какое, должно быть, неимоверное счастье испытывал Шолохов, работая над этим произведением! Люда сказала, что я могу не торопиться, так что, возможно, организуем опять коллективные читки.

В свою очередь, я отдала Люде своего Пушкина, на время простилась со своим возлюбленным Александром Сергеевичем. Вера с Людой пообедали с нами, время за разговорами прошло незаметно. Часов в пять я проводила их до деревни. Мне очень хотелось узнать что-нибудь новенькое о своих знакомцах-беглецах, но девчонки разговор на эту тему не заводили, я тоже не стала спрашивать.

Возвращаясь впробежку домой, мечтала: сейчас приду, устроюсь уютно на кровати, возьму в руки книгу и… Пришла. Устроилась. С наслаждением открыла первую страницу, но… Увы, читать мне не пришлось. Опять заявился Генрих (понравилось ему, видите ли, у нас!) да еще привел с собой Анхен. Никого из ребят дома не было, пришлось мне развлекать их.

– Я рассказал Анхен про вашу газету. Можно она тоже посмотрит? – спросил Генрих. Он сам, жестикулируя руками и смеясь, давал ей пояснения к рисункам. Анхен, оглядываясь на меня, прикрывала деликатно платочком рот, прыскала в него. Отсмеявшись, Анхен заметила на моей кровати «Тихий Дон».

– Какая толстая книга! Это твоя? Неужели ты ее всю прочитаешь? Она про что – про любовь?

– И про любовь, и про измены, и про разлуки, и про жизнь вообще, – охотно принялась объяснять я Анхен. – Это очень интересная книга! В ней рассказывается о том, как в нашей стране совершалась революция и устанавливалась советская власть, о том, как некоторые, даже очень честные и умные люди, трудно воспринимали ее, как много делали ошибок…

– А-а, – сразу разочаровалась Анхен. – Знаешь, политика, революция и все, что с ними связано, меня как-то не интересуют. Пусть этим занимаются те, у кого денег много. Вот про любовь я бы еще почитала, но только что-нибудь поменьше. Такую, б-рр… мне не осилить.

Гости уселись на диван и, по-видимому, не думали уходить. Я показала им свои фотографии, они с интересом рассматривали их. Наконец явился Миша от своих лошадей (с вечерней уборки) и предложил сыграть в карты. Наших обычных игр Анхен и Генрих не знают, и мы научили их самой простой – в «осла». Игра эта немудреная, но требует внимания. Каждому сдается по четыре карты. Играющие поочередно обмениваются друг с другом картами – передвигают их по столу лицевой стороной вниз. Кто соберет раньше полный комплект того, что наметил для себя, положим, – четыре туза, четыре короля или четыре дамы, – должен немедленно, а главное, незаметно для остальных игроков выставить кончик большого пальца из-за края стола. Те, кто заметил этот жест, тотчас же поступают так же. Прозевавший – и есть «осел». Игра протекала бурно. Вскоре к нам присоединились Сима и Василий. Хохот стоял такой, что, наверное, Эрна за стеной недоумевала: в чем дело? Отчего это «фофлюхтер руссише» так развеселились?

Почему-то неприглядное звание «осел» прочно закрепилось за Анхен. А она, бедная, так старалась не упустить момент, поминутно дергалась, если замечала, что кто-то нечаянно или умышленно опускал вниз руку (Миша и Василий еще специально ее «заводили»). И все равно оставалась последней. Мы все, еле сдерживаясь от смеха, уже держали пальцы «на стреме», а Анхен все еще продолжала сортировать свои карты. Наконец она замечала неладное, лихорадочно тыкала пальцем в стол. Но было уже поздно. Глядя на ее огорченное лицо, мы прямо покатывались от смеха. В конце концов у меня даже живот разболелся.

Так завершился первый день нового, 1943 года. Завтра опять на работу, но зато послезавтра – снова зоннентаг, снова воскресенье.

3 января

Вот и промелькнули, ушли уже окончательно в прошлое все зимние праздники. Опять тяни лямку от воскресенья до воскресенья. Теперь разве что будем ждать Пасху, но до нее еще так далеко! Сегодняшнее воскресенье прошло как-то сумбурно, Вера не приходила, хотя и обещала. Зато были две женщины из Почкау, по имени Ксения и Настя, и с ними очень красивый, смуглый и чернобровый парень. Этих женщин никто из нас толком и не знает, я видела их однажды лишь мельком в деревенском магазине. Парень, его зовут Степан, из Белоруссии, служил на Западной границе, в первый же день войны был контужен и оказался в плену.

– Я слышал, что вы получаете газеты, – сказал Степан, – нельзя ли посмотреть их?

Получив от Василия кипу газет, он уселся на диван и молча уткнулся в них. Ксения и Настя рассказывали новости. Тетя Таня тоже собиралась сегодня к нам, но немного приболела. На днях она получила от Жени письмо, в котором он восторженно описывает свою нынешнюю житуху: мол, очень ему повезло, живет сейчас лучше, чем в России. Никто им не распоряжается, сам себе хозяин. Недавно он и Сашка Дубоусов ездили с какими-то немками на машине в гости за сто километров. Обещает Женька скоро приехать в Почкау, навестить мать.

Меня досада разобрала от этого известия. Ничего себе – живется ему здесь лучше, чем в России!!! Невольно вспомнились слова Людмилы. А действительно, на какие шиши они здесь так шикуют? – разъезжают беспрепятственно на машинах по Германии, наносят кому-то визиты. Неужели Сашка и в самом деле – грязный подонок, способный строить собственное благополучие на чужом несчастье? Да к тому же совратил к этому Журавлева.

А впрочем, как можно совратить? Ведь у каждого своя голова на плечах. Видно, и сам Женька недалеко ушел от Дубоусова, прельстился на дармовую наживу, с легкостью разменял совесть на чужое барахло.

Вскоре они все трое ушли, а им на смену явился Игорь. Он, как тот «гадкий утенок», все цветет и мужает. Когда мы несколько месяцев назад впервые увидели Игоря – это был хилый, худосочный мальчишка. Сейчас он заметно подрос, раздался в плечах, похорошел лицом. Игорю повезло – он попал на маленький хутор, где живут двое стариков. Хозяин его почти бедняк, взял «восточника» лишь потому, что сам уже не в силах работать. Земли у него немного, всего одна лошаденка и пара коров. Был у стариков сын, да погиб в первые месяцы войны где-то в Алжире. По словам Игоря, хозяева очень привязались к нему, относятся по-человечески и не раз уже заводили разговор о том, что после окончания войны они не прочь взять его за сына, чтобы впоследствии он стал хозяином хутора.

– Ну а ты как на это смотришь? Согласишься? – спросила я тогда Игоря.

Он посмотрел на меня сердито и с обидой, ответил коротко: «Что я – чокнутый?»

Игорь передал нам приветы от Нины и Ольги, а потом сообщил услышанную от пленных англичан новость: в последних числах декабря советские войска одержали крупную победу на Дону. На этом участке фронт продвинулся на Запад на 150–200 километров. Здесь вместе с гитлеровцами потерпели поражение и их союзники – румынские и итальянские войска.

Как раз Шмидт, возвращаясь из деревни, занес нам свежую газету, мы все накинулись на нее. Но к большому нашему разочарованию, ничего похожего на ее страницах не обнаружили. Вся газета пестрела сообщениями о том, как здорово и с каким небывалым энтузиазмом встречали «храбрые немецкие солдаты и офицеры» новый, 1943 год. Как уверены они в том, что именно этот наступивший год принесет счастье победы великой германской нации и поможет окончательно разделаться с большевиками.

Вечером я и Миша направились к Гельбу послушать радио и буквально в дверях столкнулись с Генрихом, который, оказывается, опять нацелился к нам. В руках держал коробку с шашками. Произошла неловкая сцена.

– А мы к вам, слушать радио, – сказал Миша и рассмеялся.

– А я к вам, играть в шашки, – ответствовал Генрих и тоже рассмеялся. – Впрочем, – нашелся он, – я пойду с вами вместе, после того как закончится радиопередача. Мы поиграем еще?

Вот так! Опять пропал вечер. Ну как скажешь этому немецкому мальчишке, что мне совсем не улыбается дуться в карты или двигать взад-вперед шашки, а так тянет почитать!

Да, пленные англичане не ошиблись. В передаче, среди прочих незначительных сообщений, упоминалось о том, что «…на Среднем Дону красные предприняли ряд крупных контратак и временно достигли некоторых успехов. Но доблестные германские воины…». Значит, и здесь началось! Ура! Ура! Ура! Мы с Мишкой не могли сдержать улыбок и, чтобы не шокировать сурового Гельба, поблагодарив, направились к двери. Но Гельбиха, которая, видимо, далека от всего, что творится вне ее дома, не дала нам уйти. Она опять возникла перед нами с подносом, на котором дымился в крохотных чашечках черный кофе и стояла вазочка с печеньем. Пришлось нам опять сесть.

– Не мешает вам этот наш шалопай? – спросила фрау Гельб, приняв обычную свою позу – руки скрещены на животе, голова чуть набок, – с нежностью глядя на Генриха. – Повадился в ваш дом, теперь и в деревню к друзьям не ходит… Если надоест – гоните его.

– Что вы! – сказал, поперхнувшись, Мишка. – Наоборот, нам с ним очень весело. В игры всякие играем… Пошли, Генрих! Вон ей, – он кивнул на меня, – не терпится с тобой в шашки сразиться…

Нахал! Надеется усадить меня с Генрихом за игру, а сам в это время будет наслаждаться «Тихим Доном»! Ну уж дудки!

Но мне так и не довелось взять в руки в этот вечер книгу. Впрочем, и Михелю тоже. Пока мы были с ним у Гельба, пан срочно вызвал в усадьбу всех наших. Понадобилось грузить на тракторный прицеп зерно – ячмень и пшеницу, которое завтра с утра Шмидт должен отвезти в город. Мне пришлось готовить ужин, и с Генрихом играл в шашки все же Миша. А позднее захотелось поговорить с тобою, мой дневник, что я сейчас и делаю. А теперь уже не до чтения, пора спать.

11 января

Не записывала ничего сюда неделю, да и новостей-то особенных не было и нет. Из газет ничего невозможно понять, что делается сейчас на Сталинградском и других фронтах. Описываются лишь отдельные эпизоды боевых действий «храбрых германских подразделений», да по-прежнему обливаются грязью наши порядки, наш образ жизни. Бывший «чекист» Торопов закончил наконец свою «Исповедь» и принялся за новый «многосерийный» труд. «Россия в сетях мракобесия» – так называется книжка, изданная этим продажным писакой, отрывки из которой регулярно публикуются теперь в газете. Что он только там не плетет, какие «факты» не выдумывает!

Вот, к примеру, как «красочно» описывает он жизнь колхозного крестьянства… Весь скот в колхозах пал от бескормицы. В деревнях голод и нищета. В избах – холодно и темно: не на чем подвезти дров, нет керосина. Мужики сплошь спились, а бабы вымирают, как мухи, от непосильного труда – вынуждены таскать на себе плуги и бороны. Золотушные и рахитичные дети растут безграмотными идиотами – у них нет одежды и обуви, чтобы ходить в школу. Кругом разорение, запустение, ужасающая бедность… Вчера, после прочтения очередного тороповского опуса, я разозлилась и снова накатала стихотворное послание к этому гнусному подонку. Вот оно.

Здорово, Торопов-издатель,

Я вновь пишу тебе, предатель.

За слог мой бедный не взыщи:

Стихи совсем не хороши,

Хотя идут и от души.

Я вовсе не хочу тебе

В высоких чувствах изливаться,

А потому велю себе

Ни в чем, ни в чем не извиняться.

И знаю я, что в сердце ты

Письмо мое навек запомнишь.

Потоком наглой клеветы

Ты вновь газетные листы

Единым росчерком заполнишь.

Ну что ж? Пиши. Марай листы.

Точи перо. Брюзжи слюною.

Напрасен труд твой, и мечты

Твои пройдут, как снег весною.

Я одного лишь не пойму —

Скажи мне, как и почему

Ты, русский, с русскою душой

Стал грязной гадиной такой?

Не зачернить тебе словами,

Что наша делала рука,

За что болели мы сердцами,

К чему стремились все века.

Но те листки, что ты писал,

Ты пред судом своим заметишь.

За гадость, грязь, что клеветал,

Народу своему ответишь!

И скажет он – страны Закон:

«Предателям у нас не место!»

Прощай же, Торопов – дракон,

И жди народной скорой мести!

Чтобы долго не раздумывать и не сомневаться, вчера же и отправила сие послание с деревенской почты. Как настоящий анонимщик, писала его печатными буквами; разумеется, ни адрес, ни свою фамилию опять не указала.

Сима говорит, что зря я воспользовалась местной почтой, мол, как бы не было неприятностей. Но я думаю – обойдется. Не до того им сейчас, чтобы разыскивать авторов хулительных писем.

Вчерашнее воскресенье было на удивление тихим – никого из гостей не было. Скорей всего, из-за мороза. В последнюю неделю здорово похолодало, наверняка ночами за тридцать градусов. Прохладно стало и в наших апартаментах, хотя камин топим исправно. Вечерами, после целого дня пребывания на холоде, ничего не хочется делать. Одно желание – забраться поскорей под одеяло.

Так мы и поступаем и, лежа в кроватях, коллективно читаем вслух «Тихий Дон». Осталось уже меньше половины. Ни Леонид, ни мама, ни Сима раньше эту книгу не читали, для них Шолохов – открытие. Нинка слушает тоже (куда же ей деваться?), хотя Сима и считает, что ей не следовало бы вникать в перипетии страстей героев: мол, рано. Как бы не потеряла веру в добро, не стала бездушным циником.

– Да она, по-моему, мало что понимает, – сказала я Симе и ошиблась. Нина на днях спросила у меня: «Почему люди так же злые? Фашисты мучают нас, потому что ненавидят, мы для них – чужие, враги. Это – понятно. А зачем же наши-то, русские, убивают друг друга – вешают, расстреливают. Разве нельзя договориться и жить в мире?»

Пришлось объяснять ей, что описываемые в книге события происходили давно, что наша революция – явление новое не только для России, но и для всего мира, а что все новое неизбежно влечет за собой неприятие, зло и сопротивление. И что многие, оказавшиеся в непривычных условиях люди, теряются, поддаются панике, страху, быть может, невольным обидам. И именно из-за растерянности нередко принимают ошибочные, даже роковые решения.

Вот так, как со взрослой, говорила я с Нинкой. Наверное, Сима права: не годится с детства вникать в жестокость, по-своему осмысливать ее. Когда мы читали, как изощренно глумились казаки над пленными красноармейцами, Нина слушала молча, вся подавшись вперед, крепко прикусив побелевшие губы. И она же плакала горькими слезами, жалея старую, слепую кобылу Пантелея Прокофьевича, что утонула в полынье вместе с санями.

Сегодня у нас отдых – Леонид уехал с паном на мельницу, просил, если задержатся там, без него не читать. Я воспользовалась моментом и написала Зое Евстигнеевой письмо. Сейчас, сидя в кухне, заканчиваю дневниковые записи и чувствую, как немеют от стужи ноги. Неужели такая погода продержится долго? Мы же все переморозимся и околеем в своих тонких, прохудившихся одежках и в деревянных клемпах (эту «обувь» нам выдал Шмидт по осени – естественно, за марки).

Сегодня пилили дрова. От холода спасались кто как мог. Миша выделывал такого «трепака», что только летели опилки из-под ног. Я ему помогала. Сима, Василий и Лешка надумали маршировать. Смешно было смотреть на них, как они, словно выполняя важное дело, шагали, широко размахивая руками, грудь вперед, голова высоко поднята. Равняясь с нами, приветствовали, сжав кулаки: «Рот фронт!» На что мы с Мишкой, смеясь, отвечали по-немецки: «Хайль Советишь!» Вот если бы увидел Шмидт! Но он в такую холодрыгу нос на улицу не высовывал, сидел в доме у горячего камина.

А после обеда, когда пан с Леонидом отбыли на мельницу, мы совсем обнаглели: то и дело бегали греться в конюшню. К вечеру, за полчаса до окончания работы под навес заглянула Линда, поинтересовалась: «Зимно?» Она сочувственно растянула в улыбке рот: «Та идьте до дому. Пан пшиеде не скоро. Идьте, идьте…»

Удивительно! «Хвостдейтч» посочувствовала нам, русским, да еще заговорила – снова и сама – с нами по-польски! Где это записать, а главное – что сие означает? Шли домой и чувствовали, как мороз крепчает с каждой минутой. Снег под ногами скрипит на разные голоса, а ресницы сразу стали тяжелыми от инея.

…Стучат в дверь, – видно, вернулся Леонид. Раз вернулся – значит не замерз (как опасалась мама), живой. Перед отъездом Шмидт, укутанный в суконное пальто на меху, в мохнатой шапке и в теплых бурках, критически оглядел посиневшего от холода Леонида и приказал Линде принести с чердака большой тулуп с башлыком. Был этот тулуп хоть и с продранными рукавами, но зато на меху.

Сейчас Леонид явится на кухню ужинать, а мне пора кончать свои записи. Ухожу.

15 января

Мороз не унимается, вдобавок поднялся ветер. С утра напуганная оханьем Симы и причитаниями Миши (он вернулся из конюшни с красной, словно обожженной, физиономией, говорил, что ветрюга продувает насквозь, а лицо режет, как бритвой), принялась натягивать на себя все подряд. Но, увы, гардероб мой оказался слишком беден. Надела два свитера, зеленую «штуку» (старую фланелевую кофту), потом жакетку. Поверх натянула свой видавший виды макинтош, подпоясалась ремнем. Но по-видимому, вид мой был плачевный (по Мишкиному выражению – «как кувшин»).

– Кальт? – спросил Шмидт, когда мы подошли поближе, и на приветствие я шмыгнула носом.

– Да, очень холодно. – Зер кальт.

Шмидт насмешливо оглядел мой наряд, окинул взглядом стоящих рядом маму и Симу, у которых тоже одежка была не теплее моей, и вдруг досадливо махнул рукой:

– Ир кеннет нах хаузе геен. Идите домой.

– Что? – Я даже подскочила от удивления.

– Я, я, ир алле. Вы все.

Господи, неужели смягчилось его каменное сердце! Мы трое торопливо, чтобы Шмидт не раздумал, зашагали обратно.

Дома прибралась и, усевшись поближе к камину, принялась распускать мамину старую шерстяную кофту – надо непременно и как можно скорее связать нам обеим носки. Ругала себя – раньше бы до этого додуматься, так нет ведь, как говорит пословица: «Пока гром не грянет, русский Иван не перекрестится».

Но блаженству нашему скоро пришел конец. Явился Миша и сообщил, что после обеда будем молотить ячмень. Вот уж проклятая работенка! Правда, тут не замерзнешь, но зато пыли наглотаешься досыта. У меня даже и сейчас першит в горле.

Сегодня уморительный номер выкинул Леонид. Он подавал мне снизу снопы, я запускала их в машину. Заметив, что возле моих рук пусто, я заглянула вниз. И вот что увидела: Лешка, отшвырнув в сторону вилы, ни слова не говоря, лихорадочно срывал с себя одежду. Сбросил рваный плащ, за ним – пиджак. Полетели на землю шапка, потом штопаная-перештопаная жилетка. Молниеносно, словно ему ошпарили кипятком спину, принялся стаскивать через голову рубашку. Она не поддавалась – удерживал брючный ремень. Рывком он сдернул ремень, рванул пуговицы. Скинул наконец сразу обе рубашки – и верхнюю, и нижнюю.

Мы все, в том числе и возившийся возле мешков Шмидт, испуганно смотрели на голого по пояс Леонида – уж не свихнулся ли бедолага? А он, с красной, как кумач, физиономией, поддерживая одной рукой сползающие вниз штаны, другой – исступленно тряс свои шмотки. Оказалось, Лешка смертельно боится мышей. А когда он поднимал вверх снопы, ему за шиворот угодил мышонок. Ох и хохотали же мы все, когда разобрались, в чем дело!

В конце концов Леонид ушел таскать кубы соломы, а на его место встал Василий. Теперь и я уже с опаской бралась за каждый сноп, тем более что мы домолачивали остатки ячменя, а как известно, мышиные гнезда обычно в самом низу.

Есть небольшая новость. Сегодня Шмидт потребовал от Леонида его фотокарточку. Зачем – не сказал. Мы все переломали себе головы от разных догадок, но так и не нашли ответа. Может быть, слухи о том, что украинцев будут отпускать на Родину, – не брехня Болтуна, а правда? Ведь Леонард значится и считается здесь «ярославским украинцем». Тогда я дико позавидую ему.

У Миши совсем прохудились ботинки, и после работы он побежал в «Шалман», к тамошним «сапожникам». Вернулся сейчас оттуда с моими галошами, заклеенными, кстати, очень аккуратно. Сказал, что срочно ремонтировал их Иван-Малой и вроде даже обиделся на меня, что я сразу не отдала ему, а просила сделать Петра (я отнесла свои галоши туда в среду).

Мишка смеется: мол, Иван просил передать – за работу «айн кюсс»[49]. Ишь ты! Ну за столь качественную починку, пожалуй, можно. Тем более – Ивану, такой прелести! (Он – маленький, ноги колесом, вечно с хитренькой улыбкой, которую прячет в сивую бороду.)

Ну хватит. Конечно, это шутка. А Иван – молодец! Спасибо ему. Как-нибудь соберусь и попрошу его починить еще и мои «модельные» туфли, набойки на них уже вдрызг сносились.

18 января

Понедельник

Запишу совсем немного, ибо остается очень мало времени. Вчера Шмидт опять устроил грандиозный скандал из-за света. Примчался в 10 часов, разорался так, что, наверное, было слышно у Бангера. Мол, мало того, что русские – обжоры, теперь его, Шмидта, еще и на электричестве вконец разорили. «Если еще раз, – вопил, – у вас будет гореть свет позднее девяти часов – выверну все пробки, так и знайте!»

Я возразила: «Вы же сами распорядились до половины десятого. Почему же теперь – в девять?»

– Варум – дарум! – яростно передразнил он. – А вы выполняете мои распоряжения? Говорю – значит точка! Ваше дело – подчиняться!

У нас как раз сидел Генрих, мы все играли в лото.

– А ты что здесь торчишь? – не сбавляя тона, с ходу напустился на него Шмидт. – Что тут потерял? Чему здесь учишься? А ну, марш отсюда! Вот я заявлю о твоих родителях куда следует, чтобы они не распускали тебя!

Он буквально вытолкал в шею глядящего на него злыми глазами Генриха и, щелкнув выключателем, выскочил за ним следом. Слышно было, как и на улице он долго еще орал на него, как Генрих что-то сердито отвечал ему.

Мы, конечно, снова включили свет, но уже только для того, чтобы расстелить постели. Улеглись и дали волю своему возмущению. Ну и гад! Ну и жизнь же он нам уготовил! Намерен превратить всех в настоящий рабочий скот: мол, отработал положенное, пожрал – и в закуток. Чтобы было меньше общения, меньше велось разговоров, меньше думалось. Как, наверное, хочется ему вышелушить также еще и наши мозги, а с ними и нашу память, наши надежды и устремления.

Вчера днем заглянул Игорь, принес свежие новости. Наше Советское командование предъявило ультиматум окруженным под Сталинградом гитлеровцам с предложением капитулировать, чтобы избежать ненужного кровопролития. Однако фюрер отклонил ультиматум и, чтобы вдохновить Паулюса, опять пообещал ему крупную поддержку извне. Англичане считают, сказал Игорь, что разгром Сталинградского «котла» – дело одной-двух недель. В газете тоже есть сообщение об организации для Паулюса и его армии «крупной поддержки», однако об ультиматуме не упоминается ни слова. Конечно, что им, опьяненным запахом льющейся крови и разгоряченным недавними победами, до тысяч и тысяч молодых жизней!

Навестили нас вчера еще и Вера с… Аделькой из Брондау. Вот уж никак не ожидала я увидеть у себя в доме эту кралю. Втайне подосадовала на Веру – зачем она ее к нам притащила?

Аделя – небольшого роста, стройная, черноволосая, на щеках – смуглый румянец. Ничего не скажешь – смазливенькая. Не понравились мне только ее манерность, рисовка и кривлянье. Говорит с ужимками, закатывает глазки, при этом по-детски шепелявит и сюсюкает. Похоже, что она явно гордится своим «особым» положением среди «восточных рабочих». В разговоре то и дело проскальзывает: «Пан управляющий мне поручил…», «Пан управляющий поинтересовался у меня…».

В один из моментов, когда Аделька особенно в чем-то расхвасталась, мама, презрев законы гостеприимства, грубо и насмешливо прервала ее: «Что это ты там за персона, что с тобою так носится твой пан-управляющий?»

Аделька даже поперхнулась от столь явного неуважения, ответила обидчиво: «Пусть хоть и не персона, а среди остальных все же кое-что значу! Между прочим, я тоже ленинградка…»

– Не знаю! – отрезала мама. – Не встречала!

Тьфу! Дешевка. И с такой водил «дружбу» Дубоусов!

Вера уговорила меня дойти с ними до «Шалмана», откуда-то она узнала, что там появился новенький «восточник» – якобы очень симпатичная и интересная личность. По дороге она сообщила новость, что ее сестра Женя после выздоровления была направлена за побег в концлагерь, а скоро опять вернется к Бангеру.

Кто-то, видимо, подшутил над Верой – в «Шалмане» никаких новеньких не оказалось. Там царило сонное царство, Наталка с Ольгой спали. Из мужского персонала дома был лишь один Ваня-Малой, сидел на лавке у окна и сучил дратву. Я поблагодарила его за галоши и заодно договорилась насчет туфель.

Затем проводила Веру с Аделькой за Молкерай. По дороге спросила у Адели, как там поживают три моих знакомца? «Да так, ничего…» – ответила она скупо и настороженно посмотрела на меня.

Вера оказалась проще:

– Ой, Верка, если бы ты знала, какие это хорошие парни и как они одеваются! Сегодня они были у нас в гастхаузе – я даже не подумала, что это «восточники»: у всех костюмы такие шикарные и при галстуках. Правда, правда! Вон Аделя не даст соврать, она с ними была. Только они вернулись вскоре домой, им на ферму надо, а Аделька осталась… Верно, Аделя? И о тебе, Верочка, спрашивали, – продолжала тараторить Вера. – Правда, правда! Узнали, что я твоя подруга, – просили привет передать. Верно, Аделя?

Аделька, подняв голову, еще раз окинула меня испытующим взглядом и вдруг изрекла:

– А у одного из них твое имя на руке наколото – «Вера».

Я очень удивилась и успокоила ее: «Господи. Ну почему же именно мое? Мало ли девчонок на свете с таким именем?»

На прощанье Аделька пригласила нас (правда, мне показалось, что весьма неохотно) прийти в следующее воскресенье в Брондау. Ну что ж. Сходить, пожалуй, можно. Честно говоря, мне очень хочется увидеть старых знакомцев, ведь я их почти совсем не помню. Но до воскресенья еще далеко. А сейчас надо быстро гасить свет и – спать. Думала совсем немного написать, а вон сколько опять накатала.

22 января

Пятница

«Завтра поедете в театр! – такой непостижимо-загадочной фразой ошарашил нас после обеда самодовольно ухмыляющийся Шмидт и добавил назидательно: – Хоть вы и ругаете всячески Германию, а немецкое правительство не забывает даже о вашем культурном развитии. Безусловно, мы требуем от вас, русских, хорошей работы, но в то же время заботимся и о вашем отдыхе».

Мы не дослушали до конца его напыщенных нотаций и засыпали Шмидта вопросами: «Что еще за театр?», «Какой спектакль и чьи артисты?», «На русском или на немецком языке будет идти представление?». Но Шмидт и сам толком ничего не знал, сказал лишь, что завтра будем работать без обеда, до двух часов, а в шесть уже должны быть в Мариенвердере.

Мы долго ломали головы – какая это муха укусила вдруг «немецкое правительство», что оно надумало «развивать нас культурно?». Пессимист Миша сказал: «Брешет он все, а вы, ту, май-то, и уши развесили… Ждите – будет вам театр – как же! Просто нашлись какие-нибудь перевертыши, состряпали антисоветчину и станут ею вам мозги пудрить».

Ну ладно. Не будем гадать. Поживем – увидим.

24 января

Воскресенье

Да, приезд в Мариенвердер русского театра, а вернее, как я теперь понимаю, собранной «с бору по сосенке» небольшой артистической труппы из таких же, как мы, «восточников», всколыхнул всю округу. По шоссе, обгоняя одна другую, катили, скрипя колесами по снежку (второй день идет снег – потеплело), повозки, на которых сидели принаряженные, кто во что горазд, восточные рабы и рабыни.

Особенно живописно выглядели девушки-украинки: повязали головы цветастыми платками, надели клетчатые спидницы[50], а поверх плюшевых или суконных жакеток выпустили вышитые передники.

Я тоже нарядилась в лучший свой наряд – в платье, сшитое Анхен, увы, стараниями моей мамы уже удлиненное, с зауженными рукавами. В легких туфлях сильно мерзли ноги, но чем не пожертвуешь, лишь бы выглядеть хотя бы немножко красивее! Нас сопровождали и конвоировали старший Гельб с Генрихом. Я думаю, что Генриху просто захотелось поглазеть на выступление русских артистов, и он упросил отца взять его с собой.

Подъехали к большому зданию на какой-то площади. Спешились. Кругом уже ожидало много людей. Мне показалось, что среди стоявших невдалеке парней мелькнуло полузнакомое лицо: серые глаза в черной опушке ресниц, русые волосы. Неужели тот самый Микола? Оглянуться еще раз не решилась, хотя и тянуло страшно.

Вскоре послышалась команда построиться, и в этот момент раздался знакомый голос: «Вера, тетя Нюра, Серафима Михайловна!» К нам бежала – о радость! – раскрасневшаяся от волнения Зоя Евстигнеева. Наконец-то довелось нам встретиться! Крепко-крепко поочередно обнялись с нею, начались сумбурные расспросы.

Но тут на нас заорал какой-то пожилой, хромоногий немец в военном мундире – наверное, один из распорядителей сегодняшнего вечера. Под команду: «Форвертс!.. Шнеллер!» – мы, выстроившись в шеренгу, в затылок друг другу, словно заключенные, двинулись к распахнутым дверям.

Зоя присоединилась к нашей компании. Едва уселись в полутемном зале, почти одновременно задали шепотом вопрос: «Ты знаешь о Сталинграде?» Оказалось, что Зое известно больше, чем мне. Уничтожением окруженных фашистов занимаются войска Донского фронта. 6-я армия фельдмаршала Паулюса полностью изолирована от своих основных сил как с суши, так и с воздуха. Среди немцев началась паника, голод. С начала окружения гитлеровцы уже потеряли сто тысяч солдат и офицеров.

Зоя порывисто сжала мне руку: «Слушай, может быть, недолго осталось нам здесь мучиться. Может быть, к лету уже освободят нас…»

Занавес раздвинулся. В свете прожекторов на сцену вышел пожилой мужчина в черном, лоснящемся от долгого употребления фраке, с аккуратно зачесанными на косой пробор белоснежными седыми волосами. Подняв в приветствии руку, сказал в притихший зал на ломаном русском языке:

– Великая Германия приветствовать господ русских и украинцев, добровольно покинувших большевистская Россия. Гуманное немьецкое правительство делать все, что в его силах, чтобы вам жилось здесь сытно, привольно и вьесело. Сейчас всем приходится много работать, но после побьеды над большевиками каждый из вас может возвращаться домой в свободная Россия или оставаться здесь в Вельикой Германии, где у вас будут такие же права, как и у…

– Кончай брехать! – зычно донеслось откуда-то с задних рядов. – Знаем мы, какое вы нам уготовили «привольное» житье, на своей шкуре испытали! Закрывай свою лавочку! Давай сюда артистов!

Возбужденный гул прокатился по залу. Кто-то оглушительно свистнул, затем еще раз. Хромоногий немец выскочил на сцену, заорал, хватаясь за кобуру:

– Тихо!!! Кто там гавкает? Еще одно слово, и я выпущу все пули в зал!

Гул постепенно затих, уступив место враждебной тишине. Ведущий, испуганно косясь на пистолет, торопливо закончил свое выступление:

– …Артисты, которые вы сейчас видеть, – ваши соотечественники. Они уже давно и очень успешно сотрудничать с немецкими властями. Потому что именно Вельикая Германия помогла им раскрывать свои дарования и талант…

Кланяясь, седой ведущий задом поспешно удалился со сцены, и представление началось. Собственно, это был никакой не спектакль, а небольшой, в одно отделение концерт. Первым вышел тощий, очень высокий парень, назвавший себя поэтом, в широком, мешковато сидящем на нем светло-коричневом костюме. Завывая, прочитал стихи о непобедимой, доброй и бескорыстной немецкой армии, которая – вот она какая великодушная! – дала нам, бедным, зачуханным и замученным большевиками людям, счастье видеть, как живет цивилизованный, высококультурный народ, и самим приобщиться к немецкой культуре, набраться ума-разума. Мне запомнилась концовка стихотворения:

Мы все, Германия моя, в долгу перед тобой,

Хотим, чтоб стала ты для нас Отчизною второй.

Тщедушный поэт, жаждущий ползать на брюхе перед «цивилизованными, высококультурными» немцами, сошел со сцены при гробовом молчании зала. Лишь где-то в первых рядах раздались одиночные, жидкие хлопки, но и они тут же стыдливо оборвались.

Затем на сцену высыпали ярко размалеванные девицы в высоких кокошниках и расшитых блестками сарафанах, а также парни в ярких рубахах навыпуск. Громко топоча сапогами, приседая и кланяясь, исполнили русскую кадриль.

«Драматургия» была представлена сценой под названием «Неудачное свидание». Немецкий солдат назначил встречу русской девушке (или наоборот: девушка – солдату) возле аптеки. Ждал ее, нервничал, то и дело нетерпеливо посматривал на часы, зачем-то снимал и надевал фуражку, высвистывая «Лили-Марлен», вышагивал взад-вперед возле аптечного крыльца.

А она, видимо, не поняла его, ожидала в это время возле кинотеатра. Тоже нервничала, беспрерывно хлопала зонтиком, раскрывая и закрывая его, вихляя задом, цокала каблучками. Потом они стремительно поменялись местами и снова безуспешно высматривали друг друга. Наконец девушка, в последний раз с треском раскрыв зонтик, гордо удалилась, крикнув через сцену незадачливому ухажеру (точь-в-точь в стиле разговора «Аны» со Шмидтом):

Их тебя ждала. Варум не пришел?

Их пошла на хаузе, бо с неба вассер шел…

И снова была пляска – зажигательный украинский гопак. Девушки в венках из ярких разноцветных лент, в звенящих монисто. Хлопцы – с наклеенными висячими усами, в широченных шароварах.

Им на смену вышел бравый «матрос» в полосатой тельняшке и в бескозырке, мастерски исполнил чечетку под мелодию «Раскинулось море широко». Эти номера понравились, артистам дружно аплодировали.

Потом появился на сцене молодой парень. Пшеничный чуб, картуз лихо сдвинут набекрень. Узкая в талии малиновая бархатная поддевка с рукавами-буфами. Васильковые шелковые штаны заправлены в собранные гармошкой хромовые сапоги. Этакий ухарь-купец! За ним просеменил какой-то невзрачный человечек с баяном в руках, встал чуть в отдалении. Зал настороженно притих – опять что-нибудь о «Великой Германии»? Мы с Зоей тоже досадливо переглянулись – что это еще за клоунада?

Парень, обернувшись к баянисту, едва заметно кивнул ему. Тот, склонив голову набок, словно прислушиваясь к чему-то, взял длинную, певучую ноту, затем, растянув мехи, пробежал быстрыми пальцами вверх-вниз по перламутровым клавишам-пуговицам. Гордо тряхнув золотым чубом, парень высоко вскинул голову, выставив вперед ногу в блестящем сапожке, широко раскинул руки:

…Вижу чудное приволье,

Ви-и-ижу нивы и-и поля-а-а.

– Это русская природа,

Это Ро-одина моя…

При первых же звуках чистого, сильного голоса жестким обручем сжало горло. Стало горячо глазам. Я не сразу поняла, что плачу. Украдкой посмотрела на Зою. Она сидела, прикрыв глаза и прикусив губу, из-под опущенных ресниц одна за другой катились слезы. Плакали рядом Сима с Клавой, сердито сморкалась мама. В общем-то, сдержанный до этого зал буквально взорвался от бурных аплодисментов. Певца в шутовском наряде вызывали еще и еще. Он повторил песню снова, и опять мы не могли сдержать слез.

…Слышу пенье жаворонка,

Слы-ы-ышу трели со-о-оловья-а.

– Это русская сторонка,

Это Ро-одина моя…

Вот тебе и «ухарь-купец»! Как жаль, что никто из нас не запомнил его фамилию!

И еще один сольный номер заставил всех плакать. Певица эта, маленькая, хрупкая, в черном до пола платье, выступала последней. Как она пела! В ее голосе звучали тоска и боль, любовь и надежда. К сожалению, я не сумела схватить памятью текст, но смысл песни таков: сейчас мы разлучены с Россией, но настанет день, когда, прощенные ею, мы непременно вернемся к ней. И пусть кое-кто стращает нас неминуемой карой, пугает ссылкой в Сибирь – Сибирь ведь тоже русская земля! Эту певицу также усиленно вызывали повторно на сцену, но почему-то она больше не появилась. Занавес закрылся. Седой конферансье объявил скороговоркой, что концерт окончен. Все потянулись на улицу к своим повозкам и конвоирам.

Вполголоса делились впечатлениями об увиденном и услышанном… Нет, ошибаетесь вы, седой господин конферансье и худосочный поэт-холуй, – не все, кто выступал сегодня на сцене, мечтают приобрести в лице «Великой Германии» вторую Отчизну. Далеко не все!

– Как было бы хорошо, если бы мы были вместе! – со вздохом произнесла Зоя, когда мы, расставаясь, обнялись с ней. – Мой хозяин лютует – спасу нет! Чуть что – сразу вызывает полицейских, а те с ходу расправляются дубинками. Одного поляка избили до сотрясения мозга. Меня все время грозится отправить на биржу. Я уж теперь думаю – пусть бы лучше отправил.

– Слушай, Зоя, – сказала я торопливо (Зоин конвоир уже сердито звал ее), – а что, если я попрошу Шмидта взять тебя к нам?.. Наша фольксдейтчиха говорила, что к весне ему все равно придется нанимать работников. Он, конечно, тоже не ангел, но, по сравнению с другими бауерами, у него все же есть одно преимущество – он никогда еще не прибегал к помощи полиции, всегда вершит самосуд лично.

– Это было бы замечательно! – крикнула уже на ходу Зоя. – Постарайся! Пожалуйста… Напиши мне.

Уже было около восьми часов, когда тронулись в обратный путь. Над шоссе висела полная луна в кокетливом кисейном ореоле. Тени от придорожных деревьев перечертили асфальт причудливыми узорами. Снег перестал идти, мороз заметно крепчал. Застоявшиеся лошади, торопясь к теплым стойлам, звонко цокали подковами. Впереди нас смутно маячила повозка. В морозном воздухе неясно доносились мужской говор, девичий смех. Мне почему-то подумалось: а может, это обогнали нас «восточные» из Брондау и среди них сейчас тот – сероглазый? Вдруг оттуда взвилась песня, которую подхватили несколько голосов:

…Дивлюсь я на небо, тай думку гадаю,

Чому ж я не сокил, чому не летаю?

Чому мене, Боже, ты крылья не да-ал, —

Я б землю спокинул, тай в небо взлетал…

Мне и раньше уже много раз доводилось слышать эту песню, но только теперь, вслушиваясь в стройный хор голосов, я по-иному вникла в смысл ее слов. Ну почему, почему у меня нет крыльев и я не могу летать, как птица, быть, как она, свободной?

И такая вдруг опять дикая тоска захлестнула сердце, и таким ненужным, постылым, ненастоящим показалось все это – и ажурная от черных теней дорога, и холодный лунный шар, и мерное цоканье подков, и рвущаяся в чужое небо светлая песня.

28 января

Четверг

Наконец-то в сегодняшнем номере газеты впервые все названо своими именами: «…окруженная в районе Сталинграда 6-я немецкая армия ведет тяжелые оборонительные бои. На некоторых участках противнику удалось прорвать германскую оборону и расчленить фронт. Однако доблестные солдаты Рейха намерены удерживать свои позиции до последнего человека, до последнего патрона…»

Ну что же. Это уже агония. Конец совсем, совсем близок! Представляю, какое ликование царит сейчас там, в России, как вдохновит всех эта победа. В этой же газете, в отделе «Розыски», опубликованы наконец и мои объявления. Теперь буду ждать писем.

У меня какое-то странное, двойственное чувство: я и хочу, очень хочу, чтобы Костя нашелся, хочу знать, что он жив и невредим. Ведь в этом же нет ничего невозможного – сколько наших пленных каким-то образом избежали страшных лагерей и трудятся здесь, в поместьях и на фабриках, в качестве «восточников». И в то же время я отчего-то страшусь получить от него или о нем весточку, внутренне, вопреки разуму, противлюсь этому.

Почему? Ответ не могу найти. Не знаю. Может быть, все-таки оттого, что это «…плен. Постыдный плен». Как часто повторяю я теперь в мыслях слова арии свободолюбивого князя Игоря, что бездумно пели мы когда-то в школе на уроках пения под аккомпанемент старенького рояля. Знать бы тогда, что это коснется непосредственно и меня! «…О, дайте, дайте мне свободу! Я свой позор сумею искупить».

Может быть, я подсознательно страшусь, что, оказавшись в плену, Костя, как и Аркадий, не выдержит издевательств над собой со стороны нацистов, что ему просто не под силу постоянно находиться под гнетом сознания собственной, скорей всего, невольной вины, и он погибнет так же страшно, как и Аркадий.

Другое дело – Нюра. Каким счастьем было бы получить весточку от нее! В том, что она тоже в Германии, я даже не сомневаюсь: ведь их семья была угнана немцами намного раньше нас. Вот только жива ли она? Ведь на первый мой запрос в газете ответа от нее не последовало.

Еще новость. В понедельник получили ответ на свое письмо, что послали месяц назад в ту же редакцию «Нового слова». Странный ответ. Пишут, что в вопросах, которые мы ставили там, они ничего не смыслят, но что твердо знают лишь одно – бить рабочих строго запрещено. Прислали адрес другой газеты – «Труд», где нам смогут ответить более точно и обоснованно на все то, что нас интересует. Ну и то ладно. Во всяком случае, нам теперь известно, что ни у Шмидта, ни у других «хозяйчиков» нет прав распускать кулаки, что и на них тоже можно найти управу. Это как-то подняло настроение.

На днях улучила момент и спросила у Шмидта – намерен ли он брать к весне еще «восточников»?

– А почему это тебя так волнует? – насупившись, задал он мне ответный вопрос. – Надеетесь, что если прибавится рабочих, то вы сможете бездельничать?

– Ни на что мы не надеемся, – ответила я смиренно. – Просто, если вы решите кого-то нанимать, я хотела бы попросить вас – взять сюда одну мою подругу.

– Кто такая? – кисло осведомился Шмидт.

Я обрисовала ему Зою, – конечно, постаралась выставить ее в самом выгодном свете, соврала, что мы дружны с ней с детства (это – неправда, мы узнали друг друга только в дороге, в эшелоне).

Шмидт, несколько оживившись, стал выспрашивать, где моя подруга живет, владеет ли она немецким языком, что она умеет делать, кто ее господин и почему она уверена, что хозяева так запросто ее отдадут?

И тут я сглупила. Стараясь поддержать возникший у Шмидта интерес и вызвать у него сочувствие, принялась красочно описывать нынешнее Зоино бедственное положение, те издевательства, которым подвергаются тамошние работники. Спохватилась лишь тогда, когда заметила в глазах Шмидта торжествующий, злорадный огонек.

– А вы же все обижаетесь на меня, – сказал насмешливо, – считаете и жадным, и извергом, и душегубом. Кричите повсюду, что вам плохо здесь живется. Как же ты тянешь сюда еще и подругу? А?..

– Нам просто хочется быть вместе, – досадливо ответила я, поздно поняв свою оплошность. – У ее хозяина недавно погиб сын в России, может быть, поэтому он так озлоблен на всех.

Насмешливость на лице Шмидта тотчас же сменилась угрюмым выражением. «Россия, Россия, проклятая страна!» – пробурчал он злобно и, сильно ссутулившись, зашагал прочь. Но через мгновенье остановился, кинул через плечо: «Ладно, на днях я собираюсь нах арбайтзамт[51], наведу там справки о твоей подруге. Если ее господин действительно не станет возражать – так и быть, возьму… Но учти, если она окажется бездельницей – выгоню вас обеих. Без промедления! Зофорт!»[52]

В тот же вечер я написала Зое о состоявшемся разговоре, просила, чтобы и она, в свою очередь, постаралась подействовать на хозяина. Если бы наша с ней задумка осуществилась!

Ну, что еще? С запозданием получили поздравительное новогоднее письмо от Маргариты. В конверт вложена фотокарточка. Наша маленькая Гренка хорошенькая, как кукла. Как она выросла! Вот встретила бы ее случайно на улице – наверняка не узнала. Пишет Маргарита все то же – живут по-прежнему в лагере для перемещенных лиц, сама она работает в конторе на какой-то небольшой фабрике. Обещает как-нибудь вырваться на пару деньков, навестить нас.

31 января

Воскресенье

Не думала я сегодня беседовать с тобою, мой дневник, но отложить записи о таких известиях – невозможно. Взяты нашими Великие Луки, а затем и Шлиссельбург!!! Уничтожены полностью пять немецких дивизий и два пехотных полка, захвачено большое количество техники, оружия, боеприпасов. Шлиссельбург наш! Это значит – прорвана 16-месячная блокада Ленинграда! Это значит – мой любимый город выстоял, выжил, не могли сломить его ни голод, ни огонь, ни беспрерывные бомбежки и обстрелы. Мы все сегодня и смеялись, и плакали от счастья.

И опять, как в тот день, когда мы впервые услышали о Сталинграде, я не знаю, куда себя деть от лихорадочного, беспокойного, тоскливого смятения – там, далеко, гибнут в святой борьбе с проклятыми фашистскими палачами молодые жизни, льется кровь, а я здесь сижу в благоденствии и бездействии и не могу, не знаю, чем помочь им…

Но это еще не все. Началось крупное наступление советских войск на Северном Кавказе – на днях освобожден город Черкесск. Активизировались также действия красных в районе Воронежа – здесь фронт продвинулся на Запад уже на 150 километров, освобождены от оккупантов сотни городов, поселков, деревень… Как видно, последние часы доживает и 6-я армия Паулюса в Сталинграде.

«Зашевелились» наконец также и союзники – возобновили продвижение в Африке и овладели городом Триполи.

Эти добрые вести принес опять Игорь. В их достоверности сомневаться не приходится – обо всем узнал от пленных англичан, у которых, как видно, имеются надежные источники связи. Сколько было у нас опять разговоров, споров, дебатов! Василий авторитетно заявил: Шлиссельбург издавна считался «замко́м» Петербурга. Его потеря для немцев означает не только крах их надежд на взятие Ленинграда, но и полный моральный крах. Ведь почти за полтора года осады они наверняка постарались превратить Шлиссельбург в неприступную крепость, заковали его в бетон и сталь. И вот теперь этот «замо́к» сломан, открыт!

А давно ли, давно ли газета «Новое слово», бахвалясь, писала: «Можно считать, что Ленинград уже пал! Зажатый стальным кольцом блокады, он должен сам поднять руки или подохнет от голода и огня». А как они – еще так недавно! – отзывались о Сталинграде: «Скоро битва за Сталинград станет символом борьбы Европы за свободу!» Вот и стал Сталинград символом борьбы за свободу, только в другом свете!

И снова, и снова я думаю об Аркадии. Эх, Аркадий, милый, знал бы ты обо всем этом! Будь ты сейчас с нами, как радовался бы столь замечательным известиям!

Необычно откровенна и сегодняшняя газета. Кажется, впервые русско-немецкая пресса открыто призналась в том, что судьба всей Европы решается только на Востоке. Сообщается, что бои идут на всей линии фронта – тяжелые, оборонительные! – но что «доблестные немецкие солдаты с честью выдерживают все трудности и лишения». Имеется и совсем маленькая заметка о том, что немецко-итальянские войска оставили Триполи. Значит, все правда! Все правда!

Чтобы не дать померкнуть радости, мы не пошли даже к Гельбу слушать радио. Все равно нового ничего не добавят, а вранья и так хватает в избытке.

Что нового из повседневной жизни? Почти ничего. Сегодня у нас опять перебывало много народу – «болельщиков» по газете. Вера не приходила – не знаю, в чем дело. А я ни сегодня, ни в прошлое воскресенье так и не выбралась в Брондау, хотя и обещала девчонкам.

Да, меня так ошеломили сегодняшние новости, что я чуть не забыла о главном – вчера получили второе письмо из дома, все через того же неизвестного Курта. Тася накатала четыре страницы, и дядя Миша для Симы тоже почти столько же. Намекают, что фрицы стали злые, беспокойные, лютуют по любому поводу. Ранней весной выгнали всех оставшихся жителей – и стариков, и детей – на поля: пахать землю и сажать картошку. Голодные, обессилевшие люди едва волочили ноги. Тетя Лена Варго, что живет в конце деревни, не выдержала, взяла тайком из привезенных для посадки ящиков картофеля три клубня. И за это ее – старую, больную, седую – сволокли на берег речки, раздели донага, привязали к столбу и, глумясь и издеваясь, то били, то обливали холодной водой. Лишь близкие разрывы снарядов разогнали этих «цивилизованных» убийц и дали людям возможность притащить в дом теряющую сознание женщину, едва живую от боли, от стыда, от холода.

В остальном в письмах повторяется то, что и раньше, – что живут все по-прежнему в нашем доме, что овощей хватает до свежего урожая, а хлеб выменивают у солдат. И что очень страшно стало жить от снарядов и бомбежек. Письмо написано 15-го января, а сегодня уже 31-е. Неужели у них уже свои, наши люди! Счастливые, как я им завидую!

1 февраля

Эшелоны, эшелоны, эшелоны… Вот уже целую неделю катят и катят они день за днем в сторону России, груженные машинами, цистернами, танками, зачехленными орудиями. Что-то неладное происходит в четко отлаженном германском военном механизме. Видимо, немецкое командование спешно перебазирует свои войска, технику с Запада на Восток, туда, где разгорелось главное сражение.

Сегодня, как, впрочем, и всю прошлую неделю, заняты вывозкой навоза на поля. С окололесной возвышенности нам хорошо видны ползущие по рельсам длинные-длинные составы. Смотришь на эти неуютные, пятнистые в целях маскировки «телячьи» вагоны с торчащими в дверях солдатскими фигурками, и становится так муторно на сердце! Ведь все это – и солдаты, и машины, и танки, и орудия – нацелено против нас, против своих, наших воинов, может быть, против моих братьев.

Да и эти «доблестные» немецкие вояки – с такой ли уж охотой и желанием отправляются они в страшную для них Россию? Вряд ли. Думаю, многие из них уже прозрели, поняли, в какую пропасть летит их Фатерланд вместе с бесноватым фюрером. Поняли, да только ничего не могут сделать. И едут, чтобы бессловесно подчиняться, бессловесно и бесславно умирать. Не слышно больше из вагонов бравурных песен, как было еще совсем недавно, – знать, не до песен сейчас им, не до веселья.

Сегодня произошло интересное природное явление, которое мы с Симой дружно расценили как некое предзнаменование свыше. В разгар зимы на небе вдруг показалась радуга. За ней – вторая. Две семицветные дуги опоясали крутой небосвод. Причем на Востоке, со стороны России, дуга была яркая, четкая, сочная, а на Западе, со стороны Германии – блеклая, расплывчатая, туманная. И ослепительно светило в этот же миг солнце, еще более яркое на фоне предснеговой синевы. Солнце – символ победы, свободы, освобождения от проклятого рабства. Не окажется ли наше предсказание пророчеством?

Тетя Таня Журавлева передала через Петра из «Шалмана», который был в воскресенье в Почкау, записку. В ней делится с нами своей радостью: Женьке каким-то образом удалось узнать адрес потерявшегося брата – Саши, и тот уже прислал ей, матери, весточку о себе. Живет он по ту сторону Мариенвердера, работает в каком-то поместье… Еще она пишет, что хозяин Почкау, прослышав о нынешнем привольном житье Дубоусова и Журавлева, своих недавних холопов, вроде бы горько позавидовал им и теперь хочет вернуть их обратно, в поместье. Вот это новость! Радоваться ли столь неожиданному повороту или, наоборот, пожалеть разгульных «банщиков»?

По правде сказать, я не испытываю ни того ни другого – как-то они оба стали для меня глубоко безразличны.

И еще есть новость. Прислали наконец Василию Евангелие – «единственное утешение его бедного сердца». Вечером читали вслух и, честно говоря, были немало удивлены и раздосадованы. По общему мнению, это – подделка под Евангелие, оно «состряпано» специально для «восточников». В нем откровенное вдалбливание в наши головы рабской покорности и холопской угодливости к тем, кто зовется теперь нашими господами.

Завтра будем дочитывать остальное, а на сегодня хватит. Спать!

4 февраля

Сталинград наш! Наш! С армией генерала фон Паулюса покончено полностью! В этом откровенно признается сегодня газета «Новое слово».

Окончательный крах «непобедимой» 6-й армии произошел второго февраля, а накануне потерявший голову Гитлер присвоил Паулюсу звание фельдмаршала. Не помогло! Ничего не помогло!

В газете опубликованы выдержки из выступлений Гитлера и Геббельса на каком-то траурном собрании нацистов. Все их слова – сплошные плач и скорбь по «отборным истинно арийским дивизиям», сложившим свои головы на берегах Волги… А какая безудержная ненависть клокочет в этих речах к русским, к тем, кто, выполняя священный долг, защищал свою же землю от крысиных фашистских полчищ. Кровопийцы, развязавшие войну, прямо-таки задыхаются от переполняющих их ненависти и злобы. А ведь это именно они сами, и только они, повинны в смерти сотен тысяч «истинных арийцев».

Вчитываясь в скупые газетные строки, я почти зримо представляю, что делается сейчас там, в далеком Сталинграде… Впервые за много-много месяцев над Волгой смолкли орудийные раскаты, и наступила непривычная, сторожкая тишина. Наверное, город сильно разбит и сплошь затянут едким дымом недавних пожарищ. Повсюду, куда ни глянь, разбитые машины, обгорелые танки, расплющенные орудия – покореженные груды стального лома. И кругом – трупы, трупы, трупы. Вот он – бесславный конец фашистских выкормышей! А какими наглыми, бесцеремонными и кичливыми вступили эти завоеватели на нашу землю!

В газете сообщается также, что «…с целью укорачивания фронта германские войска отведены от Воронежа». Однако неоперативно работают газетчики – ведь об этом мы узнали еще несколько дней назад.

Интересная статья была во вчерашнем номере. Она называется: «Откуда у СССР столько танков?» Оказывается, с первых же недель войны советская промышленность сумела молниеносно перестроиться, и сейчас почти все военные заводы размещены за Уралом. Там, в глубоком тылу, полным ходом изготовляются танки, самолеты, пушки, снаряды.

В черной рамке в газете помещено извещение о том, что в связи с гибелью 6-й армии фельдмаршала фон Паулюса по всей Германии объявлен трехдневный траур.

Об этом же нам процедил сквозь зубы и Шмидт, явившийся после обеда на поле, где мы четверо – Василий, Сима, Миша и я – растаскивали навозные кучи. Страшно подавленным и удрученным выглядел он. Спросил мрачно: «Вам, конечно, уже известно об объявленном трауре?.. Так вот, предупреждаю: если в эти дни я увижу у вас хоть одного постороннего или если вы будете вести себя неподобающим образом – тотчас же спроважу всех в полицейский участок!..»

Он помолчал минуту, добавил с усталой угрозой: «Я знаю, что все вы, русские, втайне радуетесь сейчас. Но не надейтесь, что наша неудача под Сталинградом может что-либо изменить в общем ходе событий. У Германии достаточно сил, чтобы перешибить хребет большевикам».

Внезапно в его глазах блеснула угрюмая насмешка: «Что, – разве я не прав? Небось радуетесь сейчас?»

– Господин Шмидт, – сказала я, чувствуя, как сердце подскочило куда-то к горлу, – Сталинград – исконно русский город, и он должен оставаться русским! Должен! Радуемся ли мы? Конечно. Но и печалимся не меньше: ведь сколько молодых жизней полегло у его стен – и немецких, и русских! Но, – добавила я, видя, что Шмидт весь напрягся от злобного изумления, – но это не вина русских: не мы первые начали войну, не мы напали на вашу землю.

– Если бы Германия не начала войну, – запальчиво возразил Шмидт, – все равно русские вскоре развязали бы ее. Мы лишь опередили Россию, может быть, буквально на несколько дней!

– Какая ересь! – возмущенно вступил в разговор Василий, когда я перевела слова пана. – Перед тем, как напасть на Россию, Германия уже захватила пол-Европы! Окрыленные легкими победами, вы думали, что так же с ходу пойдете и по русской земле. Не вышло! Если бы наша страна готовилась к войне – переведи ему! – ни один бы ваш солдат не смог даже переступить русскую границу. В том-то и дело, что наш народ миролюбивый и притом слишком доверчивый. Поверили же мы в германскую честность, в «пакт ненападения»! Зато теперь, слава Богу, собрались с силами. Вот и Ленинград скоро будет совсем свободен. Переведи ему!

Но мне не пришлось даже рта открыть. Услышав «Ленинград», Шмидт побагровел, взъярился, ведь для него это слово – словно соль на свежую рану: давно ли, торжествуя, бахвалился, что «бои уже ведутся на окраине города, что еще несколько дней – и Ленинграду – капут»?

– Молчать!! – заорал он в бешенстве. – Осмелели, проклятые дармоеды, распустили языки! Тебя, – побелевшими от ярости глазами он уставился на Василия, – тебя, видно, мало учили в концлагере, хочешь еще туда отправиться?! Рано радуетесь – все равно большевикам и комиссарам не править Россией! Что вы запоете, когда нынешние ваши союзники Англия и Америка примкнут к Германии? А так и будет! Это говорю вам я – Адольф Шмидт!

Вот такой «душевный» разговор состоялся у нас сегодня с Адольфом Шмидтом под мелким моросящим дождем на фоне навозных куч. Прямо скажем, неприятный разговор. Неужели этот Адольф-второй окажется прорицателем? В самом деле, почему союзники не хотят помочь нам делом? Почему они так долго тянут с открытием второго фронта? Не могут же они не знать, как трудно достается русским в единоборстве с гитлеровскими армиями и их сателлитами.

Думать об этом тревожно. Конечно, все мы и не подумали соблюдать траур. Едва Шмидт удалился, нами, как нарочно, овладело буйное веселье.

– Я думал, ту, май-то, – хохотал Миша, – что этого психа кондрашка хватит, когда ты, Вася, упомянул о Ленинграде. Ведь его сынок там обитается.

– Говорит: «рано радуетесь», – вторила ему расхрабрившаяся Сима, – а что же нам – плакать вместе с ними? Слава Богу, слава Богу, может, скоро домой поедем.

А меня вдруг посетило вдохновение, и я с ходу сочинила шуточную песенку на мотив «Все хорошо, все хорошо…», которую тут же исполнила перед своими слушателями:

О, думмер Шмидт, наш «альте керла»[53],

Наш гнусный старый живоглот,

Зачем сомкнул ты зубы-перлы,

Зачем закрыл свой лживый рот?

Зачем ты ходишь, словно туча,

Сгорбатив плечи, сморщив нос?

Ведь ты для нас – что эта куча,

Где ковыряем мы навоз.

Зачем молчишь ты о «кригблице»,

Молчишь о «взятых» городах,

О гибели ста тысяч фрицев,

Об отступательных боях?

Ты расскажи, как наши брали

Великий город Сталинград,

Как вас под зад за Волгу гнали,

Как поливал свинцовый град.

Как позабыли «лось!» и «хайль»,

Одно лишь знали – удирай!

Остался Паулюс,

Как старый страус,

Кричит: «Фельдмаршала давай!»

А в остальном, наш думмер «альте керла»,

Все хорошо, все хорошо…

А эшелоны между тем все ползут и ползут на Восток. Даже ночами от тяжкого грохота составов тонко звенят и тенькают наши оконные стекла.

7 февраля 8:30 вечера

Запишу совсем немного. Умолчать об услышанных сегодня новостях просто нет сил, хотя стрелки часов уже и приближаются к «запретной черте»… Так вот. Оказывается, в битве за Сталинград Красная армия разгромила не одну 6-ю армию Паулюса, а целых пять армий фашистов и их союзников. Взяты в плен 91 тысяча солдат и офицеров, а также захвачено много разных вражеских трофеев – техники, орудий.

Эти новости опять принес Игорь. Молодец он!

Драпают немцы также и с Северного Кавказа. Лишь в течение января нашими войсками освобождены города Кисловодск, Пятигорск, Минеральные Воды, Армавир. А под Воронежем, оказывается, захлопнулся новый «котел», наподобие Сталинградского. Ну, так как же, как же можно умолчать о таком!

Утром, едва успели позавтракать, явился нежданный гость – Маковский. Обрадовались ему, встретили радостным «гутен морген», усадив за еще не убранный стол, принялись угощать чаем с оладьями. Сима расщедрилась и поставила перед гостем банку сваренного ею еще по осени варенья из голубицы, которое она берегла ко дню своего рождения. Маковский был страшно растроган и, уподобясь джентльмену, даже приложился к Симиной ручке.

– Ну что, фрейляйн, – сказал он мне, хитро и в то же время скорбно улыбаясь в усы, – говорил я тебе, что вся слава и сила Дейтчланд – дутые… Все происходит именно так, как когда-то уже было, как предопределено самой историей. Германия опозорила себя перед всем миром, ее долго будут проклинать все народы. Я – немец, и мне больно об этом говорить, но что есть – то есть, и тут уж никуда не деться.

Новости, что таинственным шепотом излагал Маковский, уже известны нам, но не хотелось огорчать старого антифашиста, и мы сделали вид, что слышим обо всем впервые. О себе он рассказал следующее: живет сейчас на хуторе у бауера, где-то за деревней Блаузее. Там работают еще пятеро поляков, но, как выразился Маковский, они «неоткровенные люди», и поэтому отношения его с ними далеко не дружеские.

Вошел Василий, и Маковский удивленно уставился на него: «А я думал, Базиль, что ты уже давно в России!» Узнав, чем и как закончился тот давний побег, он сокрушенно покачал головой: «Не понимаю, что происходит с немецкой нацией. Люди, одурманенные идеями фашизма, перестают быть людьми. Но, – горячо поправился он тут же, – не все немцы, и особенно люди старшего поколения, поддались влиянию нацистов. Многие уже понимают, в какой грязный и кровавый омут загнал фюрер страну, и пытаются как-то высвободить ее оттуда. Но, увы, пока силы слишком неравные».

Попрощавшись со всеми и ухватив за руль свой старенький велосипед, Маковский сказал благодарно:

– Я очень рад, что побывал у вас, а особенно рад тому, что вы все остаетесь теми же, прежними… Только хочу предостеречь вас: будьте осмотрительны, не нарывайтесь по пустякам на неприят…

…Господи! Пришлось прерваться на полуслове. За окном (сижу в кухне) вдруг послышалось какое-то бормотанье. Испугалась, что это опять решил проверить нас и лезет теперь уже на задворки наш тихо-психо-тронутый пан. Мгновенно бросилась к выключателю (наши уже все спят), погасила свет. Но оказалось, тревога ложная: видно, кто-то из соседей, разговаривая, шел по дороге. Вот чертова жизнь! Даже нет возможности посидеть наедине с тобой, моя тетрадь.

Но рискну, продолжу дальше. Словом, Маковский посоветовал нам не лезть по пустякам на рожон, чтобы не схлопотать для себя всяческих неприятностей. «Главное для вас, – сказал он, – надо выжить, а это сейчас не так уж и просто. Ведь известно, что укус подыхающей змеи часто смертелен».

Да, старый, мудрый Маковский, как всегда, прав. Уверенные в своей исключительности, нацисты, посрамленные неудачами на фронтах, звереют все больше и больше. Сегодня днем наши «керлы» – Василий, Леонид и Миша – отправились к Клееманну в надежде выпить пива. Пришли, а там за одним из столиков уже сидели какие-то немецкие вояки в военной форме – может быть, списанные из армии по ранению, а может – отпускники. Увидав, что Клееманн наливает ребятам пиво, все трое, протестуя, громко застучали по столу своими бокалами. Затем один из них, рыжий, с крестом на груди, сильно захмелевший и слюнявый, прихрамывая, подошел к стойке и, пьяно погрозив Клееманну пальцем, заорал на него: «Сейчас же выгони этих вонючих скотов! Ты что – ослеп, не видишь – кто они?»

Резким движением он толкнул наполненную уже кружку, пиво, шипя, растеклось по стойке. Побледневший Клееманн молча взялся за тряпку, а рыжий «крестоносец» приблизился к ребятам и вдруг неожиданно рванул Лешку за грудки: «Убирайтесь вон, русские свиньи! Как вы смеете, большевистские ублюдки, заходить сюда?!»

Ну тут и дали им наши! Всыпали недобитым нацистам, как говорится, по первое число. И за «вонючих скотов». И за «русских свиней». И за «большевистских ублюдков!»

Клееманн, видя, что драка разгорелась нешуточная и что один из пьяных фрицев, спотыкаясь, побежал в соседнюю комнату к телефону, торопливо оттащил за рукав в сторону Василия, сказал негромко: «Прошу всех сейчас же покинуть мое заведение! Настоятельно советую вам без промедления поспешить домой и до вечера нигде не показываться…»

Нашим хлопцам пришлось выдержать трудный «кросс». Как они позднее нам рассказали – бежали прямиком, через поле, без остановки до самого дома. Сидя в комнате, мы с удивлением услышали, как загрохотала под быстрыми ногами приставная лестница на чердак. Мама испуганно выглянула в коридор: «Кто там? Что случилось?»

Запыхавшийся Василий высунул голову в отверстие лаза: «Анна Петровна, спрячьте в сарай лестницу, только быстро! И запомните: нас троих с самого утра нет дома – ушли в Брондау, или в Петерсхоф, или куда хотите…»

Но ребята напрасно боялись и нагнали страха на нас – никто их не искал. Побитые вояки не знали, откуда вдруг возникли в пивной «большевистские ублюдки», – вероятно, «не знал» этого и Клееманн. Оказывается, порядочный он все-таки человек.

Ну, что еще? Приходили сегодня Вера с Людмилой из Брондау. Люда вернула мне Пушкина, а я отдала ей (с большой благодарностью!) «Тихий Дон». Пообещала им, что непременно вскоре выберусь к Вере, а оттуда с ней вместе сходим наконец в Брондау. Надо и в самом деле побывать там. Хватит уже обещать.

…Ого, сколько я исписала опять бумаги! А хотела написать совсем немного. К тому же «перебрала» два «запретных» часа.

Все! Ложусь. Спокойной ночи.

10 февраля

Сволочная жизнь! Кругом обман, вранье, люди погрязли во лжи и лицемерии. Писаки из «Нового слова» заверяли: мол, бить «остарбайтеров» строго запрещено. Как же!!! Кто им, наглым, злобствующим нацистам, запретит это? Ведь они – «завоеватели», они считают, что мы для них – всего лишь бессловесный, затюканный рабочий скот, что они вольны распоряжаться и нашими судьбами, и нашими жизнями. Боже мой! Что же было бы, если бы и в самом деле им удалось завоевать нашу страну?! В какую беспросветную, глухую кабалу загнали бы они наш народ! Об этом страшно даже подумать!

Сегодня вновь произошла скандальная, еще небывалая доселе по своей жестокости русско-немецкая «драма» – Шмидт дико избил Василия.

Все утро Адольф-второй ходил по двору злой, как черт, явно выискивая, к чему бы придраться. Наорал на меня, зачем взяла не те вилы, ткнул в шею Мишку, который, как ему показалось, недостаточно быстро запрягал коней, обозвал «безмозглым идиотом» Лешку, когда тот не сразу понял, на какое поле следует возить навоз. Наконец нашел повод. Увидел выходящего из-за сарая Василия и, как коршун, налетел на него: «А-а, меньш, цигаретен раухен!! Поджог хочешь сделать?!»

– Я и не думал курить, – спокойно сказал Василий. – Просто ходил за своими рукавицами, что вчера забыл на «компосте».

Но сумасшедший пан уже, как говорится, спустил пса с цепи. Не слушая, что говорит ему Василий, разорался, что тотчас же отправит его в «холодную», что он давно уже раскусил его и насквозь видит большевистские замашки и что концлагерь уже снова плачет о нем.

– Иди, слушай, остынь! Не с той ноги, что ли, встал сегодня? Говорят тебе: не курил я! – бледнея, сказал Василий и, защищаясь от наскоков Шмидта, решительно выставил вперед локоть. Он шагнул уже было к нам, где мы с Симой нагружали навоз на телегу, но тут Шмидт, размахнувшись, с силой ударил его сзади по уху. От неожиданности Василий покачнулся, однако на ногах все же устоял. Обернувшись, он в ярости схватил Шмидта за руки, сильно тряхнул его.

– Ты что же это, сволочь, позволяешь себе? За что?! Я же ясно тебе сказал: не курил ни в сарае, ни за сараем! Какое право ты имеешь лапы распускать? Думаешь, поганец, что на тебя управы не найдется?

Так, не отпуская рук, кружась, словно в каком-то танце, и толкая друг друга, они оба с руганью достигли крыльца. Тут Шмидт быстренько скрылся в доме, а Василий вернулся к нам. Взглянув на него, я невольно вскрикнула.

– Что такое? – спросил Василий и провел ладонью по щеке. Ладонь тотчас окрасилась кровью. Ворот рубашки, пиджак тоже были измазаны кровью.

Василий, белый, как бумага, озадаченно посмотрел на нас. Руки его дрожали. «Ну, этого я ему, стервецу, не прощу!» – воскликнул он и, не выпуская из рук вил, решительно пошагал к дому. Мы с Симой (Мишки с Леонидом в этот момент не было, они повезли в поле навоз) прямо обомлели от страха. В груди у меня заныло, – казалось, сейчас произойдет что-то ужасное.

И точно. Через минуту послышались громкие крики Василия, истошный панский вопль, дребезжащие причитания старой фрау: «Вахмайстер, вахмайстер!» Мы увидели, как Шмидт с насосом в руках выталкивает Василия на крыльцо. Вот он несколько раз ткнул его в бок, в голову, в живот. Увидев, что Василий схватил оставленные возле дверей вилы, Шмидт проворно кинулся отнимать их у него. Ему вряд ли удалось бы это, если бы не помощь Клары. Визгливо верещавшая что-то панская доченька повисла сзади на шее Василия, и тот, поскользнувшись на льду, грохнулся на землю вместе с ней.

Тут Шмидта осенила «счастливая» мысль, и, взмахнув еще раз насосом, он завопил: «Зофорт нах арбайтзамт! Лось, лось! Гей зофорт!»

– Нет! Я сначала в деревню к вахману пойду, а потом уже на арбайтзамт. Найду на тебя, сволочного гада, управу! – заявил, поднимаясь на ноги и отряхиваясь от грязи, Василий и твердо зашагал к нашему дому. Шмидт тоже скрылся за дверью, как мы поняли – поспешил предупредить вахмана по телефону. Через несколько минут он снова выскочил на крыльцо, крикнул мне:

– Беги быстро к себе и скажи Базилю (этому лербасу, керлу!), что вахмана на месте пока нет, его заменяет Бангер. Вот может к нему идти, если хочет… А лучше пусть забирает сразу все свои вещи и отправляется прямо на биржу! Я больше не хочу ни видеть, ни слышать его здесь! Гей, шнеллер! Зофорт!

Делать нечего. Проклиная в душе и пана, и свое языковое преимущество, столь жалкое и презренное в этот миг, я не спеша направилась к дому.

– Пошел он к черту или еще дальше! – раздраженно буркнул Василий, когда я передала ему хозяйское распоряжение. – Я сказал, что пойду к вахману, – и пойду! Он, проклятая скотина, думает, что ему все дозволено! Ни-че-го, укоротят и ему лапы!

Мы с Симой продолжали грузить навоз, а в ожидании, когда вернется Миша с пустой подводой, пилили под навесом дрова. Трижды подходил к нам Шмидт, встревоженный, хмурый, и каждый раз заводил разговор о Василии: дескать, сам же, сам же, лербас этакий, напросился на скандал! Не курил бы в запретном месте – ничего бы не произошло.

Мы обе молчали. Мне он опротивел до глубины души, я не могла без отвращения смотреть на его сверкающую лысину и жирный, в складках, как у борова, затылок.

В обед Василий домой не явился. Настроение у всех было тревожное, подавленное. После обеда Шмидт начал «подмазываться» к нам – без обычных криков помогал ставить телегу, заговаривал. Мы по-прежнему демонстративно отмалчивались. Наконец он надумал. Появившись в очередной раз и загадочно пошелестев в кармане бумагой, извлек наружу крохотный пакетик. «Комм-маль хиерхер[54], – сказал мне, самодовольно ухмыляясь, и шутливо замахнулся кульком. – Кто получает в ухо, а кто – конфеты! Ну, комм, комм…»

И, видя, что я не трогаюсь с места, нахмурился злобно, отвернувшись, поманил Симу: «Коммст ду, Шима! Возьми это…»

И вдруг Сима, оскользаясь ногами на жидком навозе, неуклюже спустилась вниз и, не поднимая глаз, приняла из торжествующих панских рук измятый кулек. Приняла, как залог рабской покорности и холуйской преданности!

Тьфу! Мне было так противно и мерзко! Внезапно снова заныло под ложечкой. Появилось острое желание плюнуть в эту самодовольную рожу, а Симку – толкнуть грубо вниз, ударить с силой по рукам, чтобы стало ей больно, растоптать в вонючей жиже дурацкие конфеты. Я даже испугалась этой вспыхнувшей вдруг в сердце острой, слепой ненависти.

Но Симе и самой было несладко. Когда Шмидт отошел, она, виновато взглянув на меня, вдруг горько заплакала.

– Ты просто не можешь себе представить, как я его боюсь, – говорила она, не вытирая слез и торопливо бросая вилами на телегу навоз. – И не столько из-за себя боюсь, сколько из-за Нины. Если он нас выгонит и мы попадем в такое имение, как Брондау или Петерсхоф, Нинку там забьют, да и меня тоже… Тебе это не грозит – ты знаешь немецкий язык. Он хоть и ругается с тобой, а никогда никуда не отправит. А мы… мы обе беззащитны… Ты думаешь, мне очень нужны эти его конфеты? – Жалко дрожа губами, Сима боязливо оглянулась на панский дом и, швырнув вдруг кулек в хлюпающее коричневое месиво, с остервенением придавила его ногой. – Вот как они мне нужны! Вот как!

– Ну, зачем ты так? – уже остыв, спросила я ее с жалостью и с досадой. – Снесла бы лучше Нинке, что она видит здесь?

Мы тут же, на навозной куче, поклялись горячо с Симой – в случае, если нас спросят, как было дело, говорить только одну правду, при расследовании не кривить душой. Но мы напрасно переживали. Никакого расследования не было, да, как я теперь понимаю, и быть не могло.

Василий явился лишь под вечер. Шмидт увидел его издалека (наверное, глазел в окно), велел мне сходить за ним и позвать на работу. При виде Василия я испугалась – правый глаз заплыл, огромный синяк «красовался» под ним. Через левую щеку протянулся багровый рубец. По дороге он рассказал о своих злоключениях. Да, «красивые» дела творятся у них, в «просвещенной» Германии, такие «красивые», что ужас берет.

Из городской полиции (деревенского вахмана действительно на месте не оказалось) Василию посоветовали идти на «арбайтзамт». Пошел. Встретили его там «приветливо»: двинули пару раз по тому же уху, затем два субъекта – один с резиновой, другой с деревянной дубинками в руках – долго гонялись за ним по кабинетам и коридорам биржи (здания охраны труда!), по очереди награждая ударами. Наконец Василий нашел выход и выскочил наружу. Но и тут его не оставили в покое. «Честный блюститель порядка», обладатель деревянной дубинки, не только «проводил» Василия через весь двор, а еще гнался за ним и по улице, к немалому удивлению всех прохожих.

А мы-то, мы-то, наивные дураки, поверили однажды, что тоже можем претендовать здесь на какие-то человеческие права и что есть, найдется управа и на этих злобствующих выродков. Нет у нас никаких прав, и нет управы на наших мучителей. Никто никогда нам здесь не поможет: мы – рабы, рабы, рабы, бесправные, безродные, униженные…

– Ну что, сходил, удостоверился, на чьей стороне правда? – изрек с ехидной усмешкой Шмидт, вышедший из дома и остановившийся на всякий случай в отдалении. – Впредь будешь знать, как не выполнять хозяйские распоряжения! Мой вам совет: если не хотите худшего для себя – смиритесь. И ты, Базиль, и вы, все остальные…

Василий, однако, не сдался. Весь вечер он, сидя рядом со мной за кухонным столом, строчил очередное послание в редакцию газеты «Труд». Исписал два с половиной листа – рассказал о всех издевательствах, что творят над «восточниками» немецкие хозяева, заодно описал и о порядках на «арбайтзамте». Окончив, дал почитать мне. Изложение очень хлесткое и желчное. Каков-то придет ответ?

Сегодня снова удивила Линда. Подошла к нам, под дровяной навес, и, удостоверившись, что Шмидта поблизости нет, опять заговорила по-польски. Да не о каких-то там хозяйственных делах, а – представить даже себе невозможно! – осмелилась покритиковать самого господина, столь ею обожаемого и почитаемого: мол, хозяин поступил несправедливо, мол, ему не следовало бы бить Василия без доказательств его вины.

Не дождавшись от нас никакого ответа (мы с Симой презрительно молчали), округлив глаза, таинственным шепотом сообщила: ей известно, что в боях против гитлеровцев вместе с советскими войсками участвует и польская народная армия под командованием генерала Сикорского. «Сикорский – очень храбрый мужчина, – с притворной восторженностью воскликнула „хвостдейтч“. – Его девиз – „Hex жие Польска!“».

Надо же! У «немки из народа» вдруг пробудились патриотические чувства! Ах, шкурница! Ах, хамелеон в юбке!

Тут уж я, конечно, не могла сдержаться, нарушила молчание.

– А отчего это ты вдруг так заволновалась за свою «Польску»? – ведь ты же отреклась от нее! И не боишься, что я передам эти твои слова хозяину?

Линда сначала покраснела, потом побледнела, высокомерно вскинув голову, обожгла меня ненавистным взглядом.

– Ты не скажешь! А если и решишься на это – горько пожалеешь.

Набрав охапку дров, она, вихляя задом, пошла к дому, всем своим видом показывая, как презирает нас, не умеющих приспосабливаться к жизни «думмер руссише».

13 февраля

До чего же я ненавижу, презираю себя, а больше всего – свой несносный, длинный язык! Все последние недели жила под страхом, что моя болтовня раскроется – и это сегодня произошло.

Сима получила «наряд» стирать панское белье, и навоз грузили мы вдвоем с Василием. Между делом разговаривали обо всем понемножку, вспоминали, конечно, довоенную жизнь. И вдруг он как-то очень обыденно, словно речь шла не о сугубо секретном, спросил меня:

– Ты помнишь о том нашем давнем разговоре? О нем кто-нибудь знает еще?

Вся сжавшись от стыда от позднего раскаяния, а главное, от жгучего презрения к себе, полыхая краской, я выдавила: «Да… знают… только наши… Пожалуйста, Василий, не сердитесь. Я только им рассказала, они ведь никому… Простите меня».

– Та-ак. – Василий с неожиданной веселой усмешкой посмотрел на меня. – Ну, рассказала и рассказала – ничего страшного. Не расстраивайся. Будем считать, что тот наш разговор – просто шутка. Я пошутил, понимаешь? А лучше всего давай считать, что я ничего тебе не говорил, а ты ничего не слышала.

Ничего себе «пошутил»! Мне стало совсем тошно, подумалось: Василий презирает меня – и поделом! Успокаивает, а сам презирает, считает глупой, несерьезной болтушкой. Нет, это слишком мягко – считает подлой, пустой, не заслуживающей доверия девчонкой.

Со стыдом вспомнилось, как на второй же день после того памятного разговора с Василием в вечер их побега я, не выдержав груза свалившейся на меня тайны, торопливо, боясь не опустить что-либо, рассказала обо всем услышанном остальным нашим «домочадцам». Ведь знала же, понимала, что поступаю по меньшей мере подло, нарушая данное Василию слово молчать, и вот не смогла совладать со своим болтливым языком. Даже с тобою, мой верный друг – дневник, не поделилась, побоялась как-то повредить Василию, а вот им рассказала.

Сейчас я, правда, догадываюсь, что слова Василия о «спецзадании», мягко выражаясь, «пуля». Сделал он это «признание», вероятно, для того, чтобы придать напоследок значительность своей персоне, окружить свое имя этаким таинственным ореолом, внушить мне, зеленой, восторженной девчонке, почтительное восхищение собой. Ведь он же не думал, что опять вернется сюда и нам предстоит встретиться. Наверное, ему и самому сейчас неловко.

Но это все не важно. Главное, что я-то не сдержала слово, оказалась пустой, никчемной болтушкой. Пусть этот урок будет мне впредь предостережением.

После опубликования в газете моего объявления я каждый день ждала весточки от Кости или от Нюры. А сегодня неожиданно получила письмо от Эйдемиллера Миши. Миша – наш деревенский паренек, может, года на два старше меня. Он хорошо играл на гармошке, был среди молодежи в почете, а на меня, сколько мне помнится, не обращал внимания, считал «малявкой». Помню, как перед войной, летними белыми ночами, наигрывал он вальсы и фокстроты на нашем мосту через речку Стрелку, где мы собирались на танцульки.

Теперь он, оказывается, тоже здесь, в Германии, и вот, прочитав мое объявление, дал о себе весточку. Надо написать ему завтра ответ, да вот одно смущает здорово: в конце письма он пишет: «целую тебя», и я не знаю, как мне на это отреагировать. Что это ему взбрело в голову лезть со своими «поцелуями»?

Получила письмо и от Зои. У нее свои заботы – просит меня постараться и еще раз попросить Шмидта о ее переводе к нам через биржу. А у меня, честно говоря, язык сейчас не поворачивается снова заводить речь на данную тему с этим психопатом. Да и не слишком ли большую ответственность беру я на себя, сманивая Зою сюда, где у самих-то скандалы со Шмидтом чуть ли не через день?

Новостей в газете пока никаких, замолкло и наше «информбюро» – Игоря почему-то на неделе не было, хотя и обещал заскочить как-нибудь вечерком. Может быть, завтра придет. Сейчас, только что, вернулись от Гельба Леонид с Василием, но и радио ничем хорошим не порадовало.

14 февраля

Воскресенье

Видела во сне целое лукошко яиц – будто я собирала их вместе с Линдой в панском курятнике, и вот – сон в руку… Явились те, кого я уже давно ожидала.

Но о сегодняшнем дне надо по порядку, уж очень он необычный, как говорится у Гоголя, – «приятный во всех отношениях».

Встала пораньше, так как предстояла стирка рабочей одежды, но все равно провозилась до завтрака. А потом – обычная воскресная уборка наших «апартаментов», которая тоже почему-то затянулась. Словом, я пребывала еще в самом что ни на есть затрапезном будничном виде, с «папильотками» на голове, когда заявился первый гость – Иван Болевский. Пока он сидел, зарывшись в газеты, я гладила платье и только-только успела привести себя в порядок и натянуть туфли, как Ваня, взглянув случайно в окно, сообщил, что идет Вера с какими-то «пижонами».

Эти «пижоны» и оказались теми моими давними знакомцами по несчастью у деревенского вахмайстера – беглецами Николаем, Сергеем и Иваном. Как давно это, кажется, было, какими они выглядели тогда настороженно-замкнутыми, и какие на самом деле! Все трое весьма опрятно и прилично одеты и ведут себя непринужденно и одновременно с достоинством.

Я принесла табуретки из кухни. Уселись, однако разговор поначалу не клеился. Я не могла побороть в себе досаду из-за Адельки – она явилась вместе с ребятами и все время, требуя к своей персоне внимания, строила «томную» рожицу. На кой черт она таскается к нам! Ведь в прошлый раз мы ясно дали ей понять, что ее присутствие в нашем доме нежелательно. Неужели у нее нет ни капли самолюбия?

Но потом я все-таки взяла себя в руки, справедливо рассудила – парни-то тут при чем? Беседовали и о нынешней нашей жизни, но главным образом о прошлом. Ребята рассказали вкратце о себе, расспрашивали меня – где училась, сколько классов успела закончить? Разговор зашел о книгах. Николай пообещал мне принести в следующий раз «Воскресение» Толстого (я заметила, как при его словах Аделька прямо-таки передернулась от злости). А я тут же предложила ему своего Пушкина, которому он очень обрадовался.

К большому моему сожалению, все трое вскоре поднялись, так как к двум часам им надо уже быть на ферме. С ними вместе ушла и Аделька, а Вера еще осталась. Прощаясь, Николай на секунду задержал мою руку: «Теперь вы приходите к нам, в Брондау».

– Когда? – спросила я невольно и почувствовала, что жарко покраснела из-за своей поспешности.

– Да хоть сегодня. Ведь день только еще начался, – ответил он с улыбкой и этим еще больше смутил меня.

– Нет… Сегодня, пожалуй, нет. А вообще-то как-нибудь обязательно приду. Вот с Верой вместе выберемся. Сегодня же я к ней в Литтчено собиралась…

Зачем я это сказала? Ведь до последней минуты вовсе и не думала никуда идти – и вот, пожалуйста – ляпнула! Неужели мне снова так сильно захотелось видеть этого «Миколу»? Понял ли он мой «коварный» намек и, если понял, не сочтет ли легкомысленной, навязчивой девчонкой?

В таком смятении я пребывала все оставшееся до обеда время. Смятение еще больше усилилось, когда Вера на мой «рык» – зачем она опять притащила сюда Адельку? – заявила, что она и не думала ее звать, что Аделька зашла за ней вместе с ребятами и что будто бы она без памяти влюблена теперь в Николая Колесника и всюду за ним таскается. Еще Вера рассказала, что Николай всю дорогу, желая «завести» Адельку, расспрашивал обо мне, а Аделька злилась, устраивала ему «сцены» и несколько раз хотела повернуть свои стопы обратно.

Опять эта Аделька!

Мне сразу расхотелось идти в Литтчено, но теперь уже Вера взбунтовалась: «Пообедала, так пойдем, Верушка. Я тебя кухоном угощу».

Вышли мы вскоре после обеда. Предварительно я сбегала к пану за пропуском и вынуждена была выслушать очередную нотацию о том, что мы, русские, слишком развольничались здесь, забыли, кто мы такие, и что отныне он будет выдавать «аусвайсы» лишь один раз в месяц.

Как бы не так!

Всю дорогу я казнила себя за ту фразу, переживала, а когда мы вошли в Литтчено и с горушки открылся вид на гастхауз, Вера вдруг удивленно протянула:

– Смотри-ка – Колька… Это он, Верушка, стоит в дверях, точно он! Это его синий костюм.

Значит… Ничего не скажешь – понятливый парень!

– Какая встреча! – произнес Николай с притворным изумлением, и лукавинка мелькнула в его серых в черном обрамлении глазах. – А я, знаете, обнаружил вдруг, что кончились сигареты, прибежал вот купить.

На этот раз Колесник был один, без «хвостов». Мы постояли немного на улице, потом поднялись в комнату к Вере, где она угостила нас чаем и хозяйским кухоном.

Николай с улыбкой вспоминал, как мы познакомились в тот вечер у вахмана:

– Сергея, помните, первого допрашивали. Он пришел, говорит: «Там переводчицей – русская девчонка. С виду „фифа“, а в самом деле вроде простая, нашенская».

– И вам я тоже «фифой» показалась? – недоверчиво спросила я Николая (вот уж никогда не считала и не считаю себя задавакой либо воображалой!).

– Да нет… Смотрю, сидит такая тоненькая, бледная, на вахмана озирается с опаской, спрашивает, а из глаз, того и гляди, слезы брызнут.

– Это я от страха, – призналась я. – Как узнала, что вы трое – «беглые», ужасно боялась, что бить, пытать станут.

Однако побыть в приятной компании опять пришлось, увы, недолго. Николай озабоченно взглянул на часы.

– Девчата, простите, но я должен вас спешно покинуть: до вечерней уборки на ферме остается сорок минут. Чтобы успеть, придется мне пробежаться.

Но он не ушел все же до тех пор, пока мы с Верой не дали твердого обещания прийти в следующее воскресенье в Брондау. Ну что же, теперь обязательно надо сходить. Ведь неудобно же нарушать данное слово, верно?

Возвращалась от Веры уже в сумерках, и отчего-то всю дорогу было песенное настроение. Бежала по пустынному шоссе и громко, благо никто не слышал, распевала свою любимую, довоенную: «Звать любовь не надо, явится незваной…»

У нас сидел Генрих, играл с Василием в шахматы. Миша рассказал, что был Игорь, принес хорошие новости: на днях освобождены Краснодар и город Шахты; под Воронежем советские войска наголову разбили немецкую армию; идут бои за Курск, Белгород и Харьков.

Словом, как говорит Ваня Болевский, – все кругом «о’кей».

17 февраля

Весь день мы с Симой растрясали навоз на дальнем поле под беспрерывным нудным дождем, что шел вперемежку со снегом. Вымокли до нитки, вдобавок провоняли насквозь навозным ароматом. Даже и сейчас кажется, что пахнет и от рук, и от волос, хотя после работы устроили с Симой на кухне настоящую баню.

После обеда заглянул на поле Шмидт в брезентовой накидке с поднятым над головой капюшоном, как все последние недели, злой, хмурый. Прошагал аршинными шагами взад-вперед по пахоте, проверяя качество работы, и, конечно, нашел, к чему придраться. Пнув сапогом перепрелый навозно-соломенный жгут, заорал громогласно:

– Растрясайте как следует, чтобы не было комков! Сколько можно твердить об одном и том же! Это вам не Россия, где все делается тяп-ляп…

Вот ведь гад ползучий! Не может, не может обойтись без того, чтобы не ткнуть нас Россией! Завязла, видно, у них в зубах и в печенках наша Россия.

Взглянув на Шмидта, я чуть не прыснула от смеха – до чего же смешным и нелепым выглядел он в этой своей накидке! Коротенький, толстый, как бочка. Капюшон сполз на глаза. Издали видны только раззявленный рот да прыгающие «а-ля Гитлер» усы.

Но все-таки настроение он нам испортил вконец. Ах, скотина неблагодарная! Поработал бы тут сам да пригнал бы сюда еще свою толстозадую доченьку вместе с продажной «хвостдейтч». Мы весь день еле волочим ноги от налипающих беспрестанно на клемпы земли и навоза; руки, кажется, скоро выдернутся из плеч от тяжести и тянущей боли, а он еще недоволен, орет!

От досады принялась сочинять песенку про него, и вот что получилось (на тот же мотив «Все хорошо, все хорошо…»):

Ты знай, наш Шмидт, что будет время,

Когда забудешь ты «Лось, лось!».

Когда возьмешь ты в лапы вилы

И станешь сам трясти навоз.

Ах, эта куча так вонюча,

Проклятый дождь, как из кранца,

За тучей – туча, за кучей – куча,

И нет ни края, ни конца.

И тут поежишься ты зябко,

Поводишь впалым животом

И молвишь: «Да, не очень сладко

Кормить себя и жить трудом».

И тут ты вспомнишь нас – «лербасов» —

Чужих людей с чужой земли,

Где человек не знает рабства,

И ты завоешь от тоски…

Лишь ночью ты увидишь «морги»

В богатой Киевской степи.

И закричишь, и двинешь в морду…

…А утром – с вилами трясти…

Ах, эта куча так вонюча,

Проклятый дождь, как из кранца,

За тучей – туча, за кучей – куча,

И нет ни края, ни конца…

В такой, в общем-то, досаде мы пребывали весь день, но зато вечером нежданную радость принесла газета: Харьков наш! Взят также Ростов-на-Дону!

Так вот чем объясняется озлобленность Адольфа-второго!

19 февраля

Ну, мы с Серафимой совсем закопались в проклятом навозе. Остальные наши работяги заняты – кто чем, и лишь мы двое никак не можем выбраться из этого вонючего дерьма. Но сегодня день прошел более-менее сносно, – по крайней мере, хоть не мочило сверху. Дождь наконец-то прекратился, и даже чуточку потеплело. Однако свинцовые, набрякшие влагой тучи еще клубятся на горизонте, грозя вот-вот снова затянуть все небо, опрокинуться на землю холодной моросью.

Перед обедом произошла интересная встреча. Я, как всегда, рассказывала что-то о школе, как вдруг близорукая Сима быстро нагнулась и, усердно работая вилами, испуганно пробормотала: «Гляди, кто это идет сюда?»

Я подняла голову. Недалеко от нас, по краю лесного оврага вышагивали, улыбаясь и помахивая приветственно руками, два незнакомца. Короткие с напуском куртки нараспашку, круглые береты заломлены слегка набок. Французы или англичане? Скорей всего, французы, у англичан форма несколько иная и вместо беретов – пилотки.

Я украдкой поправила тыльной стороной ладони сползшие на лоб волосы, стряхнула форками[55] налипший на клемпы навоз.

– Гутен таг, здравствуйте, – сказали приветливо незнакомцы и поинтересовались: – Вы, вероятно, русские и работаете у Шмидта, нашего соседа? Вы знаете, мы уже много слышали о вас и рады познакомиться.

Они с улыбкой разглядывали нас, зачуханных, измазанных навозом, – один высокий, симпатичный, синеглазый, с гордо посаженной головой, другой чуть-чуть пониже, плотный, черноволосый.

– Да, мы – русские, – сказала я, смущаясь своего затрапезного вида и от этого ужасно злясь и досадуя в душе. – А вы, простите, кто?

– А мы – французы, военнопленные. Работаем по соседству с вами, у Нагеля, а живем в лагере, в Грозз-Кребсе, – сказал синеглазый. – А позвольте узнать, как вас зовут?

Мы назвали себя, и они тотчас поочередно протянули нам руки: «Очень приятно. Люсьен… Пьер…»

Ах, так вот это кто! О покорителе местных женских сердец белокуром красавце Люсьене я уже тоже наслышана немало. Вспомнилось, как однажды Янек от Нагеля, у которого этот сердцеед «отбил» милую, с негодованием рассказывал о его «похождениях», возмущенно приводил его слова о том, что, мол, польские девушки весьма простодушны и доступны.

Интересно. Не думает ли он, что и русские такие же? Ну-ка, ну-ка, как-то он поведет себя с нами?

Но пока все обстояло вполне благопристойно. Французы, узнав, что мы из Ленинграда, стали горячо заверять нас, что скоро, очень скоро немцев вышвырнут из России, что сейчас дела у русских обстоят отлично и что недалек уже тот день, когда мы снова сможем вернуться в свой прекрасный город.

Мы с Симой с достоинством поблагодарили их: «Спасибо. Мы в этом не сомневаемся.

И тут стройный красавец Люсьен все же не выдержал.

– Мне очень хотелось бы научиться русскому языку, – сказал он мне с чарующей улыбкой. – Скажите, как будет по-русски: «Вы мне очень нравитесь, и я хотел бы с вами подружиться и погулять».

– О, эта фраза звучит у нас очень просто, – ответила я, тоже кокетливо и игриво улыбаясь. – Ну, запоминайте: «Мя кишен пержи»[56].

– Как прекрасно! – восхитился Люсьен и повторил нараспев, со значением глядя на меня: «Мя ки-шен пер-жи!»

Я посмотрела на Симу. Она стояла, отвернувшись, плечи ее вздрагивали. Я и сама еле сдерживалась от смеха, но, Боже упаси, чтобы этот учтивый ловелас что-либо заподозрил!

Наконец новые наши знакомцы, поминутно оглядываясь и помахивая руками, удалились. Едва их береты скрылись за склоном овражка, мы с Симой тут же зашлись в хохоте.

– Зачем ты это сделала? – наконец спросила меня Сима, вытирая концом платка выступившие на глаза слезы. – А что, если он узнает истинное значение этих слов?

– Пусть узнает! – ответила я, едва переведя дух. – А впрочем, откуда он узнает? По-моему, тут, в округе, финнов нет – кто же ему переведет? – Признаюсь, из-за непонятного мне самой куража я «выдала» Люсьену весьма нескромное пожелание на финском языке. – Знаешь, Сима, – добавила я в оправданье себе, – мне показалось, что они оба смотрели на нас так, словно мы только и пригодны на то, чтобы копаться в дерьме. Пусть не воображают из себя невесть кого, особенно этот белокурый красавчик.

Сегодняшняя встреча с французами не прошла бесследно. Результатом ее явилась песенка (на мотив «Лили-Марлен»), которую я до вечера и распевала, орудуя форками:

Раз на дальнем поле с вилами в руках

Ходили друг за другом мы, толкуя о делах.

Серое небо, тучи плывут.

Когда ж обедать позовут?

Когда же позовут?

Вдруг по узкой тропке, где обрыв крутой,

Несутся два француза и машут нам рукой.

Лица веселы, взгляды горят.

«День добрый!» – оба говорят.

«День добрый!» – говорят.

«Зинд зи, фрейляйн, руссе? Ах, дас ист зер гут,

Ди Руссен юбералле зинд, унд Дейчланд гет капут.

Кеннен вир видер бальд фрай геен,

Унд дреке Дейтчланд нихт мер зеен.

Альзо, ауфвидерзейн!

Альзо, ауфвидерзейн!»[57]

Сразу стало весело, забыли про обед,

Ушедшим мсье французам смотрели долго вслед.

И жизнь потеплела, и птицы поют,

И все оттого, что наши идут,

Что скоро будут тут,

Что скоро будут тут!

Что-то за последние недели на меня свалилось песенное настроение. Странно, странно…

22 февраля

Понедельник

Господи, как тоскливо и муторно на душе! Как все надоело и осточертело! И когда это все кончится, и кончится ли? Я так ждала воскресенья, так ждала своего похода в Брондау, молилась, чтобы не было дождя, чтобы ничего не помешало мне побывать там.

И вначале все вроде бы складывалось удачно – день стоял отменный: легкий морозец, безветрие, неяркое, словно подернутое туманной пеленой солнце. Шмидт был в настроении и выдал мне «аусвайс» без обычных наставлений и нотаций. И Вера меня уже ждала, мы летели с ней в Брондау, словно на крыльях. А пришли и… Сейчас я уверена, что вся эта гнусность была подстроена Аделькой специально.

Что же это за Брондау? При входе в женский барак сразу раздается многоголосый говор. Каждая обитательница занята своим делом – кто лежит на нарах, укрывшись с головой одеялом – а двухэтажные нары установлены здесь подряд – от стены до стены, – кто шьет, кто пишет письма, кто вяжет. На некоторых кроватях рядом с девчонками пристроились парни, и оттуда доносятся визг и хохот. На верхних нарах несколько девчонок, видимо, гадают, с той стороны раздается монотонное: «Веришь – не веришь?»

Аделька лежала под одеялом на своей персональной кровати в ночной сорочке. При виде нас вскочила: «И Вася с вами? Почему же он не пришел?!» Ну и видок! Невольно сравнила ее с ободранной кошкой.

Она повернула голову к соседним нарам, неожиданно выругалась длинно и витиевато: «Туды-твою, растуды! Не видите что ли, что к нам гости пожаловали… Принесите табуретки!»

Я удивленно посмотрела на Веру, та с растерянной усмешкой пожала плечами: мол, не обращай внимания – Аделя хандрит, – здесь это в порядке вещей.

Между тем Аделька, натянув юбку и кофту, достала из чемодана альбом, принялась показывать фотокарточки. Среди них много фотографий немецких солдат, как она объяснила – все ее «либлинги» в разное время. К каждому портретному снимку давалась циничная, смачная характеристика тех или иных мужских качеств и способностей, и все это вперемежку с отборным матом. На соседних и дальних нарах девчонки и парни одобрительно посмеивались, чем распаляли Адельку еще больше. Она разошлась окончательно, ввертывала такие словечки, которые, наверное, постеснялся бы произнести самый отпетый матюжник.

Почему я не ушла сразу, немедленно? О, это гнусное, гадливенькое, низменное чувство «стадности», боязнь показаться среди всех остальных этакой «белой вороной»! Я росла и воспитывалась не в институте благородных девиц, приходилось слышать всякое – но чтобы девчонки, мои сверстницы – могли вот так?! Где же жили они?

Я страшно, до дурноты боялась, что войдут сейчас те ребята – Николай, Сергей и Иван – и все это услышат. Ведь знают же, что мы будем ожидать их в женском бараке.

И они вошли, оживленные, свежие. Поздоровались. Сели. Завели какой-то разговор. Аделя вначале вроде немного поутихла, а потом закатила настоящую истерику. Николай заметил на полу, возле ее ног, фотографию какого-то фрица, поднял и, взглянув мельком на портрет, как-то брезгливо, двумя пальцами подвинул ее к Адельке. Вот тут-то она и показала себя во всей «красе». Принялась рвать подряд все карточки, при этом опять материлась несусветно. Некоторые ее прислужницы-холопки бросились успокаивать, уговаривать ее, но эта шлюха даже не слушала их. Истеричным голосом она требовала то сигареты, то спички, отпихивала от себя девчонок, угрожала вечером расправиться с ребятами. Те, усмехаясь недобро, вышли. Поднялись следом и мы с Верой.

На улице я наконец-то вздохнула с облегчением. Ну и ну! Ну и дела!

– Не обращайте внимания на эту психопатку, – сказал Сергей, а Николай попытался шутливо взять меня и Веру под руки:

– Пойдемте наверх, к украинкам. Там у них патефон есть, пластинки вроде бы неплохие… Куда вы торопитесь? Еще ведь рано! У нас впереди целых три часа свободных.

Но не было уже никакой охоты ни слушать музыку, ни разговаривать с кем-либо – до такой степени все в душе было изгажено и опоганено. Колесник с Сергеем немного проводили нас. Николай выглядел расстроенным – но что я могла поделать?

– Коля, а как же «Воскресение»? – вспомнила я, когда они уже отошли от нас. – Ведь вы обещали.

– «Воскресение» я постараюсь принести в следующее воскресенье, – невесело скаламбурил он, и у меня сразу отлегло от сердца. Придет. Значит, придет.

У Веры я не осталась, сразу пошла домой. А там – полно народу – маминых «клиентов», и швейная машинка стрекочет, как оглашенная. Да, я забыла сказать, что в субботу мы тоже получили от Шмидта «шмотки» (бангеровская «братва» уже давно щеголяет в «обновках») – грубые, грязно-зеленого цвета платья для женщин и такие же штаны и рубашки для мужчин. Кроме того, пан привез из города (он ездил туда с Михаилом) большой узел поношенного немецкого тряпья, из которого, по нашей бедности, тоже можно что-нибудь смастерить… Вот мамина старенькая машинка «Зингер» и надрывается, строчит сегодня целый день. Миша уже напялил на себя отреставрированную рубашку – мама обновила на ней ворот и рукава – и то и дело посматривает на себя искоса в зеркало. Теперь она занята брюками для Леонида – лицует их. На очереди – Василий, с доставшимся ему при дележке тряпья пиджаком – тоже надо его модернизировать: то ли ушить, то ли расшить. А тут еще два Ивана пожаловали – Малой и Болевский, за ними Михаил от Бангера – также просят в чем-то помочь им. Словом, сейчас моя «Ана» – главная фигура в нашей округе.

В узле оказались четыре женских платья. Но так как они слишком узки и маме с Симой не подошли, то и достались нам с Ниной. Мне платья как раз впору, а для Нинки Сима сейчас переделывает – что-то ушивает, что-то укорачивает.

Мама приглядела еще для меня широченные и длиннющие, какого-то неимоверного размера, серые габардиновые брюки, из которых, по ее мнению, выйдет отличный летний костюмчик. Никто из наших мужчин на эти гигантские панталоны не претендует (каждый буквально «утонет» в них).

Разумеется, все это пожертвованное «восточникам» тряпье стоит марок, да притом немалых. Шмидт объявил, что он намерен удерживать плату частями, так что теперь наши «получки» на долгие месяцы, видимо, вообще будут чисто «символическими».

Сегодня же я эти брюки распорола и выстирала. Когда завтра проглажу швы – станет видно, что с ними делать дальше.

Вот так – в делах, в переживаниях, в душевном смятении и прошел сегодня день. В «портняжных» хлопотах мы даже упустили время вечерней воскресной радиопередачи у Гельба. А газеты почему-то нет.

25 февраля

Получили наконец-то(!) заказанные мною еще в конце прошлого года книги – двухтомник А. Толстого с «Князем Серебряным» и неожиданно еще две, из коих одна – политическая, под названием «Козни мирового еврейства», а другая – роман «Сатанисты XX века». Две последних, видимо, приложены к двухтомнику как своеобразная «нагрузка» – ведь в моем письме о них не было даже речи. Чтобы рассчитаться, пришлось всем скинуться. Василий справедливо рассудил: «Тебе одной нет смысла расплачиваться, ведь все равно эти книги станут все читать. Пусть они будут общими». Я не возражала – пусть будет так.

«Князем Серебряным» немедленно завладел Миша. Я, конечно, в душе разобиделась (все-таки это моя идея), но все же решила не выяснять с ним отношения, а покорно принялась за роман о «Сатанистах». И неожиданно увлеклась. Уже само начало интригующе и интересно.

Да, забыла. Получили вчера свои фотографии с «отличительными» досками. Все вышли более-менее хорошо, только я на себя не похожа: лицо какое-то широкое, и рот на боку. Мишка хохочет, а мне наплевать: чем хуже – тем лучше!

28 февраля

Воскресенье

Отличные новости. На Южном фронте наши потеснили немцев на 100–150 километров и овладели частью Донбасса. Разгромлен «котел» под Воронежем, в котором «варились» пятнадцать фашистских дивизий. Освобождены также Курск и Белгород! Сегодня наши «керлы» встретили в деревне Игоря и вместе с ним ходили к Степану – оттуда и принесли эти замечательные известия.

А я сегодня никуда не высовывала нос, на радость маме, – вся в делах, занимаюсь шитьем. Клава помогла мне сделать выкройку, и по первым наметкам уже видно, что костюм получится что надо. Правда, жакет будет коротким, и рукава – лишь по локоть, но зато модный: приталенный, а отвороты (лацканы) и концы полочек – закругленные.

Николай Колесник не появился, а я все дообеденное время поглядывала в окно. Почему не пришел? Неужели обиделся на то, что мы тогда скоро ушли? Но ведь должен же он понять и мое состояние! Мне просто стыдно было поднять глаза на него и на Сергея из-за Аделькиных страшных матюгов. Ну что же, как говорится, вольному – воля! А все-таки, все-таки обидно. Совсем не так я рассчитывала провести сегодняшний выходной.

Вера тоже не приходила, хотя и обещала. Непонятно. Зато во второй половине дня нагрянули Василий и Володя от Кристоффера, три Ивана из «Шалмана», Михаил от Бангера, а также Янек от Нагеля и Зигмунд. Все интересуются газетой, но в ней об удачах советских войск почти не говорится, а лишь смакуется и перепевается на все лады якобы одержанная немцами победа на Северном Донце. Очень коротко сообщается о том, что в двадцатых числах февраля оставлен Харьков. Ура!!

Небольшой, забавный и в то же время не совсем приятный эпизод. Днем зашел Генрих (несмотря на грозный панский приказ, он по-прежнему торчит у нас почти все вечера, и мы с этим как-то свыклись – не обращаем на него внимания). Я занималась своим шитьем, он сидел на диване, наблюдал. Потом вдруг вымолвил, запинаясь:

– Поедем сегодня в Мариенвердер… У меня два билета в кино.

От неожиданности я чуть не проглотила булавку – никак этот немецкий мальчик решил за мной поухаживать? Только этого мне и не хватает!

– Что ты, Генрих! – сказала я. – Как можно? Кто меня пустит в кино? Ведь я русская, а для русских – ты же знаешь! – тут все запрещено!

– А ты сними свой «ОСТ», и никто знать не будет, – настаивал, полыхая румянцем, Генрих. – Фильм очень хороший – там Марикка Рокк… Поедем…

– Нет. – Я решила сразу положить этому конец. – Нет, Генрих. Спасибо тебе большое за приглашение, но поехать с тобой я не смогу. «ОСТ» – это одно, а второе… Знаешь, я не хочу, чтобы фрау Гельб на меня рассердилась.

– Но мама никогда и не рассердится, ты зря так думаешь, – торопливо воскликнул Генрих, – если хочешь знать, это она сама посоветовала мне пригласить тебя.

Ну и Гельбиха! Зачем она это делает?

Пришлось пообещать юному поклоннику, что… может быть… как-нибудь… в другой раз…

Вечером отставила в сторону незаконченное шитье и решила исполнить наконец грызущее весь день желание – почитать. С удовольствием взяла своих «Сатанистов». Наши все ушли ужинать. Мама уже несколько раз звала меня, а мне все никак было не оторваться от книги. И вдруг погас свет – как раз описывалось масонское убийство.

Я лежала в кромешной темноте на кровати ни жива ни мертва. Потом вскочила и, натыкаясь на стулья, на стол, на диван, помчалась что было духу в кухню. И все казалось, что сзади гонится с ножом окровавленный лорд Джевид Моор.

5 марта

И на календаре, и на дворе – настоящая весна. Солнце днем греет уже довольно чувствительно. От пашни поднимается тонкий, прозрачный пар, словно пробудившаяся от зимнего сна земля дышит и не может никак надышаться.

И все-таки здесь, в неметчине, весна не такая дружная, как в России. Снег растаял как-то незаметно, словно растворился, слинял, и нет тех звонких, говорливых ручейков, что весело бегут по отлогим склонам канав или хлопотливо струятся узкими змейками вокруг дорожных булыжников.

Мне вспомнилось сегодня, как давно-давно, будучи еще второклашками, я и моя подружка Лида Соколова, прыгая по камешкам, выбирали себе ручейки и давали им звучные названия… «Кира» – так назвала я свой самый красивый и быстрый ручеек. Кирой звали девочку-старшеклассницу. Она была такая хорошенькая, с толстой, ниже пояса, косой, что при встречах с нею я просто не могла отвести глаз. Волосы у нее вились, и от этого коса казалась пушистой, словно одуванчик.

Где-то сейчас эта Кира, и где я – та маленькая (меньше всех из класса), робкая, с торчащими в разные стороны светлыми, жидкими косицами? В те годы вышел фильм «Подруги», и все говорили, что я очень похожа на Янину Жеймо. А мне безумно нравилась Зоя Федорова, и я, купив как-то в киоске ее фотографию и обрезав в виде овала, представляла всем в классе как свою сестру. Конечно, мне не верили, но я, стиснув зубы, твердила свое. А в доказательство своей правоты показывала надпись на обороте: «Дорогой сестре Верочке от Зои».

Господи! Вернуться бы в детство! Вернуть хотя бы те, предоккупационные дни, чтобы распорядиться своей судьбой иначе, изменить ее, сделать так, чтобы быть сейчас не здесь, в распроклятой Германии, а там, на родной стороне, вместе со своими… Сегодня Шмидт откопал для нас работу, что хуже не придумаешь: собираем камни по канаве вдоль железнодорожного полотна, возим их на тачке и мостим разбитую дорогу на участке от переезда к панским хоромам. Вывозились все в грязи, как черти, снова придется теперь стирать свою рабочую одежду.

Вечером пришел Ян от Нагеля. Я вспомнила свою давнюю перепалку с Линдой и спросила его о Сикорском. Янек подтвердил: да, генерал Сикорский действительно не мифическое лицо. Он возглавляет польское эмигрантское правительство, которое находится сейчас в Лондоне и которое – не соврала Линда – помогает нашей стране в войне с фашистами: польская армия существует и участвует в боях вместе с советскими войсками.

Ян назвал еще одну фамилию – Новотко, что руководит «Гвардией Людовой», ведущей в Польше партизанскую борьбу. «В конце прошлого года, – сказал Ян, – партизаны организовали большую диверсию на железной дороге, чем сильно повредили Вермахту». Значит, Линда не солгала и в нужный момент вспомнила и о Сикорском, и о том, что она все-таки полька.

А наш Миша сегодня «именинник»: Янек встретил в деревне Игоря и узнал очередную новость – вчера освобожден Ржев! Но настроение у моего «братишки» далеко не праздничное. Я понимаю его: быть здесь, когда там – свои, когда там – свобода, воля…

Да, Ян сообщил еще, что в деревенском околотке появился новый полицай, по фамилии Квашник. Слухи о нем – самые гнусные: зол и жесток до крайности, к тому же ругатель отменный: предпочитает изъясняться со всеми неарийцами исключительно при помощи русского мата. Он без одной руки (потерял ее в России), но умудряется как-то появляться повсюду на велосипеде. Особенно ненавидит «восточников» – чуть заметит где сборище (пусть небольшое – в два-три человека) «остарбайтеров» с рабочими других национальностей или, не приведи Бог, с пленными французами либо англичанами, – тотчас же пускает в ход резиновую дубинку. Каков гнус, а?

7 марта

Воскресенье

В конце января состоялась встреча Рузвельта и Черчилля где-то в Северной Африке. На ней должен бы присутствовать и наш Сталин, но он почему-то не появился. Пленные англичане считают, что основной вопрос встречи – открытие союзниками второго фронта. По их мнению, скоро англо-американские войска должны высадиться в Европе – вернее всего, во Франции. Наконец-то! Уж быстрей бы «раскочегарились» эти союзники!

Эти вести принесла Нина от Насса. Хорошая она все-таки девчонка – простая, веселая, без «вывертов». Я дала ей почитать «Сатанистов», хотя Василий потом крепко отругал меня за это – он-то сам еще не успел прочесть. Ничего, перебьется! Нина обещала долго не задержать книгу, зато взамен посулила «Обрыв» Гончарова и «Избранное» Лескова с «Леди Макбет». Все это я, конечно, уже читала в старые добрые времена, но с великим удовольствием перечитаю снова.

Я пошла проводить Нину, за нами увязался и Миша (по-моему, он неравнодушен к ней). Нина опять звала к себе, соблазняла танцульками, снова хорошо отзывалась о пленных англичанах – мол, есть среди них очень неплохие ребята. Я ничего не стала ей обещать, а подумала, что и впрямь надо в ближайшее же время выбраться к этому неизвестному Степану. Вот только одной идти туда как-то неловко – пожалуй, следует сагитировать Веру или, на худой конец, Мишку.

Ну а в остальном день тянулся монотонно. Колесник опять не пришел. Часа в четыре заявилась Вера. Рассказала, что в прошлое воскресенье ее не пустила хозяйка – заставила прислуживать в зале взамен заболевшей горничной-немки. В тот день вечером зашел в гастхауз Николай, спрашивал обо мне – не была ли я у нее? Сказал, что собирался выбраться к нам, но что-то помешало. А сегодня опять нашлась причина?

Я прошлась с Верой до деревни, рассказала о разговоре с Ниной. Та сразу загорелась: «А что, Верушка, давай сходим вместе к этому Степану, а? Посмотрим, что за типы эти англики».

А уже вечером приходили Клава с Ниной, Михаил, а также «пан Болтун» от Бангера. Играли с нашими ребятами в карты, как всегда перебранивалась, пели. Кстати, Лешка Бовкун опять начал везде шастать – разладилось у них с Галей, что ли?

На этот раз я в их компании не участвовала, уединилась на кухне и запоем читала «Князя Серебряного». Какая замечательная книга! Как мне хотелось бы хоть немного походить на этого гордого, бесстрашного человека, так же, презирая все невзгоды, лишения, саму смерть, быть преданной своей Родине.

На «Князя» у нас установилась очередь – желающих почитать его уже человек пятнадцать. Но я не поэтому тороплюсь – просто не оторваться от страниц. А сейчас записала сюда события дня и отправляюсь спать. Пора.

9 марта

Костюм мой получился что надо! Вчера вечером пришила последнюю пуговицу, хорошенько отгладила его, нарядилась – и заслужила всеобщее одобрение. Чертов Мишка, который слышал наш с Ниной разговор, тотчас же съязвил с ехидной ухмылкой: «Ну, теперь ты можешь в нем и к англичанам отправляться. Всех, ту, май-то, сразишь наповал!» Вот вреднюга! А я еще хотела позвать его с собой.

А сегодня вечером принялась распускать свою старую шерстяную красную кофту. Рукава у нее продрались вдрызг, а спинка и полочки еще сгодятся. Сима обещает мне помочь связать берет, а если хватит ниток – то смастерю и шарфик. Ведь скоро станет совсем тепло, мне же нечего на голову надеть. Словом, в эти вечера я вся в хозяйственных делах и хлопотах, хотя и устаю страшно. И вчера, и сегодня опять собирали булыжники и, как заправские каменщики, мостили дорогу. Провалилась бы она вместе со Шмидтом!

Получила письмо от Зои и почувствовала себя крайне неловко. Ведь я так и не собралась с духом вторично поговорить о ней со Шмидтом. Обязательно сделаю это в ближайшие же дни. Зоя сообщает новости, которые в основном нам уже известны.

12 марта

Сегодня я и Василий удостоились чести ехать со Шмидтом в город за сельхозснаряжением. Его «панская светлость» не пожелала утруждать себя подъемом тяжестей, соблаговолила прихватить с собой дармовую рабочую силу. Но в общем-то, поездка прошла неплохо, внесла некоторое разнообразие в нашу серенькую жизнь и даже подарила неожиданную интересную встречу. Расскажу о ней подробней.

До Мариенвердера добрались без приключений. Катили, как порядочные, – в бричке, запряженной парой лошадей, которыми правил сам Шмидт. В городе, покрутившись по чистеньким, словно игрушечным, улицам, подъехали к небольшому магазину, откуда мы с Василием вынесли и поставили в бричку два громоздких ящика. Затем побывали еще в двух-трех лавках, нагрузились разными пакетами и кульками. После этого Шмидт отбыл куда-то по своим делам, а нам приказал ждать его.

Улица, на которой мы оказались, была тихой, почти безлюдной. Василий обмотал поводья вокруг торчащей возле высокого магазинного крыльца коновязи, и мы отправились с ним к виднеющемуся на перекрестке кинотеатру, чтобы поглазеть вблизи на яркие афиши. И вот тут нас окликнули.

– Господа! – кричали по-русски. – Подождите минуточку, господа!..

Не понимая, к кому относится это обращение, мы разом обернулись. К нам, растерянно и конфузливо улыбаясь, спешили по тротуару два пожилых мужчины в темных демисезонных пальто, в шляпах. Один из них – низенький, круглый, со щеками, похожими на наливные яблочки, – приветственно взмахнул рукой:

– Мы не ошиблись, господа, вы русские? – Оба выразительно уставились на наши «отличительные» знаки.

– Нет, не ошиблись.

Незнакомцы с видимой радостью поочередно протянули нам руки:

– Очень, очень приятно. А как давно вы из России? Откуда? Уроженцы какой губернии?

Мы с Василием невольно усмехнулись. «Губернии…» Ну, ясно, – это русские эмигранты. Видимо, зашли в лавку, заметили наши «ОСТы» и захотелось пообщаться с соотечественниками.

– Мы из Ленинграда, – сказал Василий, – а если точнее, то вот она, – он показал на меня, – из Стрельны, а я – из Гатчины.

– Стрельна… Гатчина… О Боже, как это все знакомо и близко. И вместе с тем как невозвратно далеко – в потусторонней жизни, – пробормотал толстячок, и мне показалось, что у него под очками блеснули слезы. – Мы, господа, тоже петербуржцы. Вернее, были петербуржцами, – добавил он и, засмущавшись, еще больше заалел щеками: – Извините, что мы вас так называем… Нам известно, у вас это слово не принято…

Второй «петербуржец», сухопарый, с черной, с проседью бородкой клинышком, нетерпеливым движением изящной трости остановил своего разговорчивого приятеля:

– Прощу прощенья… Нам бы хотелось услышать от вас, молодой человек, – он посмотрел на Василия, – как вы, представитель поколения, выросшего и возмужавшего при советской власти, – как вы расцениваете глобальные неудачи советских войск? Неужели большевистская Россия столь обнищала духом и одряхлела физически, что не смогла сразу дать достойный отпор захватчикам? Допустить врага до Москвы, до Ленинграда, до Кавказа, позволить оккупировать почти треть страны!.. Для нас, истинных патриотов России, это по меньшей мере странно, как-то не укладывается в голове… Согласитесь, что подобного в истории нашей бедной Отчизны еще не было. Соблаговолите ответить, если не трудно.

Я с волнением ждала, что скажет Василий. Только бы не растерялся, не спасовал перед этими «истинными патриотами».

– Вы, господа, коснулись истории… Позвольте и мне начать с нее, – после небольшой паузы, медленно подбирая слова, промолвил Василий, и я сразу отчего-то успокоилась. – Вспомните, какое наследство оставил советской власти ваш царизм – военную разруху, повальные болезни, забитые тифозными умирающими бараки, голод, нищету. Как вы думаете – легко ли было молодой, окруженной враждой и недоверием Республике не только выстоять, выжить, но и приняться за грандиозное строительство – начать поистине революционные преобразования в деревне, во всех отраслях промышленности, в сферах общественной жизни? Конечно, не всегда все шло гладко – случалось, мы ошибались, набивали себе шишки – ведь не было еще ни опыта, ни жизненной мудрости, – но твердо верили, знали, что идем верной дорогой. Свидетельство тому – быстрый экономический взлет, высокий предвоенный технический уровень.

Василий перевел дух:

– Извините, господа, за резкость, но не вам, сидящим четверть века на чужом пороге и принимающим подаяние из чужих рук, – не вам рассуждать о бездуховности и физической немощи советского народа. Теперь-то вы удостоверились, что наша страна сильна и могущественна… Вас интересует, почему сразу не был дан отпор врагу? А вы ведь знаете, не можете не знать, какую силу двинул Гитлер против СССР – в его руках оказалась вся военная мощь Европы (вот к кому следовало бы, господа, применить ваши слова о физической несостоятельности и бездуховности!). Да, вынужден признать, мы не были готовы к такой войне, образно говоря, наша страна не вышла еще из отроческого возраста – не успела в полную меру возмужать и окрепнуть. К тому же мы никогда и не стремились к войне с кем бы то ни было. Если вам известно, первая заповедь молодой Страны Советов – мир, мирная жизнь для всех народов. Мы не хотели этой войны, нам ее навязали. А уж коли русский народ взялся за оружие, то, будьте уверены, он непременно победит! Ему есть что защищать. Объявляя нам войну, Гитлер сам себе подписал смертный приговор.

«Браво!» – сказала я мысленно Василию и так же мысленно поаплодировала ему.

Мне вспомнилась недавняя газетная статья «Откуда у СССР столько танков?», и я, поколебавшись, тоже вступила в разговор:

– Знаете, почему мы твердо верим и в победу советской армии, и в наше непременное освобождение? Еще и потому, что у России крепкий и надежный тыл – ведь вместе с нею поднялись на борьбу с фашистами все наши союзные республики. Это верно, что значительная часть западной территории сейчас оккупирована и разорена немцами. Но еще в самом начале войны вся промышленность была перебазирована на Восток, и сейчас именно там налажен четкий выпуск военной техники – танков, орудий, снарядов. Тысячи, нет – миллионы людей трудятся в тылу для фронта, для победы… Нам очень горько, что мы не с ними…

– А в отношении истории, – добавила я, – вы не совсем правы. И ранее бывали тяжкие времена, когда враг топтал русскую землю. Вспомните хотя бы 1812 год. Наполеон тоже стоял у ворот Москвы – а каков результат?

«Петербуржцы» выслушали нас со вниманием, я бы даже сказала – с почтением.

– Да, это верно, что мы давно покинули Родину и потеряли с нею все связи, – с оттенком грусти подтвердил сухощавый, – но, признаемся вам, в душе-то мы всегда оставались и остаемся русскими людьми. И нам, знаете, очень обидно и больно было видеть и слышать о победоносном наступлении немцев. Неужели, думалось нам, бывшая могучая Россия позволит поработить себя, не даст достойный отпор врагу? Ведь нам тоже очень хочется верить, что первоначальные неудачи Советской армии – лишь временные неудачи, и спасибо вам, что вы поддержали эту уверенность.

После этого они оба буквально засыпали нас вопросами. Худощавый, с бородкой, узнав, что Василий до войны работал на заводе инженером-экономистом, интересовался экономическими и административными сторонами «красного» производства. А румяный толстячок атаковал меня расспросами о Стрельне. Оказалось, что в той своей давней, «потусторонней» жизни он частенько бывал в этом «волшебном уголке»… «Цела ли дача Бейера?.. Помнится, это был удивительно приятный дом… А дача Капустиных?.. Неужели не знаете ее? Это красивый двухэтажный особняк – он стоял почти на самом берегу Финского залива, вблизи дворца великого князя Константина… Кстати, а что с ним, с дворцом, сталось – он-то уцелел после революции, не разрушен? А дворец графа Орлова?.. О, сколь великолепен был он светлыми летними ночами, когда, словно в зеркало, смотрелся в раскинувшееся пред ним озеро! Темно-синяя гладь воды горела, искрилась, переливалась бесчисленными яркими огнями. Казалось, из темной глубины старого парка медленно-медленно выплывает большой океанский лайнер… А как величаво выглядели в золотом закатном свете монументальные скульптуры вздыбленных коней! Что?! Как вы сказали?.. В нем разместился кинотехникум? Это что – какое-то учебное заведение? Ну, знаете… Тогда, может быть, и в знаменитой летней царской резиденции – в Петергофском дворце – новые хозяева устроили общежития с чадящими луком кухнями или, того хуже, конюшни?

– Петергофский, а также Царскосельский дворцы сохранены в прежнем виде, – успокоила я своего разволновавшегося собеседника. – Они открыты для всех, чтобы простой народ видел и знал, в какой роскоши жили те, кого он кормил и поил сотни лет, содержал на своей шее… Буквально перед самой войной наш класс был на экскурсии в Большом Петергофском дворце, видели мы и Тронный зал, и Чесменский, и Китайский кабинет, и царские личные покои. Всё там на своих местах…

– Вы сказали – «наш класс», – задумчиво произнес сухощавый, который уже давно прислушивался к нашему разговору. – Это значит, что барышня, вероятно, училась в гимназии. А гимназия, как я понимаю, – не для всех? Ваши родители, верно, не простого сословия?

О Господи. Можно подумать, что эти «петербуржцы» с луны свалились.

– Ошибаетесь, – у нас обязательное всеобщее среднее образование. И родители мои – обыкновенные люди, крестьяне. К сожалению, до войны я успела окончить всего девять классов. А вообще-то, мечтала об институте…

– А как вам-то живется здесь, за кордоном? – воспользовавшись наступившей паузой, спросил Василий. – Ваш вид свидетельствует о материальном благополучии, а вот душой вы, – мы поняли это! – болеете за покинутую Россию, даже сочувствуете красным.

– Всяко живется, – нехотя, как-то слиняв лицом, ответил тот, что с бородкой. – Кто-то преуспевает и здесь, на чужбине, а кто – влачит жалкое существование. Мне и моему другу, например, повезло – у нас собственное небольшое дело. Особых материальных благ не имеем, однако семьи обеспечены. Сейчас, правда, все испытывают лишения. Это неизбежно – война… Ну и в общественном плане мы, русские эмигранты, не живем обособленно. Мариенвердер – город маленький, однако у нас есть свой клуб, где собираемся, иногда семьями, беседуем, развлекаемся. Часто бываем в Данциге. Там есть русская православная церковь, открыты русские рестораны и другие увеселительные заведения, действуют различные благотворительные общества…

– Никогда, никогда не оставляйте Родину! И закажите это своим детям! – горячо выкрикнул вдруг толстячок и поперхнулся, багрово покраснев, закашлялся судорожно, словно с трудом проглотил что-то. – Не верьте эмигрантскому благополучию: эти наши сборища, песнопения – всего лишь жалкая, пошлая игра в Россию… Немедленно возвращайтесь после войны домой, какими бы страшными карами вас ни пугали! Знайте, что для русского человека нет жизни без России. Без нее его душа мертва, пуста и холодна, как потухший очаг… Поверьте старому, запутавшемуся, безродному человеку. Быть может, мои слова вам, молодым, покажутся старомодными и напыщенными, но это говорит с вами боль русского сердца…

Нашу беседу прервал зычный голос Шмидта, звавший нас к повозке. Мы поспешили откланяться. «Соотечественники» с грустной благодарностью пожали нам руки. Толстячок, сняв очки, промокнул глаза платком: «Спасибо вам за добрые вести и слова. Вы – первые русские с той стороны, с которыми нам довелось так душевно побеседовать».

Шмидт, вытирая масляно лоснящиеся губы (он-то, видать, неплохо пообедал, а нам предстоит поститься до вечера), с любопытством осведомился, с кем это мы там разговаривали.

– Да так, русские эмигранты, – нарочито небрежно ответила я. – Очень каются, что из России бежали во время революции. Намерены после войны снова проситься обратно.

– Нужны они там, как же! – мрачно буркнул Шмидт, с трудом забираясь в бричку – бричка накренилась от его тяжести. – Сейчас плачут, а что они тогда думали? Их тут много понаехало в те годы. Надеялись, как и прежде, жить господами, да не учли одного – кто здесь-то им станет прислуживать? Пришлось устраиваться, кто как смог. В Грозз-Кребсе, у фриезера, один русский, например, долгие годы работал парикмахером. Другой – говорят, он раньше был фабрикантом – сортировал письма на почте. Кстати, и сейчас в гастхаузе работает одна русская фрау – может, видели ее? Здесь – прачка, а в России большим имением владела.

В гастхаузе… Интересно. Как-то мы с Симой, зайдя к Клееманну купить мыло, увидели мельком на заднем дворе старую, неопрятную женщину с красными обветренными руками. Она развешивала белье на протянутых веревках. Значит, это тоже русская. Эмигрантка.

Домой явились уже около шести часов. Сразу и пообедали, и поужинали. Рассказали нашим о встрече, и долго еще сидели все вместе за тесным кухонным столом, объединенные каким-то светлым и добрым чувством. Снова вспоминали о невозвратном, милом прошлом, сопоставляли еще недавнюю счастливую жизнь с нынешним скотским существованием и, вопреки всему, мечтали о будущем, тоже светлом и прекрасном.

Остаток вечера – до ночи – посвятила этим записям. Очень хочется сохранить в памяти впечатления от встречи с соотечественниками-чужестранцами. Еще пребываю в состоянии горделивого превосходства и щемящего сострадания, вызванного беседой с «запутавшимися, безродными петербуржцами»… Нет, я никогда, никогда! – ты слышишь меня, Родина? – не изменю тебе, что бы со мной ни случилось, никогда и не променяю ни на какую, самую что ни на есть райскую жизнь, если, конечно, когда-либо эта райская жизнь помаячит передо мной. Никогда! Верь мне.

14 марта

Чертов Шмидт украл половину воскресного дня – приспичило ему готовить зерно для посева. Тоном, не терпящим возражений, заявил: «Вы и так бездельничаете предостаточно. Много от меня получали поблажек – то в баню в рабочее время ездили, то в театр. Нужно это все отработать – а как вы думали!»

Вот гад ползучий!

Злились мы, конечно, все страшно, но потом постепенно настроение улучшилось. После обеда пришла Вера, однако сидела недолго, так как хозяйка отпустила ее всего на два часа. Стала усиленно агитировать меня идти к ней, в Литтчено: «Поможешь мне немножко, Верушка, по хозяйству, а потом я отпрошусь у своей колдовки хоть еще на полчасика. Погуляем. Может, Кольку увидим – он часто в воскресенье вечером приходит за сигаретами…»

Вот это, последнее, и положило конец моим колебаниям. Пошли. Пропуска у меня не было (Шмидт заявил, что никому «аусвайсы» сегодня не даст), но понадеялась, что авось пронесет.

Мы уже подходили к развилке дороги, ведущей на Петерсхоф, когда со стороны усадьбы Кристоффера показались четверо в одинаковых куртках и беретах.

– Ой, Верушка, смотри – никак англики? – оживилась Вера и принялась поправлять свои кудряшки.

– Не англики, а французы, – авторитетно заявила я, так как сразу узнала среди тех, четверых, наших с Симой знакомцев – Пьера и Люсьена. Какое-то нехорошее предчувствие заставило меня ускорить шаг. Но не тут-то было! Вера решительно воспротивилась: «Не спеши так! Чего ты? Пойдем потише, вот увидишь – сейчас они нас догонят».

И точно. Вскоре сзади послышались сдержанные голоса, и по обе стороны от нас возникло вдруг по две элегантные мужские фигуры.

– День добрый, – по-немецки приветствовали нас французы – Куда, девушки, путь держите?

– Добрый день. Так… Гуляем…

Мой взгляд ненароком встретился со взглядом Люсьена. Был этот взгляд холоден и бесстрастен – словно льдинки застыли в синих глазах. Неужели все-таки нашелся кто-то, что сумел перевести ему мое «ласковое» пожелание? Мое предчувствие меня не обмануло.

– Ай-яй-яй, – сказал с надменной укоризненностью белокурый красавчик и осуждающе покачал головой. – Такая хорошая девушка и такие нехорошие слова говорит. Разве можно так?

– Простите, я вас не понимаю, – сделала я недоуменное лицо и с досадой почувствовала, что краснею. – О чем вы говорите? Мы с вами впервые встречаемся – какие у вас могут быть ко мне претензии?

Но Люсьена не так-то легко было провести.

– Но-но! – погрозил он мне пальцем. – Не надо еще и лгать! Разве вас зовут не Вера и вы не из Маргаретенхофа, от Шмидта?

– Меня зовут Настя, и родом я из России, – ответила я гордо. – Никакого Маргаретенхофа и Шмидта не знаю и знать не хочу!

– Ах, Люсьен, ты, верно, ошибся, – примирительно сказал Пьер. – Простите, девушка, как вы сказали, вас зовут?

– Настасья. Настя! – твердо ответила я. – Вот она, – я показала на Веру, – она действительно Вера. А я – Настя! А в чем, собственно, дело?

Бедняга Люсьен совсем смешался:

– Но разве… Нет, это неправда! Мы же с вами уже встречались. Помните, на поле, возле леса… Вы тогда…

– Какой еще лес?! Что за ерунда! – перебила я его. – Говорят вам: я впервые вас вижу!.. А впрочем, нам уже время возвращаться. Извините. Всего вам доброго.

Круто развернувшись, я решительно потянула ничего не понимающую и слабо упирающуюся Веру за рукав, и мы гордо поплыли по дороге в обратную сторону. А те четверо, судя по доносившимся до нас голосам, еще стояли в раздумье и что-то оживленно обсуждали.

Как же мне досталось от Веры! Какими только эпитетами она меня не наградила! Было тут и «дура дремучая», и «воображала несчастная», и «чертов полудурок». Пришлось рассказать ей о нашей встрече с французами в тот февральский день и о моей глупой выходке.

Вера посмеялась, но досада ее не уменьшилась.

– Это надо же, так прошляпить! – возмущалась она. – Один-единственный раз встретили таких ребят и сами же все испортили! Все равно этот твой Люсьен дознается – вот увидишь! А так… Глядишь, познакомились бы с ними поближе. Ты видела, Верушка, как на меня тот черненький смотрел? Ну, тот, что с прутиком в руке…

У переезда пришлось нам с Верой остановиться и, скрываясь за широким стволом дуба, выжидать, когда французы проследуют обратно в свой лагерь. Злилась и досадовала Вера еще и оттого, что она опаздывала и ей предстояла взбучка от хозяйки.

Наконец они появились – все четверо, и с ними какие-то три девицы. Мне показалось, что это полячки от Кристоффера – Генька, Стефа и Марьяна. Люсьен шел впереди и вел под руки сразу двух девиц. Едва они скрылись, мы тотчас выскочили из своего укрытия и помчались на всех парусах в Литтчено. Ничего не попишешь: разъяренная Вера потребовала, чтобы я проводила ее до самого гастхауза. Всю дорогу по-прежнему бурно ругала меня. А что, может, я и впрямь совсем «дремучая»?

Пришла домой, и следом за мной появился «новенький» с какого-то дальнего хутора. Зовут Иваном. Мне он сразу не понравился – одновременно вкрадчивый, льстивый и развязный. Знакомясь, подавал всем потную ладонь лодочкой, заглядывая в глаза, повторял со значением: «Ваня..», «Ваня…».

Выглядит этот «восточник» весьма франтовато – на нем коричневый немецкий костюм в светлую полоску, поверх пиджака выпущен ворот белой рубашки – апаш. Темные волосы разделены прямым пробором, блестят, словно намазаны маслом. А взгляд – бегающий, и улыбка неприятная – лошадиная. Сразу принялся хвастать, как ему тут хорошо живется – хызяин (он так говорит), а особенно хызяйка и дочка в нем души не чают: мол, надарили всякого тряпья («этот костюмчик – тоже»), кушать подают – что хочет.

Вот враль. Можно подумать, что не он к «хызяевам» приставлен рабом, а «хызяева» – к нему.

Рассказывая все это, Ваня небрежно развалился на диване. Потом, достав из кармана губную гармошку, принялся пиликать на ней и напевать что-то блатное:

Сидели мы на крыше,

А может быть, и выше,

А может быть, на самой на трубе…

Мне стало невмоготу слушать, и я ушла в кухню, окрестив в душе этого трепача – «Ваня СМЫК» («Сидели мы на крыше»). Но вскоре он бесцеремонно заявился туда и, усевшись верхом на стул, развязно поинтересовался – кому это я пишу такие большие письма?

Нахамить ему мне помешало лишь то обстоятельство, что Ваня вдруг вымолвил:

– У меня целый чумадан книг… Хотите, дам почитать?

Какие именно книги – он не сказал (может, опять соврал?), но обещал принести кое-что в следующее воскресенье.

16 марта

В часы страшного душевного одиночества, в минуты беспросветной тоски, когда теряешь веру в жизнь и гаснет надежда на возвращение в прошлое светлое счастье, – ты, мой дневник, – единственный верный друг, перед которым можно, не таясь, выплакаться, излить хотя бы частицу горечи из сердца. Сколько же нам еще плакать? И как долго терпеть эти гнусные издевательства, бесконечные плевки в душу?

Утром опять произошла безобразная драка с Адольфом-вторым, хотя, если по совести, какая же это драка? Просто он избил нас – маму, меня, Мишу – чуть ли не на виду у всей деревни. Больше всех досталось Мише, собственно, с него-то все и началось, вернее, с кобылы. Лизка тащила от станции воз с удобрениями (мы грузили его) и на переезде каким-то образом оступилась и стала сильно припадать на переднюю ногу. Шмидт (он сопровождал нас) в бешенстве налетел с кулаками на незадачливого кучера. Маму, которая немедленно вступилась за Мишку и пыталась, как обычно, с громкими укорами на русско-немецком диалекте оттащить от него Шмидта, он несколько раз с силой пнул в грудь и в шею. Досталось и мне, когда я, опасаясь за маму, бросилась в гущу схватки. Увертываясь от очередного подзатыльника, я нечаянно угодила головой (как в подушку) в жирное панское брюхо. Он попятился задом и, если бы не телега, наверняка упал бы. Вот это его окончательно вывело из себя.

– Все! Хватит! – истеричным голосом орал Шмидт. – Я не намерен больше терпеть этих большевистских ублюдков! Прибыл новый эшелон с восточными рабочими, и я завтра же поеду на биржу за другими «остарбайтерами». А этих троих пусть забирают – на шахту, на фабрику или вообще – куда угодно – хоть к черту на кулички.

Настроение весь день подавленное. Неужели и впрямь этот психопат осуществит свою угрозу и нам предстоит покинуть Маргаретенхоф? Хорошего, конечно, мало, но следовать совету вконец удрученной Симы и пресмыкаться, вымаливая прощение, перед злобствующим нацистом никто из нас не намерен. Да и за что, собственно, унижаться-то?

К концу рабочего дня, когда мы с Мишей убирали инвентарь в сарай, подошла Линда и, поджав губы в ниточку, сказала не без злорадства, что господин Шмидт очень сердит на нас и что завтра собирается на биржу. «Повиньтесь, – добавила она по-польски, – и он, возможно, простит вас».

– Нам не в чем виниться, – сказала я, взглянув на упрямо насупленного Мишу. – Он первый налетел на нас, сам завел скандал… Пусть берет новых рабочих, если ему так приспичило.

Вечер тоже не принес ничего отрадного, только добавил горечи и смятения. Пришли «новенькие» от Бангера, привел их знакомиться Михаил. Один – пожилой украинец – дядя Саша, второй – молодой, лет двадцати, поляк Зигмунд. Последний мне не понравился: слишком суетливый, и глаза все время бегают. Высокий и очень худой – пиджак, продранный на локтях и на карманах, болтается на нем, как на шесте. Сказал, что прибыл в Германию добровольно – дома «ниц нима» есть, мать и сестра пухнут от голода.

А дядя Саша сразу чем-то расположил всех – такое впечатление, что мы знаем его уже давно. Лицо открытое, приветливое, взгляд серых глаз внимательный, доброжелательный. Ничего нового он не сообщил, за исключением того, что за последние недели Киев буквально заполонила всевозможная немецкая военная техника, – видимо, ожидается большое наступление наших. Дядя Саша не верит, что оккупация Киева продлится долго, хотя немцы повели себя уж слишком по-хозяйски. Пооткрывали в первую очередь рестораны, театры, дансинги, иные увеселительные заведения. Разрешили частную торговлю, и невесть откуда появились вдруг лавочники, коробейники, коммерсанты. Городская тюрьма, а также подвалы гестапо переполнены коммунистами, другими неблагонадежными людьми.

Выползли на свет божий, как клопы из щелей, различные «бывшие» – те, кто в свое время был чем-то обижен советской властью, принялись ревностно служить «новым хозяевам». Город залит кровью. Происходят массовые расстрелы евреев, при этом не щадят ни стариков, ни детей. На улицах раскачиваются на виселицах и не убираются по нескольку дней (для устрашения!) трупы с бирками на груди «Я есть партизан». В предместье Киева сожгли лагерь с военнопленными. Узнали, что кто-то из пленных заболел тифом, – заколотили двери и окна, облили стены керосином и поднесли факелы.

Вот такой новый «порядок» завели оккупанты в Киеве – матери всех городов русских. Боже мой! Я знаю, – я знаю! – что такой же «порядок» эти изверги и злыдни намерены установить и по всей России, по всей нашей стране, если, конечно, заранее не свернут себе шею. Вернее, если им не помогут свернуть ее!

За разговорами вечер пролетел незаметно. Дядя Саша очень интересно рассказывал об истории Киева, о довоенной жизни в нем. Сколько он знает! Я слушала его, буквально раскрыв рот.

Рассказал он и о себе. Ему скоро «стукнет» пятьдесят. До войны работал ведущим инженером на военном заводе. В первые же дни войны записался добровольцем. Воевал в самом Киеве и был контужен возле своего же дома. Плена удалось избежать, но попал однажды в облаву и вот – оказался в Германии. Имеет семью. Дочка Галя – мне ровесница и, как он говорит, похожа на меня.

– Когда мне особенно взгрустнется, – сказал с улыбкой дядя Саша, – я буду приходить к вам и смотреть на тебя, девочка. Будто с родной дочерью повидаюсь.

– Не придется вам любоваться на нее, – с усмешкой буркнул Миша, прикладывая компресс к распухшему носу. – Завтра нас троих – «лось, лось – нах арбайтзамт!..».

Пришлось рассказать нашему гостю о сегодняшнем скандальном происшествии. Дядя Саша удивился: «Как же так? А Михаил мне только что рассказывал, что ваш бауер по сравнению с другими – вполне терпимый человек и что жизнь у вас более сносная, чем где-либо».

Да, что-то ждет нас завтра? У меня, честно говоря, кошки скребут на сердце. Да и у мамы, и у Мишки вид далеко не геройский, хоть они оба храбрятся изо всех сил. И вдобавок еще это неприятное известие от Гельба. Вечером он сказал Василию, что будто бы наши снова оставили Харьков. Вот это действительно черная новость!

18 марта

Ты видишь, моя тетрадь, мы с тобою пока еще здесь. Угроза «высылки» отпала, не знаю только – надолго ли? Вчера с утра Шмидт действительно покатил на биржу. Лошадей запрягал в шарабан сам – Мишке не доверил, ни с кем из нас не разговаривал. После его отъезда выскочившая на крыльцо Клара властным тоном распорядилась заняться всем уборкой амбара и двора. Мы – трое «опальных» – демонстративно отправились домой – решили заблаговременно собрать вещи. Сложили все в чемодан, в узлы, при этом – что кривить душой? – радости, конечно, не испытывали. Все-таки привыкли здесь, сжились одной семьей. Страшила мысль – куда-то теперь попадем, кто станет очередным «рабовладельцем»?

В двенадцатом часу Шмидт вернулся. Остановив коляску возле нашего крыльца, высадил сидевшую на заднем сиденье непонятного возраста фигуру, с повязанным до бровей платком, в длинном и широком, пошитом из солдатской шинели пальто, подпоясанном цветным кушаком. Выставив на землю деревянный поцарапанный сундучок, жестом приказал ей подняться в дом. «После обеда выйдешь вместе со всеми на работу!» – крикнул, отъезжая.

Мы недоумевали: что же это – и все «остарбайтеры»? А как же с нами? Почему нам-то ничего не сказал? Ведь видел, что мы с Мишей стоим у окна.

«Фигура» оказалась худенькой, смуглой девчонкой по имени Галя. Она рассказала: эшелон с «восточниками» прибыл в Данциг дня три назад. Вчера ночью их вагон был доставлен в Мариенвердер. На бирже этот «грубий чоловик» подошел к ней, приказал идти за ним, к коляске.

– Он что? – больше никого и не взял? – допытывались мы у нее. – Говорил он еще с кем-нибудь, кроме тебя, подходил к кому-нибудь?

– Ничого я не знаю, – твердила, чуть не плача, Галя. – Воны приказали сесть з ним у бричку. Бильше я ничого не знаю…

Галя из Сумской области, на год моложе меня. Выглядит она очень напуганной и робкой. Сказала, что «тату и брата вбили, а мамо вмерла от голода».

– У тебя что же – и нет ничего больше из обуви? – с жалостью спросила ее мама, глядя на вдрызг разношенные, рыжие, с расползшимися швами «чоботы». «Нэма, – ответила Галя тихо, не поднимая головы. – Мамо усе сменяли на хлиб и на бульбу».

Галя обедала в кухне, когда явились все остальные. Леонид весело крикнул с порога: «Можете распаковывать свои шмотки! Приехали! Велено всем на работу выходить после обеда».

Значит, на этот раз пронесло, и напрасно Сима плакала вчера весь вечер. Я почувствовала громадное облегчение – нет, все-таки совсем небезразлична мне моя теперешняя «семья», хотя случаются иногда и ссоры, и обиды. По наигранно-грубоватому и добродушно-насмешливому подтруниванию, за столом я поняла, что и для Леонида, и для Василия наши судьбы тоже что-то значат. Не говоря уже о Симе и о Нине.

Галя так и не разговорилась, как ни старались наши хлопцы пытать ее. То ли она действительно ничего не видела, не замечала в своих Сумах, то ли боится чего-то, боится нас.

Шмидт, как всегда, ждал возле крыльца. Не глядя ни на кого, хмуро распорядился всем отправляться в амбар – насыпать пшеницу в мешки, взвешивать их и грузить в прицеп. Удивительно – даже словом не упрекнул – почему мы трое полдня бездельничали? Что это – наша победа или просто «отсрочка приговора»? Мы тоже благоразумно помалкивали – зачем же дразнить «гусака», лишний раз нарываться на неприятности?

Так что, моя тетрадь, ты снова извлечена из недр чемодана и лежишь сейчас передо мной, на этом, уже оплаканном втайне столе. Ничего, мы с тобой еще поживем… Опять нет газеты, и неизвестность томит душу. Как ты там, моя далекая?

20 марта

По высокомерному, неприступному виду «хвостдейтч», по ее мгновенному забвению польской речи, поняли – на нашей стороне опять что-то не вяжется, случилась какая-то неприятность. И точно! Пришли наконец-то газеты и принесли черные новости. Харьков действительно сдан, пали также Ахтырка, Гайворон. На Северном фронте – «неудачи красных». На Южном – «…контратаки доблестных немецких войск и тяжелые потери русских»… О Господи, Господи, Господи! Неужели опять фортуна изменяет нам?

Сегодня – суббота, но даже предстоящий воскресный день не радует. Да и что он может принести хорошего? До обеда мужской персонал был занят подготовкой инвентаря для весеннего сева, а я, Сима и Галя ходили по полю, собирали и складывали в кучи на обочине камни. От тяжелых носилок руки готовы были вывернуться из плеч. Опять, наверное, придется мостить дорогу. Черт бы ее побрал!

Галя немножко «приоткрылась», шепотом рассказывала о зверствах «освободителей». Город Сумы почти полностью разрушен, население пухнет с голоду. Больных, слабых стариков и детей вывозят на окраины, и там то и дело гремят автоматные очереди. Так погибли ее отец и брат. Мне жалко Галю – а чем я могу помочь? Сволочи. Душегубы проклятые.

После обеда уже некогда было разговаривать – готовили для посева зерно. Веяли и протравливали овес и пшеницу. Шмидт все время вертелся тут же, смотрел в руки, сколько сыпем ядохимикатов. По лоснящейся, самодовольной физиономии ясно было видно – его просто распирает от мерзопакостного желания побольнее уколоть нас, сделать нам гадость. Наконец не выдержал:

– Ну что – говорил я вам, что успехи красных недолговечны! Вот и выдохлись, и побежали обратно! Кишка тонка у ваших комиссаров и жидов, чтобы сломать Вермахт. Харьков-то сдали! Да что Харьков! По всему фронту их уже назад гонят.

Я крепко прикусила язык и, мельком взглянув на Шмидта, принялась молча завязывать очередной мешок. Меня вдруг озарило: провоцируя каждый раз нас на очередной скандал и затем, всячески унижая и втаптывая в грязь наше человеческое достоинство, этот недалекий нацист испытывает чувство самолюбования, что ли, этакую торжествующую радость сытого, ленивого кота, играющего с полузадушенной мышью.

Ничего, на этот раз он будет лишен подобного удовольствия.

Однако Шмидта никак не устраивало наше молчание.

– Что зыркнула-то глазищами?! – обратился он ко мне недовольно. – Разве я неправду говорю? В вашей-то газете тоже, небось, об этом пишут? Ведь читали уже? Читали?

– Конечно читали, – кротко, со вздохом сказала я. – И про Харьков, и про Гайворон, и про Ахтырку… Да, вы, безусловно, правы, господин Шмидт. Действительно – «кишка тонка»…

У Шмидта даже челюсть отвисла на какое-то мгновение от изумления. Вот так. Скушал?

23 марта

Вчера Леонид, Михаил и Василий работали целый день у Кристоффера – его имение недалеко от Насса – помогали на станции грузить удобрение. А сегодня оттуда прибыли к нам на помощь с этой же миссией три пленных француза – Мишель, Роже и Ральф. Я на пару с Роже и Сима с Галей «травились» в вагоне – стаскивали с верхотуры и подтягивали волоком к дверям тяжелые удушливо-вонючие кули. Наши мужчины, а также Мишель и Ральф грузили их в прицеп. Сам Шмидт сидел за рулем, гонял трактор с неимоверной скоростью.

В ожидании очередного прибытия прицепа мы, спрыгнув из вагона, отдыхали на уже начинающей зеленеть насыпи. Интересный парень этот Роже. Небольшого роста, худенький, быстрый в движениях, он похож на мальчишку, а темные волосы на висках уже густо припорошены сединой, и вокруг ярко-голубых глаз пролегла тонкая паутинка морщин. Уроженец Прованса, он служил на флоте и раненым был взят в плен в первые же дни оккупации Франции. Дважды бежал из лагеря, но неудачно, вкусил все «прелести» концентрационных застенков.

«Нас предали, – говорил он хмуро. – Это была не война, а распродажа Петеном и Лавалем французской чести и достоинства. Виши – позор нации. Но у Франции есть совесть, и она живет. Лучшие патриоты во главе с генералом де Голлем покинули страну и теперь сражаются с фашистами в составе английских и американских войск. На моей Родине растет движение Сопротивления – многие честные французы и француженки включились в партизанскую борьбу с оккупантами».

Роже достал из внутреннего нагрудного кармана голубой конвертик, тщательно вытерев пальцы о полы куртки, бережно извлек из него небольшую фотографию, показал нам. С нее смотрела с лукавой улыбкой светловолосая девушка. Мелкие, пушистые кудряшки на лбу. Ямочки на щеках. Пухлые, детские губы.

«Моя невеста – Жаннет, – сказал потеплевшим голосом. – Она тоже с ними».

– Еще одна Жанна д’Арк, – пошутила я, но Роже не принял шутки:

– Участники Сопротивления не только сами рискуют жизнью, но подвергают смертельной опасности своих близких: в случае провала немцы не щадят даже их семьи – ни стариков, ни детей, – сказал он угрюмо.

Роже сообщил интересную новость. Будто еще в прошлом году большая группа французских летчиков сумела пробиться через все заслоны в Советский Союз, и теперь там создан отряд «Нормандия», который бьет фашистов с воздуха вместе с русскими летчиками. Если это правда – здорово!

Шмидт повез французов обедать к себе, и тут произошел трагикомический казус. Линда вышла из дома с какой-то корзиной в руках, пошлепала, стуча деревянными шлерами[58], через двор к сараю как раз в тот момент, когда мы въезжали в усадьбу. По случаю быстрой вывозки удобрений Шмидт, по-видимому, находился в хорошем настроении и решил пошутить со своей холопкой. «Берегись!» – крикнул он игриво Линде и, гогоча, направил трактор прямо на нее. Линда, кокетливо и растерянно улыбаясь, сначала метнулась в одну сторону, потом в другую. И вдруг, не справившись с неуклюжими шлерами, споткнулась и неожиданно упала прямо под колеса трактора. Сидя в кузове, я ясно, с содроганием ощутила мягкий двойной толчок, услышала хруст раздавленной в щепы корзины.

Миг – и французов будто ветром сдуло на землю (какие же все-таки они, не в пример нашим неповоротливым хлопцам, быстрые, ловкие, «джентльменистые»). Они бережно вызволили негромко стонущую Линду из-под прицепа, понесли на руках в дом. Шмидт, с красной, как кумач, физиономией, последовал за ними, оправившись от мимолетного шока, с ходу принялся в бешенстве орать на Линду: «Неповоротливая, тупая идиотка! Не видела, что ли, куда трактор едет?! Посторониться не могла!»

После обеда выяснилось, что «шутка» господина обошлась «хвостдейтч» все-таки сравнительно легко. Прибывший деревенский лекарь определил, что переломов костей нет, зато налицо обширные ушибы. Линде предписан теперь постельный режим, а домашней служанкой временно определена Сима.

До конца дня еще вытаскивали из подвала и грузили в прицеп овощи. Завтра Шмидт с Василием и Леонидом поедут в Мариенвердер на сдаточный пункт, остальные же получили задание – закончить во что бы то ни стало мощение дороги.

В воскресенье был Николай Колесник. Я почему-то была уверена, что он придет, в душе молила только, чтобы не притащил с собой «хвостов». Он явился один, но почти сразу же вслед за ним пожаловал прошлый болтливый гость – Ваня СМЫК. Опять дудел на своей гармошке, а в перерывах молол бесконечное про «хызяина, хызяйку и дочку». Как я досадовала на него! Одно лишь утешало: Ваня не обманул про книги, притащил «Айвенго» и «Мать» Горького. Я, конечно, читала раньше и то и другое, но все равно обрадовалась. Николай тоже принес обещанное «Воскресение» Толстого, так что теперь мы обеспечены чтивом надолго.

Поиграли немножко в карты, а часа через два Николай собрался уходить – ждала работа на ферме. «Ты не хочешь пройти со мной хотя бы до Литтчено?» – спросил он. «Хорошо», – тотчас согласилась я, хотя пропуска у меня не было и я точно знала, что после недавнего скандала просить его у Шмидта было бесполезно. Решила идти без «аусвайса».

Но и тут все испортил Ваня СМЫК: «А я – с вами, – заявил он с лошадиным ржанием. – Мне как раз в ту сторону – в Литтчено мой приятель живет».

Вот так и шли, болтая о пустяках, выслушивая вранье этого самовлюбленного «хызяйского» прихвостня. Я рассказала вкратце о недавней «баталии» на дороге, о том, как мы трое чуть было не угодили на биржу. «Вот был бы номер, – добавила, – если бы попали к вам, в Брондау»!

– Только не в Брондау! – ответил Николай серьезно. – Ты еще не знаешь до конца, что это такое. На всякий случай, – промолвил он, глядя в сторону, – скажи мне твой точный почтовый адрес и запомни мой. Обидно будет, если снова потеряемся.

К Вере Николай не зашел – уже «поджимало время», и я одна поднялась к ней. Но увидела ее лишь мельком: она прислуживала в зале, и хозяйка не дала нам даже обмолвиться словом.

Возвращалась домой в страшной досаде. Как же все могло быть хорошо и как все нелепо получилось! Черт принес этого болтуна, черт надоумил его увязаться за нами! Я же видела, чувствовала: Николаю хотелось поговорить со мной, он тоже немало досадовал в душе. А когда теперь придется снова увидеться? Повезло лишь в том, что не встретила вахмана.

Дома царило затишье: «керлы» куда-то ушли, мама и Сима спали, Галя с Нинкой играли в карты. Галя сказала задумчиво: «Який гарный хлопец цей Микола! Вин кохае тебя?» Ах, Галя, если бы это было так!

Я решила последовать примеру уютно посапывающей Симы и тоже пристроилась на кровати с книгой. Но читать долго не пришлось. Явились дядя Саша с Клавой и Ниной от Бангера, и весь вечер прошел за разговорами. Дядя Саша был какой-то тусклый, молчаливый. Сказал, что устает с непривычки, что сильно беспокоится о семье, что не веселят последние события. Но потом все же разговорился и очень интересно рассказал об истории возникновения фашизма в Германии, о его страшной сути для всего человечества. Как все же ничтожно мало и поверхностно мы, школьники, знали об этом! В свою очередь, я рассказала дяде Саше о Маковском, о наших с ним откровенных беседах, об уверенности старого антифашиста в неизбежном крахе фашистского Рейха.

Так прошло воскресенье. Сегодня уже вторник. Получили газету, однако нового в ней ничего нет. Лишь смакуют то, как «красные» попали в «котел» под Харьковом, какие большие потери понесли они при этом в живой силе и в технике. Неужели правда?

26 марта

Получила письмо от Зои, и не обрадовало оно меня. В нем подтверждается то, что нам уже известно из газет, а также из других источников. Зоя тоже расстроена провалом наших надежд на совместное проживание. По-моему, я забыла здесь написать, что недели две назад у меня все же состоялся второй разговор со Шмидтом в отношении Зои. Он наотрез и решительно отказался взять ее к себе. Мол, лодырей и без нее здесь хватает и он не намерен кормить еще одну бездельницу. Я поняла, что Шмидт уже вел беседу с хозяином Зои и что тот охарактеризовал ее весьма отрицательно.

А сейчас, честно говоря, я даже чувствую какое-то облегчение оттого, что наша с ней задумка не удалась. В самом деле, какое я имею моральное право тянуть Зою сюда, когда и сама-то (если принять во внимание угрозы Шмидта) вот-вот загремлю на биржу, а оттуда – неизвестно куда. Так что менять ей «шило на мыло» не имеет смысла. Написала ей сейчас ответ, где, в свою очередь, тоже призываю «не горевать, а ждать и надеяться».

Вечером, только успели поужинать, заявился Генрих, принес груду словарей – переводы с немецкого на русский, с немецкого на английский, с немецкого на итальянский и с немецкого на греческий. Сказал, что раздобыл их у каких-то родственников в городе. Конечно, штудировать сейчас английский, итальянский, а тем более греческий языки мне явно не под силу, а вот немецким, думается, стоит заняться более основательно. Возьму-ка себе за правило ежевечерне учить хотя бы с десяток слов. Миша и Василий тоже изъявили желание, так что будет с кем тренироваться.

После того неудачного приглашения в кино Генрих некоторое время избегал появляться у нас, а сейчас опять заходит частенько то с шашками, то с шахматами.

Болят, ноют, не переставая, руки. Сегодня чертов пан опять откопал для нас работенку – хуже некуда: копаем пруд для гусей, вернее, углубляем и расширяем прежний. Вымазались в глине до макушки. И передохнуть-то не было никакой возможности – пруд этот сразу за двором – как на ладони. Шмидт весь день торчал возле гаража, приводил в порядок свою машину, а сам все время краем глаза следил за нами. Чуть разогнешься – сразу крик – «Лербасы, керлы! Шнель-шнель!»[59].

Вот и болят, ноют плечи и руки – спасу нет. О Господи, услышал бы ты наши молитвы!

28 марта Воскресенье

Ну и денек сегодня выдался! – сплошные сердечные переживания и тревоги! Во-первых, эта новая встреча с Люсьеном. Как же права была Вера, когда предвещала мне, что белокурый красавчик ни за что не успокоится, пока не выяснит всей правды.

Во-вторых, нежданно (ведь не обещал прошлый раз!) явился Николай Колесник. Ну а в-третьих… В-третьих, вообще произошло то великое чудо, что, несмотря на перевернутый и потрясенный войною мир, на Землю снова пришла весна. Весна пришла! Она – в звенящих колокольчатых трелях невидимых жаворонков. Она – в горьких, голубовато-белесых дымках, что курятся над кучами прошлогодних листьев на задворках дома. Она – в озорном, веселом хлопанье вывешенного Гельбихой белья в ее саду, и она же в осколке пыльного, зеленого бутылочного стекла на дороге, что месяцами втаптывался башмаками в грязь, а сейчас, обласканный солнцем, превратился вдруг в драгоценный, сверкающий алмаз. И еще она – в моем сердце – беспокойная, радостно-тревожная, куда-то зовущая, что-то сулящая. Что же?

Но расскажу по порядку. Перед обедом, только я успела убраться и привести себя в надлежащий воскресный вид, вернулся из Грозз-Кребса Миша и сообщил с ухмылкой:

– Выйди на улицу – там тебя какой-то симпатяга-француз дожидается… Ту, май-то, не верит! Посмотри в окно – увидишь. Он от самой деревни со мной вместе шел, расспрашивал о тебе. И еще интересовался, не живет ли здесь Настя. Я ему ответил, – ошибаетесь, мсье, Насти у нас нет и никогда не было, а Веру сейчас позову.

Делать нечего. Пришлось выйти. Люсьен (это был, конечно, он) ожидал на углу, возле Гельбова забора, задумчиво покусывал сорванную молодую веточку. Завидев меня, сделал несколько шагов навстречу. Глаза его смеялись.

– Ну-с, как вас сегодня звать? – спросил он меня шутливо, встряхивая легонько поданную ему мной руку. – Опять Настя? Или Мария? Антуанетта? А может, все-таки Вера?

– Люсьен, не сердитесь, пожалуйста, на меня. Я тогда пошутила, и, кажется, довольно глупо, – выпалила я с ходу и сразу почувствовала громадное облегчение. – Я очень жалею об этом. Пожалуйста, не обижайтесь.

– О нет! Я обижен на вас, и очень, – ответил он, смешливо поджав губы. – Зачем вы послали меня в такое, простите, неудобное место? И потом, вам же неизвестна вся драма: вы навек поссорили меня с одной хорошей русской девчонкой! Представляете, я открылся ей в своих чувствах, а она вдруг страшно рассердилась. Я сразу понял, что тут что-то не так… Ну и, Вера-Настя! И не стыдно вам?

– Стыдно. Конечно стыдно, – охотно призналась я и, представив, как этот ловелас попал впросак, не могла удержаться от смеха.

– Вам смешно, а каково мне? – с притворной скорбью промолвил Люсьен, но тут же изменил тон. – Ну ладно, так и быть – прощаю. Надеюсь, что мы с вами будем все-таки друзьями… Кстати, почему я никогда не вижу вас в деревне? Русские девушки иногда приходят к нашему лагерю, а вас, как я ни высматриваю, среди них нет и нет.

– Я понятия не имею, где ваш лагерь, иначе обязательно бы побывала у вас в гостях, – ответила я серьезно. – А потом, знаете, у меня очень строгая мама, даже, скажу я вам, – сердитая. Она ни на полшага не отпускает меня из дому.

Вот так, болтая и смеясь, мы незаметно, прогулочным шагом дошли до железнодорожного переезда и вдруг увидели едущего из деревни на велосипеде полицая. Не мешкая, быстро распрощались. Люсьен торопливо пошагал по железной дороге, а я обратно к дому. Ноги несколько раз порывались бежать, но я гордо сдерживала себя и даже, наоборот, специально замедляла шаг. С какой стати унижаться перед холуем в полицейской форме (ходят слухи, что Квашник – фольксдейтч)? Что я сделала запретного, в чем этот тип может уличить меня?

Поравнявшись со мной, Квашник притормозил велосипед.

– Еще раз увижу тебя, русская девка, вместе с этим жеребчиком – не миновать тебе холодной! – пробурчал с угрозой. – Получишь, пся крев[60], по дупе[61] – враз забудешь о своем французишке!

– А он вовсе никакой не мой! – ответила я с возмущением. – Мы просто случайно встретились. Если вы не знаете – так и не говорите.

Но Квашник уже снова закрутил педалями. До меня явственно донеслось гнусное ругательство. И сразу стало так тошно на душе! Продажная сволочь! Как он смеет?! И главное – за что? Ведь совершенно незаслуженно оказалась облита грязью. Вот так: погордилась – и получила! Уж лучше было бы пробежаться и вовремя скрыться, чем выслушивать подобное.

Досада еще не успела улечься, когда выглянувшая в окно Галя сказала: «Ось, побачь – твий Микола идэ».

– Где? – я подскочила к окну и встретилась взглядом с серыми, несколько смущенными глазами Николая, который уже поднимался на крыльцо.

– Такая чудесная погода, – сказал, здороваясь. – Я был на почте и, так как еще есть время, решил заглянуть к вам. Дай, думаю, вытащу вас с Галинкой погулять. Пойдем…те, пройдемтесь, хотя бы до деревни.

Галя (умница!) отказалась, а я, конечно, с радостью согласилась.

– Подожди, пожалуйста, минут пять, – попросила я Николая, – сбегаю к хозяину за пропуском.

Шмидта дома не оказалось, и я уже было расстроилась, но тут вышла, опираясь на клюку, старая фрау и, узнав, в чем дело, велела Кларе дать мне пропуск. Та, присев к столу, тут же выписала «аусвайс» до Литтчено и даже – чего я совсем не ожидала! – до семи часов вечера. Перефразируя Пушкина – «Ай да Клара – сукина дочь!»

Господи! Как мало, как же ничтожно мало надо человеку для счастья! Ощущение свободы, чистое, свежее дыхание весны, приятный собеседник, робкое и вместе с тем непрерывно растущее чувство собственной интересности и значимости для того, кто рядом с тобой, – и вот уже поет и ликует душа, и словно бы исчезают, растворяются бесследно все горести, и весь мир кажется таким прекрасным!

Мы шли, не спеша, по дороге, шутили, вспоминали и рассказывали друг другу разные смешные истории из школьной жизни, а Николай еще и из своего краткосрочного студенческого периода (он до войны был студентом-второкурсником).

– А как ты оказался в Германии? – спросила я его.

– Это нелепая история, и мне не хочется о ней вспоминать, – ответил он, помрачнев, и тут же быстро взглянул на меня. – Нет, ты не подумай, я не совершил никакой подлости. Просто все так глупо получилось. Меня долго не брали в армию, я сам настоял, чтобы зачислили добровольцем. А уже через полмесяца попал под Киевом в окружение. Пробирался к своим вместе с двумя парнями из нашего взвода. Мой дом был на пути, ну и не выдержали, зашли передохнуть, разжиться кое-какими продуктами. И в ту же ночь меня взяли… Понимаешь, тем ребятам удалось скрыться – вот это-то обиднее всего! – а я попался. Выгнали из дому почти полуголого. Мама догнала, кинула в машину узел с одеждой. В Германии угодил в сволочное место, решил бежать. Чем это закончилось – ты знаешь. Здесь, в Брондау, тоже не лучше, и, честно говоря, я все чаще и чаще задумываюсь над тем, не попытаться ли снова…

Внезапно Николай остановился, взял меня за руку: «Ты как к этому относишься?»

Я растерялась от неожиданности вопроса, сбивчиво принялась рассказывать ему о наших беглецах, о горестных сомнениях и переживаниях, что мучили меня в те дни, о страшной судьбе Игоря и Саши. Рассказала и об Аркадии, о выпавших на его долю ужасных мучениях… Похоже, я отговаривала Николая, но ведь я и в самом деле не хочу, чтобы он исчез из моей жизни, эгоистично не хочу его терять. Он ответил совсем так, как однажды Аркадий: «Всех не переловят. Кто-то и добирается до своих».

Николай больше не выпускал моей руки, мы так и шли с ним с переплетенными пальцами до Литтчено, а потом еще дальше, до поворота на Брондау. Неожиданно он спросил:

– У тебя есть здесь парень?

Я отрицательно качнула головой: «Нет».

– А дома, в России?

Предать светлую память моих полудетских романтических увлечений я не смогла и честно призналась:

– Были. Даже два. Один еще в школе – мой одноклассник. – (Я постеснялась сказать, что Оськин учился классом ниже, а с другим – он военный – познакомилась перед самой войной…) – И знаешь, их обоих тоже звали Николаями. – И тут я с ужасом поняла, что проговорилась, и почувствовала, как жар заливает щеки. Ведь «тоже» означало, что он, Николай, для меня вовсе не безразличен.

– Вот как… – с деланым удивлением протянул он и добавил с натянутой улыбкой: – А я, представь себе, не могу и не хочу быть ни третьим, ни даже вторым. Только первым. Или никем.

Это прозвучало как шутка и в то же время (я ясно ощутила это) как предостережение. Так вот ты каков, Микола Колесник!

Он не звал меня больше приходить в Брондау, сказал, что постарается вырваться к нам сам, может быть, даже в следующее воскресенье.

Возвращаясь домой, я долго еще ощущала в своей ладони тепло его руки, а в сердце… легкую досаду. Почему он не решился на более нежное расставание, чем обычное рукопожатие? Может быть, я напрасно возомнила о себе Бог знает что, а на самом деле ему глубоко безразлична? А возможно, его смутило или даже насторожило это мое дурацкое признание? Вот уж действительно, дернула за язык нелегкая!

Дома у нас сидели два Ивана из «Шалмана», дулись, как всегда, в карты. Миша сказал, что у Клееманна появилась новая служанка из «восточников» – очень симпатичная девчонка-украинка.

В газете опять нет ничего такого, что могло бы порадовать глаз. Лишь набор уже надоевших, трескучих фраз о силе и доблести сынов Рейха.

30 марта

Вторник

Страшно болит зуб, две ночи не могла даже спать. Сегодня боль немного утихла, но щека распухла, как подушка. В обед Гельбиха дала мне какой-то травы, велела заварить ее и этим настоем полоскать почаще рот. Чем я сейчас и занимаюсь.

С утра возились с картошкой – вытаскивали ее из ямы. А после обеда сеяли ячмень. Шмидт велел мне следить за сеялкой – чтобы не замусоривались желобки, по которым стекает зерно, и я гонялась за машиной, как собачонка. На просторе потянуло к песням, и под тарахтенье сеялки перепела все, что знала. Потом принялась мечтать и, как обычно, в мечтах унеслась далеко-далеко, в прошлый, невозвратный, счастливый мир. Вспомнились мирные, предвоенные дни, наш последний школьный вечер. В прозрачно-белую, наполненную нежным кузнечиковым стрекотаньем и соловьиными трелями ночь мы с Нюрой возвращались со школьного бала домой, а возле моста через речку Стрелку нас встречали Коля Друченко со своим другом-лейтенантом Васей… Этот Коля – первый в моей жизни взрослый парень, что обратил на меня, девчонку, внимание. В прежнем моем дневнике, что остался дома, было немало взволнованных записей, посвященных этому человеку, здесь же я упоминаю о нем впервые.

Какой он был, этот Коля Друченко? Прикрываю глаза и снова явственно вижу его перед собой. Среднего роста, темноволосый, кареглазый. Китель с командирскими нашивками выглядел на нем всегда безупречно, белоснежный подворотничок плотно облегал загорелую шею. В последние предвоенные месяцы он был командиром зенитной батареи, и это обстоятельство так сладко льстило моему самолюбию. Помню, меня, дурочку, прямо-таки распирало от тщеславия, когда дежурный боец прибегал к нам с батареи и, вытянувшись в струнку, о чем-то докладывал командиру.

Все девчонки, знавшие о нашем «романе», дико завидовали мне, что я «гуляю» с самим старшим лейтенантом. Они, конечно, не подозревали, а я благоразумно помалкивала о том, что все наше «гулянье» сводилось к сиденью на лавочке перед окнами дома (неусыпное мамино око бдительно следило из-за занавесок за нами). Но однажды мы все же рискнули ускользнуть из поля зрения нашего зоркого стража – пошли прогуляться вдоль деревни. И за густой соседской акацией мой ухажер вдруг обнял и крепко поцеловал меня. Это было как землетрясение, как извержение вулкана, как взрыв стотонной бомбы!!!

Не в силах совладать со всей гаммой свалившихся на меня чувств – восторга, сладкого стыда, ужаса – я неожиданно для себя и, конечно, с полной неожиданностью для своего взрослого кавалера, вдруг размахнулась и влепила ему звонкую пощечину. И побежала по обочине дороги назад, тут же кляня себя, негодуя на себя, горько раскаиваясь за свой сумасбродный поступок.

Дня три Николай не показывался у нас, а я вся извелась от неизвестности и от сострадания. Мне казалось, я просто была уверена, что мой поклонник так же, как и я, мучается там, не находит себе места от тоски и смятения, может, даже заболел и лежит сейчас, несчастный и гордый, в своем одиночестве. По нескольку раз в день я, втайне от мамы, поднималась на чердак и, отогнув край пыльной занавески на окне, с замиранием сердца смотрела на командирскую землянку. Непривычные тишина и безлюдье царили вокруг нее, и от этого я казнилась еще больше.

Отрезвление наступило на третий вечер, когда к брату Ивану закатился его закадычный друг – сержант Толя Петушкин, можно сказать, чуть ли не дневавший и ночевавший у нас. Я превозмогла себя и спросила безразличным голосом: «А что вашего Друченко не видно? Заболел, что ли?»

– Что ему станется? – ответил вопросом на вопрос Толя. – Уезжал на несколько дней на какие-то сборы. Недавно прибыл. Жди, – добавил он, с усмешкой взглянув на меня, – явится вечером.

И Николай явился. Я не хотела, чтобы наша встреча произошла в доме, на глазах у всех, и вышла ему навстречу.

– Ну что, драчунья, не будешь больше бить меня? – сказал он шутливо, с веселой улыбкой, и легонько притянул к себе за плечи. – То-то же! А то, смотри, посажу на гауптвахту.

Больше мой ухажер не пытался поцеловать меня (отчего я презирала себя еще сильнее). А через несколько дней началась война, и нам уже было не до вечерних посиделок. Николай заходил редко и ненадолго, выглядел всегда озабоченным.

Вспоминается, как где-то в середине июля его батарея сбила фашистский разведывательный самолет. Мы с мамой были в саду, собирали красную смородину. Неожиданно услышали резкие, отрывистые слова команды. Увидели, как стволы зениток поднялись вверх. Один за другим, сотрясая воздух, прогремели оглушительные залпы. За ними – еще… еще… Заткнув уши пальцами, задрав голову вверх, я увидела высоко-высоко скользящую неторопливо серебряную черточку. А вокруг нее стали вдруг беззвучно появляться то тут, то там белые пушистые комочки. Внезапно черточка исчезла. Круглый огненный шар, с тянущимся позади него черным кисейным шлейфом, прорезал полукругом ласковую предзакатную голубизну и упал со страшным грохотом где-то за деревней. А в небе возникли вдруг, словно из ниоткуда, плавно заскользили вниз два небольших бело-розовых купола, с покачивающимися под ними кукольно-миниатюрными фигурками. Парашютисты!

Тотчас же с батареи сорвалась легковая машина, за ней – три заполненных вооруженными бойцами крытых фургона – покатили к месту падения самолета.

А в это время вокруг творилось что-то невообразимое – толпы людей бежали отовсюду по дорогам, прямиком через поля – из Стрельны, из окрестных деревень. Всем хотелось посмотреть на первых, живых, «всамделишных» врагов, свалившихся прямо с неба.

Летчиков-парашютистов везли на легковой машине. Возле батареи, на развилке двух дорог, вблизи от нашего дома, толпа преградила путь, требуя показать тех, кто стервятником ворвался в нашу жизнь, нарушил покой мирного летнего вечера. Кто-то сбегал за жившей напротив старухой-мельничихой, немкой по национальности. Она пришла, опираясь дрожащей рукой на клюку, согбенная, величественно-гневная, с развевающимися из-под смешного старомодного колпака седыми прядями. Я не слышала тогда, что говорила мельничиха, а во все глаза смотрела на сжавшихся в испуге на заднем сиденье пленников. «Махен ауген ауф!»[62] – срывающимся голосом крикнул стоявший возле дверцы парень. Чья-то рука протянулась в раскрытое оконце, сорвала с фашистов скрывающие их глаза большие темные очки, и меня поразил взгляд обоих: затравленный, беспомощно-жалкий и в то же время презрительный, надменно-ненавистнический… Эх, знать бы тогда, сколько еще вот таких ненавистнических взглядов придется увидеть, угадать бы свою, уже близкую беду!

Поздно вечером мы снова сидели с Николаем на нашей лавочке. Белые ночи уже шли на убыль. Мягкие, синие сумерки окутали землю. От моей любимой луговинки под тополями поднимался легкий, молочно-серебристый туман. Далеко за рекой призывно вскрикивала какая-то ночная птица. Как я гордилась своим отважным кавалером! И пожалуй, была бы не прочь снова прогуляться с ним туда, за густую акацию. Но мудрая, бдительная мама своевременно разгадала мое настроение и тут же довольно бесцеремонно позвала меня домой.

И все-таки один поцелуй еще был. В тот вечер батарея спешно оставляла свою позицию, перебазировалась в сторону Ленинграда. Бойцы грузили на машины имущество, торопливо зачехляли орудия. Позади, на Красносельских высотах, там, где была родина мамы, уже шли бои. Над дымным горизонтом беспрерывно сверкали зарницы, глухо, словно шла далекая гроза, доносился тревожный гул. Земля сотрясалась от взрывов, временами я явственно ощущала под ногами ее испуганную дрожь.

Николай забежал к нам за несколько минут до отъезда. Подал руку маме, а меня, не стесняясь ее присутствия, легко, по-братски поцеловал (совсем не так, как за акацией).

– Постарайся выжить, – сказал он мне и посмотрел на маму. – Ни в коем случае не оставайтесь здесь, а переправляйтесь в Ленинград. Город мы не сдадим!

Любила ли я его? Нет, наверное. Скорей всего, была обольщена вниманием взрослого, повидавшего жизнь парня. Помню, однажды я шла в магазин, в Стрельну, и встретила возвращающегося со станции Друченко. Он, взглянув на ручные часы, вызвался меня сопровождать. Я специально повела его окольной дорогой, по Верхней Колонии, мимо дома, где жил О. Н.: мое сердце еще было занято им, а Оськин, увы, как ушел после восьмого класса в техникум, так и обрубил все связи со школой. Меня это, естественно, не могло не задевать. «Пусть! – думала я торжествующе в тот день, шагая рядом с Друченко. – Пусть Оськин увидит меня со взрослым парнем, к тому же с командиром, – пожалеет, что пренебрег мною!»

Вот об этих двух «поклонниках» я и рассказала Николаю Колеснику в прошлое воскресенье. Как давно это было! И какая я была наивная дурочка. Жив ли ты, Коля Друченко? Вспоминаешь ли меня? Если бы ты знал, какой переворот произошел в моей душе за эти месяцы, как жестоко и безжалостно распрощалась я с прежними мелкими и суетными интересами, как повзрослела и помудрела в своем видении жизни! Помнишь, как-то ты говорил мне:

– Самое главное для человека – найти себя, поймать и не упустить предназначенную лишь ему одному «жар-птицу», иными словами, не дать заглохнуть заложенному в него природой таланту.

Я промолчала тогда, ибо мне просто нечего было сказать. Я догадывалась, что ты горд и крайне честолюбив, и знала из твоих рассказов, что очень любишь свою военную профессию. А сейчас я хочу возразить тебе: самое главное для человека – Родина. Поверь мне, Николай, это свое твердое убеждение я выстрадала, иначе бы не говорила так. Волшебную «жар-птицу» можно обрести только на родной земле, под родным небом, потому что любой талант, большой или маленький, не терпит оков и насилия, не терпит душевной несвободы. Человек, лишенный Родины, сколь бы талантлив он ни был, никогда не сможет в полную меру применить своих дарований. Никогда!

4 апреля

Воскресенье

Сегодня видела во сне Аркадия. Будто бежала я из деревни, а он – живой, здоровый – шел мне навстречу. Я обрадовалась ему – ведь столько есть чего рассказать! – протянула руку, а смотрю – у него пальцев нет. Пригляделась внимательно, а у него – кровь струится по воротнику и по пиджаку. И лицо вдруг стало меняться, сделалось совсем неузнаваемым – таким, каким видела я его в последний раз. Такая жуть взяла! От страха, наверное, и проснулась и долго-долго не могла потом заснуть – так четко все опять всплыло в памяти. Тогда же ночью решила: надо обязательно сходить сегодня же на кладбище, привести в порядок его могилу. Ведь уже тепло и земля наверняка оттаяла. Утром поделилась этой идеей со всеми и, как я и думала, нашла всеобщую поддержку.

Медлить не стали и после завтрака отправились трое – я, Миша и Леонид. Прихватили с собой ведро, лопату.

– А ведь мы хотели посадить там березку, – вспомнила я по дороге.

– Это потом, немного позднее, – сказал Леонид. – Во-первых, в лесу грунт еще мерзлый, во-вторых, надо присмотреть и выкопать подходящее деревце загодя, чтобы Шмидт не видел. Узнает – опять истерику закатит.

…За кладбищенской оградой кого-то хоронили. Две пожилые женщины в черном и сгорбленный седой мужчина стояли молча и понуро возле свежей могилы. Ярко выделялись на черной земле алые тюльпаны и светло-желтые нарциссы. Женщины беззвучно прижимали к глазам носовые платки. Оглянувшись на звук наших шагов, они вновь приняли прежние, скорбные позы.

Позднее, когда все трое тихо удалились, мы с Мишей перемахнули через ограду, подошли к деревянному, окрашенному белой эмалью обелиску. С фотографии, искусно украшенной перевитыми золотой тесьмой цветами, смотрело на нас совсем юное, улыбающееся, белозубое лицо в немецкой летной форме. В правом нижнем углу обелиска затейливой готической вязью выведены три строки. Я перевела вслух:

Спи спокойно, милое дитя.

В этом ужасном, страшном мире

Ты навсегда останешься в нашей памяти и в наших сердцах.

Интересно, кем приходился этот белозубый тем старикам? Сыном? Внуком?

Могила Аркадия была едва-едва заметна, холмик совсем осел, почти сровнялся с поверхностью земли. Под ногами уже пробивались кое-где тоненькие зеленые ростки. Если бы не тот «памятный» камень, мы просто не смогли бы узнать место. Ребята лопатой собрали расползшуюся глинистую землю, принесли от канавы пару ведер чернозема, выровняли и подняли холмик. Я общипала растущий вблизи бурьян и мелкую кусачую крапиву.

– Хорошо бы соорудить здесь тоже что-то наподобие памятника, вон – как там, – сказал Миша, указывая за ограду, где изредка мелькали среди гранитных плит небольшие, окрашенные серебрином фанерные обелиски.

– О памятнике нечего и думать, – озабоченно произнес Леонид, – а вот найти камень побольше и к нему пристроить надпись на доске или, в крайнем случае, на фанере – было бы совсем неплохо: мол, здесь покоится прах советского героя… Кстати, а какая у него фамилия?

И мы с удивлением и с некоторым чувством вины вдруг обнаружили, что не знаем фамилию Аркадия. Как-то не довелось спросить его, живого, просто было ни к чему. Вернувшись домой, мы с Леонидом пошли со своими заботами к Гельбу (к кому же еще?). Генрих повел нас в сарай, и там, после недолгих поисков, Лешка нашел подходящий квадратный кусок доски. Рубанком обстругал его со всех сторон, и получилось как раз то, что надо.

– Генрих, ты помог нам в одном, помоги же, если сможешь, еще и в другом, – попросила я. – Нет ли у тебя черной масляной краски? Совсем немного.

Краска нашлась. Генрих вынес из дому и кисточку.

– А то давайте я вам сделаю надпись – только напишите четко текст русскими буквами, – охотно предложил он. Но мы отказались: «Спасибо, мы и так тебе благодарны. Как-нибудь сами».

Надпись сделать вызвался Василий. Долго спорили о тексте. Я настаивала обязательно вставить слова «москвич» и «советский герой».

– Они, ту, май-то, разрушат могилу дотла, а заодно и тебя прихлопнут, если увидят твоего «советского героя», – возразил Мишка. Надо придумать что-то коротко, но выразительно.

– Фамилия Аркадия неизвестна, так давайте назовем его «Российский», – вставила свое слово мама. – Вот так и напишите: «Здесь похоронен Аркадий Российский».

Идея всем понравилась. Но теперь получилась заминка с годом рождения: опять-таки никто точно не знал, сколько Аркадию лет, однако, сопоставив некоторые известные нам факты его биографии, решили поставить – «1920 год».

Тут снова вступила я. Мне показалось слово «умер» каким-то вялым, неточным, и я предложила взамен – «зверски замучен». Воцарилось недолгое молчание, которое нарушил Василий:

– Ну, знаешь, это еще хлеще, чем «советский герой». Не годится. Хорошо бы вспомнить какую-то известную всем нашим людям фразу, хотя бы из стихотворения или из песни.

– «Замучен тяжелой неволей», – упрямо сказала я. – А что? Это любимая песня Ильича…

В конце концов, общими усилиями составили такой текст:

Здесь лежит русский летчик, москвич

Аркадий Российский.

Родился в 1920 году – умер в 1942 году

И ниже: «…Хоть жил ты недолго, но честно».

Василий постарался – шрифт получился вполне приличным. Решили отнести надпись на место, когда высохнет краска. Остаток дня прошел без каких-либо выдающихся событий. Ждали газету, но в ней по-прежнему нет ничего хорошего. После обеда заглянула на полчаса Вера – она приезжала на велосипеде в деревенскую лавку за продуктами. Сказала, что утром был в гастхаузе Николай Колесник, просил передать мне, что сегодня не сможет побывать у нас. Между прочим, я почему-то так и предполагала.

Вера принесла нехорошую весть. Вернее, это Николай сообщил ей, что два дня назад Людмилу за какую-то провинность отправили в концентрационный лагерь. Прибывшие в поместье полицаи предварительно жестоко избили ее в присутствии управляющего и хозяйки и на виду работающих в поле «восточников». И никто, никто, никто не вмешался… Не вступился… Что же с нами происходит? Господи, что же с нами происходит?!

8 апреля

Четверг

Нет, такой «дремучей дуры» (права Вера!), идиотки и пустой бахвалки, как я, нет больше на свете. Это – точно! Полдня ругаю себя самыми страшными словами, а как начну все вспоминать заново – просто в жар кидает от стыда и от досады.

А произошло вот что. Часов в десять утра Шмидт позвал меня с поля и велел отвезти бидоны с молоком на Молкерай: мол, Гельб зашиб ногу, а «керлы» нужны здесь, в усадьбе, – больше везти некому.

– Умеешь ли ты хоть лошадьми управлять? – спросил он меня недоверчиво.

– Конечно умею, чего тут хитрого? – быстро – не упускать же такую возможность! – солгала я.

– Сейчас Михель запряжет подводу, и отправляйся. Коней не гони, – наставлял меня Шмидт, – бидоны с молоком оставишь, а обрат заберешь с собой.

– Бидоны-то тяжелые – как я справлюсь?

– Справишься. Там тебе помогут. – Шмидт криво усмехнулся. – И выгрузят, и загрузят.

Пока Миша запрягал лошадей, я побежала домой, переоделась – сняла свой опостылевший «макинтош», сбросила клемпы. Переплетя заново косы, нацепила свой новый красный берет, повязала шарфик, всунула ноги в туфли. Не показываться же на людях замарашкой – ведь на Молкерае работают пленные англичане. Один из них – черноглазый, стройный, с волнистой, темной шевелюрой парень по имени Альберт – мне даже очень нравится. Часто, когда мы с Верой проходим мимо Молкерая в Литтчено, а потом я возвращаюсь обратно, он непременно торчит возле двери и с ослепительной улыбкой картавит вполголоса что-либо приятное – к примеру, «День добрый, паненка». Вообще-то, я не слишком придаю значения его заигрываниям, потому что знаю – наслышана уже! – что это донжуан, каких мало. Но ведь и донжуаны тоже могут нравиться, да еще как!

До места назначения я добралась благополучно. Лишь, подъезжая к эстакаде, где выставлялись бидоны, круто завернула телегу и зацепилась за какую-то торчащую сбоку железную штуковину. Раздался треск. На шум из дверей высунулся конопатый паренек в белом замызганном фартуке и таком же колпаке, из-под которого торчали рыжие кудри. Удивленно взглянув на меня, скрылся. И тут же на дощатый помост высыпало человек двенадцать англичан в рабочем одеянии, и среди них – Альберт. Какими же «джентльменами» они все предстали! Подвода моя враз была очищена от бидонов. С такой же скоростью оказались в ней бидоны с обратом. Окружив меня, англичане буквально засыпали вопросами. Кто-то спрашивал, как меня зовут, кто-то интересовался, откуда я из России, а кто-то, наиболее предприимчивый, уже намекал о свидании.

Высокий англичанин с тонким, бледным лицом попридержал лошадей за поводья:

– Вы теперь все время будете привозить молоко?

– Нет, – ответила я с невольным сожалением. – Просто наш швайцер сегодня не смог приехать – ушиб ногу.

– Знаете, мы ему и вторую ногу подобьем, только приезжайте каждый день, – под общий дружный смех серьезно произнес вихрастый.

Завернув из деревни на свою дорогу, я оглянулась: англичане все еще толпились на помосте, слышны были их голоса. Я приветственно махнула им, в ответ они дружно взметнули вверх руки. И вот тут-то меня и занесло. Поднявшись зачем-то в телеге во весь рост и крепко натянув одной рукой поводья, я другой принялась лихо крутить кнутом над головой, усиленно погонять ошалевших от неожиданности лошадей. Сначала Дашка и Лизка бежали трусцой, затем перешли на рысь и, наконец, неуклюже толкая друг друга толстыми задами, пустились галопом. Бидоны, подпрыгивая, тарахтели позади, смачно плескался в них обрат, а в меня словно бы бес вселился. Размахивая со свистом кнутом, я в каком-то восторженном упоении выкрикивала:

Есть женщины в русских селеньях

С спокойною важностью лиц,

С красивою силой в движеньях,

С походкой, со взглядом цариц…

Не знаю, сколько бы еще продолжалась такая скачка, если бы один из бидонов не упал на бок и не подкатился мне сзади с маху под ноги. Подкошенная, я перелетела через него и рухнула на край телеги. А так как лошади продолжали еще скакать, то не удержалась и по инерции мягко сползла в дорожную пыль. И вот что удивительно: Лизка с Дашкой сразу остановились, потряхивая недовольно разгоряченными мордами, ждали, что будет дальше.

Стыд-то какой! Поднимаясь из пыли, я не оглядывалась, однако ясно слышала далеко позади приглушенный хохот. Вот и продемонстрировала свою «русскую удаль». Дура чертова! Это надо же – «Коня на скаку остановит…». Потом, когда уже снова забралась в телегу, охватил липкий страх, а что, если Шмидт увидел из окна это мое «джигитство»?

Пришлось у железнодорожного переезда еще раз остановить лошадей, чтобы они хоть немножко поостыли. Во двор въехала со стесненным сердцем (даже бидоны с обратом забыла выставить себе и Гельбу). Однако Шмидта нигде не было видно. «А он укатил в деревню, наверное, опять к своей мельничихе, – ответил Миша на мой вопрос, распрягая лошадей, и присвистнул удивленно: – Чего это они, ту, май-то, такие потные, взбудораженные?»

И снова я запоздало испугалась: ведь Шмидт мог возвращаться домой следом за мной и своими глазами увидеть все мои «художества». Вот досталось бы мне тогда от него! А сейчас еще я просто не могу себе представить, как покажусь теперь на глаза тем англичанам?

11 апреля

До чего же бессмысленно, бездарно прошел воскресный день! Опять такая тоска на сердце! Не радуют ни радио, ни газеты. Снова лишь восторженные вопли об успехах «доблестных немецких воинов». Из кратких военных сводок ничего нельзя понять: описываются эпизоды отдельных боев, и ни словом не упоминается о том, где сейчас фронт, на чьей стороне перевес. «Стратеги» из «Шалмана» – Петр и Иван-Великий – предполагают, что с целью наращивания сил наши приостановили сейчас наступление и временно заняли оборону. Хотелось бы верить в это!

До обеда ничем не могла заняться, хотя дел хозяйственных накопилась уйма: в кладовке уже несколько дней лежит большой узел белья после стирки, и я еще вчера торжественно обещала маме и Симе, что сегодня выглажу его.

В доме – пустота. «Керлы» еще с утра ускакали в Почкау, там им обещана пирушка по случаю прибытия в краткосрочный отпуск Женьки Журавлева. А Сима, Нинка, Галя и мама ушли после обеда к Клаве – сегодня у ее Нины – день рождения. Звали и меня, но настроение такое, что никого не хочется ни видеть, ни слышать. Наконец к вечеру превозмогла себя, взялась за утюг. Гладила на кухонном столе и потихоньку плакала: до чего же постыла, неприкаянна и обездолена моя жизнь… Колесника сегодня не ждала. Вчера вечером заглянул к нам его друг Сергей, сказал, что у Николая большой конфликт со старшим швайцером и что теперь он под строгим контролем, не может никуда выйти. О Боже, неужели повторяется такая же история, как с Аркадием?

Раздувая в очередной раз на крыльце угли, увидела, как по дороге из деревни спешит на всех парусах Ваня СМЫК. Ну, ясно – опять нацелился к нам. Представила себе, как этот самовлюбленный болван начнет взахлеб восхвалять все немецкое, – и стало еще муторнее на душе.

Повернула ключ в дверях и, стараясь не греметь утюгом, продолжала свое дело. Вскоре дверь задергалась. Раз… другой… третий… После непродолжительной паузы послышалось легкое постукивание в комнатное окно – недоумевающий Ваня упорно не хотел понять, что дом пуст. И тут неожиданно, некстати раздался голос Гельбихи – ну, как же она могла упустить такой шанс, чтобы не пообщаться с кем-то из наших гостей!

– Мужчин дома нет, они еще с утра ушли куда-то, – докладывала всезнающая фрау Гельб (представляю, как она разглядывала в этот момент Ваню!), – и Сима с девочками и Анна тоже отправились к соседке. А Вера – дома, это точно, я ее только что видела. Стучите сильнее.

Застигнутая врасплох, я не знала, что мне делать. И в довершение всех бед услышала вдруг голос Веры:

– Что, не пускают? Закрыто? Что они там – поумирали, что ли? Куда все подевались?

Пришлось открыть. Неловко принялась объяснять Ване, что разбирала белье в кладовке и не слышала стука. Вот, – показывала на утюг, – видишь, глажу…

Ваня подозрительно смотрел на меня и, чувствовалось, не верил. По-моему, он все же догадался, что я не хотела его впускать, так как вел себя необычно сдержанно и вскоре ушел.

А Вера сразу же стала звать меня в Почкау. Была она сегодня ослепительно хороша – с завитыми кудряшками и «при часах».

– Ты же еще не знаешь, Верушка, – ведь Женька приехал, – возбужденно тараторила она. – Его моя хозяйка видела – говорит, такой красавец стал! Я-то его прозевала: чертова колдовка посылала меня в деревню за мылом. Так зато сегодня отпросилась до восьми часов. Давай же, скорей собирайся, не тяни время!

Как мне было ни жаль огорчать Веру, я все же наотрез отказалась сопровождать ее. Во-первых, доказывала, у меня нет пропуска, а к Шмидту идти за ним бесполезно, так как сегодня он уже выдал «аусвайсы» «керлам» по тому же адресу. Во-вторых, у меня страшно болит зуб и раскалывается голова. В-третьих, призналась, Женьку я уже видела: вчера вечером он был у нас.

– Видела? Уже? И молчишь?! Хороша подруга! – пылая негодованием, Вера сорвалась с дивана. – Ладно, сиди тут – кисни! Попросишь и ты меня о чем-нибудь…

Разъяренная, она хлопнула дверью и «петровскими» шагами устремилась по направлению к Грозз-Кребсу. Опять обиды. Ну и денек! Рассердилась, что я умолчала о посещении Журавлева. А когда бы я могла ей рассказать? Кстати, и сюда, в свою тетрадь, не успела еще записать об этом.

Итак, о вчерашнем. Вот уже минут десять бессильно держу перо в руках и не знаю, с чего начать, какими словами «живописать» действительно преобразившегося до основания Журавлева. Да… Первое впечатление таково, что внешне Женька очень изменился в лучшую сторону, разительно похорошел. Высокий, стройный, с волнистой, темной шевелюрой и черным блеском глаз – Журавлев был очень хорош собой (недаром же Гельбиха таращилась на него во все глаза из-за полуотворенной двери).

Но… но это первое «восторженное» впечатление омрачилось за ужином, когда под влиянием выпитого «шкалика» (он привез с собой бутылку шнапса) у Женьки развязался язык. С большой горечью можно было заметить, какое сильное влияние произвели на этого «новоиспеченного денди» то ли само пребывание в «Великодержавной Германии», то ли дармовые марки, то ли разгульная, развратная жизнь… Вот он смакует прелести своего нынешнего житья: спят, вернее, отсыпаются до полудня. После плотного калорийного завтрака (он так и сказал – «калорийного») отправляются на работу в баню. В пять часов – обед, непременно с выпивкой. Затем «компашкой» закатываются к кому-нибудь в гости или просто едут за город на машине – у одной немки сохранился мужний автомобиль. Правда, старенький, даже для нужд Рейха не сгодился, но ездить на нем еще можно. А поздно вечером, как правило, рестораны, всякие там кабаре. Словом, жить можно. В России ему такое бы и не снилось…

– Собственно, – добавил Женька, – крепко вкалывать приходится лишь дней десять-двенадцать в месяц, когда прибывают очередные эшелоны с Востока – разбирают вещи, дезинфицируют их.

Но и тут в основном «шмотьем» занимаются немки, служащие в бане, они же с Сашкой только на «подхвате». А в остальные дни – «лафа», занимайся чем хочешь.

– А как у вас с оплатой? Сколько же вы марок получаете, чтобы так шиковать? – спросил несколько уязвленный Леонид.

– Платят ничего… хватает, – уклончиво ответил Журавлев и перевел разговор: – Я слышал, скоро и поляков начнут в немецкую армию забирать.

– Как тебя с Сашкой пускают в рестораны? – спросил Миша, подавленный описанием столь роскошной жизни. – Вы же русские.

– А что, это на лбу написано? – со снисходительной усмешкой, как несмышленышу, ответил Женька. – Притом мы же не одни – с дамами.

У меня вконец исчесался, прямо-таки иссвербился язык, так хотелось сказать этому простофиле Мишке: «Какой же он русский? Разве же ты не видишь, что это продавшийся за дармовые марки и за дешевые немецкие поцелуи подонок. Это надо же – „в России ему такое и не снилось!“»

Через некоторое время Женька извлек из нагрудного кармана массивные золотые часы, небрежно щелкнув крышкой, взглянул на циферблат.

– Пожалуй, скоро надо отчаливать – мать ждет. Ведь в моем распоряжении всего два дня.

Я все-таки не смогла сдержаться:

– Часики эти тебе тоже немки подарили или сам сумел раздобыть?

Женька с притворной, наигранно-добродушной усмешкой внимательно посмотрел на меня.

– Купил по дешевке. Чудиков, знаешь, всяких хватает… Один поляк пристал, как с ножом к горлу: купи да купи. Марки ему, видишь ли, нужны были позарез.

Выждав еще несколько минут, я встала из-за стола, ушла в комнату. Лучше взять книгу и насильно заставить себя водить глазами по строчкам, ничего не понимая при этом, только бы не думать ни о чем, не дать воли слепой ярости, злым слезам. И такого я, все мы когда-то ждали, радовались его приходу, делились с ним своими светлыми мечтами и надеждами! Забыть так скоро самое святое, отречься от собственной памяти, разменять свою совесть на блестящие, дорогие безделушки…

Вошла мама, сердито двинув стулом, напустилась на меня:

– Ты что – с цепи сорвалась? Чем он тебе не угодил? Какие у тебя основания подозревать его в воровстве? Как говорится, «не любо – не слушай»… Тетя Таня – честнейшая женщина. Притом – свои, деревенские…

– Против тети Тани я ничего не имею, а Женька не только вор, но и мародер! – парировала я. – Ты что, поверила, что он купил эти часы? Не веришь, не веришь! Я же вижу.

Перед уходом Журавлев зашел в комнату, сдержанно пригласил меня завтра, то есть сегодня, в Почкау.

– Приходи обязательно вместе с ребятами, – сказал с несколько натянутой улыбкой. – Я навез матери всякой всячины. Соседка-фольксдейтчиха вызвалась испечь «кухон», так что попируем.

А я вот не пошла на это пиршество, пренебрегла «калорийным» жраньем. Вдобавок и Вера теперь на меня рассердилась. Фу-ты, досада какая…

15 апреля

Четверг

Получила письмо от Н. Колесника. Несколько странное послание. Эпиграфом поставлены строки:

…Ищу я в этом мире сочетанья

Прекрасного и нежного…

Начало, можно сказать, многообещающее, но в самом письме ничего не содержится такого, чтобы я смогла в какой-то мере отнести эти строчки к себе. Одна треть страницы посвящена прошлому его визиту к нам – в частности, тому, как возвращался он в одиночестве после расставания со мной в опостылевшее ему Брондау и какой неуютной и тоскливой казалась дорога. Вторая часть отведена описанию стычки со старшим швайцером-фольксдейтчем и возмущенным сетованиям по поводу этого. А в конце проявлен непомерный и, на мой взгляд, ничем не оправданный интерес к личности Вани СМЫК. Кто он такой? Где живет? Давно ли я его знаю и как отношусь к нему? Господи Боже ты мой, уж не вздумал ли Колесник ревновать меня к этому «болтуну номер два»? Николай сообщает также, что в следующее воскресенье обязательно постарается вырваться к нам, если, конечно, не возникнет никаких препятствий в образе старшего швайцера или управляющего.

И завершается письмо опять незнакомыми, приятно волнующими строками:

…Ищу я в этом мире сочетанья,

Прекрасного и тайного, как сон…

Что это? Он сам пишет стихи? Или это строки из какого-то произведения неизвестного мне автора? Какое-то тревожное и сумбурное чувство пробудило во мне это послание. Вдобавок письмо стало причиной крепкой ссоры с мамой и Нинкой.

Получила я его в обед. Прочитав, спрятала до вечера под подушку. После работы мама под каким-то предлогом сразу заторопилась домой, и я тотчас утвердилась в догадке: сейчас она первым долгом найдет и прочтет мое письмо. Для этого и поспешила столь рьяно. (Недаром ведь интересовалась с любопытством у меня, что он – Николай – пишет?)

Убирая спешно в теплице ящики после пикировки рассады, я страшно злилась и досадовала в душе – не хотелось, чтобы кто-то еще видел и читал те строки.

Торопясь, в свою очередь, домой, я увидела: Нинка торчит на крыльце и смотрит в сторону усадьбы. Завидев меня, сразу скрылась за дверью. Догадалась: эта подлая, маленькая фискалка стояла по велению моей любопытной матушки «на шухере» и караулила мое возвращение. Разъяренная, я ворвалась в комнату. Так и есть! От порога по направлению к моей кровати предательски явственно отпечатались мокрые (весь день моросил дождь), расплывчатые следы. И подушка была наспех сдвинута набок.

– Как ты посмела рыться у меня? И не стыдно читать чужие письма? – закричала я со слезами досады на маму, когда она как ни в чем не бывало вошла (уже в домашних шлепанцах) с притворно-озабоченным видом в комнату, вытирая руки о передник.

– Чего ты? – Она с тем же притворным удивлением уставилась на меня. – Чего раскричалась? Кто у тебя рылся? Кому нужны твои письма?

– А это что?! – Я показала на подсыхающие следы. – Как объяснить это? Так торопилась, что даже клемпы забыла снять в коридоре. Стыдно тебе врать! И не смей, слышишь, шпионить за мной!

– Ой-ей-ей. – Мама смущенно захохотала. – Подумать только! Увидела случайное грязное пятно на полу – и раскричалась! Какой следопыт выискался! Ничего я за тобой не шпионила – скажет тоже! Вон спроси хоть Нину…

– А с тобой, – рывком я обернулась к не менее смущенной Нинке, – с тобой, фискалкой, я вообще не намерена больше ни разговаривать, ни иметь ничего общего! И не подходи теперь ко мне, и не проси ни о чем!

Такой вот, в общем, произошел неприятный «инцидент». Весь вечер я гордо «не замечала» обеих авантюристок – и старую, и малую, не реагировала никак и на их явное подлизывание. Потом, правда, досада улеглась и стало скучно выказывать обиженную неприступность. Но все-таки характер выдержала – не разговаривала с ними до ночи.

17 апреля

Суббота

Льет вечер тихую прохладу,

А в комнате так много чаду:

Сидят три дюжих молодца,

Сосут цигарки без конца.

И зло берет: «Вот обормоты,

Не могут выйти за ворота,

Иль выкинуть махорку прочь,

А то дышать уже невмочь».

…Но вот и ночь. Все спит кругом.

Уснул спокойно старый дом.

Лишь в тесной кухне свет горит,

И милость там моя сидит.

В глазах – тоска, в руках – перо,

А сердце… сердце – далеко.

Чу… Дверь скрипит, и на пороге

Явился Лешка босоногий.

Свой стул поближе к свету взял,

Дочитывать «Айвенго» стал.

«Айвенго»… Что ж, жалею я,

Что не было там с ним меня,

Что время рыцарства ушло

И все давным-давно прошло.

Зачем? Куда? Кто это знает,

Тот, вероятно, не скучает.

А я скучаю, ей-богу!

Ношу какую-то тревогу,

Покоя сердцу и уму

Найти не в силах. Почему?

К чему все эти мне расстройства,

Тоска, волненья, беспокойства,

Зачем душе больной моей

Покоя нет уж столько дней?!

Весенний вечер тих и ясен,

А мне все кажется: «Опасен!»

Прохладной струйкой ветер веет,

Сдается мне: «Он злое сеет!»

Но ведь неправда ж это, нет!

По-прежнему прекрасен свет,

По-прежнему весна цветет,

В ветвях соловушка поет.

По-прежнему заря восходит,

С собою новый день приводит.

Как прежде, вечером луна

Гуляет по небу одна.

…Так отчего ж душа тоскует

И мысль мятежная кочует,

Как чахлый ручеек в лесах,

Как буйный ветер на горах?

…И мнятся мне и лес, и дол,

Моих родных лугов простор,

И ряд тенистых тополей,

И небо Родины моей.

Там солнце яркое сияет

И лаской землю заливает.

Та жизнь – далекий, чудный сон.

Куда ж, куда умчался он?

Родная Русь! Люблю ли я

Кого-нибудь сильней тебя,

Твоих лесов, полей раздолье

И золотое слово «Воля»?

Твои пушисты облака,

И рек тенистых берега,

И солнца красного восход,

И тьмы чарующий приход.

Наш чудный летний небосвод,

И звезд лучистых хоровод,

И плеск волны, и тень садов,

И пьяный аромат цветов.

А в полумраке ночей светлых

Святую радость встреч заветных,

Веселье дружеских утех

И чистый, звонкий, юный смех.

…Но вот, все звуки прерывая,

Поет гармошка удалая,

Поет про милую Марфушу,

Про Сашу, Машу и Андрюшу.

И так уютно все кругом:

Налево – Лесникова дом.

Направо – Рапкина живет,

А дальше – тропка в лес ведет.

А над рекою вальс плывет,

И хор наш «Ночь светла» поет.

И улыбается луна,

И плещет синяя волна…

Ох Боже мой! Зачем то было,

Зачем куда-то все уплыло?

Не лучше ль было б все забыть,

Иль жизнью прежнею не жить?

19 апреля

Понедельник

Ужасная погода сегодня. Днем поднялся такой ветрище, что буквально сбивал с ног. Временами чтобы устоять на ногах, приходилось держаться за сеялку. С полей, казалось, поднялся весь песок, и сквозь эту пыльную завесу даже не видно было шпиля деревенской кирхи. Глаза постоянно запорашивало грязью, на зубах беспрестанно хрустел песок.

Я, словно пес-бобик, опять гонялась за сеялкой и проклинала все на свете. Одно только немножко бодрило – не верилось, что при таком буране зерна ячменя ложатся по назначению, в землю. Казалось, что ветер тотчас срывает их с места, и они кружатся в воздухе вместе с пылью. Думалось: вот будет Шмидту горесть, а нам потеха, когда ближе к лету выяснится, что поле бесплодно. Вечером пришлось снова мыть голову, столько было в волосах песка и пыли.

Вчера же денек выдался на славу. Правда, с утра, как и подобает для светлого воскресенья, поморосил дождь, но уже часам к одиннадцати погода разгулялась, тучи разошлись, и по безбрежному голубому небесному лугу пошло золотым барашком гулять солнышко.

В субботу, пока пан уезжал с Василием в деревню на мельницу, Леонид и Миша тайком сгоняли в лес и принесли оттуда молодую, стройную березку. У нас заранее было намечено сходить в воскресенье на кладбище и оборудовать до конца могилу Аркадия. Дней десять назад Леонид с Мишей отнесли туда после работы сделанную Василием надпись и укрепили ее на могильном холмике между двумя гранитными валунами.

На кладбище нас ожидал сюрприз, удививший и поразивший всех. Мы попросту не узнали могилу. На том месте, где по уверению Мишки и Леонида были положены камни, стоял небольшой, окрашенный серебряной краской фанерный обелиск, точь-в-точь такой, какие мелькали среди гранитных плит за кладбищенской оградой. Нам даже подумалось, что мы перепутали место, но на обелиске четко красовалась знакомая нам надпись:

Здесь лежит русский летчик, москвич

Аркадий Российский…

Мы растерялись – все тут выглядело иным – заботливо и тщательно ухоженным. Края крутого холмика были аккуратно застланы свежими зелеными хвойными лапками. Вокруг могилы протянулось низенькое ограждение из красного кирпича. А пространство внутри густо покрывал слой чистого желтого песка. На самой могиле и по краям площадки нежно кустились хрупкие зеленые побеги каких-то цветов.

Что за наваждение? Мы просто не знали, что и подумать, чем объяснить происшедшую загадочную метаморфозу. Занятые своими мыслями, не заметили, как сзади, из-за кладбищенской ограды подошел старик. Из шокового состояния вывел незнакомый голос: «Мои юные соотечественники, видимо, немало удивлены…»

Мы разом обернулись. На нас смотрели с лукавым прищуром блекло-голубые печальные глаза в густой сетке морщин. Старик изящным жестом приподнял старомодную, похожую на котелок шляпу:

– Мои юные соотечественники, видимо, немало удивлены… Я местный смотритель кладбища. Счел своим долгом воздать должное усопшему русскому человеку.

Ах вот в чем дело! Вот чем объясняется его едва заметный, твердый, «онемеченный» акцент. Еще одна встреча с эмигрантом, с человеком без Родины.

Я украдкой внимательно присмотрелась к старику. Этого человека я уже несколько раз видела в лавке Клееманна, когда заходила туда вместе с Симой и с Василием. Обычно он сидел за угловым столиком перед кружкой пива в тени развесистой пальмы. Меня всегда как-то настораживал его слишком пристальный взгляд, был даже неприятен. Казалось, странный посетитель стремится разглядеть в нас, людях со знаком «ОСТ», что-то особенное, может быть, то, что мы не знаем и сами. Но он никогда не разговаривал с нами, не искал общения. Просто смотрел и молчал. А теперь вот раскрылся.

– Спасибо вам за заботу, – сказал Леонид, – для нас это, конечно, неожиданность. Мы и сами собирались все сделать, хотя вряд ли у нас получилось бы так красиво и умело, как это сделали вы… Вот березку принесли. Пусть шумит тут, напоминает нашему другу о России. Спасибо вам.

Мы думали – старик уйдет, но он остался. Посоветовал, где лучше выкопать лунку, сам принес в ведре воды для поливки деревца. Постепенно разговорились. Павел Аристархович – так зовут эмигранта – тоже «питерец», покинул Россию уже после революции, в 1920 году. О причинах бегства сказал кратко: «Так сложились обстоятельства». Чтобы заработать на жизнь, трудился в разных должностях. В последние годы обосновался здесь («приблизился к последнему причалу» – усмехнулся горько) и живет вдвоем с внуком тут же, в кладбищенской сторожке. Он показал рукой в сторону густых древесных крон: «Если моим юным соотечественникам будет угодно навестить мою обитель, милости прошу. Буду весьма рад».

Мне показалось странным, как этот человек расспрашивает нас о покинутой им Родине. В его осторожных репликах явно слышатся нотки сомнения и недоверия. Будто он заранее не соглашается с тем, что услышит, или будто боится услышать то, чего бы ему не хотелось слышать: «М-да… Однако… Весьма любопытно…»

Когда мы собрались уходить, я сказала новому знакомому:

– Павел Аристархович, мы ведь живем недалеко от вас, почти соседи. Приходите как-нибудь к нам, поговорим. У нас много бывает русских, наших друзей из других имений. Наконец, у нас есть фотографии Ленинграда и Петергофа. Посмотрите и сами убедитесь, что Петербург как был, так и остается самым красивым городом в мире.

Старика явно взволновало мое приглашение, стало понятно, что живет он очень одиноко.

– Весьма польщен, – ответил он и опять слегка приподнял шляпу-котелок. – Весьма. Благодарствую. Непременно буду.

Вот такая произошла вчера встреча. «Весьма, весьма» неожиданная.

Дома в ожидании свежей газеты сидели братва из «Шалмана» и Василий от Кристоффера. Потом как ни в чем не бывало заявилась Вера – забыла о своих «страшных» угрозах. Не терпелось ей рассказать о встрече со щеголем Журавлевым. Да, Верка влюбилась не на шутку, это сразу видно. Я ее не переубеждала (да это и бесполезно!), в конце концов, симпатии и антипатии – сугубо личное дело. Выложив свои, естественно, очень восторженные впечатления, Вера перевела дух и с ходу выпалила:

– А тебе Женька говорил что-нибудь про Сашку? Нет?! Как же так… Знаешь, а Сашка женился на немке. Ну, может, и не совсем женился, я не знаю. Живет с ней в ее доме, вместе с матерью и с сестрой. У той немки муж убит или в плену. Говорит, красивая, и в доме чего только нет – всего полно. Странно… Как же он тебе ничего не рассказал? А-а, я вспомнила! Женька жалел, что забыл тебе передать привет от Сашки. Велел мне это сделать. Так что – с приветом тебя!

Вот так этот «денди» решил отомстить мне за мое к нему нерасположение. Догадывался, верно, что Сашка мне нравился, и нашел, выбрал жало поострее. А мне-то ничуть, ну ничуточки не больно.

– А тебе Женька не сказал случайно – сам-то он не собирается жениться на немке?

– Ну что ты! – возмутилась Вера. – Что ты! Наоборот, он осуждает Сашку, говорит, что любую, даже самую распрекрасную немку нельзя сравнить с русской девушкой… Знаешь, Женька очень жалеет, что ему пришлось уехать из Почкау.

Подонок! К тому же – грязный.

Провожать Веру я отказалась – было неловко показываться возле Молкерая, – и та опять разобиделась. Мне же просто хотелось остаться одной – подумать, поразмышлять. Теперь уже на другую тему…

Вопреки письменному обещанию, Н. Колесник вчера опять не пришел. Почему? А я уже так настроилась на встречу. Обидно. Досадно.

Остаток воскресного дня провела за писанием писем – накатала сразу и Зое Евстигнеевой, и Маргарите. А сегодня посвятила вечер общению с тобою, мой дневник. Вот ты выслушал меня и хоть что-нибудь сказал бы в ответ. Чтобы стало немножко теплее на сердце, чтобы исчезла эта гнетущая душу каменная тоска.

22 апреля

Сегодня – «чистый четверг». Мама говорит, что раньше в этот день все хозяйственные дела отставлялись в сторону, а все внимание было обращено на предпраздничную уборку дома, и что обычная, повседневная работа считалась грехом. Сквалыга Шмидт пренебрег этими важнейшими заповедями и с обычным бурчаньем засадил всех нас с утра в холодное хранилище перебирать картофель. Но около двенадцати часов он, Клара и Линда укатили куда-то на машине, а старая фрау, убоявшись, видимо, греха, приплелась с палочкой в хранилище и, кротко улыбаясь, распорядилась, чтобы мы шли «нах хаузе – заубер махен» – наводить чистоту.

После обеда, уже ближе к вечеру, я уговорила Симу и Галю сходить к Нине и Ольге. Все равно дома делать нечего: предпраздничную уборку – мытье полов и окон – мы сообща провернули еще вчера вечером. Не спеша собрались. Я послала Нинку к Анхен Гельб за щипцами (за это пришлось пообещать Нинке взять ее с собой), и Сима, как заправский цирюльник, соорудила мне и Гале «локоны».

Я нарядилась в свой новый костюм, натянула отремонтированные Ваней-Малым, надраенные до блеска «модельные» туфли и стала, по выражению Мишки, «девочкой на все сто». Галя, слабо отговариваясь, надела платье, что сшила мне Анхен (оно ей почти впору, лишь слегка коротковато), а мама дала ей свои еще довольно приличные туфли.

Вот такие, до неузнаваемости преображенные, оживленно-взбудораженные, шли мы по весенней улице. Скрывая невольную робость и стесненность от своего столь «шикарного» вида, напропалую лихорадочно веселились, острили: вот, мол, встретимся сейчас с заморскими «сэрами» – пусть увидят, что и российские «миледи» тоже не лыком шиты. И, как пророчил Мишка, сразим всех наповал – пусть, ту, май-то, падают нам под ноги, как подкошенные, как подкошенные…

Настроению соответствовала и погода. Денек разгулялся отменный. С утра было пасмурно, в воздухе висела туманная изморось, а в полдень выглянуло солнце, да так и не спряталось больше. Тучи разошлись, и небо сияло пронзительной голубизной. Удивительная мягкость и нежность царили в природе. Деревья, едва-едва начавшие распускаться, словно бы завесились прозрачной светло-зеленой вуалью. В придорожных кустах без устали галдели, свистели, чирикали суетливые воробьи, синицы, еще какие-то птахи.

И вдруг опять, в этой праздничной, свободной от дел благодати, нежданной черной тоской сжало сердце, и я уже не слышала, что, смеясь, говорила Сима, как певуче вторила ей Галя, о чем трещала, будто те пичуги, неугомонная Нинка… А в России-то, в моей милой, далекой, несчастной, порушенной, гордой, могучей и прекрасной России сейчас тоже царит весна. Так же охорашивается после зимней спячки, нежится под ярким солнцем подернутый серебристой салатной дымкой лес за рекой. Так же галдят, шумно ссорятся и мирятся взъерошенные воробьи на ветвистых тополях, что, словно стройные гренадеры, возвышаются над моей любимой луговиной. А по угольно-черной, масляно лоснящейся пахоте на задворках дома все так же неторопливо, степенно расхаживают важные грачи.

Как я любила эту пору! Как я любила, дождавшись, когда сойдет лед на реке, накопав под берегом в студеной воде голубой глины, сидеть затем на весеннем припеке за верандой и лепить из мягкой, разогретой руками, податливой, вязкой массы разных зверюшек, птиц. Когда поделки подсыхали, я старательно раскрашивала их разноцветными акварельными красками. Случалось, и Ваня снисходил до моих занятий, и тогда все подоконники на веранде были уставлены миниатюрными глиняными цаплями, слонами, медвежатами.

А как хороши апрельские утренники там, в моей России, когда в свежем воздухе витает ни с чем не сравнимый тонкий и терпкий аромат уходящего снега, оттаивающей земли и едва пробивающейся зелени, а под ногами, меж дорожных булыжников, лопается с паутинным, серебряным звоном схваченный легким ночным морозцем хрупкий, ажурный ледок. Мне так ясно – так ясно представилось все это, что на какое-то мгновенье я даже физически ощутила до головокружения неповторимый, родной запах нашей северной русской весны. Увы, только на мгновенье…

А вот и усадьба Насса. Похожий на крепость господский дом, такой же громоздкий и монументальный, как и у Шмидта. Отличие лишь в том, что нет колонн у парадного входа.

Барак для рабочих расположен в стороне от главного здания. Ольги дома не оказалось, а Нина что-то штопала или шила. Она обрадовалась нам, быстро смахнула разложенные на столе тряпки, расстелила скатерть, достала из шкафа чашки, сахарин, тарелку с хлебом, вазочку с яблочным мармеладом. Мы пили чай, болтали, рассматривали довоенные фотографии, которых у Ольги и Нины довольно много.

Кто-то стукнул трижды в дверь – уверенно, энергично.

– Райн[63], – сказала Нина.

В распахнутом, залитом ослепительным закатным солнцем дверном проеме показался парень с вьющейся золотисто-рыжей копной волос, в голубой футболке и шортах, но тут же, не вымолвив ни слова, проворно выскочил обратно. Лишь глухо стукнули створки двери.

– Кто это? Он что, – не того? – удивилась я, несколько уязвленная столь поспешным бегством. – Испугался нас, что ли?

– Ах, это Джонни, пленный англичанин, – рассмеялась Нина. – Да нет, не думаю, что испугался, – просто счел неприличным появиться перед незнакомками в подобном домашнем виде. Побежал переодеваться – их лагерь в соседнем бараке. Сейчас, погодите, явится. Они же знаете какие щепетильные.

Я сразу вспомнила тех моих прошлогодних знакомцев-англичан и снова ощутила смешанное чувство досады и неприязни. Да уж, щепетильности, а также чрезмерной гордыни и самомнения у этих британцев хватает.

А Нина между тем рассказывала совсем иное. По ее словам, все англичане очень хорошие, простые, добрые ребята, к русским относятся с большим уважением. Работают они у разных бауеров на ближних хуторах, а вечером возвращаются в лагерь, где живут под надзором вахмана.

– Сейчас попросим Джонни принести аккордеон и пойдем к Степану, – говорила Нина. – Семья Степана живет в том же доме, где английский лагерь, – буквально за стенкой. Сегодня все работали только до обеда, так там, наверное, уже собрались на танцы поляки, пленные англичане, возможно кто-нибудь из русских пришел.

Надо же, устраивают открыто танцульки, веселятся и не боятся полицая! Нина угадала мое недоумение.

– Наш хутор на отшибе, сюда почти никто из немцев не заглядывает, – сказала она. – А если даже и намечается какая проверка или облава – вахман своевременно предупреждает англичан. Они его постоянно снабжают сигаретами, мылом, кое-какими продуктами – так что он зависит от них. Ведь каждый английский пленный регулярно получает посылки из Красного Креста, не говоря уже о домашних посылках. Это не то что наши русские пленные подыхают от голода… Увы, что правда – то правда.

А вот и давешний беглец. Снова стук в дверь. Приветствие. Неловкая заминка. Нина знакомит нас, приглашает гостя сесть.

– Вы, пожалуйста, извините меня за то, что я так внезапно ушел, – говорит, краснея, Джонни, – просто имел неподобающий вид.

Да, на сей раз он принарядился. Поверх кремовой рубашки – легкая куртка. Даже галстук с искрой повязал. Даже буйные кудри свои попытался плотно-плотно пригладить, предварительно обильно смочив их душистой водой. А они все равно не слушаются, подсыхая, упрямо свиваются в тугие каштановые кольца (это на солнце его волосы казались огненно-рыжими, на самом же деле они – темно-каштановые).

Пока Нина уговаривает Джонни принести сюда аккордеон, я украдкой рассматриваю его. Рост – выше среднего. Фигура – ладная, спортивная. С лица, правда, не «ах» – коротковатый, слегка вздернутый нос, крупные, чуть вывернутые губы, при улыбке виден просвет в передних зубах. Симпатию придают ярко-синие, можно сказать, васильковые, глаза, кудрявые волосы, да еще эта, совсем не мужская манера – краснеть по малейшему поводу.

Джонни все-таки притащил свой аккордеон, но игра у него вначале не заладилась – начинал то одно, то другое, и тут же бросал. Наконец негромко, медленно заиграл что-то очень печальное – такое, отчего вдруг смятенно и тревожно сжалось сердце.

– Повторите, пожалуйста, еще раз, – попросила я, когда, закончив играть, Джонни выжидательно посмотрел на нас. – Какая красивая мелодия.

– Это очень популярная у нас, в Англии, в последнее предвоенное лето песня, – сказал он. Повторив мелодию, Джонни лукаво подмигнул Нине: – А вот это вам, безусловно, знакомо…

Быстрые пальцы легко заскользили по голубым перламутровым клавишам, комнату заполнил мотив, так много сразу воскресивший в памяти, так много напомнивший, что было еще совсем недавно и вместе с тем уже так давно:

Синенький скромный платочек

Падал, опущенный с плеч…

– Вы, русские, очень музыкальный народ, – сказал Джонни, закончив играть, небрежным жестом опустив ремень с плеча. – У вас прекрасные песни. С помощью Нины я уже освоил некоторые мелодии, например «Полюшко-поле», «Катюша», «Там вдали, за рекой». Названия песен он произнес по-русски, смешно коверкая слова.

Опершись локтями о стоящий на коленях аккордеон, положив подбородок на скрещенные пальцы, он с открытой доброжелательной улыбкой смотрел на нас.

– Хочется домой, а?

– Домой? Вы имеете в виду Россию?

– Ну конечно. Не здесь же ваш дом. Скоро это случится, теперь уже недолго ждать.

– Вы не знаете, как сейчас обстоят дела на фронтах? – спросила я. – Из газет, а также из радиопередач невозможно что-либо понять – все неясно, туманно.

– Конкретно я вам тоже ничего не могу сказать, знаю только, что в настоящее время инициатива определенно в руках у русских. Полагаю, что временное затишье обманчиво, наверняка что-то готовится. Может быть, новый «Сталинград», а возможно, и что-либо более грандиозное.

После секундной паузы добавил, хмурясь:

– Русским ребятам трудно справляться в одиночку с этой взбесившейся гитлеровской сволочью, а мы, союзники, как всегда, черт возьми, осторожничаем, ждем благоприятного момента… Все наши парни тут, в лагере, предполагали, просто были уверены, что после январской встречи руководителей трех союзных держав в Касабланке наконец-то решится вопрос с открытием второго фронта. Но уже прошло почти три месяца, а ясности, увы, нет.

Молодец «англик»! Сам высказал то, о чем я хотела и пока не решилась его спросить. И не покривил при этом душой, не искал, как водится, оправданий.

…А на танцульки к Степану мы так и не выбрались. Внезапно заболела Галя. Когда мы еще шли, Галя надумала разуться, – мамины «черевики» жали ей ноги, – и, видимо, нечаянно наступила на затаившуюся в траве пчелу или осу. Мне удалось вытащить крохотное, словно волосок, жало из ее стопы, Галя, правда, поохала, но потом вроде бы все прошло. А здесь, у Нины, у нее вдруг поднялся жар, заболела голова, появилась тошнота. Мы все, конечно, переполошились, и особенно Сима. Как раз пришла Ольга и, отозвав меня и Симу в сторонку, рассказала, как еще до войны кто-то из ее знакомых умер от укуса осы.

Тут нам, естественно, стало не до веселья, и мы поспешили домой. Джонни казался огорченным, Нина тоже. Дорогой Галю несколько раз рвало, но все-таки она дошла на своих ногах. Дома ее сразу же уложили в постель, мама заварила крепкий чай с мятой. Галя почти сразу крепко уснула, а часа через три встала как ни в чем не бывало. Вот так прозаически и закончилась наша вылазка к заморским «сэрам»… Ждали газету, но в ней, как все последние недели, нет ничего новенького.

25 апреля

Ну вот и Пасха пришла. Мишка и Леонид с утра дурачились, лезли с поцелуями – «Христос Воскрес». Мы с Галей и Нинкой визжали, отпихивали их, но Лешке все-таки удалось чмокнуть меня в щеку. А мама с Симой на полном серьезе трехкратно расцеловались со всеми. При этом мама приговаривала: «Воистину воскрес! Помоги же, Господи, и нам воскреснуть: пошли погибель немцам, победу русским, а нам – освобождение!»

Неожиданно прибыли ранние «пасхальные» гости. Я удивилась, увидав в окно направляющихся к нашему крыльцу почтенного седого господина в шляпе котелком, держащего за руку мальчика. Мальчик нес маленькую, сплетенную из разноцветных стружек корзиночку. Мама открыла дверь. По ее интонации я поняла, как она удивлена.

– Что вам угодно?

– Честь имею… Здесь живут русские люди?

Я выскочила из комнаты.

– Это же Павел Аристархович… Мама, помнишь, мы тебе рассказывали? Ну, еще… могила Аркадия… Здравствуйте! Проходите, пожалуйста.

По правде говоря, я, да и Леонид с Мишей тоже совсем позабыли, что приглашали «человека без Родины» навестить нас. А он не забыл и, по всей видимости, готовился к этому визиту: черный старомодный костюм тщательно отглажен, на белой рубашке – галстук-бабочка, из-под рукавов пиджака выглядывают белые манжеты.

Держа «котелок» в руке, Павел Аристархович церемонно здоровался со всеми: «Весьма рад… Рад… Весьма рад. – Потом подтолкнул вперед мальчика: – Мой внук – Юрий».

Мальчик, шаркнув ножкой, не поднимая глаз, тоже подал всем узкую, потную ладошку, при этом шептал едва слышно: «Рад… Весьма рад».

В комнате мы усадили обоих на диван. Павел Аристархович указал Юре глазами на Нинку: «Иди, поздравь девочку.» Тот послушно встал, шаркнув еще раз ножкой, протянул ей корзиночку, в которой лежали на зеленой травке несколько крашеных яиц: «Христос воскрес…» Нинка, покраснев, как маков цвет, корзинку взяла, фыркнув, выскочила из комнаты.

Сима с мамой, перекинувшись с гостем несколькими общими фразами, пошли в кухню готовить чай (мы только что успели позавтракать), а Леонид и я с Мишей пытались развлечь Павла Аристарховича разговорами. Но старый эмигрант не очень-то был склонен распространяться о себе, предпочитал слушать других. К счастью, вскоре пришел от Бангера Василий, и разговор оживился. В отличие от встреченных в Мариенвердере «бывших», Павел Аристархович гораздо больше и точнее осведомлен о жизни в нашей стране. Чувствуется, что он регулярно черпает сведения из каких-то источников – возможно, из немецких или других иностранных газет.

Все это время Юра сидел на кончике дивана, почти не двигаясь, не разговаривая. Иногда, я замечала, он исподлобья с любопытством осматривал комнату, но, встретив чей-нибудь взгляд, тут же снова низко опускал голову. Впечатление робкого, запуганного дичка. На вид ему лет девять-десять. Светлые, цвета соломы волосы, большие серо-зеленые глаза, тонкая, жалкая шейка. Старенький, но тоже тщательно отглаженный костюм явно мал ему – руки вылезают из рукавов, да и брючки не закрывают тонкие щиколотки. А под воротником белой застиранной рубашки – поди ж ты! – также галстук-бабочка. Маленькая копия деда.

– Пойдем со мной, – дружески позвала я Юру и, обняв за худенькие плечи, подвела его к своей «экспозиции». – Хочешь посмотреть наш город Ленинград? Вот здесь, вернее, недалеко от этих мест, я жила. Нравится тебе?

Услышав мои слова, Павел Аристархович тоже встал, подошел к фотографиям.

– Прошу прощенья… Разрешите и мне взглянуть…

Он долго доставал очки из футляра, долго протирал их сложенным вчетверо платком, не спеша поднес к глазам. Молча, внимательно рассматривал каждый снимок, затем, не сказав ни слова, снова убрал очки, медленно направился к своему месту. Я заметила, что руки его дрожали. А Юра все не отходил от фотографий, щеки его горели. Вдруг он быстро приблизился к деду, потянувшись к его голове, стал что-то горячо шептать на ухо.

– Ты ведешь себя неприлично, Юрий, – вполголоса, строго попенял ему Павел Аристархович, но все же ответил на тревожащие мальчишку вопросы.

– …Ну почему же? В России много прекрасных городов, и один из них – как раз Петербург – Ленинград. Как видишь, он сохранен в хорошем виде… Разумеется, магазины там тоже есть – как же без этого? Вероятно, имеются и лавки детских игрушек… Ну, Юра, ты меня удивляешь – сам подумай, – разве можно в большом городе без транспорта?.. Исторические памятники – дело рук талантливого русского народа. Ты прав, Юрий, они действительно содержатся в отличном состоянии…

Из коротких, сухих ответов Павла Аристарховича я поняла, что для этого выросшего на чужбине русского мальчика настоящим потрясением явилось открытие по фотографиям большого «красного» города. Его безмерно удивили широкие и светлые площади и проспекты с монументальными, красивыми зданиями и дворцами, бегущие по улицам трамваи, автобусы и такси, величественная, гордая скульптура Петра Первого на вздыбленном коне. (Как же так – ведь это – царь, а «красные» против всех царей?!)

И в дальнейшем Юра не задавал вопросов напрямую, если ему хотелось что-то узнать, прибегал к помощи дедова уха. Павлу Аристарховичу явно было не по себе, скованно улыбаясь, он говорил: «Извините мальчика. Юра не знает России, хотя, естественно, много слышал о ней. Он впервые общается с советскими людьми. Вполне понятное детское любопытство».

Мама с Симой постарались не ударить лицом в грязь перед бывшим «соотечественником». На столе появились тарелки с крашеными яйцами (вчерашняя забота Нинки), с печеньем из ржаной муки и сахарной свеклы (накануне вечером мы с Симой экспериментировали по пословице: «голь на выдумки мудра», – получилось вполне съедобно и даже вкусно, но все-таки с сильным свекольным привкусом), а также варенье, бутерброды – хлеб со шпиком и с зелеными листиками раннего шпината (шпик как-то притащила Вера).

За чаем Павел Аристархович немножко приоткрылся, коротко рассказал о себе. В России он был кадровым военным. В 1917 году искренне принял Революцию, сражался в составе красных войск с Колчаком, с Деникиным. Однако за какую-то досадную оплошность его разжаловали в рядовые, предали трибуналу. При помощи охранника (бывшего своего вестового) бежал, оказался на Дальнем Востоке. Служил в армии Семенова («не в армии, а в банде», – поправился он). После разгрома семеновцев очутился на Аляске. Пробовал себя в роли ковбоя, затем прибился к артели старателей – мыл золото. Бросил все, уехал в Штаты. Оттуда – во Францию. С началом Второй мировой войны перебрался в Германию («поближе к России», – горько усмехнулся он).

– Мы, русские эмигранты, знали, что Гитлер рано или поздно нападет на Советский Союз, и, честно говоря, недоумевали по поводу наивной легковерности и недальнозоркости советского правительства, – сказал Павел Аристархович. – Ведь «пакт о ненападении» лишь развязал Гитлеру руки. Он помог ему в кратчайший срок подчинить себе страны Западной Европы, а следовательно, не только обезопасить свой тыл, но и многократно умножить собственную военную мощь.

– Должен признаться вам, – глухо добавил он после паузы, – что судьба России для меня, да, пожалуй, и для всех раскиданных по белому свету русских людей, всегда была и остается далеко не безразличной. Первые глобальные неудачи советских войск глубоко ранили всех, но в то же время вера в непоколебимость, мужество и самоотверженность русского народа всегда жила в нас.

– У вас есть или была семья, Павел Аристархович? – спросила мама. – Юра – от сына или от дочери?

– Я одинок, вернее, мы с Юрой вдвоем, – скупо ответил он. – Мама мальчика умерла.

Я невольно с жалостью посмотрела на Юру. Может быть, поэтому, не зная материнской ласки и тепла, он такой скованный, робкий и жалкий.

– А кроме вас, есть еще здесь поблизости русские эмигранты? – спросил Миша.

– Нет… Не знаю, – коротко, с явной неохотой ответил Павел Аристархович.

– А мы слышали как-то от Шмидта, – вспомнила я, – что в деревне, в гастхаузе, тоже живет одна русская. Вроде бы в России была помещицей.

– Это – сумасшедшая старуха, и сын ее тоже сумасшедший. Он – красный! – вдруг громко заявил Юра.

У Павла Аристарховича брови от удивления полезли вверх: «Это что еще, сударь, за номер?! А ну-ка выйдите из-за стола и посидите там, в уголочке. Не вашего ума дело вмешиваться в разговоры старших». Он подождал, пока понурый Юра нехотя уселся на диване, а нам пояснил хмуро: «Я не знаю эту женщину и никогда не разговаривал с ней, хотя и видел неоднократно. Понятия не имею, кем она была в России. Слышал, что у нее несчастная судьба: муж вскоре после эмиграции спился и умер. Дочь сбежала с каким-то заезжим авантюристом, а сын с начала войны подался в Югославию и, по слухам, воюет с немцами в партизанском отряде».

Гости ушли часа через три. Павел Аристархович снова церемонно раскланялся. Мол, они очень-очень благодарны за гостеприимство и просят прощенья за доставленные хлопоты и беспокойство. Мол, они давно-давно уже не получали подобного удовольствия от общения с соотечественниками, тем более от общения с советскими соотечественниками.

Мама ответила просто: «Навещайте нас почаще, нам тоже было приятно познакомиться с вами. И вы, и мы – русские люди, для нас и беды, и успехи, и поражения, и победы России – должны быть общими».

После их ухода мама с Симой ушли в кухню хлопотать об обеде, «керлы» отправились в деревню в надежде раздобыть свежие новости, а я, Галя и Нина решили навестить Аркадия.

На кладбище было пустынно и тихо, только свистели в нежно зеленеющих кронах неугомонные скворцы, да изредка пускали первые несмелые, робкие трели прилетевшие недавно соловьи.

Посаженные Павлом Аристарховичем цветы за прошедшую неделю заметно подросли, а некоторые из них уже выбросили вверх хрупкие стрелки, на верхушках которых светились, как маленькие солнышки, бледно-желтые нарциссы. А березка наша еще стояла без листвы, но она, по всей видимости, прижилась хорошо, так как тоненькие ветки сплошь были усыпаны крупными, лакированными, готовыми вот-вот лопнуть почками. От них, казалось, ощутимо исходили тепло и радость жизни.

Мы положили на могилу среди цветов красные яйца, постояли молча. Мне сделалось вдруг невыносимо грустно – так ясно припомнился прежний Аркадий, тот, которого я знала до побега, – его серо-зеленые с веселой золотинкой глаза, улыбка, голос.

И Галя с Нинкой примолкли, стояли рядом грустные, подавленные. «От так и мои тату, мамо и братку лежат у земли, а я и не ведаю где, – сказала Галя и вздохнула тяжко. – Коли ж прийде кониц цей проклятой войне?!» Ее слова больно кольнули мое сердце. А где мои братья? Неужели и они вот так же…

На обратном пути Нинка нашла невдалеке от железнодорожной насыпи целую полянку бледно-сиреневых цветов, и мы, не спеша, стали собирать их. И оказывается, зря не спешили! У переезда встретили Николая Колесника, который (подумать только!) был у нас, ждал, а теперь (время уже вышло!) должен срочно возвращаться на ферму. Какая же досада меня разобрала! Ведь было такое предчувствие, что сегодня придет, было! А вот, как всегда, возникла очередная «запятая».

Галя с Ниной пошли к дому, а я решила проводить Николая хотя бы до деревни. «А до Брондау не хочешь со мной прогуляться? – спросил он. – Подождала бы меня у наших девчонок-украинок, а я, когда освобожусь, – провожу тебя обратно. Сегодня я более-менее свободен. И пропуск выписан до вечера».

– Не знаю… Пожалуй, нет. Понимаешь, вчера Шмидт всерьез пригрозил, чтобы никто из нас не уходил никуда из дому. Тем более без «аусвайса». Мы поняли, что вроде бы ожидается какая-то проверка. Стращал, что всех ослушников запрут в концлагерь… Я видела, утром Квашник уже дважды проехал по этой дороге. Сегодня праздник, так он рыскает, как ищейка. Я бы с радостью…

– Да! Ведь сегодня праздник! Пасха! – с притворным, радостным удивлением подхватил Николай и, остановившись, краснея, лукаво посмотрел на меня. – Христос воскрес, Вера.

– А без яиц не христосуются, – шутливо увернулась я от него и тут же горько пожалела о своей дурацкой «неприступности». Руки Николая опустились с моих плеч, он в смущении отвернулся.

– Между прочим, – сказал с досадой, – сейчас у вас в доме опять торчит этот – как ты его зовешь – «Сидели мы на крыше»? Пиликает на своей гармошке, ждет. Наверное, с утра уже приперся. Он что – каждое воскресенье таскается к вам?

Мне стало смешно.

– Ну, не каждое воскресенье, а довольно часто. И почему так грубо – «приперся», «таскается». Он – является, приходит. Знаешь, у него как-то больше находится свободного времени, чем у некоторых.

– С ним ты, конечно же, сегодня уже христосовалась? – разыгрывая из себя Отелло, Николай, вроде бы шутя, крепко сжал мою руку. – Говори… Христосовалась?

– Нет. Пусти. Мне же больно… Дурачок ты. И я дурочка. Знаешь, мы оба с тобой дураки. Ни с кем я еще не христосовалась, а с тобой… А с тобой… Ну… Что же ты?

Неумело, и как-то впопыхах, мы ткнулись лицами друг в друга где-то возле губ, и я тут же, не обращая внимания на его невнятные возгласы, помчалась прочь. Господи, Господи, Господи, до чего дошла! Сама – сама! – навязалась парню с поцелуями. Что он теперь подумает обо мне? Как я снова встречусь с ним, что буду говорить? О Боже! Пасть так низко!

Но вместе со стыдом и досадой я в то же время ощущала радость – ведь теперь он знает, как я к нему отношусь, теперь и я знаю, что он пусть хоть совсем немножко, но неравнодушен ко мне.

Домой я сразу не пошла, а прямиком, через свекольное поле, выбралась на лесную опушку (при этом сто раз завязла в грязи) и долго бродила там, растравляя себя поздними угрызениями совести, негодуя, страдая и ликуя.

По возвращении мама неожиданно крепко отругала меня. Она подумала, что я ушла с Николаем в Брондау, и страшно волновалась. Оказывается, в мое отсутствие приходили с проверкой Шмидт и Бангер, оба интересовались – почему я, несмотря на грозное хозяйское распоряжение, все-таки улизнула из дома, притом без пропуска. (К счастью, все наши в момент проверки оказались «в наличии».) Велели, когда вернусь, срочно явиться пред хозяйские очи.

Делать нечего. Пришлось идти. От предчувствия больших неприятностей все любовные тревоги разом вылетели из моей головы. Однако буря пронеслась стороной. Шмидта, к счастью, дома не оказалось, он укатил в деревню, к мельничихе. Меня выслушала старая фрау. Я рассказала ей и попросила передать «господину», что уходила на кладбище, навестить могилу нашего друга. Сегодня ведь Пасха, говорила ей, а у нас, русских, существует обычай – посещать в этот день умерших, своих близких. Кладбище рядом – я и не подумала, что и там может потребоваться пропуск. В следующий раз, говорила, когда снова соберусь туда, обязательно позабочусь об «аусвайсе».

– Хорошо, хорошо. Я передам папе все, что ты мне рассказала, – довольно миролюбиво промолвила хозяйка. – Это похвально, что вы, русские, и здесь соблюдаете свои обычаи.

Похоже, что тем дело и завершилось, потому что Шмидт уже больше сегодня меня не вызывал.

Сейчас заканчиваю свои записи, а на сердце опять сумятица и тоска, тоска и сумятица. Уже первый час ночи. В полуоткрытые створки окна тянет с улицы свежестью и прохладой. Если отогнуть край одеяла, можно увидеть, как в черном небе мигают редкие далекие звезды… А там, в моей России, уже начались белые ночи. И так же плавно катит в мглистом свете свои серебристые воды наша речка Стрелка. И так же плывут в предутренние часы молочные туманы над ромашковым лугом. И так же беззвучно роняют алмазную росу с листьев задумчивые тополя над моей любимой полянкой. Все так же, так же, так же… Но только нет там меня, и нет прежнего счастья, и далека, бесконечно далека от меня моя милая Родина.

1 Мая

Сегодня такой день, такой праздник, а мы работали – сеяли пшеницу. Я снова, как собачонка, моталась по полю за сеялкой и опять вся была в воспоминаниях.

…Два года назад, в такое же солнечное, обдуваемое свежим ветром утро, наш класс в полном составе собрался возле школы. Все нарядные, веселые, оживленные, с алыми бантами на груди. Мы, девятиклассники, на правах старших должны были возглавить колонну демонстрантов. Естественно, очень гордились этим и постарались не ударить лицом в грязь со своим оформлением.

Накануне первомайских праздников все ребята вместе с классными руководителями подолгу задерживались вечерами в школе, призвав на помощь всю свою фантазию и соблюдая жуткую конспирацию, изготовляли красочные украшения. И теперь над головами демонстрантов рядом со знаменами и транспарантами плыли целые охапки нежно зеленеющих березовых веток, украшенных самодельными яркими розами, тюльпанами, гвоздиками, гирляндами разноцветных бумажных лент. Сколько же было по поводу этого шуток, веселья, удивленных, ревнивых вздохов!

Впереди всех шагали важные, неприступные оркестранты с ярко надраенными трубами – участники школьной художественной самодеятельности. Руководитель оркестра – Константин Евстигнеевич – наш учитель пения, часто оборачиваясь и пятясь задом, энергично взмахивал дирижерской палочкой. И взлетала в голубое небо музыка, ей охотно, задорно вторили десятки голосов:

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…

Песня свободно летела над колонной, но, сталкиваясь где-то с другими мелодиями, затухала, возрождалась в иных напевах и словах. Ведь почти в каждом отряде были свои музыканты – гармонисты, гитаристы.

Дан приказ ему на Запад,

Ей – в другую сторону…

или:

…Каховка, Каховка, родная винтовка,

Горячая пуля, лети…

или:

Если завтра война, если завтра в поход…

Почему мы так охотно и много пели о войне? Ведь никто из нас не хотел ее, никто не стремился быть агрессором. Сейчас я думаю – мы просто не понимали еще, что это такое – война. К тому же мы твердо, очень твердо верили в свою непобедимость, в непоколебимую силу и мощь родной страны. Мы все просто были уверены, убеждены (ведь позади уже были озеро Хасан, Халхин-Гол и поверженная Финляндия) – были убеждены, что ни один враг никогда и нигде не посмеет напасть на нас. А если и решится когда, то…

…И на вражьей земле мы врага разгромим

Малой кровью, могучим ударом…

Почему же слова песни, похожей на клятву, остались только словами? Почему долгие месяцы враг беспрепятственно шел, полз, катился по нашей советской земле, топча, поганя и оскверняя ее, оставляя за собой горы трупов расстрелянных и замученных людей, страшные виселицы, дымные пожарища. Почему? Нам же всегда говорили, что мы сильнее, мудрее и могучее всех!

Учителя шли рядом с нами, и тоже пели, и так же, как мы, ребята, казались уверенными и беззаботно-веселыми. А может, только казались? Может, они, взрослые, сильнее нас, подростков, чувствовали приближающуюся беду, предвидели наступление близких тяжелых времен. Ведь уже отполыхала в огне Испания, уже в течение многих месяцев стонали раздавленные фашистскими полчищами Польша, Норвегия, Дания, уже были порабощены «сверхчеловеками» Бельгия, Люксембург, Голландия. Уже фашисты заняли блистательный Париж, и фашистские бомбы летели на Лондон, Манчестер, Бирмингем, Глазго и другие английские города… Да, война, захлебываясь в крови, неумолимо приближалась к нашим границам, и, конечно, учителя и все мы предчувствовали это, только не хотели верить, боясь выглядеть слабыми, не хотели признаваться друг другу в своих опасениях и тревогах.

Отчего шедший впереди Авенир Иванович вдруг замедлил шаг, поравнявшись со мной, словно невзначай, ласково коснулся рукой моего плеча, сказал, обращаясь, как к равной, на «ты»: «Что бы ни случилось – не оставляй литературу. Помни – это твое призвание…» Неужели он знал, что не будет больше для нас праздничных демонстраций, что нам уже никогда не ходить в школу, не учиться в ней? Неужели он предчувствовал, что для многих из нас эта весна – последняя?

Мне хочется сейчас запоздало признаться Вам в любви, дорогой Авенир Иванович, просить у Вас прощения за все доставленные огорчения и неприятности. Как наяву вижу Вас, идущего по школьному коридору в мягких, подшитых кусочками кожи валенках, в стареньком пиджаке, обсыпанном на плечах серой перхотью, с лоснящимися на локтях рукавами, с поднятыми на лоб очками, под которыми светились добротой мудрые, отчего-то всегда печальные глаза. Как Вы знали и как любили нашу отечественную литературу и как старались привить эту святую любовь нам, взрослеющим балбесам! До сих пор со стыдом вспоминаю об огорчении, что однажды причинила Вам. Уж не помню сейчас кто – кажется, Нинка Харитонова дала мне на один день вконец потрепанный томик Конан Дойла. Приспособив, как всегда, книгу под партой и, передвигая ее по мере надобности рукой, я привычно глотала строки сквозь узкую щель откидной крышки. И до того увлеклась, что не заметила, как за моей спиной выросла вдруг фигура учителя, не услышала предостерегающего шепота вокруг. Очнулась лишь тогда, когда рука Авенира Ивановича полезла под парту и извлекла оттуда злополучную книгу. Захлопнув ее, он мельком взглянул на обложку, и лицо его вытянулось от удивления и негодования.

– Та-ак, – протянул он с величайшим презрением, – произведение национального героя, писателя и политика, близкого друга декабристов, мы предпочли бульварному романчику!.. Садитесь, – обратился он к стоявшему в ожидании за своей партой Вовке Ткаченко. – А вы, – указал на меня, – продолжайте!.. Всем молчать! Тишина! Слушаем вас…» – Авенир Иванович, единственный из всех учителей, обращался к ученикам на «вы».)

Застигнутая врасплох, я не знала, о чем говорить, что «продолжать». По едва шевелящимся губам сидящей справа от меня Сарры Раевой определила: «Чацкий».

– …Не образумлюсь, виноват, – нерешительно начала я монолог Чацкого, – и слушаю – не понимаю…

– Вот именно: «И слушаю – не понимаю…» – с необычайно мстительными нотками прервал меня Авенир Иванович и добавил презрительно: – Садитесь. Ставлю вам, поклонница Шерлока Холмса, пару. Нет – единицу! Пожалуйте, дневник сюда.

Я чуть не ревела от обиды и досады – ведь на носу уже были экзамены, а тут – «единица»! Кстати, и на экзаменах мне попался вопрос: «Грибоедов. „Горе от ума“. Я отшпарила без запинки монологи Чацкого и Фамусова, и все время мне казалось, что в глазах Авенира (так запросто звали мы между собой учителя) прыгали за очками веселые бесенята.

Ах, зачем я все это вспоминаю, зачем опять растравляю себе душу? Может быть, и не было ничего этого? Может, проклятое рабство тянется всю жизнь, а то, что вспоминается, – лишь мимолетный сказочный сон?

…А вечером неожиданно прикатил Николай (нет, вру – не «неожиданно» – весь день томило неясное и вроде бы безнадежное предчувствие встречи: ведь не воскресенье сегодня, а суббота). Но заглянул он ненадолго – всего не несколько минут: немец-механик дал ему свой велосипед и попросил съездить в деревню, к Клодту за какой-то деталью для трактора. Деталь эта – конусообразный, блестящий цилиндр – уже была приторочена сзади, на багажнике.

Мы в этот момент собрались ужинать. Николай отказался разделить с нами компанию, как всегда «поджимало время», а позвал меня прокатиться с ним до деревни. Я, конечно, и не подумала отказаться и под недовольное ворчанье мамы: «Куда выскочила из-за стола? Останешься без ужина!», и под виноватые оправдания Николая: «Не сердитесь, тетя Аня. Через 10–15 минут я доставлю вашу беглянку обратно» – вышла за ним на улицу. Был он сегодня в обычной рабочей робе – грязно-зеленого цвета брюки и такая же куртка с «ОСТом» на груди, но все равно и в этом наряде ощущалась какая-то особая опрятность: без единого пятнышка куртка, будто только что из-под утюга, туго затянутый ремень на ней.

Ох и хорошо же мы прокатились! Правда, я, сидя на раме, все время чувствовала себя скованно, – казалось, Николай вот-вот напомнит о том нашем нелепом пасхальном поцелуе. Но он – умница! – держался так, как будто ничего и не было. Разговор все время шел на отвлеченные темы.

Я постоянно ощущала на своей шее его дыхание. Был момент, когда он (случайно или нарочно?) прижался горячей щекой к моему затылку. Я невольно отстранилась и услышала: «Не дергайся, иначе загремим оба в канаву. Твоя коса мне мешает».

Возле поворота в деревню Николай развернулся, и обратный путь мы ехали медленно. Колесник рассказал о недавней беседе с приехавшим в отпуск сыном управляющего, по имени Фриц. По выражению Николая, он выглядит общипанным, задерганным, но держится с «восточниками» надменно, хорохорится: мол, нынешним летом армия фюрера непременно возьмет реванш, мол, русский медведь только зимой, в лютые морозы, хорошо воюет.

Слышавший этот разговор немец-механик, его зовут Рольф, молча и насмешливо посмотрел на Фрица. А когда тот, насвистывая, вышел из гаража, плюнул себе под ноги и, взглянув на Николая, выразительно покрутил пальцем у виска: «Кретин! Собирается брать реванш! Помолился бы Богу, чтобы башку не потерять в России».

Сам Рольф списан из армии «по непригодности к дальнейшей службе». Он воевал где-то под Ленинградом. Был шофером грузовой машины. Попав однажды под бомбежку, получил ранение в плечо. Сейчас у него одна рука висит плетью и постепенно усыхает. Обычно неразговорчивый со всеми, Рольф отличает почему-то Николая, уже несколько раз заводил с ним беседы на «щекотливые темы». Сказал, что он уже давно разуверился в военном гении фюрера и предполагает, что исход войны будет страшным для Германии.

Хорошо, что так говорит немец. Кажется, уже многие из них прозревают. Только смогут ли они, эти прозревшие, остановить либо сбить с пути безумно разогнавшуюся кровавую колесницу войны?

Простились мы возле дома Гельба. Николай покатил к себе, а я, вконец закоченевшая (к вечеру сильно похолодало), побежала домой. Он сказал, что завтра придет пораньше и, возможно, проведет у нас весь день: немец-механик в благодарность за помощь обещал посодействовать ему в отношении «урляйба»[64]. Это было бы замечательно!

2 мая

Воскресенье

10 часов вечера

Ну все! Я влюбилась, и, кажется, окончательно! Слышишь, моя совесть-тетрадь, я влюбилась! И счастлива этим, счастлива, счастлива! А главное, что я знаю теперь, – и ко мне мой избранник тоже неравнодушен. Да, да, я это чувствую, ощущаю каждой своей клеточкой.

Сегодня в девять часов утра, когда мы с Галей еще ходили с «буклями» на голове, заявились Николай Колесник с Сергеем, оба разодетые, разутюженные. В шутливой форме приказали срочно справляться и идти с ними. Куда? Да все равно куда – просто на воздух, на природу. Ведь у них впереди – уговаривали – целых три часа свободного времени, преступно терять хотя бы минуту (конечно, ни о каком «урляйбе» для Николая управляющий и слышать не захотел, лишь распорядился выдать ему «аусвайс» на полдня – до дневной уборки на ферме). Оживленное, праздничное настроение ребят передалось и мне. Быстренько собралась, надела заранее отутюженный костюм, расчесала кудри – все, готова! Галя тоже вначале было засобиралась, но, узнав, что придется идти без пропуска, тут же раздумала. «Ни! – сказала твердо. – Без папиры я нэ можу». А я бесшабашно решила: черт с ним, с «аусвайсом»! Ну, заберут, на худой конец, в участок – так не посадят же за это сразу в концлагерь. Да и вахман, кстати, как-никак знакомый – неужели не сделает никакой поблажки?

Можно было бы, конечно, сходить за пропуском к Шмидту, но, во-первых, вчера он опять наорал в бешенстве на меня за то, что якобы я неплотно закрыла после уборки дверь в курятнике и двух выскочивших во двор кур тут же задавил Вольф. Во-вторых, я просто побоялась лишиться законного отдыха: ведь, несмотря на воскресный день, Шмидт спозаранку угнал всех наших мужчин и Симу в придачу – насыпать из буртов картофель в мешки и грузить в тракторный прицеп. А я уже по опыту знаю, что лучше в такие моменты ему не попадаться на глаза.

Словом, я пошла с ребятами одна и без «аусвайса». Спускаясь с крыльца, Николай подал мне руку. Уверенная, что этот «джентльменский» жест не останется без внимания, я невольно посмотрела в сторону дома Гельба. Так и есть: дверь чуть-чуть приотворена, и Гельбиха уже на посту. В темной щели белеет ее луноподобное лицо. Поняв по нашим улыбкам, что обнаружена, фрау Гельб широко распахнула дверь, встала на пороге: «Гутен морген[65], Вера. Шпацирен геен?»[66] А сама в этот момент во все глаза уставилась на Николая и Сергея. Ну, будет теперь у ней с Анхен разговоров!

И Эрна тоже пялилась на нас из своего окна. Я случайно обернулась и, словно на острие ножа, напоролась на ее взгляд, полный ненависти и зависти. Вот так-то, рыжая фрау Эрна, смотри и завидуй, исходи злостью. Да, я, русская девчонка, со страшным для тебя «ОСТом» на груди, иду по твоей вонючей немецкой земле рядом с нашими же русскими парнями (да еще с какими парнями! – ваши-то вшивые фрицы и в подметки им не годятся!), – иду и плюю и на твою ненависть, и на твои насмешки, и на твою черную, ядовитую злобу. Вот так!

Ребята решили зайти сначала за сигаретами к фриезеру, и мы направились в деревню напрямик, по железной дороге. И тут нас подстерегала неприятность. На станции, возле отцепленного вагона, стоял сам Шмидт и, заложив руки за спину, выпятив пузо, наблюдал, как чумазые наши «керлы» грузили в вагон картофель. Симы среди них не было, – наверное, он уже отпустил ее домой. Шмидт заметил нашу «тройку» издалека и озадаченно и неодобрительно уставился на нас (еще бы: все время он видел меня лишь в «затрапезном» виде, а тут при таком «параде»!).

Я страшно переполошилась в душе – а вдруг этот психопат сейчас вспомнит об «аусвайсе» и вздумает при ребятах снова наорать на меня, испортит такой прекрасный выходной. Но Шмидт от неожиданности, наверное, забыл, что никакого пропуска мне не давал, и лишь спросил с угрюмой насмешкой: «Шпацирен? И сразу с двумя кавалерами? Не слишком ли много для одной? Смотри, чтобы завтра в норме явилась на работу!»

Грязный хам!

А в остальном все было отлично. У фриезера сигарет не оказалось, и мы отправились к Клееманну. А там я наконец-то познакомилась с новенькой «остарбайтерин», прибывшей из России всего с месяц назад. Ее тоже зовут Галя, а фамилия Лебедь. Она приехала в Германию со своей младшей сестрой Люсей, но на бирже их разлучили. Галю выбрал в служанки в свой гастхауз Клееманн, а Люся попала на небольшой хутор в противоположной стороне Грозз-Кребса, где ей приходится и в поле работать, и коров доить, и в доме прислуживать.

Наш Мишка уже познакомился с Галей и как-то рассказывал мне про нее. К моему удивлению, и Николай с Сергеем тоже оказались хорошо знакомы с ней – дружески поздоровались, легко и непринужденно вступили в разговор. У меня даже ревность шевельнулась в сердце – такая эта Галя хорошенькая! Большие васильковые глаза под черными, стрельчатыми бровями, и черные до плеч вьющиеся волосы. Упругие, пухлые, ало-вишневые губы, а на щеках при улыбке – ямочки. И одета весьма со вкусом: короткое темно-голубое платье стянуто в узкой талии белым батистовым передничком с кружевной отделкой. На голове – такая же крохотная наколка. Видимо, новая служанка пришлась по вкусу бездетной фрау Клееманн и она постаралась, принарядила свою холопку.

К сожалению, много поговорить с Галей мне не пришлось. На этот раз сама хозяйка восседала за начищенным до блеска пивным «семафором» и, как мне показалось, с неудовольствием прислушивалась к нашему разговору. Галя лишь сумела сказать, что жила она вместе с отцом и сестрой под Киевом, в городе Василькове, и оттуда ее и Люсю взяли в одну из ночных облав.

Сергей под каким-то предлогом остался еще в лавке, а мы с Николаем вышли. Рассказывая о чем-то, Николай, словно случайно, взял меня за руку, и мы так и шли с ним с переплетенными пальцами по залитой солнцем улице, под перебрех деревенских дворняг, провожаемые злыми, завистливыми взглядами встречных немок.

А между тем время не шло – летело, в нашем распоряжении оставалось уже всего каких-то полтора часа. Мы решили идти в Литтчено (куда же еще?), зайти к Вере (что-то она давно не заглядывала к нам), а оттуда прогуляться в сторону Почкау. Настроение у обоих было отличное. Мы шутили, болтали о всяких пустяках. В этот предполуденный час шоссе за деревней оказалось абсолютно пустынным, лишь один раз нас обогнал пожилой немец – велосипедист, долго, вихляя рулем, оглядывался, многозначительно прищелкивал языком. В густых кронах растущих по обочинам дороги лип без конца заливались, чирикали, свистели птицы, словно невидимый ликующий весенний оркестр сопровождал нас. Но чем ближе мы подходили к развилке, тем тревожней и беспокойней стучало мое сердце. Почему-то казалось: именно здесь я услышу наконец единственные, самые важные для себя слова. И не ошиблась.

Внезапно став серьезным, Николай остановился, легонько притянул меня к себе за плечи.

– Вера, я должен тебе сказать…

– Не надо, Коля! – Я опять страшно переполошилась, испугалась чего-то. – Нет. Только не сейчас, хорошо? Понимаешь, я догадываюсь, о чем ты… Просто не надо сейчас никаких слов. Не обижайся, ладно?

– Да нет, зачем же? – взволнованный, он смотрел на меня. – Зачем же обижаться? Я рад, что не ошибся в тебе.

А дальше все было удивительно хорошо.

Мы все так же неторопливо шагали по перечерченному солнечными бликами асфальту, но чувствовали себя такими близкими друг другу! Мои пальцы по-прежнему сжимали его пальцы, другой рукой он обнимал меня за плечи. Теперь наш разговор был серьезным, он касался будущего. Николай поделился своими планами: он будет геологом, только геологом. Если, конечно, останется жив. Он с детства мечтал об этой профессии и непременно добьется исполнения мечты. Вернется в Киев, снова пойдет в институт.

– А ты? – Николай с улыбкой посмотрел на меня, на мгновенье крепко притянул к себе. – Я слышал, ты сочиняешь стихи, и, как говорят, неплохие. Почитай мне, пожалуйста.

Я растерялась, оробела – читать ему свои наивные творения, когда он сам – до последней минуты я твердо была убеждена в этом – когда он сам пишет стихи!

– Хорошо, я почитаю тебе. Но прежде скажи: «…Ищу я в этом мире сочетанья прекрасного и тайного, как сон…» – это твое?

Николай удивленно посмотрел на меня, потом громко рассмеялся:

– Нет… Конечно же нет. Это – Блок… Александр Блок. Кстати, у меня есть томик его стихов. Хочешь, принесу тебе?..

– Ну, знаешь, читать после настоящих поэтов свои жалкие вирши я не намерена. Да и не стихи у меня вовсе, так – слабые попытки. Не буду я читать!

– Будешь! – Он снова крепко притянул меня к себе за плечи. – Будешь! Не упрямься. Что мне до Блока или до кого другого! Я готов слушать тебя всю жизнь. Я люблю тебя…

Его глаза – серые, в мелких голубоватых крапинках, обрамленные черными, подпаленными на концах золотом ресницами, – были совсем близко. Наши губы встретились…

Какое же это блаженство – поцелуй любимого! Я так счастлива, что наконец-то познала это! С тем первым, властно-жестким и торопливым поцелуем, сорванным под акацией, и сравнения-то нет. Этот – несмелый, сквозь пропитанный сладкой отравой.

Конечно же, я прочитала Николаю все свои стихи, вспомнила даже совсем ранние, полузабытые, написанные то ли в третьем, то ли в четвертом классе. Смешные, светлые, полные героико-патриотического пафоса строки.

К Вере мы не зашли, не сговариваясь, свернули на дорогу, ведущую в Почкау. Снова целовались, а в промежутках с шутками вспоминали подробности нашей первой встречи в полицейском участке. Что бы было, ужасались, если бы тройку беглецов поймали не в предместьях Грозз-Кребса, а где-то в ином месте, и если бы вахман вызвал переводчицей не меня, а какую-то другую «фифу».

И тут Николай опять завел речь о побеге: «Давай уйдем вместе, – сказал он. – Мне кажется, если мы будем вдвоем – нам повезет и мы пробьемся к своим. Нам не простят, – говорил он, – пассивности, да и собственная совесть не может больше ждать. Надо решиться, сделать выбор. Не все же время держаться за материнский подол».

– Обожди, – сказала я, обрадованная тем, что и в таком важном деле он видит нас вдвоем. – Обожди, Коля. Напрасно ты так – о «подоле». Мама меня, пожалуй, на этот раз не удержит. Но не сейчас же, не сегодня и не завтра, ты мыслишь этот побег. По-моему, разумней, безопасней уйти ближе к осени, когда ночи станут длиннее и на полях будут овощи.

Недалеко от огороженного жердями летнего выпаса, где от дороги отделялась тропинка, ведущая в Брондау, стояли, зацепившись языками, три худущие, как те жерди, немки. Тут же вертелись, визжа и хохоча, два пацаненка, бросавшиеся друг в друга дохлой вороной. Николай (он уже опаздывал) нерешительно оглянулся на немок.

– Значит, договорились: ты обязательно напишешь мне, а в следующее воскресенье я постараюсь снова вырваться. Так же, пораньше. Ну, до встречи.

Оглянувшись еще раз, он решился – не обращая больше внимания на немок и на воцарившееся позади негодующее молчание, обнял меня, крепко прижался к моим губам:

– Теперь беги. И помни – я люблю тебя.

На обратном пути я решила все же зайти к Вере, но ее дома не оказалось.

– Отпущена мною к сестре, – сухо ответила на мой вопрос хозяйка и недоуменно уставилась на меня: – Она же к тебе ушла… Как вы могли разминуться?

Значит, Верка уже у нас. Я прибавила шаг, почти бежала. Рассказать ли ей о том, что у нас произошло, открыть ли мою тайну? Нет, пожалуй, не расскажу – у нее язык длинный, как помело, сразу всем все станет известно. А может, все-таки сказать? Николай ей безразличен, для нее весь свет затмил сейчас Женька. Да, пожалуй, расскажу. Расскажу…

Вся погруженная в сладкие воспоминания, а также растревоженная данным согласием на побег, я совсем позабыла, что у меня нет «аусвайса», и вздрогнула, когда вдруг из-за поворота вылетел велосипедист. Но слава Богу, это оказался не Квашник, а Люсьен. По-видимому, он возвращался из Петерсхофа, где тоже есть лагерь французских военнопленных.

Поравнявшись со мной, Люсьен проворно соскочил с велосипеда.

– А я видел вас сегодня с одним русским парнем, – сказал он, едва поздоровавшись. – Я стоял у себя на крыльце, а вы, гордячка, шли мимо и, увы, даже не заметили своего давнего поклонника. О Боже, такого со мной еще не случалось, обычно я, – он подчеркнул слово «я», – обычно я позволяю себе «не замечать» некоторых девиц. Скажите, кто он, этот мой соперник – ваш друг?

– Да, да, Люсьен, друг, даже больше, чем друг. – Меня прямо-таки распирало от счастья, я чувствовала себя по-королевски щедрой и расточительной.

– Счастливчик, – вздохнул Люсьен. – Мне бы такую девушку. Он хоть понимает, этот ваш друг, какой шадтс-клад плывет ему в руки?

– Что значит – «плывет»? – не могла не возмутиться я. – Это мой выбор! Я сама его выбрала! А теперь, Люсьен, пожалуйста, уезжайте. Вдруг опять нагрянет Квашник. Понимаете, у меня нет пропуска, а тут еще вы… Прошлый раз – помните? – он все же нагнал меня и грязно оскорбил.

– Муд-дак! – неожиданно смачно по-русски выругался Люсьен и пригрозил: – Когда-нибудь я звездану этому кретину между глаз.

Но на велосипед все же нехотя сел. Отъехав, обернулся, приложив пальцы к губам, послал воздушный поцелуй: «До свиданья, Вера-Настья. Франце – Руссланд – дружба – фрейндшафт!»

Уф. Все. Кончаю свою писанину. Уже почти два часа ночи. О том, что произошло дальше, – напишу завтра. А сейчас – спать, спать, спать. Но усну ли я?

5 мая

Два вечера не могла взять в руки дневник – уставала не то что до отупения, просто до одури. Сев продолжается, и продолжается моя идиотская беготня за сеялкой. А сегодня умудрилась каким-то образом натереть пятку. Пришлось скинуть клемпы. Стала гоняться по холодной пашне босиком и, не заметив в земле зеленого бутылочного осколка, распорола почти до половины большой палец на ноге. Пока бинтовалась (кровь никак не останавливалась, даже решилась разорвать на полоски платок с головы), Шмидт вынужден был остановить трактор. Конечно, устроил опять грандиозный «ор». «Дурья башка, – вопил, – не придумала ничего умнее, как разуться! Кто в эту пору ходит без обуви? Не надейся, я не позволю тебе лодырничать!»

После обеда к сеялке приставили насмерть перепуганную Галю, а меня взамен ее определили в «немецкую бригаду» готовить к посадке фасоль. Так и сидела до конца дня вместе с Линдой и Эрной на амбарном чердаке вкруг расстеленных на полу газет. Линда периодически рассыпала на газеты тонким слоем фасоль, и мы выбирали среди блестящих лакированных зерен заплесневелые сморщенные комочки, черную высохшую шелуху. Позднее к нам присоединилась и Клара. Видимо, за часы совместной работы немки уже успели пересудачить обо всех своих проблемах, поэтому принялись за меня.

– А к Вере-то какие кавалеры в воскресенье приходили! – начала не без ехидства Эрна и уставилась в упор рыжими глазами. – И не боишься сразу с двумя?

До меня не сразу дошел смысл ее грязного намека.

– А что мне бояться? У нас у всех пропуска были при себе. Мы погуляли…

– От таких прогулок дети рождаются, – под дружное, скабрезное хихиканье заметила Эрна и добавила злобно: – И что из себя святошу корчит! Такая же, как все! Вон сколько русских баб ходят с животами.

Растерявшись, я не сразу нашлась, что ответить, и тут в разговор вступила Клара.

– Русским женщинам хорошо, – мечтательно, с завистью произнесла она. – Там, в своей России, с нашими немецкими солдатами вовсю любовь крутили, а приехали сюда – и здесь русских и польских парней навалом.

– Ну, насчет немецких солдат – не надо! – возмутилась я и осеклась, вспомнив обширную Аделькину коллекцию «либлингов». – Для русских девушек ваши немецкие солдаты – враги. Они пришли в нашу страну с оружием.

– Но ведь и ты получаешь письма от немецкого солдата. Говоришь «файнд» – «враг», а сама переписываешься. – Все они с любопытством и неприязнью уставились на меня. – Скажи, с чего бы немец стал писать тебе?

Ах вот оно что! Этой смазливой немочке не дают покоя те два письма, что я получила из дома. Курт Келлерман – такое, кажется, имя было на конверте… Мне прямо до колик в животе захотелось подурачить их.

– Ну, Курт – это совсем иное! – с нежностью сказала я. – Мы влюблены друг в друга без памяти. Он сын богатого фабриканта или даже банкира. Вот приедет после войны за мной, мы поженимся. Уже все решено…

Эффект был потрясающий! Обе немки, и в особенности Клара, застыли с вытянутыми физиономиями, с вытаращенными глазами. И только «хвостдейтч» реагировала по-другому. Ее лицо покрылось алыми пятнами, на нем отражались попеременно насмешка, нетерпение, досада, нерешительность. Наконец Линда не выдержала:

– Врет она все! Врет! Это из дома ей родные пишут, только конверт немецкий. Совсем незнакомый солдат подписывает.

Как же я хохотала и как потом негодовала и возмущалась! Глядя на меня, подхихикнули и Эрна с Кларой. А Линда сидела пристыженная, даже шея у нее сделалась пятнистая – ведь выдала себя с головой! Это надо же – распечатывала, а потом снова заклеивала мои письма. Что она искала и что понимала в них? А может, носила кому-нибудь, чтобы переводили? Откуда ей известно, что адресат мне «совсем незнакомый»?

– То, что ты делаешь, у нас, русских, называется подлостью – ниедерфрехтиге, – глядя в упор на Линду, отчетливо, чтобы все поняли, сказала я и пригрозила: – Подожди, я схожу на почту, поставлю их в известность о твоих проделках…

После недолгого, отчужденного молчания Клара начала снова: «Но вот ты так хорошо говоришь по-немецки – откуда это? Не может быть, что из школы. Мы узнавали у Гали, она ведь тоже учила наш язык, однако почти ничего не может.

– Дура эта Галя, вот и не может, – авторитетно заявила Эрна. – К тому же грязная, недалекая замарашка. Да, что говорить – почти все русские женщины такие, удивляюсь, как только с ними наши солдаты спят. Приехали сюда – наверное, показалось, что в рай попали.

– Почему же дура? – проигнорировав «рай» и «спящих солдат», оскорбилась я за Галю и за остальных «почти всех». – Вот вы обе не умеете по-русски – не считаете ведь себя дурами, верно?

– А нам и ни к чему учиться вашему языку, – презрительно фыркнула Клара. – Нам, немцам, он не понадобится.

– Как знать, как знать… – загадочно произнесла я. – Возможно, и понадобится. Возможно, и очень скоро.

После этого наша «милая» беседа прервалась. Уже надолго. До вечера. Линда вскоре ушла готовить ужин, а Клара и Эрна вполголоса принялись сплетничать о какой-то фрау Хани из Почкау, которая совсем потеряла совесть: муж в госпитале, а она с сопляками крутится, перепортила всех деревенских мальчишек… Вот так. Себя, своей грязи не замечают, только русские им глаза колют.

Спустившись с чердака, я, преодолевая нерешительность, подошла, прихрамывая, к Шмидту. Под навесом сарая он чистился после работы на тракторе от пыли: мягкой метелкой обмахивал рукава френча, широченные бриджи. Сначала не понял меня: «Какие письма? – Потом глазки его забегали, шея побагровела. – Хорошо. Я разберусь. На почту тебе не следует идти. Я сам скажу Линде, чтобы больше этого не делала. Ступай. Я устал – их бин мюде».

И я поняла, что это именно он приказал Линде просматривать нашу корреспонденцию из России. А может, не только из России, но и всю остальную. А ведь Зоя мне пишет иногда такое… Надо срочно предупредить ее об этом. Внезапно меня обожгла догадка. Может быть, и мои письма к ней так же просматриваются на почте, прочитываются определенными осведомителями. О Господи, как все это осточертело и как тошно, как гадко на душе. Хоть бы что-нибудь услышать отрадное! Но в обед получили газету – и опять в ней пустота. Лишь привычное вранье о «задавленной большевистским игом несчастной России» да набившие оскомину хвалебные слова о высокой миссии «освободителей».

Сейчас заканчиваю свои записи, а в памяти неожиданно всплыл давний эпизод, произошедший почти в самом начале нашего пребывания в Маргаретенхофе. Это я сейчас, как сегодня отметила Клара, так насобачилась по-немецки, а тогда… Помню, был первый день жатвы. Шмидт сам взгромоздился на жнейку, а мама, Сима и я следом за ним вязали и ставили в услоны снопы. Чуть в стороне, на выступающей за край поля низине, Леонид и Василий косили рожь вручную. Проезжая мимо, Шмидт, не останавливая лошадей, указал кнутовищем на громадный, выше человеческого роста гранитный валун, что стоял вблизи от межи. Одновременно, кивнув на махающих косами ребят, повелительно бросил мне через плечо с верхотуры своего сиденья что-то непонятное. Что же? Я не поняла ни слова и стояла в полной растерянности и нерешительности.

– Шмидт велел сдвинуть тот камень в сторону, – наконец сказала я, подойдя к Василию и Леониду. – Наверное, он мешает проезду.

– Он что – совсем спятил, этот придурок? – пробурчал Василий, недоверчиво осматривая глыбу. – Умнее ничего не придумал?

Напружинившись, мы все пятеро дружно налегли на теплый от солнца гранит, но валун, конечно же, даже и не шелохнулся.

– Пусть этот толстомясый сам тут надрывается, если ему так хочется, – с досадой сказал, утирая со лба пот, Василий и зло сплюнул себе под ноги. – Давай, Ленька, обкосим валун вокруг, чтобы жнейка смогла беспрепятственно проехать.

И тут-то до меня наконец дошло: наверное, «толстомясый» приказал именно то, что предложил Василий! Как же я не поняла? А может, все-таки велел убрать, передвинуть глыбу?

Со страхом ждала я приближения объезжавшей вкруг огромного поля жнейки – ведь уже успела в полной мере узнать бешеный нрав своего работодателя. Разгоряченные, сытые лошади, бодро помахивая гривами и хвостами, шумно проследовали мимо. Шмидт с высоты стрекочущей жнейки молча и равнодушно скользнул взглядом по выкошенному вдоль валуна широкому ряду. Так и есть: ни бельмеса я не поняла, хорошо, что Василий догадался! Увязывая вслед за Василием и Лешкой снопы, я, конечно, благоразумно помалкивала о своей оплошности. А они, ни о чем не подозревая, еще долго измывались над панским тугодумием и тупостью.

Сейчас, конечно (говорю это без хвастовства), подобный казус вряд ли произошел бы со мной. И в этом немалая заслуга словаря Генриха, в который я продолжаю частенько заглядывать. Навыку разговорной речи способствует и ежедневное общение с семействами Шмидта, Гельба и Эрны. Да ведь и при редких встречах с пленными англичанами и французами тоже приходится изъясняться только по-немецки. Вот откуда и совершенствуется язык.

Василий и Миша тоже уже сейчас неплохо «шпрехают по-дейтчи», а вот Леонид и Галя пока ни «бум-бум». Ну ладно, Гале простительно – она здесь недавно, а уж Лешке пора бы хоть немножко начать разбираться. Каждый раз, когда Шмидт начинает что-то ему говорить, Леонид напряженно, с надеждой ищет глазами меня или Мишку. И сколько уже было нелепых историй и, как следствие этого, панского «ора», когда Лешка делал не то, что надо, или шел не туда, куда следует.

Ох, пора заканчивать. Я ведь совсем о другом хотела сегодня сюда писать. Мыслила закончить наконец рассказ о второй половине минувшего воскресенья, тем более что и рассказать-то есть о чем. А вот, как часто это бывает, неожиданно понесло не в ту степь.

7 мая

Ну-с, продолжу наконец о том воскресном дне. Итак, дома меня ждала Вера, сразу накинулась с упреками: мол, совсем забыли ее, даже ходили без нее к «англикам», а она, бедная, пролежала больше двух недель больная, в жару, на что уж «колдовка» – и та испугалась, посылала к лекарю за лекарствами.

Без паузы заявила: «Сейчас же пойдем к Степану – там сегодня веселье ожидается. Приходила Нина, велела обязательно быть. Не веришь? Спроси хоть у Гальки или Мишки!»

Галя и Миша подтвердили: «Да, была Нина. Лишь недавно ушла. Действительно, звала сегодня к Степану».

Честно говоря, после пережитых волнений мне так не хотелось никуда выходить из дому! Тянуло страшно к своей тетради. Кроме того, предстояло выполнить приятный долг – написать письмо Николаю. В голове уже складывались заветные строки…

Но отказаться в этот раз – значило бы смертельно обидеть Веру, она ведь и так уже считала себя обиженной: болела, а никто из нас к ней не сходил, не навестил «болящую». Без нее же мы ходили к Нине, что равнозначно – «к англикам», а она так надеялась сходить туда вместе!

Делать нечего. Наскоро перекусили. Потолкавшись шумно и бестолково перед зеркалом, накинули пальто, вышли. Галя с нами не захотела идти, направилась в «Шалман», к Наталке, а мы зазвали с собой Симу. Неожиданно и Леонид с Мишей тоже собрались вдруг к Степану, но что-то замешкались, обещали быть следом.

Всю дорогу Вера без устали тарахтела, то и дело доставала из кармана зеркальце и смотрелась в него, а потом вдруг с хохотом выхватила из рук проезжающего мимо на велосипеде немецкого парнишки пышную, голубоватую ветку сирени. Ну, Верка! Как всегда, в своем репертуаре! Вначале мне не терпелось поделиться с нею своими переживаниями, но Вера настолько была занята собой и предстоящей встречей с «англиками», что я с некоторой обидой прервала на полуслове свои откровения. И кажется, к лучшему. Вскоре нас догнали Леонид с Мишей, и в дом Степана мы вошли все вместе.

Никакого веселья там, увы, пока не было. В просторной чистой комнате, где, кроме двухъярусной кровати, продолговатого, накрытого вязаной скатертью стола, скамейки да нескольких стульев, ничего больше из обстановки не оказалось, старая женщина, сидя возле изразцового камина, вязала что-то длинное и серое. Возле ее ног, примостившись на полу, мотали, толкаясь и озорничая, пряжу в клубок два конопатых, вихрастых мальчишки – сыновья Степана – Генка и Толька. В комнате было жарко, – наверное, несмотря на теплую погоду, топили камин.

Старуха приветливо поздоровалась с нами и, отложив вязанье в сторону, скрылась за легкой цветастой занавеской, отделяющей вход в маленькую каморку. Вскоре оттуда вышел Степан – оказывается, он спал. Ему лет под пятьдесят. Он небольшого роста, сухощав. Редкие, цвета соломы волосы тщательно зачесаны назад. Лицо бледное, неулыбчивое, под глазами слегка припухшее. Мне вспомнилось, что Нина рассказывала о нем: Степан с женой работали в Ленинграде на каком-то оборонном заводе, находясь на казарменном положении, неделями не бывали дома. Опасаясь, что немцы вот-вот займут Гатчину, Степан на попутных машинах (электрички уже не ходили) поехал за ребятами и матерью. Но проскочить обратно они уже не успели. Его жена осталась по ту сторону фронта, а Степан с сыновьями и матерью оказались в конце концов в Германии. Здесь ему пришлось вспомнить о прежней профессии парикмахера – когда-то, в юности, учился этому делу. Машинку, ножницы, расчески, прочие причиндалы привез с собой и теперь в свободное время обслуживает всю проживающую в этой округе неарийскую братию: пленных англичан за сигареты, поляков и прочих «восточников» – безвозмездно. Наши хлопцы тоже однажды уже подстригались у Степана, вернулись от него неузнаваемо преображенными, наодеколоненными (одеколоном его, естественно, также снабжают англичане).

Мишка и Леонид познакомили нас с хозяином. Уселись за стол, завели беседу. Вскоре появилась откуда-то засаленная колода карт, от нечего делать стали играть в «дурака». Стукнула дверь, вошла Нина: «О-о, вы уже здесь!» Лукаво улыбаясь, наклонилась к моему уху: «А я специально прибегала к вам. Джонни очень просил, чтобы ты пришла». И уже для всех объявила: «Я видела сейчас Томаса, они там собираются. Сейчас придут сюда».

И тотчас раздался стук. Появился первый англичанин – высокий, светловолосый, на новеньком, словно с иголочки, мундире протянулись через грудь две серебряные грозди аксельбантов. Ух ты! Видно, «шишка» какая-то. Галантно наклонив голову, представился – его зовут Роберт, – подсел к столу. Понаблюдав какое-то время за игрой, попросил у Миши карты (я со Степаном играла против Веры и Мишки). Тот нехотя передал их ему, при этом, указывая на меня, предупредил серьезно: «Следите за ней получше! Она – жулик, каких свет не видывал».

Ну, после этого мне и впрямь ничего не оставалось делать, как жульничать напропалую. Но мой иностранный противник оказался, пожалуй, еще более глазастым, чем Мишка. Он каждый раз, вежливо улыбаясь, решительно возвращал мне «случайно» не ту положенную карту.

Пришел Джонни, тоже при полном «параде», с улыбкой поздоровался, как со старой знакомой. Появились еще англичане, поочередно знакомились: «Боб… Томас… Фред…» Вошла группа поляков, и среди них Зигмунд и Янек от Нагеля. Последним пожаловал Игорь. Игра в карты закончилась. Не отходивший от стола Джонни с притворной печалью промолвил: «У всех такие красивые цветы, только мне никто не подарит». Не раздумывая, я протянула ему отданную мне Верой голубую ветку сирени: «Пожалуйста. Дарю!»

Кто-то из англичан принес аккордеон, и Джона усадили играть. Раздались уже знакомые, нежно-тоскующие звуки. Обращаясь ко мне, Джонни, краснея, сказал: «Эту мелодию я ответно дарю вам. Отныне она – ваша».

Веру пригласил на танец черноглазый «англик» по имени Фред, а Роберт сразу направился ко мне. Склонился в поклоне, вскоре преподнес комплимент: «Вы замечательно танцуете и вообще очень напоминаете мне английскую девушку». Ха! Английскую! Прищурив насмешливо глаза, что должно было означать крайнюю степень превосходства, я со значением посмотрела на него: «Я – русская и танцую по-русски!»

Раскрасневшаяся Вера продолжала кружиться в вальсе и в фокстротах, а я больше не стала танцевать – несмотря на открытое окно, было страшно жарко и душно, подсела к Симе. Рядом тотчас же оказался Роберт. Потеснив Игоря, примостился с краешку скамейки, завел разговор: «Как жаль, что у нас нет общего языка и приходится довольствоваться немецким».

Поинтересовался – откуда я из России, чем занималась дома и какая у меня семья, давно ли приехала сюда, удивлялся, что за такой большой срок мы ни разу не встретились.

Рассказал о себе. Он – колонист, ирландец. Родители – состоятельные люди, занимаются скотоводством. В семье, кроме него, еще два брата и сестра. Роберт – младший из братьев. Он рано покинул дом, с семнадцати лет в армии. Был в Палестине, в Индии, в Африке, во Франции – словом, объездил почти весь свет. Сейчас ему 23 года. Поколебавшись, смущенно спросил:

– У вас есть с собой сумка – хандташе?

Я отрицательно качнула головой:

– Нет… А что?

– А пальто – мантель?

Кивнула на брошенное через спинку стула свое пальто:

– Вот оно… А что?

– Я скажу вам, только вы, пожалуйста, не сердитесь… Понимаете, я часто получаю из дома посылки. У меня много скопилось мыла. Я знаю, что немецкое очень плохое, пополам с песком, и хочу предложить вам свое…

Теперь пришла очередь смутиться мне:

– Нет-нет, благодарю вас. Я не нуждаюсь ни в чем. У меня мыла тоже достаточно. – Конечно, тут я здорово преувеличила, но не хватало еще подачки получать от этих расфранченных британцев!

Джон, бросив играть, тоже подошел к нам. Я перехватила его нарочито-свирепый взгляд, брошенный на товарища, и засмеялась. Он тоже засмеялся и спросил: «Вы не замечаете, что я сегодня немножко пьяный? Шнапс пил – вахман дал».

На этот раз Джон был «в ударе» (может, от шнапса?), напропалую острил, сыпал шутками, вспоминал всякие смешные истории. В ответ на мое замечание – как хорошо сыновья Степана научились уже говорить по-английски (оба мальчишки совершенно свободно изъясняются со всеми пленными), – Джонни рассказал, как два «маленьких негодяя» однажды крепко подвели его и Томаса.

Англичане впервые увидели русских девушек лишь тогда, когда Нина и Ольга появились в усадьбе. Нина показалась всем очень неприступной и гордой. Пойдет, бывало, с ведром к колонке за водой, заметит, что кто-то из пленных за ней наблюдает, и так гордо отвернется, так волосами тряхнет! Джону захотелось ей подольстить, и он спросил у Тольки:

– Как по-русски «королева»?

Для верности достал из кармана колоду карт, отобрав короля и даму, показал ему:

– Вот это – король, а это, допустим, – королева. Как будет по-русски?

Маленький сорванец хитро посмотрел на Джона, переглянулся с Генкой.

– А-а… Так это —…баба!

– Королева – «баба»? – уточнил Джонни, еще раз показав карту.

– Ну! Говорю – баба!

– В тот же вечер, – рассказывал Джон, – мы с Томасом решили познакомиться с Ниной. После работы проследили, когда она пошла к колонке за водой, подошли к ней, вступили в разговор. Ну, я и говорю ей таким восторженным тоном:

– Нина, знаете, вы – как баба!

Смотрю на нее, улыбаюсь во весь рот и не понимаю – почему она вдруг отвернулась, нахмурилась. Рассердилась за что-то? Или недопоняла чего?

Тронул ее за рукав, говорю снова:

– Нина, понимаете, вы очень похожи на бабу. – И на волосы ее показываю: мол, красиво очень головой делаете – гордо так и величественно. Одним словом, настоящая – баба!

И Томас тоже улыбается, поддакивает мне:

– Да, да, Нина, вы очень, очень похожи на бабу! – И опешили оба, когда она рывком – так, что взметнулось вверх пепельно-золотое облако волос – обернулась.

– А вы… А вы оба дураки и нахалы! И не смейте ни подглядывать за мной, ни следом ходить!

Она вырвала из рук Джона ведро: «А ну, прочь с дороги!»

Только тогда догадались Джон с Томасом, что произошло что-то неладное, когда увидели выглядывающих из-за сарая и буквально покатывающихся от смеха Тольку и Генку. Пришлось догнать пострелят, немножко оттаскать обоих за уши.

Мы все, включая и подошедшую Нину, хохотали над его рассказом. Нина объяснила причину своей тогдашней «гордости». До приезда в Германию у нее была длинная, толстая коса. Одна из «данцигских ведьм» срезала ее в бане, скорей всего для собственных нужд. От странной легкости на голове и появилась привычка встряхивать несуществующей косой.

Однако время за разговорами и шутками шло и шло. Вере надо было уже идти домой (ее партнер по танцам – Фред куда-то исчез, и она сидела погрустневшая). Стали собираться. Джон подал мне пальто, а обескураженный Роберт подошел к Вере. И тут случился страшный конфуз. Оказывается, у Верки оторвалась подкладка в рукаве и она никак не могла всунуть руку в пальто. Раз – и пальцы запутались в подкладке… Раз – и снова неудача. Сима, стоя рядом с ней, вполголоса выговаривала: «Ну и Верка! Вот неряха! Что скажут англичане…»

А Вера с красной от стыда физиономией, совсем растерявшись, бормотала: «Ах, тошно-лихо, Симушка милая. Вот осрамилась-то я!»

Тут Роберт догадался наконец, в чем дело, с невозмутимым лицом достал из кармана две крохотные булавки и вежливо предложил Вере зашпилить оторвавшуюся пройму. Вера сердито отказалась и в третий раз надела-таки пальто благополучно.

Прощаясь, Джонни и Роберт одновременно протянули мне руки. «Я буду ждать вас в следующее воскресенье. Приходите обязательно», – сказал Роберт. И Джон, краснея, повторил почти то же: «Вы должны обязательно прийти сюда в следующее воскресенье».

Всю дорогу Вера бурно переживала случившийся с ней казус, ругала на чем свет стоит и портниху, что когда-то шила это пальто, и свою «колдовку».

– Симушка, милая, я ведь знала, что рукав внутри оторвался, и только взяла иголку, только хотела зашить дыру, а колдовка, ведьма проклятая, срочно позвала, велела кур ощипывать. Ну, я и забыла потом… Верушка, как ты думаешь – этот рыжий расскажет Фредьке обо мне? – (Роберт Вере почему-то не понравился, она зовет его – «рыжий».)

А Сима и в особенности Мишка (он оставался с нами до конца, а Леонид ушел раньше) насмешливо подтрунивали надо мной. «Я ж говорил, – ехидничал Мишка, – что она со своим костюмом сразит, ту, май-то, всех сэров наповал! Смотрите-ка, уже сразу двоих обхмурила!»

А я слушала их и думала: никого-то я не собиралась здесь «обхмуривать». И никто меня не интересует, никто мне не нужен, кроме одного – сероглазого. И только его одного хочу видеть и слышать, и лишь его одного готова ждать бесконечно.

Но, слава Богу, ждать теперь осталось совсем уже немного – еще один длинный-длинный день, и я снова увижу его. Только бы не случилось с ним ничего плохого, только бы не возникли снова какие-либо препятствия. И хоть бы нога моя поправилась быстрее – палец пока не заживает и стал даже больше гноиться – видно, все-таки много грязи набилось в рану. Шмидт в поле меня не гоняет. Все эти дни сижу в амбаре по соседству с горластыми курами и тереблю скребками – готовлю для пряжи свалявшуюся овечью шерсть. Надоело – ужас! Правда, в одиночестве хорошо думается, и я даже принялась сочинять – ни больше ни меньше – поэму. Пока строки складываются легко, хватило бы только духу довести все до конца.

9 мая

Вот и прошло, пролетело воскресенье, а в голове и в сердце такой сумбур, такая смесь досады, беспокойства, тревоги. Все получилось как-то шиворот-навыворот, все пошло комом. Я не знаю, в чем дело, не ощущаю за собой никакой вины, но предчувствие какой-то беды гнетет меня весь вечер.

Вначале все было хорошо, даже очень. Николай, как я и ожидала, пришел рано – еще не было 10 часов. Огорчился, что я не смогу сегодня погулять с ним. Мой палец совсем разболелся, распух, я не смогла всунуть ногу не то что в туфлю, а даже в галошу. Остались дома. Николай пил с нами чай, рассказывал о своем детстве, о довоенной жизни, о достопримечательностях Киева.

Погода была отличная, и мы вышли с ним на задворки дома, сели на выступ фундамента под окном кладовки, возле грядок шпината. На Эрниной половине огорода копался в куче песка маленький Пауль. Николай, смешно надув щеки, поманил его. Мальчишка, потешно переваливаясь с ноги на ногу, волоча за собой лопатку, подошел к нам, с любопытством уставился на Николая. Тот посадил его к себе на колени, потом покачал на ноге. «Интересно, – сказал, – кем вырастет этот пацан и будет ли еще в мире вражда, когда он станет таким, как мы?»

Появилась из-за угла дома встревоженная Эрна, с красными руками, в вышитом полотняном фартуке (уж очень похожа эта вышивка на русскую – не муж ли прислал ей презент из «нищей» России?). Увидев возле нас Пауля, успокоенно заулыбалась, с интересом и любопытством оглядела Николая: «Прекрасная погода – не правда ли?» – «Шенес веттер, нихт вар?»

Подхватив Пауля, она принялась вытирать платком его грязные щеки и нос, а сама все косилась на Колесника, игриво улыбалась ему: «Беда с этими ребятами – растут без мужского присмотра. Мальчишка совсем уже не помнит отца, льнет к каждому мужчине. Да и я сама – хи-хи-хи – тоже, кажется, напрочь забыла, что такое – мужик!..» Ну и ну! Вот ведьма рыжая!

Она потащила упирающегося мальчишку в дом – Пауль никак не хотел уходить от нас, беспрестанно оглядывался и хныкал. Однако через пару минут они появились вновь. Пауль нес в руках две круглые теплые булочки, обсыпанные «цуккером-муккером». Остановившись перед Николаем, нерешительно и, как мне показалось, с сожалением, протянул их ему. Улыбающаяся Эрна, указав на меня, подсказала: «Обоим дай. Вот так…»

Николай поднялся, покраснел:

– А у меня, к сожалению… А-а, вот как раз кстати… Малыш, возьми – это тебе. – Он вытащил из кармана и вложил в маленькие пальчики Пауля огрызок граненого сине-красного карандаша.

– Рисуй, давай, солнце и небо. Чистое небо, понимаешь? – синее-синее, без самолетов и бомб.

– О-о, не беспокойтесь. – В голосе Эрны была сплошная патока, и вся она являла собой саму любезность, приветливость. – О-о, не беспокойтесь. Мы же знаем, какие у вас здесь трудности во всем… Сынок, скажи дяде – «спасибо». Какой хороший дядя! Ну, скажи – данке шейн.

Определенно какая-то чумная муха укусила сегодня эту рыжую хабалку – ишь, разливается соловьем. Не иначе как ей очень приглянулся Николай! Стерва такая – ненавидит всех нас, а прикинулась этакой добренькой святошей. «Сыно-ок, скажи дяде „спасибо“»… Какой хороший дядя! А как она смотрит на него, какими масляными стали ее рыжие глаза! И – надо же! – успела уже даже напудриться – вон комок пудры висит на щеке…

Николай, видно, понял мою реакцию, когда Эрна наконец скрылась, усмехнулся.

– Дурочка. Я же мальчишке, он-то при чем?

– А я и ничего! О чем ты? Что ты вообще выдумываешь? А ты… Ты заметил, как она на тебя смотрела?

– Они все смотрят на нас, как голодные… – Николай недоговорил, осекся, крепко прижал меня к себе. – Слушай, давай не будем о них! Только нам этого и не хватало – ссориться из-за всяких фашистских фрау. Что – у нас нет других разговоров, нет других интересов?

А потом было прекрасное время. Мы сидели, прижавшись друг к другу, и опять чувствовали себя такими близкими. «…Мы так близки, что слов не нужно…» Нас никто больше не тревожил. Окно кладовки, под которой мы расположились, было наглухо закрыто одеялом – в последнее время я избрала местом своих «откровений» именно кладовку, допоздна засиживаюсь в ней со своей тетрадью, – так что нас никто не видел, не слышал. Но все равно о самом сокровенном мы говорили шепотом: «Значит, в конце июля и не позднее… Ты скажешь маме?» – «Да, пожалуй. Я надеюсь, она поймет». – «Ничего не бойся. Вот увидишь – нам повезет. Главное – решиться. Мы будем вместе, совсем вместе». – «Милый, совсем вместе мы будем в России. Только в России…»

Я сказала Николаю, как ждала его всю неделю, какими долгими-долгими были для меня эти семь дней.

– Хорошая моя, – ответил он, целуя меня, – если б ты знала, как я рад был твоему милому письму. Я читал его каждую свободную минуту и выучил наизусть. Хочешь, расскажу?

Я зажала ему рот пальцами.

– Не надо! Следующее письмо я напишу тебе, быть может, стихами. Знаешь… Нет, не скажу… Потом. – Я чуть было не проговорилась ему, что рискнула писать поэму о любви. О нашей любви.

Но, как говорится, все на свете имеет свой конец. Окончились, пролетели и эти прекрасные часы. Примчалась Вера, и сразу все пошло наперекосяк.

– К Степану пойдем? – Верка вся кипела и бурлила от нетерпения. – Ну, что же ты? Подумаешь – нога! Как-нибудь допрыгаешь! Господи, вот угораздило тоже!

Была она сегодня вся взбудораженная, с «хорошим лицом», с кудряшками на лбу, разодетая с шиком: в ушах – голубые висюльки, из-под распахнутого (на этот раз – зашитого!) пальто голубела невиданная мною ранее ажурная кофта – наверняка «одолжила» втихаря эти наряды на воскресенье из хозяйкиного комода. Слова низвергались из нее, как мощная струя из брандспойта.

– Ой, Колька, ты бы посмотрел, как в прошлое воскресенье за Веркой ухаживали сразу два англика, прямо чуть не передрались. Ха-ха-ха!.. Один рыжий – офицер, наверное, майор какой-нибудь, вот с такими серебряными бляхами! Другой – на аккордеоне играет, весь симпатяга, кудрявый из себя. Прямо замучили ее танцами, напропалую приглашали.

С холодеющим сердцем я посмотрела на Николая. Он добродушно улыбался, но в глазах его – я хорошо видела это! – стыли колючие льдинки. Чертова дура! Прорвало ее! «Передрались… Замучили танцами…» Кого замучили-то? – сама крутилась с Фредом напропалую, не видела, что ли, что я почти все время сидела рядом с Симой? Идиотка! Я постаралась незаметно сделать знак Верке, чтоб заткнулась, наконец, замолчала, но она ничего не поняла. Ее опять понесло, закружило, как кусок дерьма в водовороте.

– А как же со свиданием? – вспомнила вдруг она. – Ведь они же оба тебе свидание назначили сегодня, и ты обещала им… Ну, как знаешь, как знаешь… Тогда я пойду одна, Фредька наверняка ждет меня… Галька, пошли со мной!

Все! По напряженной, словно застывшей улыбке Николая, по его непроницаемому взгляду я поняла, как низко пала в его глазах. Еще бы! Ведь только что объяснились с ним в любви, целовались, и тут же – тут же! – пошла к другим парням, главное, к чужакам – к англичанам, кокетничала с ними, любезничала, танцевала, назначала свидание… Вот ведь как можно все представить, как можно легко очернить человека! Но почему же я-то чувствую себя такой виноватой? В чем моя-то вина? Разве не из-за этой самой болтушки пошла я к Степану? Нужны мне эти «англики»! Нет уж – он должен выслушать меня, иначе…

– Ну, мне пора. – Николай поднялся. – Не провожай меня. Твоя нога…

– Я смогу пройти с тобой хотя бы до железной дороги. Ты ведь не побежишь, верно? Пока не очень спешишь?

Молча мы спустились с крыльца, молча пошли по дорожке. За домом Гельба Николай взял меня под руку, с наигранной улыбкой заглянул мне в лицо:

– Ну, чего скисла? Держись бодрее! А ты, оказывается, пользуешься большой популярностью среди этих… среди этих пижонов-иностранцев. А я и не знал. Рад за тебя.

– А я и не скисла вовсе! Знаешь, мне нечего скисать. И пожалуйста, перемени тон. Да, я была в прошлое воскресенье у Степана – ну и что? Ходили туда все – и Сима, и даже Мишка с Лешкой. Играли в карты, потом пришли пленные англичане, поляки. Были танцы, верно. Я всего один раз танцевала. Потом сидели, разговаривали. Конечно, они звали еще приходить – так что из этого? Мне они как-то все безразличны. А впрочем, я не собираюсь оправдываться перед тобой! Если ты способен вот так – с маху…

– Ну-ну, поехала… Ни на что я не способен, успокойся. Была и была, действительно, – что из этого? Я верю тебе. Слышишь, я очень хочу верить! И если ты… Знаешь, я не смогу… Понимаешь, я никогда не смогу! Я люблю тебя…

Мы уже дошли до дуба. Зеленый молодой шатер глухо шумел над нашими головами. Не сговариваясь, шагнули за древний, столетний широкий и корявый ствол, по которому хлопотливо сигали вверх-вниз озабоченные чем-то большие черные муравьи. Как он целовал меня! У меня даже закружилась голова, и я чуть было не грохнулась наземь, хорошо Николай удержал за плечи. Кажется, я плакала, кажется, и он плакал. Мы говорили, говорили, успокаивали друг друга.

– Нельзя так… Так нельзя больше! Ты был такой чужой! Я так испугалась.

– А я! Я, знаешь, думал, что умру, когда эта дура трещала о свидании. Эти чертовы пижоны… Что там еще за рыжий майор? Скажи, ты действительно равнодушна к нему? К ним?

– Господи, конечно. Конечно! Да и не майор он никакой. Просто навесил аксельбанты.

– Почему ты сама не сказала мне обо всем?! Было бы все по-другому.

– Да я даже значения не придала… Нужны они мне, как же! А ты… Ты по-прежнему любишь меня?

– Да, да!.. Больше, больше прежнего! Милая…

– Милый…

Мы помирились вроде бы окончательно. Но почему на сердце такая тревога, словно холодный сквозняк прошил его? Почему? Ведь когда любят – верят. А он не поверил.

В шестом часу забежала на несколько минут Вера – оживленная, сияющая. Там, у Степана, опять были танцы, и, кажется, Фред не на шутку принялся ухаживать за ней. Что, неужели она уже и о Женьке забыла?

– Слушай, что ты молола здесь, зачем врала? – напустилась я на нее. – Кто чуть не передрался из-за меня, кому я назначила свиданье? Ты что – специально при Колеснике вот так? Знаешь, от тебя я этого не ожидала.

Вера залилась хохотом.

– А что – приревновал? Ну и дурак! А знаешь, крепче любить станет, так всегда бывает. Между прочим, можешь успокоиться: твой рыжий уже изменил тебе – все время разговаривал с какой-то полосатой полькой. Почему – «полосатой»? Ну, она в полосатом платье пришла. Кажется, Стефкой зовут. Какой-то пакет ей в сумку пихнул, провожать пошел… Ой, – встрепенулась она, – я чуть не забыла! Во-первых, тебе по большому привету передали и рыжий, и этот Джонни. Во-вторых, Джонни собирается прийти к тебе вечером. Так что – жди! Узнал, что ты заболела, – расстроился…

– Не мели – Емеля, – сердито оборвала я ее. – Что значит – собирается? Кто его звал сюда? Опять, что ли, ты языком сболтнула? Дура! Как он придет – они же под замком…

Вера ушла, а меня с новой силой охватила тревога. Неужели она на этот раз не соврала и Джон намерен заявиться сюда? Он что – не понимает, чем грозит его визит для меня, для всех нас? Да нет, успокаивала себя, просто пошутил «пижон», разыграл Верку, а та и поверила, приняла все за чистую монету.

И все же весь вечер чувствовала себя, что называется, не в своей тарелке. Сидела в одиночестве в кладовке и постоянно невольно прислушивалась. Стукнул, как это часто случается, Ханс в окно в комнате (и сразу, конечно, удрал), а у меня уже и душа – в пятки.

Но слава Богу, Джон и в самом деле, по-видимому, лишь подшутил над Верой. У меня отлегло от сердца, когда стрелка часов миновала цифру девять. Сейчас уже все записала, пора и в кровать. Можно бы, конечно, еще почитать – Лешка на днях притащил из «Шалмана» томик Тургенева, да что-то голова разболелась. Ох уж эти мне переживания! К тому же уже 11. А завтра снова спозаранок шлепать на работу, снова слышать ненавистное «лось, лось…».

10 мая

Что случилось? Почему весь день у меня такое гнусное состояние? И почему так неловко чувствую себя перед всеми домашними, словно совершила я какой-то из ряда вон выходящий проступок? Может, и в самом деле я совсем-совсем безвольная пустышка? Ах, недаром у меня было такое мрачное предчувствие, увы, недаром…

11 мая

Но попробую все же описать то, от чего вчера презирала себя больше всего на свете, попытаюсь изложить здесь события остатних минут прошедшего воскресенья. Ведь сделанная в предпоследней записи фраза «…пора и в кровать…» – не завершила тот день. Еще было его продолжение, которое «прихватило» несколько часов следующих суток. Вчера же просто не хватило сил собраться с духом. Кроме того, весь вечер была занята сочинением подробного, покаянного письма Николаю Колеснику. Как-то отреагирует он на мою исповедь? Поймет ли меня на этот раз или опять предстоит бурное выяснение отношений?

А произошло вот что:

– Вера! А, Вера! Проснись!.. Слышишь? Проснись! Джонни пришел…

Как сквозь далекое расстояние слышу голос Василия и, думая, что грезится, поворачиваюсь на другой бок. Но не тут-то было.

– Вера! Да слышишь ты? Проснись же, наконец! Джонни здесь…

– Что?! Какой Джонни?

– Джонни пришел от Насса, ждет тебя на улице. Оденься, выйди.

– О Господи! Сейчас…

Будто облили холодной водой, сна как не бывало. Впотьмах, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить маму и всех остальных, дрожащими руками натягиваю на себя платье. Пошарив возле Симиной кровати, вытаскиваю ее – 39-го размера баретки. Одна нога еле влезла в туфлю, другая туфля хлябает, чавкая, бьет по пяткам.

Выхожу на крыльцо. Глухая, чернильная темнота поглотила все вокруг. Присмотревшись, различаю на скамейке две фигуры, слышны тихие голоса. Одна из фигур быстро встает, подходит ко мне:

– Добрый вечер, вернее, добрая ночь, Вера. Это я – Джонни…

Да, узнаю его, но в каком он виде! На плечах – широкий, рабочий Степанов пиджак с «ОСТом» на груди. На кудрявой макушке старая мальчишеская фуражка с переломленным козырьком.

Садимся на скамью. Я дрожу не столько от холода, сколько от страха. Что, если увидит кто-то из случайных прохожих или из соседей. Ведь скамейка вблизи от окон Эрны. Возможно, она, заслышав наши тихие голоса, встала и уже пялится сейчас сквозь стекло в темноту? А потом подойдет неслышно к телефону, наберет номер полиции…

Джон как-то неестественно весел, заметно взволнован и в то же время немало смущен.

– Понимаете, я не мог выйти из лагеря раньше – этот фофлюхтер вахман, видимо, где-то засиделся в гостях и явился, чтобы навестить замок на дверь, значительно позже обычного. Но я вашей подруге сказал, что приду к вам, – надеюсь, она передала это? – И потому я здесь… Вы не сердитесь на меня?

О Боже, какое нелепое положение! Ведь, одеваясь, я твердо знала, что скажу этому немыслимому человеку: «Уходите сейчас же! Я не хочу видеть вас здесь. Мне это совершенно ни к чему. Понимаете, я боюсь концлагеря, и вообще… Уходите же! Не медлите».

Но неожиданно для себя, проклиная в душе свою идиотскую деликатность, я говорю совсем другое:

– Нет, конечно же, не сержусь. Только, знаете, как-то неловко получается. Мы с Василием не можем пригласить вас в дом – там уже все спят, а здесь… Понимаете…

Он все понял, дотронулся слегка до моего рукава:

– Я хочу, Вера, чтоб вы знали: я вас никогда не подведу. Не бойтесь! В случае какой-либо опасности – меня тотчас здесь не будет: испарюсь, улетучусь, как туман.

Вытащил из кармана пачку сигарет, протянул Василию. Вспыхнула на мгновенье зажигалка, осветила каштановый завиток, смешливые синие глаза. Приятный, сладковато-жасминный аромат поплыл над скамьей.

– Джонни… Запах!

– Ах да! Не учел. Сейчас…

Быстро придавил сигарету ногой, а окурок предусмотрительно сунул в карман.

– Всё! Следы заметены. Извините…

Ну, как на него сердиться! Полушепотом Джон рассказал о ночном приключении. Пути к нам он не знал, но еще днем Нина примерно объяснила, как найти наш дом. Чтобы сократить время, бежал прямиком через поле. И только выскочил на дорогу, как навстречу хозяин того поля – на велосипеде.

– Ты что топчешь мою рожь, меньш?

– Никс понимай. Я – русс.

Подошел к дому, а в окнах темным-темно, никого не видно. Расстроился, хотел уже обратно повернуть, да хорошо, Василия встретил (тот шел, видимо, от своей Клавы) – и вот он с нами. Какая удача! (А я думаю: Господи, не мог уж Василий хотя бы на несколько минут раньше или позже прийти!)

Рассказал о себе. Живет в Лондоне. Родители арендуют небольшую бойню, но ему не нравится эта «живодерня», и он, вопреки желанию отца, поступил после окончания школы рабочим в типографию. Вскоре стал неплохим наборщиком. Но тут война, армия…

Джонни набит всевозможными историями, как мешок горохом. Слушать его интересно. Рассказывает он озорно, с юмором, иногда спотыкается, не находя слов (ведь разговариваем мы на немецком), тогда на помощь приходят мимика, жесты.

Вот, например, история о том, как он оказался в Грозз-Кребсе. Обычно для работы в поместьях отбирают преимущественно сыновей фермеров либо сыновей батраков – тех, кто знаком с сельским хозяйством. Джон, сугубо городской парень, деревенскую жизнь знал лишь понаслышке – в основном из книг и кинофильмов. Однако, как и большинство пленных, он мечтал вырваться из лагеря. По его словам, там скука, тягомотина, выматывающее душу безделье.

Однажды прибыла в лагерь очередная отборочная комиссия. Выстроили пленных, стали спрашивать:

– Кто умеет водить комбайн, трактор, работать на жнейке?

Джон вперед всех из строя:

– Я!

Заглянул один из комиссии в папку, что держал раскрытой в руках, небрежно отстранил его:

– Не мешайте, сэр, или как вас там… Это не для вас.

– …Кто обучен управляться с лошадьми либо с волами? Кому приходилось трудиться на животноводческих фермах?

Джон опять шаг вперед:

– Я. Мне!

– Слушай, сэр, – заткнись! Еще раз выскочишь – посидишь неделю-другую в изоляции.

– …Кому приходилось косить, жать, пахать, бороновать, а также скирдовать сено, копнить солому?

Для Джона никакие угрозы нипочем, снова опередил всех:

– Мне!

Кто-то из комиссии не выдержал, махнул в сердцах рукой:

– Да ну его к дьяволу – пусть катится! Все равно ведь не угомонится. Он думает, что там, у бауеров, – мед. Ни-че-го, попадется толковый хозяин – враз научит всему, выбьет-то дурь из башки.

На том и порешили.

– Прибыл я сюда – ну, ничего не умел делать, – вспоминает Джон. – Помню, в первый же день послал меня хозяин клевер для коров косить, а я даже не знал, за какой конец косу в руки брать… Потом помаленьку все освоил. Сейчас, думаю, дома из меня, наверное, неплохой фермер получился бы…

Очередное воспоминание о том, как оказался в плену. Последний его бой с гитлеровцами проходил на берегу небольшой африканской реки. Разрыва мины не услышал, лишь с удивлением увидел вдруг взметнувшийся перед собой водно-земляной фонтан. И сразу померк свет в глазах, а все пространство вокруг заполнил не слышанный ранее тонкий, вибрирующий звук. Потом звук оборвался, наступила непроницаемая, ватная тишина.

Очнулся Джон от странной ритмичной боли, – казалось, огромный маятник, раскачиваясь, бьет с маху по груди, рукам, голове. Ударит и отскочит. Ударит и отскочит…

«Маятником» оказался заляпанный глиной фрицевский башмак. Приоткрыв слипшиеся от ила глаза, Джон сквозь рассеивающийся туман различил тупой рыжеватый носок, толстую пористую подошву с прилипшими к ней комками грязи и с подковообразной металлической скобой на каблуке. Подняв взор вверх, увидел над собой сначала черное отверстие дула автомата, что сжимали толстые грязные пальцы, затем – злобную рожу с мясистым носом под железной каской. Рожа растянула в ухмылке серые губы, гримасничая, стала беззвучно произносить какие-то слова. Оглохший от взрыва Джон догадался:

– Ну что, черномазый, довоевался? Сейчас ты у меня запоешь «Аллилуйя». – (Джон был настолько черен от грязи, что фашист принял его за негра.)

Башмак больно, так, что нечем стало дышать, сдавил живот, незрячее дуло автомата уставилось прямо в лицо.

– Неужели это и есть – смерть? – удивленно, сквозь меркнущее сознание подумал Джонни и ответил сам себе: – Ну уж нет!

Превозмогая боль, он обеими руками крепко вцепился в ненавистный башмак, собрав все силы, рванул его на себя. Не ожидавший нападения фриц тяжело грохнулся на ноги Джона. Ложе автомата оказалось чуть ли не в руках недавнего пленника. Но в данной ситуации стрелять было невозможно, и Джонни отбросил автомат в сторону. Изловчившись, он проворно высвободился из-под поверженного противника, потянулся руками к обросшему короткой колючей щетиной горлу. Он видел выпученные от страха белесые глаза немца, его искривленные ужасом губы, ощущал слабый хруст прыгающего под пальцами кадыка.

Но внезапно все кончилось. Тупой, словно расколовший надвое голову удар, яркая вспышка молнии в глазах – и все. Джон уже не чувствовал, как чьи-то руки с силой отдирали его сведенные смертельной судорогой пальцы от хрипящего горла немца, как кто-то укладывал его обмякшее, безвольное тело на носилки и нес вслед за носилками с чуть не отдавшим Богу душу немцем к санитарной машине.

Очнулся он в больничной палате с забинтованной до глаз головой. Услышал рядом родную речь и обрадовался: «Я – дома». Но это был немецкий госпиталь. Просто за ранеными пленными англичанами ухаживали и лечили их английские врачи и санитары – тоже пленные.

– Ударил меня сзади прикладом автомата подскочивший на выручку другой фриц, – рассказывал Джон. – В госпитале я провалялся почти семь месяцев, говорят, долгое время был без сознания. Но, как видишь, выцарапался, зажило, как на собаке. – Незаметно, по-свойски, он перешел на «ты». – Вот, посмотри…

Сдернув фуражку, он наклонился, отыскав в темноте мою руку, поднес к голове. В густых завитках волос я нашла довольно обширную, с неровными краями впадину.

И Василий тоже обследовал бывшую рану, поудивлялся: «Смотри-ка, как он тебя раскроил! Как ты еще жив остался?!»

Наши посиделки затягивались. Василий уже дважды пытался встать и уйти в дом, но я цепко держала его за полу пиджака и каждый раз упрямо и просительно тянула обратно, к скамье: мол, не уходи, не оставляй меня одну. Наконец я не выдержала. Нарочито зевнув, сказала, что очень устала и хочу спать. Джон моментально поднялся. Снимая с моих плеч Степанов пиджак (остро пахнущий отчего-то смолой), он запустил руку в карман.

– Да, чуть не забыл. Я принес мазь для твоей ноги. Прикладывай ее к ране – думаю, что поможет. У Боба тоже недавно сильно нарывал палец, это ему из дома прислали.

Он сунул мне в руки небольшую баночку с завинчивающейся крышкой, добавил, запинаясь: «А когда поправишься, приходи обязательно к Степану».

– Спасибо, Джонни.

Однако Джон медлил уходить.

– Можно, я навещу вас еще как-нибудь? Вскоре…

Василий опередил меня:

– Конечно, что за вопрос! Только, пожалуйста, друг, не за полночь. Не знаю, как вы оба, а я завтра, то есть сегодня, совершенно недееспособен.

– Джонни! – Я не на шутку встревожилась. – Ведь вы… ведь вы… ты же знаешь… тебе же известно, что встречи русских и англичан категорически запрещены. Понимаешь, я… мы были рады тебя видеть, но… я – трусиха, Джон! Я действительно боюсь.

– Запреты этих кретинов-немцев – форменный идиотизм! – Голос Джона звучал сердито. – Скажи, почему, с какой стати мы, англичане и русские, должны сторониться друг друга? В конце концов, наши народы – союзники, у нас немало найдется общих тем для разговоров, у нас – одни цели. – (Как он не понимает, что вот именно этого «кретины-немцы» и опасаются больше всего!) – Потом, я уже говорил: я никогда ни в чем не подведу никого из вас. Никогда!

Утром, как я того и опасалась, в доме был грандиозный скандал. Реакция на ночной визит Джона у большинства домочадцев была однозначная. Мама не переставала упрекать меня в том, что всю ночь с «запретным» парнем просидела. Да главное, где? На самом виду! А если бы кто из немцев увидел? Сима, под стать маме, тоже ужасалась: «Ай-яй, за такие ведь дела в концлагерь попадают!» Мишка беспрестанно, и как-то непривычно по-злому, насмешничал и подтрунивал надо мной. А Лешка… Лешка… тот вообще до сих пор явно презирает меня: не разговаривает, ходит с оскорбленной, постной физиономией. Вот еще! В конце концов, какое ему, да и Мишке, дело до меня?! Моду какую взяли – воспитывать! Кто они мне – близкие родственники, братья?

Лишь Василий дипломатично помалкивал, а иногда, когда никто не видел, с видом заговорщика подмигивал мне: мол, ерунда все эти их нападки! Не тушуйся! Джон – хороший парень. Держи хвост пистолетом. Да Нинка еще одобрительно и восторженно улыбалась мне. Надо же – все-таки пришел «англик»! Не побоялся вылезти из-под замка́!

Но, честно говоря, не это меня сейчас волнует и тревожит, и не от «напряженки» в доме такое ужасное состояние и такие мрачные предчувствия. Как-то Он отнесется к ночному посещению Джона, как истолкует все это? Вчера вечером я накатала ему большое – на шести страницах – письмо, как мне вначале казалось – легкое, веселое, дружеское. Мол, представляешь, я ничего не знала, не ведала, и вдруг – Василий ночью будит: «Вставай, Джон здесь!» Ну, сидели все трое, разговаривали, шутили, и, знаешь, оказывается, он хороший парень, этот Джонни, – простой, искренний, к тому же очень остроумный. Ты, когда его узнаешь, обязательно подружишься. Я уверена… И так далее, в том же духе.

А когда перечитала, уловила явную фальшь во всем.

Что значит – «подружишься»? Никогда Он не подружится с «пижоном», да и вряд ли Джон захочет подружиться с ним. О Господи! В какую же я историю вляпалась, в какую переделку попала! Неужели Он отвернется от меня теперь? Но ведь не дрянь же я, в самом деле, – не дрянь!

Стала писать снова. На этот раз получилось короче, суше. Хочу, чтобы ты знал. В воскресенье вечером (не смогла написать «ночью») приходил Джонни – это тот самый англичанин от Степана. Я не звала его, явился без зова. Поверь, я очень переживала, боялась, но прогнать его не смогла. Он пришел как товарищ, мы много разговаривали. С нами весь вечер был Василий… Милый, не сердись на меня. Может быть, у меня недостает воли, но я не подлая. Я люблю тебя.

Сегодня в обед, не перечитывая (боялась, что опять не отправлю), отнесла письмо на почту. Каков-то будет ответ?

Да, а за три «ночных» часа я теперь мучаюсь с насморком. Нос распух, как картошка. И голова трещит ужасно. Но зато – не знаю: мазь ли помогла, или просто так вышло – моя нога пошла на поправку – опухоль заметно спала и рана очистилась. Тьфу, тьфу, тьфу – через левое плечо…

15 мая

Суббота

Ну, кажется, союзники начали действовать! На днях ими заняты североафриканские города Тунис, Ферривиль и Базерта. «…После длительных, упорных и не всегда успешных боев, начатых еще в марте, англо-американцам удалось овладеть инициативой и укрепить свои стратегические позиции на Средиземноморском театре войны. Более десяти германских и итальянских дивизий вынуждены были капитулировать…» Эти сверхприятные новости принесла сегодняшняя газета. Молодцы союзники! Трехкратное «ура» им!

Вечером, после работы, я сбегала к Генриху за географическим атласом (на днях он все же показал мне свои рисунки, и там, в ящике стола, среди картонок и листов бумаги я и увидела атлас). Правда, Ферривиль мы не нашли, наверное, это небольшой городок, а вот расположение Туниса и Базерты навело на кое-какие размышления.

– Посмотрите внимательно! – торжественно сказал Василий. – Понимаете, что это значит? – с падением Туниса немцы потеряли свой последний рубеж на африканской земле. Отныне вся Африка очищена от фашистов! Но это еще не всё. Одержанная англо-американцами победа позволит им не только осуществлять строгий контроль над Средиземноморским бассейном, но и беспрепятственно водить свои суда. Недаром же в газете говорится об укреплении их стратегических позиций. Теперь надо ожидать высадку союзников на острова Сицилию и Сардинию – видите, как они близко от Туниса. А затем – и в Италию…

А о положении на Восточном фронте газета по-прежнему хранит молчание. Вернее, пишут-то они – пишут, но только нет в их писанине того, чего бы так хотелось нам видеть. Правда, есть одна интересная статейка под названием «Грабеж на Урале». Ах, как печалит гитлеровцев то, что «…природные ресурсы Урала хищнически грабятся Советами…». Ну как же! Почти все танки и половину снарядов поставляет на фронт Урал. Из его недр текут беспрерывно огненные реки стали, алюминия, разных цветных металлов.

Да, можно понять их раздражение – ведь они сами так рвались на Урал и дальше – на Восток, так мечтали завладеть всем нашим богатством. Но, как говорится, «видит око, да зуб неймет»!

Сегодня суббота. Ждала письмо от Николая. Но, увы, – ни ответа, ни привета. А ведь в прошлый раз он обещал мне «чиркнуть писульку» о том, сумеет ли прийти завтра. Ну что же – подожду еще.

Особых новостей больше нет. В среду днем, когда мы все были на работе, а в доме оставалась одна Нинка, заезжала на велосипеде Вера (была в деревенской лавке). Первым долгом поинтересовалась – был ли у нас в воскресенье Джонни, расспрашивала все подробности. Нинка, естественно, расписала все, что знала, – и как я почти всю ночь просидела с ним и с Василием на улице, и о чем говорили (я же рассказывала Симе – она слышала), и как все ругали меня потом, и как я заболела. Вера, конечно, «ужахалась», хохотала, требовала новых подробностей.

Когда Нинка передала мне содержание их разговора, я вначале рассердилась, хотела отругать ее, чтобы не распускала язык. А потом раздумала. Бес с ними, пусть болтают! Верка, конечно, растрезвонит теперь повсюду о том, что услышала и узнала, но в ее изложении все будет выглядеть так гипертрофированно! Мол, представляете, Верка-то от Шмидта вовсю «закрутила» с англичанином! Он прибегает к ней ночами! Мол, мать и все остальные ругают ее, а ей все нипочем…

Я знаю, что у Веры нет дурного умысла – она ведь, по-моему, не злая и не завистница. Но язык у нее хуже некуда! Видимо, она просто не в силах совладать с ним. Все, что знает, выворачивает наизнанку, да при этом еще и приукрасит, и прибавит немало. Ну и ладно! И черт с ней… Пропади оно все пропадом!

Да, а палец-то мой уже почти зажил. Спасибо Бобу и Джону за мазь. Уже хожу в поле вместе со всеми. Два дня «хакаем» – пропалываем сахарную свеклу. К вечеру так «нахакаешься», что не поднять рук.

17 мая

Понедельник

Не хотела я писать так скоро, но что-то снова взгрустнулось, нестерпимо потянуло к перу. Сегодня день – день воспоминаний. Под равномерные приседания и притаптывания ногой (сажали фасоль) тревожила свою память обрывками, кажется, еще совсем недавних и вместе с тем уже таких бесконечно далеких событий.

Как тоскливо щемит сердце от сознания, что прошлое никогда не вернется, что оно ушло навсегда, ушло, вычеркнув из жизни самую светлую, самую радостную страницу. Школа! Моя любимая, единственная. Почти половину своей жизни я провела в твоих стенах. Вместе с тобой переживала радость и торжество учебных побед, разочарование и тяжесть неудач. Ты приняла меня маленькой, сопливой девчонкой, воспитала, поставила на ноги, создала из меня человека. Ты, как мудрая, любящая мать, учила не пасовать перед жизненными ошибками и просчетами, подбадривала в трудностях, помогала в горе. Еще год, и мы расстались бы навсегда с тобой, разлетелись в разные стороны твои повзрослевшие первенцы (школа все время была «семилеткой», наш класс оказался первым, кто закончил бы в ней десятилетку). Как грустно было думать об этом! Какой привычной теплотой веяло от твоих стареньких, поцарапанных стен, какими добрыми и приветливыми казались лица преподавателей – наших старших наставников, какими простыми, понятными были мальчишки и девчонки – товарищи по проказам, подруги по секретам. Теперь все рухнуло. Нет школы, нет прежних друзей, нет счастья. Вернется ли снова?

Но никогда, никогда не смогу забыть я то самое счастливое время – период школьной жизни. Школа сливается с понятием «Родина», потому что любить мою великую, прекрасную, могучую Родину настоящей, искренней любовью, ценить человеческую свободу и независимость я научилась со школьной скамьи. И за все это – за все светлое, лучезарное, что только было в жизни, за беспечное детство, за распускающуюся, как цветок, юность, сейчас так грубо сорванную и поломанную, за святую преданность Родине, за любовь к великой русской нации, за жизнь, за веру в счастье – спасибо тебе, школа. Спасибо! Это все, чем я могу отблагодарить тебя. Я не сумела ответить добрыми делами на твою любовь и заботу, не оправдала твоего доверия. И я сейчас здесь, на чужой земле, в чужой, ненавистной стране помогаю чужому народу. Скажешь ли «спасибо» ты мне? Как мрачно, неуютно и холодно на сердце при этом вопросе…

Мечты, мечты… Где ваша сладость,

Где ваша ветреная младость?

Будто совсем недавно, месяц назад, сидела я на «Камчатке» с верной подружкой своей Нюрой Емельяновой, пряталась от взглядов учителей, если не знала урока, за спину сидящей впереди Сарры Раевой, и храбро тянула вверх руку, если была готова к ответу. Как горьки были минуты получения «посредственно», а тем паче «плохо» (особенно по немецкому языку – ведь я всегда недолюбливала этот «дейтче шпрахе», словно предчувствовала свою непутевую судьбу), и какими светлыми и радостными были те мгновения, когда преподаватель выводил в журнале и в дневнике – «оч. хорошо».

А экзамены! Сколько же страха, волнений и сомнений приходилось переживать во время их, и сколько ликований и счастливых восторгов было после! Это – самое, самое лучшее время – окончание учебного года.

…Господи, как много воспоминаний! Высветит память что-то одно, далекое, и уже тянется, ткется следом вереница событий – больших или совсем мизерных, важных или вовсе пустячных, но все равно одинаково интересных для меня, потому что все это происходило со мной, потому что это была моя настоящая жизнь.

Как мы все любили и как ждали наших комсомольских собраний – горячих, неуступчивых, откровенных – глаза в глаза, с постоянно затягивающимися острыми спорами, с задорными песнями… А наши школьные вечера с веселыми танцульками и те, полные таинственности и волнения, мимолетные встречи во время дежурства по школе на площадке между моим 9-м и 8 «Б» классами – те смешные, наивные встречи, когда не умеют врать и лукавить глаза, когда спотыкается язык, не находя слов.

Где ты сейчас, Коля Оськин? Погиб ли бесславно в концлагерях, как погибли многие наши, оставшиеся «под немцем» мальчишки, находишься ли у своих и дерешься на ратных дорогах с именем Родины на устах, или… или гнешь, как и я, свою спину на полях «Великогермании»?

И опять, опять вспоминается… Перед комсомольскими собраниями мы с Нюрой, как правило, не уходили домой – жили далеко от школы – ждали, когда все соберутся, или в своем классе, или в библиотеке. А в тот день Прасковья Николаевна попросила нас помочь ей разобраться в своем учительском шкафу. Мы быстро выполнили ее просьбу – сложили аккуратно разбросанные по полкам таблицы, перетерли и расставили по местам муляжи, другие учебные пособия. Потом, не зажигая верхнего света, сели на пол возле открытой дверцы горящей топки… Заглянули в распахнутую дверь биокабинета, присоединились к нашему «огоньку» другие ребята – Вовка Ткаченко, Ильюшка Борщевский, Дуся Кочеткова, Витя Богданов, Сарра Раева. Занятые интересной беседой, – конечно, мечтали о летних каникулах, о традиционных походах, – мы чуть было не прозевали начало собрания. Когда оживленные, раскрасневшиеся от печного жара, вошли в уже заполненный класс, первым, кого я увидела, был Оськин. Непривычно понурый, он сидел в одиночестве за моей предпоследней партой. Но вот наши взгляды встретились, и, Боже же ты мой, как он преобразился! Тотчас вскочил, расплылся в улыбке, треснул в шутку по шее подвернувшегося Яшку Левинтовича, дернул за косичку мирно сидящую впереди Нинку Харитонову, затеял шумную возню и беготню между партами с другими девчонками. Я тотчас разгадала его «понурость»: вернувшись из дома и не найдя нас ни в классе, ни в библиотеке, Оськин решил, что на этот раз мы с Нюрой на собрание не придем. Надо ли говорить, как обрадовала меня тогда произошедшая с ним «метаморфоза»!

Особенно запомнились поздние возвращения домой. Обычно наши собрания затягивались. Шумной ватагой мы выходили в стылую ночь. Скрипел снег под ногами. В морозном воздухе звонко и далеко раздавались голоса и смех. С черного бархатного неба подмигивали далекие, загадочные звезды. Постепенно ватага редела, и наставала минута, когда мы с Нюрой оставались вдвоем. А потом и Нюра исчезала за дверью своего дома, а я продолжала путь одна (ведь я жила дальше всех от школы).

Я не любила позднего ночного одиночества. Пустынная дорога среди ровного, раскинувшегося между двумя деревнями поля, казалась в эти часы чужой и полной опасностей. Плохо было в безлунную ночь – слепая, мутно-снежная темнота страшила неизвестностью и непредвиденными неожиданностями. А в полнолуние не давали покоя заросли ивняка, что густо кустились вдоль полевой межи. Их черные тени под призрачным голубым светом беспрестанно шевелились, двигались, словно были заселены полчищами чудищ. Но хуже всего было в ветреную, облачно-лунную ночь. Клочковатые черно-серые тучи периодически наплывали на сверкающий медный диск, то наглухо задергивали его плотной, непроницаемой шторой, то раздергивали штору, и тогда снова разливалось над дорогой, над полями холодное серебристое сияние. А в эти минуты в моей голове неизменно возникали врубленные с детства и навечно в память пушкинские строки:

…Из-за туч луна катится,

Что же – голый перед ним —

С бороды вода струится,

Взор открыт и недвижим…

Ох как жутко было представлять эту картину на безлюдной, ночной дороге, и как назойливо она каждый раз возникала в глазах!

Словом, дорога эта являлась постоянным испытанием для нервов, и, увы, я не могу сейчас похвастать, что всегда с честью выдерживала эти испытания… Однажды я так же поздно возвращалась домой с общешкольного комсомольского собрания. Была ясная, лунная ночь. Сильно морозило. В призрачном, блеклом свете, казалось, сам воздух мерцал и струился серебром. Далеко, в конце пути, я уже видела свой дом. Среди темной под стылым небом громады приветно светился теплом и покоем крошечный желто-розовый квадратик окна. Там меня ждала мама; там был мой привычный домашний мир с моей обшарпанной, забитой книгами этажеркой, с продавленным в одном углу уютным диваном, с широкой, мягкой кроватью, украшенной по углам крупными никелированными шарами, с полосатым домотканым половичком, брошенным на чисто выскобленный желтый пол, с тихим потрескиванием старых бревенчатых стен, что скрывались за цветастыми обоями, с переливчатым стрекотанием веселого сверчка, облюбовавшего для своего проживания узкую щель за трубой, и, наконец, с горячей круглой печкой, с потертыми рифлеными боками, за закрытой дверцей которой томилось в небольшой кастрюльке, источая лавровый аромат, аппетитное жаркое. В тот год шла война с Финляндией; из всей нашей большой семьи мы оставались в доме вдвоем с мамой.

Я бежала на родной огонек, нетерпеливо размахивая портфелем, и вдруг остановилась. На дороге, на самой середине пути, шевелилось и ворочалось что-то большое, черное. Послышался не то стон, не то глухое бормотанье. Медведь? Лошадь? Или недобрый человек – диверсант?

Постояв в нерешительности какое-то мгновенье, я, не оглядываясь, со всех ног кинулась обратно. В считаные минуты домчалась до дома Нюры, уронив портфель в снег, забарабанила обеими руками в дверь. Отец Нюры – дядя Вася, выслушав мой сбивчивый, пополам с горькими всхлипываниями рассказ, без лишних слов надел тулуп, нахлобучил шапку, намотав портянки, всунул ноги в валенки. То же сделал и младший брат Нюры – Ваня. Выходя из дому, дядя Вася прихватил с собой топор.

Я шла за ними следом с чувством громадного облегчения и благодарности – как все же хорошо, что живут на свете люди, которые разделят твою тревогу, помогут прогнать страх, отведут беду.

«Большим и черным» оказались подзагулявшие супруги, известные всей деревне пьяницы, у которых были совершенно непонятные прозвища – Граммофон и Граммофониха. Они возвращались из гостей, держась, как всегда, друг за друга. Кто-то из двоих не удержался на ногах, упал, потянул за собой другого. А подняться-то и не смогли. Поворочались, устраиваясь поудобнее, поворчали друг на друга для порядка да и успокоились. Когда мы трое подошли к ним – они уже мирно посапывали, обратив к луне серые с заиндевелыми бровями и ресницами лица. Я не стала ждать, пока мои провожатые растолкают поздних гуляк, а побежала за мамой. Когда мы с ней вышли из дома, дядя Вася с Ваней уже тащили очухавшихся забулдыг в сторону деревни. Алкоголь мотал пьянчуг из стороны в сторону, вместе с ними мотались по дороге, словно сами были пьяны, и их сопровождающие. Чета Граммофонов громко бранилась и возмущалась: это что еще за типы пристали к ним? Что им нужно от честных, добропорядочных стариков? Им так хорошо спалось! Зачем разбудили?

Вчетвером мы с грехом пополам доставили «добропорядочных» выпивох в их дом. Он весь выстыл и вымерз. На подоконниках и в углу под порогом мохнатился белизной иней. Мама велела мне идти домой, ужинать и ложиться спать, а сама еще осталась протопить печь у стариков.

Длинная ночь тянулась вяло. Есть мне уже не хотелось. Я поковыряла вилкой остывшее мясо и картошку, расстелив постель, легла с книгой. Незаметно уснула и не слышала, как вернулась мама, не заметила, как наступил новый день…

Вот такое, вроде бы пустяшное воспоминание всплыло вдруг почему-то из давнего далека. Даже трагикомичный эпизод с пьянчугами вспоминается сейчас трогательно и ясно. Ведь это случилось в той «потусторонней» жизни, в том счастливом довоенном времяизмерении.

22 мая

Суббота

Не писала несколько дней, но новостей особых почти и нет. Зато сегодня довелось услышать немало хорошего, только не знаю – все ли здесь правда? Можно ли верить?

Весь день мы трое – я, Василий и Сима – «хакали» бураки за железнодорожным переездом. Шмидт со своей фрау и Кларой с утра укатили куда-то на машине – видимо, в город и надолго. Поэтому мы работали по установленному в подобных случаях лозунгу – «иммер лангзам».

Перед обедом кто-то окликнул меня с дороги. Я обернулась. Оставив впряженную в телегу лошадь на обочине, шагал к нам через зеленеющие борозды какой-то невысокий, худенький парень в черной рабочей куртке. Оказалось – француз Роже. Я не видела его с того самого дня, когда возили удобрения и когда Линда так нелепо угодила под трактор, и поэтому сразу не узнала.

Роже издалека улыбался, подойдя, приветливо поздоровался со всеми.

– А я смотрю – вы или не вы? Потом догадался – поле-то, кажется, принадлежит Шмидту… Ну, как жизнь?

Я пожала плечами: «Так… Ничего хорошего».

– Ты не слышал – как там дела у англо-американцев? – спросил Василий. – Не высадились они еще в Италию?

– Не слышал. Вряд ли, – нахмурился Роже. – Это ведь не ваши русские, что, не давая себе передышки, гонят и гонят фашистов под зад, не дают им опомниться после Сталинграда. Господа англо-американцы прежде, чем действовать, сто раз все взвесят, прикинут, обдумают. Называют себя вашими «союзниками», а до сих пор не могут второй фронт открыть. (Я заметила, что пленные французы недолюбливают пленных англичан, а те, в свою очередь, платят им той же монетой.)

– У наших тоже сейчас затишье, – с горечью сказала я. – После Сталинграда и Воронежа опять что-то застряли надолго.

Роже весело посмотрел на меня.

– Застряли? Ну, нет. Мне доподлинно известно, что лишь за последние месяцы советские войска продвинулись на Запад почти на восемьсот километров. Они разгромили больше ста фашистских дивизий, уничтожили много танков, всевозможных орудий, самолетов. Освобождены уже десятки городов, сотни поселков.

– В газете об этом не пишут. Мы получаем.

– А они и не напишут. Боятся паники. К чему тревожить покой достопочтенных бюргеров, что кормят и поят фашистскую военную армаду? Или к чему, положим, вселять какую-то надежду всем нам, неарийцам? И если это не так, скажите – зачем им гнать на Восток столько войск, техники? Вы же сами видите бесконечные эшелоны.

Да, это правда. Длиннющие составы товарных вагонов, сплошь забитые солдатами, с платформами, на которых теснятся укрытые пятнистыми камуфляжными чехлами пушки и танки, продолжают ползти и ползти на Восток. Когда я гляжу на них, у меня каждый раз переворачивается сердце – ведь все это для того, чтобы убить, раздавить, задушить Россию, а нас, оторванных от Родины изгоев, обречь в вечное, беспросветное рабство. Но ведь и то верно: если бы там, в России, им не давали отпора, не было бы и этих бесконечных эшелонов. Значит, бьют их наши, бьют!

Роже подтвердил мою мысль:

– Руководство Вермахта вынуждено снимать свои войска с Западного фронта и перебрасывать их на Восточный. Самое бы время сейчас англо-американцам расшевелиться. Но они, как всегда, выжидают, в первую очередь заботятся о собственной выгоде. – (Как эти слова пленного француза соответствуют словам пленного англичанина – я имею в виду Джона.)

Внезапно Роже, явно волнуясь, заговорил о другом:

– Вы, русские, не должны думать о нас, французах, плохо – каждый честный француз остро чувствует свой долг перед советским народом. Потому что именно он, ваш народ, принесет миру освобождение от фашизма. Теперь это знают все на планете… Поверьте, мы были бы с вами, в ваших рядах, если бы нас не предали так подло, так вероломно. Наши правители громогласно объявили о войне с Германией, а фактически никакой войны не было. Мы, французская и английская армии, стояли лоб в лоб с фашистскими полчищами и… бездействовали. Мы слышали немецкую речь, их лающие под пиликанье гармошек песни, видели, как они ходили с котелками на кухню, как лапали девушек, как стирали в тазах свое вшивое белье. Мы слышали их издевательские выкрики: «Эй, лягушатники, скоро мы отправим вас на дно Ла-Манша вместе с вашими лягушками» – и ничего не могли сделать. Рядовые солдаты и офицеры рвались драться с врагом, а высшее командование нас всячески сдерживало. Нас фактически разоружили, а в это время за спиной французского народа предатели, типа Петена и Лаваля, продавали Гитлеру и его шайке страну за свои шкурнические интересы и блага, как в свое время Иуда предал Христа за тридцать сребреников… Вы ведь знаете – большая половина Франции и Париж сданы немцам почти без боя… – Роже говорил возбужденно, на его глазах блестели слезы. – Но Франция не умерла. На ее обломках возродилась новая, Свободная Франция! Армия генерала де Голля беспрерывно пополняется, набирает силу. Ночами через пролив Ла-Манш тайно пробираются к британским берегам баркасы, заполненные рыбаками, рабочими, фермерами. Не всем сопутствует удача, но смертельная опасность не останавливает смельчаков. Да и в самой поверженной стране французский народ взялся за оружие, которого, увы, слишком, слишком мало у него. Повстанцы организуют диверсии на заводах, на железной дороге, поднимают восстания, строят баррикады…

– Вот только мы здесь, – голос Роже сорвался, он как-то сразу сник весь, словно постарел на глазах, – вот только мы здесь, здоровые, крепкие парни, вынуждены бездействовать. Хуже того, работая на этих тупоголовых бюргеров, мы фактически воюем против своего народа, против собственной совести. Если бы вы знали, как это мучает, как бесит меня…

– Нам ли не знать этого, Роже? – с укором сказала я. – Ведь мы в таком же положении, как и вы, если еще не в худшем: они, фашисты, смертельно ненавидят нас, русских. Нас тоже пригнали сюда силой, и мы также, если честно поразмыслить, действуем подневольно против своих, против своей Родины. Простит ли она нас когда-либо за это?.. Кстати, Роже, – я переменила тему, – а как поживает ваша невеста Жаннет? Она по-прежнему в отряде Сопротивления?

Роже расплылся в улыбке и сразу опять стал совсем юным парнишкой. Юным, черноволосым, с ярко-голубыми глазами и с неправдоподобно седыми висками.

– С нею, слава Кристосу, все в порядке. Мне удалось найти луч, и я регулярно получаю коротенькие весточки от нее и от родных. – Он сказал «штраль» – «луч» – вероятно, имел в виду «канал» или что-то в этом роде. – Я написал ей как-то, что познакомился с русской девушкой, которая назвала ее «Жанной д’Арк…» Она, Жаннет, шлет вам привет.

Мы расстались совсем друзьями. Крепко пожав всем руки, Роже торопливо побежал к покинутой им повозке, а мы вскоре отправились на обед. Беседа с французом оставила в душе какое-то чистое, светлое чувство, которое не покидало до самого вечера и которое не сумел даже погасить грозный рык вернувшегося перед концом работы и тотчас пожаловавшего на поле Шмидта: «Проклятые лодыри, дармоеды! Почему так мало сделали?»

И сейчас, когда уже все записано здесь, в сердце царят покой и надежда. Может быть, и правда наши не бездействуют, а идут, идут вперед, прорываются с боями сюда, к нам. 800 километров – их ведь надо отбить, вырвать у озлобленных неудачами фрицев. Они же, завоеватели, уже так вольготно расположились в России, такими владыками чувствовали себя на нашей земле, в наших домах! Великий Бог, дай силу нашим воинам одолеть малой кровью оголтелых фашистов, помоги могучим ударом вышвырнуть их из пределов России! Дай силы и всем нам, невольным изгоям, выдержать все испытания, выжить, дождаться своих.

Завтра снова воскресенье. Прошло две недели, как мы не виделись. Я чувствую, почти уверена, что завтра он придет. Нельзя же, в самом деле, так долго и, главное, без всякого основания злиться из-за ничего. Нет письма. Но может, он и прав – зачем писать, когда можно все высказать словами.

…А что, если не придет? Совсем никогда, никогда не придет? Об этом лучше не думать.

Да, чуть не забыла. Вчера получила сразу три письма – от Зои, от Маргариты и от Миши Эйдемиллера. Письма хорошие, полностью соответствуют нашим мыслям и настроению (сейчас мне некогда их пересказывать – уже очень поздно), а главная новость, что Маргарита все-таки приедет к нам. Точную дату не называет, но пишет – скоро. Как я хочу увидеть ее и маленькую Гренку! А о маме и говорить нечего, она уже сейчас планирует, где разместить дорогих гостей, чем угощать их.

А из дома писем так больше и нет. Что там делается? Как живут (или, упаси Боже, уже не живут?) дед Иван, Тася, Женька? Где-то сейчас Курт Келлерман – мой «мнимый жених», «сын богатого фабриканта»? Небось драпает изо всех силенок (а может, уже и не драпает?) в сторону своего Фатерланда?

27 мая

Четверг

Господи, отведи от меня беду! Не дай, не дай случиться ужасному горю! Заболела мама. Вчера во время работы (пололи морковь), случайно обернувшись, я увидела – она в какой-то неловкой, странной позе полулежит в борозде. «Наверное, шибко устала спина, решила отдохнуть», – подумала я. В это время вдали, возле усадьбы, затарахтел мотоцикл, на дороге показалось облачко пыли.

– Эй, хватит лодырничать! – шутливо крикнула я маме. – Смотри, твой либер Шмидт жалует сюда.

Но к моему удивлению, она и не подумала подняться. Испуганная, я сорвалась с места, подбежала к ней. Лицо ее было иссиня-бледным, из-под платка выбились на лоб влажные пряди. Серые губы слабо шевельнулись: «Больно, – невнятно произнесла она, показав рукой на грудь. – Вот тут… Нечем дышать».

У меня ноги враз сделались «ватными», ужас сжал сердце.

– Сима! Леонид, Миша, – скорей сюда! – крикнула я, не оборачиваясь. – Мама… Маме плохо!

Подняв обмякшее тело, мы перенесли ее на край межи, положили на зеленеющую густо траву. Миша, сорвав с плеч куртку, осторожно подложил ее маме под голову. В это время и подошел к нам Шмидт.

– Вас ист лос? Что случилось? – спросил он, угрюмо посмотрев на маму. – Что вдруг за беготня? Почему она разлеглась?

– Разве вы не видите, что ей плохо, очень плохо! – закричала я. – Она надорвалась на вашей проклятой работе! «Разлеглась»… Как у вас язык повернулся?!

– Не ори! Что раскричалась? – Шмидт озадаченно посмотрел на меня. – Надорвалась… Вы надорветесь – как же! Болезнь никого не спрашивает, когда ей прийти… Зачем так подняли ей голову? Надо, наоборот, опустить ниже. Еще ниже… А на грудь положите мокрую тряпку. – Привычно ссутулившись, он повернулся, пройдя несколько шагов, недовольно буркнул через плечо: – Не трогайте ее сейчас, пусть немного отлежится. А к вечеру Михель запряжет лошадь и отвезет ее домой. А сейчас все по местам! Лось! Нечего там стоять и пялиться! Принимайтесь за работу! Помните, мне бездельники не нужны.

Сволочь пузатая! Черствый, бездушный, бессердечный хам!

Мы все посоветовались, и после работы я зашла в дом к Шмидту. Он вышел в прихожую в очках, в подтяжках поверх трикотажной рубашки, с газетой в руках, спросил с ноткой тревоги: «Ну что? Еще жива?»

Я сказала умоляюще:

– Господин Шмидт, пожалуйста, позовите врача или кого знающего. Мы заплатим марки. Я знаю, ведь в деревне есть лекарь. Нельзя же, чтобы больной человек оставался без всякой помощи.

Шмидт отвел глаза в сторону: «Лекарь сейчас в отъезде. И вообще, я думаю – он тут бесполезен… Я видел Ану, когда Михель вез ее. Ты должна понять – твоя мать безнадежна. Поверь, в этих делах я знаю толк. – Он вышел за мной, плачущей, следом на крыльцо. – Я должен тебя предупредить: если болезнь Аны затянется, я вынужден буду отправить ее в Мариенвердер, в лечебницу для „восточных рабочих“. Мне никто не разрешит кормить даром всяких немощных».

Ну что тут сказать? У меня нет больше слов для этого злобного выродка! Я твердо знаю только одно: всеми силами буду препятствовать исполнению планов Шмидта. Ведь я знаю, уже наслышана про эти «лечебницы» – там запросто умертвляют тяжелых больных. Не лечат, а умертвляют!

Весь вечер мы с Симой и Нинкой просидели возле маминой кровати, утешали ее, как могли, вспоминали вслух довоенную жизнь. Она должна верить, говорили, еще все вернется. Она поправится, должна поправиться! Мы еще увидим Ленинград, свою Стрельну, встретимся со всеми, кто дорог.

Приходила фрау Гельб, принесла банку с темной, резко пахнущей валерианой и мятой жидкостью. «Это – хорошее снадобье от болезни сердца, – сказала она. – Я сама приготовила отвар. Пусть Анна принимает через каждые три часа по четверть стакана. Вот увидите, ей станет лучше».

Она ласково обняла меня за плечи:

– Не надо так отчаиваться, девочка. Все мы во власти Всевышнего. Лучше помолись Богу, чтобы он отвел от тебя беду.

Я и молюсь! Я так молюсь, как никогда еще не молилась! Великий Боже, Пресвятая Божья Матерь! Помогите, помогите, помогите ей поправиться, пошлите ей здоровье! Пусть лучше я заболею, только бы ей стало лучше, только бы она поднялась снова на ноги…

29 мая

Маме не лучше. Снадобье Гельбихи пока не помогает. С работы я возвращаюсь домой в страхе, в липком, противном поту. Боюсь открыть в комнату дверь – посмотрит ли она на меня, откроет ли глаза навстречу?

Мама, видимо, понимает мое состояние, пытается бодриться; когда вхожу – через силу улыбается серыми губами. Но я же вижу – ей плохо, плохо, плохо! Недавно потрогала ее пульс. Я совсем не разбираюсь в этом деле, но слабое, едва заметное, беспорядочное трепыханье под пальцами испугало меня.

Вчера днем Василий подсказал идею, и после работы я не выдержала: едва заглянув домой, побежала к Степану. Нина, выслушав меня, сразу пошла за Джоном. Тот явился тотчас, не успев снять рабочую робу, не смыв пыль с лица. Увидев его, я невольно залилась слезами.

– Джонни, у меня мама умирает. Говорят – безнадежна… Ее хотят отправить в Мариенвердер, в лечебницу для «восточников». Там она точно погибнет.

Он сел со мной рядом, взял мои руки в свои, гладил, как маленькую, по голове.

– Не плачь. Расскажи все по порядку. Обрисуй мне ее болезнь.

Выслушав, поднялся на ноги.

– Я сделаю все, что в моих силах, обещаю! Попытаюсь достать необходимое лекарство. И сразу принесу. Жди! Ну, пожалуйста, успокойся…

Домой я возвращалась и впрямь вроде успокоенная. Почему-то сразу поверила Джону, поверила, что он и в самом деле сделает все, что в его силах. Но вот уже прошли сутки, а его пока нет. Все еще нет.

Сейчас сижу возле кровати мамы с тетрадкой на коленях. Все уже спят, задремала и она. А я вся в нерешительности – описать ли вчерашнее гнусное происшествие, или не стоит пачкать эти страницы? Все было так ужасно – так ужасно, грязно и подло! Пожалуй, все же опишу – просто необходимо, чтобы никогда не забылись эти мерзости и унижения, через которые приходится здесь проходить.

Вечером, когда мама задремала – это было уже после моего возвращения от Степана, – я решила сбегать на несколько минут в конюшню, принять обычный холодный душ. Уже начало смеркаться. Скотный двор был пуст – коровы давно находятся на летнем выгоне, лишь в противоположном конце помещения глухо ворочался, изредка гремел вдетым в ноздри кольцом громадный, страшно злой бык, прозванный нами «Тойфелем» («Чертом»). Когда проскальзывала сквозь скрипучие ворота, показалось, что в хозяйском доме стукнула едва слышно, словно ее только что осторожно прикрыли, входная дверь. С бьющимся сердцем посмотрела в щель – нет, тревога ложная, все вокруг тихо.

Я уже выключила обжигающе-ледяной душ и только собралась, как всегда, растереться полотенцем, как вдруг услышала скрип ворот. Возле двери, в синем сумеречном свете стоял Шмидт. Не спуская с меня глаз, он нашарил сзади рукой щеколду, накинул ее на крюк.

Инстинктивно я прикрылась полотенцем, с ужасом смотрела на приближающегося Шмидта. Сделав несколько шагов вперед, он вдруг пошатнулся, – с изумлением и с отвращением я подумала, что он в стельку пьян.

– Иди ко мне… – Его голос звучал необычно просительно и хрипло. Рукой он указывал на лежащие в ближнем от него закутке спрессованные кубы сена. – Ну, иди же, иди сюда! Не бойся меня. Я доставлю тебе удовольствие, обещаю. Не смотри, что я стар, – я еще в силе. Ну? Не упрямься! Ведь ты живешь – я знаю! – живешь или с Леонардом, или с кем-то из тех оболтусов – парней, что постоянно шляются к вам. Не может быть, чтобы ты была нетронутая.

Он сделал еще шаг. Трясущейся, пухлой, в коричневых пятнах рукой стал расстегивать брючный ремень.

– Ну, что ты медлишь? Давно уже присматриваюсь к тебе. Угоди мне, и я возьму тебя в свой дом, а Линду прогоню… Завтра же с утра отправлюсь в город за лучшим доктором, привезу его к твоей матери. Он вылечит ее, и она тоже станет жить в моем доме – ухаживать за моей фрау. Ну?! Я жду! Не придешь сама – возьму силой!

Господи! Что делать? В панике я скользнула взглядом вокруг и увидела вдруг за душевой установкой подвешенную к боковой жерди косу. Какой же Гельб умница, что забыл убрать ее в сарай! Мгновенье – и острая, сверкающая стальным лезвием коса оказалась у меня в руках. Полотенце соскользнуло с моих плеч, я стояла перед Шмидтом совсем нагая. И вдруг неожиданное спокойствие овладело мною – я совершенно точно знала, что сейчас сделаю, поэтому ничуть не волновалась.

– Слушайте… Слушайте меня внимательно, господин Шмидт. Если вы сейчас же, сию секунду не откинете засов и не уберетесь отсюда, я разрублю вас пополам вот этой косой! Клянусь вам, я сделаю это. Пусть я умру потом мучительной смертью, но и вас тоже не будет на земле… А ну, быстро открывай дверь и мотай отсюда вон, старый пошляк!

В наступившей тягостной тишине Шмидт мгновение помедлил, затем потянулся к щеколде. Раздался знакомый, такой желанный скрип. Я услышала совершенно трезвый голос:

– Психопатка!.. Бешеная русская большевичка! Я сгною тебя на своих полях. Ты будешь делать самую тяжелую, самую грязную и неблагодарную работу. И твоя мать, породившая такое отродье, сдохнет, сдохнет, сдохнет…

Отбросив косу в сторону, едва не теряя сознание (ведь только сейчас сама, своими руками чуть не убила человека!), второпях, путаясь в рукавах, я натянула платье, скомкав остальное белье в руках, опрометью кинулась из конюшни. Однако возле дома замедлила шаг. Необходимо успокоиться. Необходимо согнать с лица страх и ужас едва не случившегося. Надо ни в коем случае не подать никому вида, что что-то произошло. Это так грязно, так невыносимо грязно и омерзительно!

Всю ночь я не спала. Вставала неслышно к маме, следила за ее едва уловимым дыханием, а в промежутки осмысливала, пыталась осмыслить свою дальнейшую жизнь. Здесь, в Маргаретенхофе, мне больше не жить – это ясно. Куда же теперь? И как быть с больной мамой? Если Шмидт вышвырнет нас обеих – это убьет ее. Засадит ли меня одну в концлагерь или упечет в какое-либо адово место – ей тоже не быть живой.

Что же делать? Унизиться, просить прощения у этого жирного хряка? Вымаливать для нас двоих его хозяйскую милость? Но за что? Нет! Никогда! Завтра утром я просто подойду к нему и спокойно (только бы не сорваться в плач!), и спокойно так скажу: мол, я знаю, что не могу больше здесь оставаться, готова отправиться в любое, куда пошлет «арбайтзамт», место. Только прошу вас об одном: обождите несколько дней – пусть поправится моя мама. Мы уйдем обе. Это моя единственная просьба. Я не таю на вас зла, не таите и вы на меня, пожалуйста. Есть же в вас еще что-то человеческое…

Сочинив такой «монолог», все равно не могла уснуть. Теперь меня мучил вопрос: неужели и в самом деле я смогла бы зарубить его? И с ужасом вынуждена была признаться себе: да, смогла бы. Если бы все это произошло сейчас, после столь тяжелого душевного потрясения, пожалуй, дрогнула бы, не сумела. А тогда, в тот момент, – да, тогда я была готова к этому. Еще один его шаг, одно неосторожное движение – и я стала бы убийцей! Убийцей втройне! Какое счастье, что этого не случилось. Забылась только под утро и увидела кошмарный сон: растерзанный Шмидт с отринутой в сторону головой, бесчисленные клочья какого-то грязного тряпья, окровавленная коса…

Утром, когда Сима и мужчины пошли в сарай за тяпками (получили наряд «хакать» брюкву), я, словно забыв что-то, вернулась, с прыгающим где-то в горле сердцем подошла к медлившему возле крыльца Шмидту. Он не смотрел в мою сторону, но я видела, как побагровели его жирный затылок, собранная в складки шея.

– Господин Шмидт… – Срывающимся голосом (все-таки не сумела до конца достойно держать себя!) я изложила подготовленную ночью речь. Закончила ее так же: «…Есть же в вас еще что-то человеческое».

Я ждала бури, возможно, ледяного, непримиримого молчания, в лучшем случае обычного несдержанного «ора», но… но произошло нечто невероятное. Он искоса взглянул на меня, его голос звучал непривычно глухо, устало:

– Отправляйся в поле. О том, что произошло вчера, забудь! Я пошутил. Вернее, просто решил проверить тебя. Запомни: не было ничего и не могло быть! Понятно? Иди работай… Нет, постой… Вчера я стращал тебя, грозил… Не бойся, ничего этого не будет. Все пойдет как обычно. Да… Еще одно… В понедельник действительно в деревню возвратится лекарь. Я попрошу его – он посмотрит твою мать. Иди…

Господи! Что же случилось? Неужели до этого толстокожего борова что-то дошло, неужели ему, как и мне, нестерпимо стыдно и мерзко на душе за вчерашнее? А может, это просто обычная уловка и он, как и тогда, прошлой осенью, станет ожидать для расправы подходящего момента? Скажу лишь одно: как бы там ни было, а с моей души свалилась ужасная тяжесть.

30 мая

Воскресенье

Джонни прибежал рано утром. Еще не было шести часов. За окном царила синяя предрассветная мгла. Как обычно в воскресенье, все еще спали. Услышав тихий стук в окно, я, не сразу поняв, где стучат, спросонья ринулась к маме. Легкий, почти неслышный стук повторился. Уже сообразив, в чем дело, я поспешила открыть дверь.

– Джонни… Ты?

– Да… Здравствуй. Извини, я разбудил тебя. Понимаешь, я только что из города. Решил сразу… Ну, как ты? Как она?

– Да все так же. Проходи сюда, пожалуйста.

Я провела его на кухню, поправив на окне загнувшийся край одеяла, зажгла свет. Был он опять в Степановом рабочем пиджаке, в той же фуражке. Запустив руку в карман, принялся выкладывать на стол его содержимое. Четырехугольный темный флакон с яркой наклейкой. Еще один – круглый, поменьше. Тюбик с просвечивающимися сквозь прозрачную пленку желтыми крохотными таблетками. Ярко-зеленую квадратную упаковку, видно, тоже с облатками. Продолговатую оранжевую коробочку с крупным непонятным шрифтом.

– Вот тут все, что я сумел раздобыть. Я рассказал врачу – он тоже англичанин – симптомы болезни. Это – лучшее, что у них нашлось в госпитале. Меня заверили – должно помочь! Запомни, принимать надо так…

Он рассказывал, какие таблетки и сколько раз в день положено давать больной, через какие промежутки времени и сколько капель капать, когда поить микстурой… Я слушала, а по моему лицу катились и катились слезы. (Какая же я стала плакса за последнее время, просто противно самой себе!)

– Джонни, я так благодарна тебе! Я просто не могу выразить словами. Знай, я вечная твоя должница!

– Ну, ну, ну! Перестань же наконец реветь. Посмотри, скоро тут случится наводнение. – Пытаясь все превратить в шутку, Джонни пунцово покраснел. – О каком долге ты говоришь? Не обижай меня. Мы ведь друзья, верно? И я помог тебе, как друг. Смог помочь – и помог. Не смог бы – тогда так бы и сказал: извини, не могу… Я буду счастлив, если это пойдет на пользу твоей маме. И еще… если… если я никогда не увижу больше на твоем лице вот этого.

Неуверенным, робким жестом он легонько провел тыльной стороной ладони по моей щеке.

– Бедная моя. Ты так изменилась. Тебе очень плохо?

Его искренность и внезапное участие так потрясли, так перевернули мою душу, что я чуть было не открылась во всем этому, по сути дела, совсем незнакомому мне чужеземцу, чуть было не рассказала обо всех пережитых за последние двое суток перипетиях. Но вовремя остановилась.

– Ну, как ты думаешь. Еще бы не измениться! Шмидт сказал – она безнадежна. Ведь у меня больше никого нет.

– Дурак старый, этот твой Шмидт! Он что – профессор медицины? В общем, слушай меня: она непременно – слышишь? – непременно поправится. Это лекарство поднимает мертвых – так сказал мне наш врач. Ему нет резона говорить неправду, и я ему верю. Ты тоже верь! Бог даст, все будет хорошо.

– Я верю. Дал бы Бог.

Джон заторопился уходить. Объяснил: пока вахман дрыхнет, он должен быть на месте. Он не ответил мне, как рискнул вот с этим «ОСТом» пробраться в город, пройти в госпиталь для военнопленных, где тоже немецкая охрана, каким путем вернулся назад (ведь пассажирские поезда ночью не ходят – неужели все 12 километров топал по шпалам пешком?). Сказал шутливо:

– Тебе это не надо знать. Был – и был, теперь вернулся – и все. Сейчас вот я здесь, рядом с тобой… Ну что – есть еще вопросы?

Я открыла ему дверь. Помедлив, он повторил странный, уже знакомый жест: взяв мою руку, поднес к своему лицу, потерся об нее горячей щекой. Спросил, покраснев, слегка кокетничая:

– Скажи, если я приду еще – тебе не очень… Не очень противно меня видеть?

– Джонни, как тебе не стыдно?

– Тогда я приду сегодня же. Вечером или, возможно, даже днем. Если, конечно, во время моего отсутствия в нашем лагере не произошло ничего сверхнеобычного. Попрошу у Степана его костюм. Ты серьезно не против?..

В смятении я подумала, что, быть может, будет сегодня и Николай. Ведь должен же, должен он прийти, наконец! Уже миновало три недели, двадцать один день, как мы не виделись! Как он может вытерпеть, пережить такое?! Он непременно будет сегодня, я уверена. Непременно! А Джон… а Джон все испортит, разрушит вконец. Все разрушит! Бесповоротно! В этом я тоже уверена.

Нет, он, Джонни, не должен приходить сегодня. Я обязана ему сказать, что не хочу этого. Я не могу терять своего счастья, в конце концов, я имею право бороться за него.

Я посмотрела на Джона. В утреннем сумеречном свете его синие, в этот миг почти черные глаза светились радостным ожиданием.

– Хорошо, Джонни. Приходи. Я и все мы будем рады видеть тебя.

Сейчас уже день на исходе, наступил удивительно тихий, ласковый вечер. Предпоследний вечер мая. Невероятно, но после первого же приема лекарств маме сразу стало легче. Исчезла с лица зловещая синева, на щеках появилось даже что-то наподобие легкого румянца, порозовели губы. И вся она заметно оживилась. Пропала, испарилась из глаз так пугавшая меня равнодушная покорность.

Николай не пришел и сегодня, не захотел прийти. А Джонни был. В широком, мешковато сидящем на нем Степановом костюме с «ОСТом» на груди, он выглядел как-то непривычно, был похож на обыкновенного русского парня. Если бы не эта немецкая речь! Да еще если бы не эта почти неуловимая, возможно, врожденная душевная аристократичность и чуткость, которые так выгодно отличают его от наших ребят. Поверь, моя тетрадь, мне обидно это писать, но…

На этот раз Джона «приняли» все наши. Даже Лешка, который до сих пор почему-то дуется на меня, шутил и разговаривал с ним, правда, больше жестами, охотно раскуривал его сигареты, угощал усиленно за столом. Мы пригласили Джонни отобедать с нами – ведь он поторопился – заявился, едва часы показали полдень.

Я понесла маме обед в комнату. Джон последовал за мной. Остановившись на расстоянии, произнес, привычно покраснев:

– Я очень, очень желаю вам поправиться, как можно скорей. Скажи это маме, Вера. Я от всего сердца желаю ей здоровья.

– Спасибо тебе за все, парень. Я поняла и без перевода. Ты, я вижу, хороший человек. Твоя мать должна быть счастлива, имея такого сына.

Прискакала Вера, удивилась, увидев у нас Джона, шумно хохотала над его нарядом. «Ой, Джонни, ты так похож в этом костюме на Ваньку „Сидели мы на крыше“. Верно, Верушка?»

Ну уж сказала!

Узнав, что Фреда сегодня нет в лагере – уехал в сопровождении прибывшего из города вахмана по каким-то делам в Мариенвердер, – Вера не пошла к Степану, осталась с нами.

– А как там «рыжий» поживает? Наверное, свою полосатую невесту все обхаживает? – донимала она Джона.

– Что такое – «рыжий»? – Джонни удивленно посмотрел на меня.

– Ну, она, Вера, имеет в виду цвет волос Роберта, – злясь в душе на Веркину бесцеремонность, пояснила я Джону. – «Рыжий» – это – как бы тебе сказать? – ну, что-то вроде «роте хааре».

– А-а. – Джонни засмеялся. – Неплохо живет. А невесты у него, впрочем, как и у меня, к сожалению, нет. Та польская девушка, которую вы имеете в виду, просто его знакомая.

– Слушай! – Вера обратилась ко мне, и у меня вдруг оборвалось сердце. – А сегодня утром к нам в гастхауз приходил Колька…

Я не смогла выдержать паузу, что она мне уготовила:

– Ну и что?

– Ничего. Спрашивал о тебе – не была ли ты у меня за прошедшие три недели? Я сказала – нет.

– А еще что говорил?

– Еще спрашивал, ходит ли к тебе этот? – Она показала глазами на Джона. – Я тоже сказала, что – нет, не ходит больше. – (Уж теперь-то она при случае непременно распишет ему, что да, ходит. И ночью, и днем. Причем – представляешь? – переодетый в чужой костюм. Под русака маскируется. Словом, не только «пижон», но к тому же еще и диверсант какой-то.)

А Верка между тем трещала:

– Ой, Верушка, если бы ты видела, какой он красивый был сегодня! И хозяйке, и дочке так понравился! Костюм синий-синий, весь отглаженный, в складку. И рубашка шелковая, голубая. При галстуке.

– Он не собирался сегодня к нам?

– Нет. Сказал, что вроде бы хотел прийти, да нет времени.

Пока мы с Верой так разговаривали, Джонни, сидя на скамье, внимательно рассматривал газету, словно понимал в ней что-то. Я решила, что будет честнее посвятить его в свои дела.

– Джонни, мы говорили сейчас об одном парне, который должен бы прийти сегодня.

Я ждала его.

– И что же? – голос Джона дрогнул.

– Он не придет.

Вера ушла часа в четыре. Узнав, что мама больна, она умерила свою веселость, немножко попритихла. Вскоре отправился восвояси и Джонни.

– Я остался бы здесь до самого вечера, – сказал он, задерживая мою руку, – но боюсь злоупотреблять вашим гостеприимством. К тому же, я знаю, ты устала, тебе надо хорошенько отдохнуть. Знаешь, – он внимательно смотрел на меня, – я не зову тебя в ближайшее время к Степану, понимаю – тебе не до веселья сейчас. Но, когда все наладится, когда твоя мама совсем-совсем поправится – ты придешь? Ты захочешь прийти к нам? Не правда ли?

– Приду, Джонни. Непременно. – Мне вдруг захотелось рассеять его сомнения, которые – я чувствовала это – царапали его. – И ты приходи к нам, как будет возможность. Я рада тебе.

Да, я действительно смертельно устала. Несколько совершенно бессонных ночей дают о себе знать. Голова как чугун, и в глазах постоянно соленая, едкая тяжесть. Сейчас отправлюсь спать и постараюсь ни о чем, ни о чем не думать.

…Но зачем, зачем Верка снова завела сегодня разговор о нем? Мое сердце разрывается и медленно, медленно умирает от мучительной, непереносимой тоски. Громкие слова? Нет. Так оно и есть.

5 июня

Суббота

Слава Богу, маме лучше. Она уже встает с постели. Шмидт не обманул: в прошлый понедельник к ней действительно заходил деревенский лекарь. Я знаю его, приходилось несколько раз видеть. Это – высокий, строгого вида старик, в допотопном черного сукна сюртуке, застегнутом под самое горло, с пышными, до плеч, седыми волосами, накрытыми низенькой – блином – черной шляпой, с такими же седыми, пышными усами на морщинистом лице, и с неизменным потертым баулом в руках.

Утром, перед уходом на работу, я спрятала лекарства, что принес Джонни, велела маме ни в коем случае не упоминать о них.

Мама передала в лицах их разговор.

Приложив косматое ухо к груди, лекарь, прикрыв глаза, долго слушал ее, затем костлявыми, опухшими в суставах пальцами старательно простучал грудную клетку и спереди, и сзади – со спины, сказал неопределенно:

– Дас херц – тук-тук-тук-никс карашо.

Мама поняла: сердце работает неважно.

Он велел ей показать ему язык, оттянув вниз нижние веки, посмотрел глаза, взяв за руку, посчитал пульс. После этого, тяжко вздохнув, вытащил из баула бутыль с темной жидкостью, по запаху точь-в-точь такую, что уже несколько раз приносила фрау Гельб. Популярно объяснил, как принимать:

– Една лежка – лоффель – тринкен драй-трымаль еден – кажний-ден… Ферштейн – понимать?

Мама кивнула: мол, поняла.

Старик снова тяжко, сокрушенно вздохнул:

– Андре – други лекарства – етцт их канн нихт гебен – нема. Есть война – дизе фофлюхтере криег.

Поднявшись со стула, прошелся по комнате, постоял возле моих фотографий. Прищелкнув одобрительно языком, спросил и сам же ответил себе:

– Ист дас Ленинград? Абер щенес штадт… Нунзо… – Он вернулся к кровати. – Фрау золль отдыхаль ин бетт – кровать бляйбен фиер… найн… фюнф – пять дни. Я сказать это господин Шмидт. Унд филь – много ессен – кушат. – Подошел к окну, распахнул обе створки. – Фрише воздух – зер гут – ферштейн?

Мама опять кивнула: «Ферштейн-ферштейн – поняла. – Она достала из-под подушки кошелек. – Возьмите за труды – немен зи битте. Сколько – вифиль – я обязана вам?»

Немец качнул белыми волосами, впервые приоткрыл в улыбке сплошь металлические зубы:

– Браухт нихт. Венн советише комиссары ходит здесь, русская фрау мусс гаварит: «дизер арц – врач – есть карашо». – Он заговорщицки подмигнул ей. – Старий врач – кароший мужик – нихт вар? Ер брингт руссише фрау гезундхайт – здоровье.

Вот как. Значит, все они втайне уверены в том, что русские придут сюда, и уже заранее стараются обезопасить себя.

А сегодня днем, когда мы обедали, неожиданно заявился к нам Шмидт, – видно, решил сам удостовериться, в каком состоянии находится «руссише фрау». Увидев маму за общим столом, кисло улыбнулся:

– Ну вот, Ана уже здорова. Обошлось и без лечебницы. Немецкие доктора умеют лечить. – (Если бы это так! Как жаль, что я не могу сказать Шмидту про лекарства Джона, не могу брякнуть сейчас на стол, перед его носом, все хранимые Нинкой яркие коробочки и флаконы, не могу открыто назвать тех, кто на самом деле вылечил ее!)

А Шмидт между тем продолжал: «С неделю ты, Ана, полежала, отдохнула, теперь в понедельник вместе со всеми выходи на работу, – там посмотрим, какое тебе дело подобрать на первых порах. – Окинув взглядом стол – миски с овощным супом, початые куски хлеба, – Шмидт помедлил у выхода. – Вот вы все ругаете Германию, нас, немцев, а смотрите – мы кормим вас, русских, досыта. В такое тяжелое время – досыта! Я вижу, вы позволяете себе то, что, к примеру, не можем позволить себе я, моя семья: вы жрете суп с хлебом! В настоящее время это – излишество, можно сказать – роскошь. А знаете ли вы, что в Ленинграде люди мрут от голода? Уже погибло больше ста тысяч человек. Съедены все кошки и собаки, началось людоедство, люди стали пожирать людей!»

– Неправда это! – твердо сказала я. – Все неправда! В Ленинграде, мы знаем, достаточно запасов – их хватит еще на несколько лет! Не может быть, чтобы такой город остался без питания, чтобы о нем не позаботились.

– А вот и не позаботились! – Шмидт говорил раздраженно. – Что ты, убереженная от разрух и голода девчонка, можешь знать о своем Ленинграде? Все продовольственные склады были уничтожены пожарами в первые же недели войны, еще до полного блокирования города. Когда замкнулось кольцо блокады – Ленинград уже считался обреченным. Обреченным погибнуть голодной смертью! Выдерживать такие муки, видимо, может только ваша азиатская раса. Проклятая нация… Проклятая страна…

Вот с таким раздраженным бормотаньем он и вышел за дверь. Действительно, – «проклятая нация» – опять испортили настроение «дорогому» хозяину! Но почему он сказал – «азиатская раса»? Мы ведь еще и европейцы – нас много, господин Шмидт!

Конечно, разговор со Шмидтом тоже порядком растревожил всех. Неужели его слова – правда? Мне ведь и раньше доводилось слышать, даже от наших, русских, о страшном голоде в Ленинграде. Недавно Петр из «Шалмана» рассказал о разговоре с прибывшим в поместье сыном местного швайцера, что воевал под Ленинградом, а сейчас списан из армии в результате тяжкого ранения. Он привел его слова: «В Ленинграде голод. Город завален трупами, вот-вот вспыхнут страшные эпидемии. На улицах людей почти не видно, их осталось совсем мало, да и те – полуумирающие, еле волочат ноги».

Неужели это все-таки правда?

Василий бодро говорит: «Ну, возможно, в период блокады в городе и случались какие-то трудности с продуктами – ведь это неизбежно в военное время. Но теперь-то кольцо блокады прорвано, снабжение уже давно налажено. Я уверен, сейчас Ленинград завален разными продуктами».

Эх, узнать бы где истинную правду! Посмотреть бы хоть одним глазком, хоть минутку на тебя, мой любимый, героический Ленинград.

Завтра праздник – Троица. Мама с Симой возятся на кухне, стряпают ржаные пироги с горохом, картошкой и с зеленым луком. Сквозь дверную щель просачивается аппетитный аромат. Вечером Галя с Нинкой принесли несколько зеленых березовых веток, и сейчас в моем закутке (я поставила одну ветку в бутылке на окно кладовки) вместе с горячим хлебным запахом так тревожно и сладко пахнет свежестью и мирной жизнью, так неправдоподобно пахнет детством, родным домом, моей далекой Россией…

7 июня

Понедельник

Для светлого праздника – Троицы вчера было много гостей. Пришли дядя Саша с Михаилом от Бангера, тетя Таня из Почкау, пожаловали снова Павел Аристархович с Юрой, а позднее, ближе к вечеру, – Галя от Клееманна. Сидели за столом, пили чай, вели разговоры. Павел Аристархович принес небольшой кулек конфет – что-то наподобие сливочной помадки, сказал, что их изготовлением занимается кто-то из его знакомых русских эмигрантов. Маленькие, круглые, пахнущие ванилью, бело-розовые, бело-голубые и светло-зеленые лепешечки прямо-таки таяли во рту. Мы так давно уже не пробовали подобной вкуснятины! Я с Галей и Мишка с Нинкой потихоньку пристроились было возле блюдца, на котором возвышалась горка разноцветных конфет, но вскоре мама разгадала наш маневр. Отодвинув подальше блюдце, она вполголоса бросила в нашу сторону: «Надо иметь совесть!»

А гостям понравились изделия нашей кухни. Откусывая пирожок, дядя Саша сказал:

– Немудреное, кажется, сочетание – ржаное тесто с картофелем или ржаное тесто с горохом, однако же как вкусно при желании можно сделать.

– Вы забыли, уважаемый, добавить еще – и «при умении», – откровенно подольстил маме и Симе Павел Аристархович. – Не каждой хозяйке доступно сие драгоценное качество. Впрочем, русские крестьянские жены, не избалованные особыми природными благами, всегда, во все времена слыли отменными, искусными кулинарами и кондитерами по части приготовления простых, но вкусных, питательных и здоровых блюд. От вас этого бесценного дара, дорогие Анна Петровна и Серафима Михайловна, не отнять.

Моя мамулька и Сима прямо-таки расцвели от столь вычурного, но, безусловно, произнесенного от души комплимента.

Дядя Саша и «бывший» соотечественник неожиданно отнеслись друг к другу вполне лояльно. Я, представляя их вместе, честно говоря, опасалась, что они «взбрыкнут», проявят, так сказать, «классовую несовместимость». Но все обошлось мирно. Правда, на первых порах знакомства вроде и проскальзывала меж ними искра отчужденности, но потом, в общем разговоре, она исчезла, появился взаимный интерес, даже что-то наподобие доброжелательности. А разговор действительно был интересный. Он, конечно, опять касался России. Снова России. Причем самых ранних истоков ее зарождения. Как они оба много знают! Мы все, сидящие за столом, буквально заслушались их рассказами.

Оказывается, первое упоминание о Руси появилось уже (или еще) в 852 году и исходило оно от греков. Расселившиеся на территории нынешней России группы разных племен, образованных из одного корня и говоривших на сходных славянских наречиях, имели уже тысячелетний возраст. Но они еще не составляли государства. Чтобы таковым стать, а главное, чтобы почувствовать себя единым народом, нужно было осознать себя им, а значит, знать свою историю, а также связующие эти племена нити. Столь многотрудным делом и занялись древние летописцы. Именно от них нам известно «откуда есть, откуда пошла земля русская».

– Я знаю: это – Нестор! – авторитетно заявил Миша. – У Пушкина упоминается такой, только не помню где.

– И Нестор, и другие, к сожалению, безымянные древнерусские летописцы, – сказал дядя Саша. – Они были поистине мудрецами, а в первую очередь еще и великими сподвижниками-патриотами, сумевшими воссоздать историю возникновения Руси лишь по различного рода устным преданиям и народным сказаниям, а также по былинам, дружинным эпосам и песням. Ведь у древнейших славянских племен еще не существовало письменности и приходилось скрупулезно отыскивать и записывать то, что сохранялось лишь в памяти поколений.

– А какой самый-самый первый источник? Есть ли сейчас такая книга или рукопись? – спросила я.

– Есть. Это так называемая «Повесть временных лет», авторство которой и приписывается прославленному Пушкиным Нестору – летописцу, – ответил дядя Саша. – Из нее нам известно о первом киевском князе, о Божьем знамении, что явилось Олегу… Однажды на безоблачном небе возникла и повисла над городищем ослепительно-яркая звезда с «хвостом». Эта звезда имела форму булавы или копья и была истолкована князем и его приближенными как «знаменье Божье», сулившее победы в борьбе с врагами за укрепление Руси. После этого Олег неоднократно ходил со своей дружиной на Царьград, и походы эти принесли ему известность и славу.

…Мне сразу мысленно представилась картина: по сумеречному, густо-синему вечернему небу летит, излучая яркий, неземной свет, никогда и никем ранее не виданная огненная, хвостатая змея. Она послана неведомым Богом для того, чтобы или облагодетельствовать, осчастливить живущий на Земле народ, или сурово покарать, возможно, даже уничтожить его… В великом страхе люди пали на улицах ниц, простерли руки в немой мольбе о пощаде. И только прекрасный князь Олег гордо восседал на своем любимом, закованном в серебряные латы коне, оставался невозмутимым и спокойным. Он призвал к себе древних волхвов, приказал растолковать странное явление.

– О княже, – сказали волхвы, склонившись в почтительном поклоне, – сие видение – огненное, разящее копье, – ниспослано тебе Владыкой Вселенной для укрепления силы и мощи твоего народа. Прими это Божье знаменье, как высший вещий дар, и пусть твоя жизнь, о княже, будет долгой, счастливой, в женской любви и в верной дружбе сотоварищей, удачливой в боях и в победах над врагами святой Руси…

– А правда ли, что князь погиб не в сражении с хазарами, а умер от укуса змеи, которая гнездилась в черепе его павшего коня? – спросил Миша. – Помните пушкинскую «Песнь о вещем Олеге»?

– В летописи содержится такой эпизод, – подтвердил дядя Саша. – По-видимому, Пушкин проявлял большой интерес к отечественной истории, именно из «Летописи» и родилась его знаменательная «Песнь».

– Хорошо бы почитать эту летопись, – высказала я вслух мелькнувшую в голове мысль, – ведь из школьных учебников истории мы знаем так мало, так скупо.

– Самая первая русская летопись, к сожалению, не сохранилась, – вступил в беседу молчавший до этого Павел Аристархович. – У нее удивительная и довольно-таки трагическая судьба. Можно только диву даваться, как она уцелела в человеческой смуте, как пробивала себе путь к нашим дням. Ведь некогда могучее и славное государство русское снова распалось в результате кровавой, междоусобной вражды князей, потомков Олега, на отдельные части. Татаро-монгольские орды рвали русскую землю, беспощадно угнетали народ. Однако мечты о свободе не угасли, их поддерживали передававшиеся из века в век летописцами славные исторические предания, будившие в людях веру в возрождение прежнего величия Руси. В народе зрела мысль о необходимости нового объединения русских земель и русской воинской силы для борьбы за свободу.

И вот в 1380 году грянула Куликовская битва. А за три года до этого события скромный, ничем не примечательный монах Нижегородского Печерского монастыря, названный Лаврентием, по собственной инициативе засел за переписывание первой древнерусской летописи. Он работал почти без отдыха (лишь отводил краткое время для сна и для еды) в течение многих месяцев. Перед ним лежали ветхие, зачастую рассыпающиеся от прикосновения пальцев, вконец зачитанные листки с полустертыми надписями. В тишине убогой, мрачной, освещенной свечой кельи слышались лишь скрип пера по бумаге да простуженное дыхание уже немолодого человека. Эти месяцы тяжкого, вдохновенного труда принесли безвестному ранее монаху Лаврентию вечную славу и благодарность потомков.

– А що дальше? Яка судьбина цей папиры? – спросила, застеснявшись, Галя.

Павел Аристархович одобрительно посмотрел на нее.

– Судьба рукописи Лаврентия, девочка, тоже весьма примечательна. Она пережила несколько веков, переходила из рук в руки и сохранилась, можно сказать, чудом. Уже в конце XVIII века любитель старины граф Мусин-Пушкин однажды ненароком узнал о том, что «по случаю» распродается целый воз старинных рукописей, принадлежавших одному из вельмож Петровской эпохи. Граф вовремя успел к распродаже и, к величайшему своему изумлению и радости, увидел среди разложенных пожелтевших бумаг рукопись Лаврентия «Повесть временных лет». Он едва не лишился чувств при мысли, что еще бы одно мгновение, и великий памятник старины мог попасть в чужие, равнодушные руки и исчезнуть, затеряться, быть может, навсегда.

Под конец своей жизни граф Мусин-Пушкин преподнес бесценную рукопись в дар императору Александру Первому. И опять здесь как бы предусматривается «перст Божий» – ведь вскоре после этого богатейшая библиотека графа сгорела дотла. Известно, что Александр впоследствии передал рукопись Лаврентия в Петербуржскую Публичную библиотеку. Дальнейшая ее участь весьма туманна.

– Она, конечно же, сохранилась. Сохранится, если Публичку не разбомбили, не сожгли эти фашистские варвары, – сказала я убежденно. – Я уверена: все самое ценное заблаговременно надежно запрятано.

– Среди нас тоже присутствует летописец, – сказал вдруг в наступившей тишине с дружеской насмешкой Мишка. – Вот отобразит в своей рукописи всех нас, тут сидящих, воспроизведет наши разговоры – так же в историю попадем. Потомки будут счастливы…

Вот ехидина! Догадался, что именно я пишу по вечерам в своем закутке. Уж не добрался ли он, случаем, до моего дневника?

Разговор незаметно перешел на злободневные темы, а мы с Галей вышли на улицу. Юра сидел на скамеечке, а Нинка возле его ног что-то чертила веткой на земле. Они негромко разговаривали. Надо же, сумели, кажется, подружиться. Впрочем, бесцеремонная Нинка сумеет вовлечь в беседу кого угодно. При нашем приближении Юра замолчал, привычно опустил голову. Я подсела рядом, обняла его за плечи.

– Как живешь, Юрий? Чем занимаешься?

– Спасибо, хорошо. Помогаю дедушке убирать на кладбище. И вообще по дому. В свободное время читаю.

– Ты любишь читать? – Я с укором посмотрела на Нинку. – А что за книги у тебя?

– О-о. – Юра поднял наконец на меня сияющие зеленоватым светом глаза. – У дедушки много книг. Кажется, он привез их еще из России. Толстой. Достоевский. Куприн.

– Ты читаешь Достоевского? – удивилась я. – И что же именно?

– Я прочел уже многое, – со скромным достоинством сказал мальчишка. – К примеру, «Братьев Карамазовых», «Идиота», «Преступление и наказание»… Знаете, мне очень нравится князь Мышкин. Он несчастный, но безмерно добрый человек. А гнусного Раскольникова я ненавижу! И еще этого – сводника из «Братьев». Из-за таких в мире так много зла, горя и ненависти.

Вот это да! Двенадцатилетний малявка свободно и раскованно рассуждает о персонажах Достоевского, о которых у меня, увы, весьма и весьма смутные представления. К своему стыду, я не прочла в свое время ни «Братьев Карамазовых», ни «Идиота»… Но теперь… Какое счастье, что у Павла Аристарховича сохранилась такая чудесная библиотека. Неужели, если его хорошо-хорошо попросить, он не даст почитать?

– Ты, Юра, учился или учишься в школе?

– Нет. – Светлая голова мальчика опять склонилась. – Нет. В Париже я ходил в один дом, где обучалось несколько русских детей. А здесь… Здесь нет такой возможности. Дедушка сам занимается со мной.

– Ну, ничего. Не горюй! Окончится война, и ты будешь учиться в школе. Возможно, в России. Ты хочешь поехать в Россию?

Уши и шея мальчика жарко порозовели: «Не знаю, – прошептал он тихо, – как дедушка…»

– Он поедет, поедет! – безапелляционно заявила Нинка. – Сам же говорил – хочет! Только боится, что его и дедушку не пустят туда, к нам. И еще говорил, что таких, как они, в России сразу сажают в тюрьмы или стреляют. Чушь собачья. Я ему так и сказала: ну и дурак, что веришь!

При прощании с гостями я набралась решимости:

– Павел Аристархович, я узнала от Юры, что у вас замечательная библиотека – есть даже Достоевский, Толстой… Не дадите ли вы почитать что-либо? Я с книгами аккуратно…

Он внимательно посмотрел на меня.

– Безусловно, и с величайшим удовольствием. Каждый русский человек должен знать своих великих писателей. Но ты и так производишь впечатление очень начитанной девушки. Пожалуйста, можешь как-нибудь прийти к нам и выбрать, что тебе по душе.

А уже к вечеру пришла Галя от Клееманна. Я обрадовалась ей. В первые же минуты знакомства с Галей у меня почему-то возникло такое чувство, что мы можем подружиться по-настоящему – словно протянулись между нами незримые нити доверия и доброжелательства. (Вот между собой и Верой я отчего-то таких «нитей» не ощущаю, хотя и считаемся мы подругами.)

– Уф, жарко, – сказала Галя, усаживаясь на диван. – Такая чудесная погода стоит. Как, бывало, у нас, в Василькове… Моя фрау расщедрилась и отпустила меня аж до восьми часов. Я вначале хотела до Люси дойти, но раздумала – мы только недавно встречались с ней. Если хочешь, давай сходим к ней как-нибудь вместе.

– Давай, – обрадовалась я. – С удовольствием.

Галя с улыбкой посмотрела на меня.

– А знаешь, я могла бы раньше прийти к тебе, но опасалась, что не застану дома. Вдруг, думала, ты еще гуляешь где-то со своим Миколой…

– Гуляю?.. С Николаем? Но он и не был здесь сегодня…

– Как не был? – Черные шелковистые брови Гали поползли вверх. – Он приходил сегодня в гастхауз за сигаретами и сказал, что идет к тебе. Сам сказал. Я даже не спрашивала.

– Ко мне? – Я невольно обернулась к окну. Галя поняла мое движение.

– Нет. Не смотри. Теперь уже поздно. Он был примерно в десять утра, сказал, что у него «аусвайс» до трех. А сейчас…

Стрелки на часах показывали уже половину пятого… Я прямо-таки поперхнулась от досады. Ну и характер! Надо же – шел-шел и не дошел. Не смог, не захотел переломить себя! Знать бы мне, что он так близко, совсем рядом, я бы заставила заглохнуть свою идиотскую гордость, сама бы вышла ему навстречу. Может быть, все и уладилось бы. А теперь… Неужели все бесповоротно? Все «форбай»?[67]

Галя с улыбкой смотрела на меня.

– Не переживай ты. Я не знаю, что произошло между вами, но уверена – он придет еще. Он любит тебя. Это по всему видно. Мне даже Сергей как-то сказал…

Что говорил Гале Сергей, я не успела, к сожалению, дослушать из-за раздавшегося в дверь стука. Ну, кого там еще несет? Недоумевая, откинула крюк. На пороге стоял улыбающийся…

– Джонни!..

– Не ждала – вижу. Я не вовремя? Ты занята?

Был он в светлой полосатой рубашке с закатанными вверх рукавами, при галстуке и… в обычных армейских брюках. А на груди, словно для приманки полицая, синел «ОСТ». Ну и маскарад устроил! Пришпилил к рубашке знак «восточников», а между тем за версту видно, что это англичанин.

– Вовремя, вовремя… Проходи скорей. – Я не смогла побороть недавнюю досаду. – Господи, да не стой же на пороге! Вдруг кто увидит…

– Никто не увидит. Сегодня праздник, все фрицы заняты делом – шнапс тринькают. Понимаешь, сегодня Стив сам облачился в свои штаны, а, уж извини меня, стаскивать их с него принародно я счел некорректным… Сейчас только к нам пришли ваши ребята, и Василий передал мне от тебя привет. Я подумал: чем передавать через кого-то тебе ответный привет, уж лучше я сделаю это сам. Итак, моя дорогая, я принес тебе от себя большой-большой привет. Ты не сердишься на меня?

Ох уж эта мне британская вежливость!

Я провела Джона в кухню (побоялась, что, если он рассядется в комнате на диване, кто-нибудь из посторонних любопытных увидит его в раскрытое окно и распознает в нем чужеземца). Позвала туда и Галю, она оказалась знакома с Джоном. Заварив мятный чай, выставила на стол блюдце с сахарином, тарелку с оставшимися пирожками.

Джонни открыл небольшую кожаную сумку, что висела у него через плечо, которую он, войдя в кухню, небрежно бросил на окно.

– Девчонки, я богат сегодня, как турецкий паша, или как вавилонский Навуходоносор. Вчера получил от своей мамочки праздничную посылку. Это – вам… Пожалуйста, примите без оговорок. – Он положил на стол пару увесистых плиток в яркой, красно-золотой упаковке, легонько подвинул их пальцами в мою сторону. – И вот еще тут… Я захватил немножко мармелада. Между прочим, ананасовый. Вкусный… Ну, давайте же, черт возьми, пить чай скорей, у меня уже давно все во рту пересохло. К тому же я вижу здесь такие аппетитные пирожки…

Мне мгновенно вспомнились злые Мишкины подтрунивания: «У этих английских ребят все карманы набиты шоколадами да мармеладами. Куда уж нам до них!»… Ну, теперь у него, у Мишки, поводов для подобных насмешек найдется более чем достаточно. Так что же? Отказаться? Двинуть так гордо и высокомерно (мол, невидаль какая – ваши шоколады и мармелады!), двинуть эти, сияющие золотом плитки и этот серебристо-голубой блок с искусно вмонтированными в фольгу крохотными коробочками обратно? Не заметить направленного на тебя неловкого и смущенного ожидания?

Ну уж нет! Я так давно не пробовала ничего подобного. Да и Галя, я видела, была прямо-таки ошарашена столь лакомым великолепием. Ах, пусть Мишка продолжает насмешничать, а Лешка дуться – сегодня мне – «вшистко едно»[68]. А впрочем, я и их угощу. Всех угощу – тут хватит. Я ведь не жадная, не сквалыга какая-нибудь.

– Ну, Джонни, ты у нас и впрямь богач. Какая прелесть! Спасибо тебе. Давайте же, в самом деле, скорей пить чай!

Вошла в кухню мама, приветливо кивнула Джону. Тот, покраснев, тотчас поднялся ей навстречу: «Добрый вечер. Как видите, я опять здесь. Я уже знаю от Василия, что вам лучше. Я очень рад».

Мне пришлось коротко рассказать Гале о том, что случилось с мамой и как помог Джон.

– Это счастье, что ты надумала обратиться за помощью к ним, к англичанам, – серьезно сказала Галя, – у немцев ведь действительно ни черта нет из медикаментов. Я постоянно слышу разговоры фрау Клееманн с теми, кто приходит к ней.

Вечер удался. Как-то получилось, что обстановка сложилась самая дружеская, Джонни опять был «в ударе», балагурил, сыпал шутками. Рассказывал о своем лагере, изображал в лицах вахмана, простоватого недотепу Боба, хитрована и проныру Фреда. Затем разговор незаметно перешел на другое. Галя, отломив от плитки кусочек шоколада, сказала задумчиво:

– Я помню, точно такой же шоколад продавался до войны в Киеве, на Крещатике. Точно такой же по вкусу, но не плитками, как этот, а развесной. Представляете, толстые, бесформенные куски шоколада продавались свободно, – как хлеб, как картошка. И стоил он что-то очень дешево. Когда папа брал меня и Люську с собой в Киев, мы непременно заходили в тот магазинчик. Помню, спускались по крутой лесенке. Кругом горело электричество, сверкал хрусталь, и столько было всяких конфет!

– Я знаю. У нас, в Ленинграде, тоже такой продавался. А последний раз я ела шоколад знаете когда? – в первый день войны – 22 июня 1941 года. С тех пор больше не доводилось. А тогда я с женой моего брата была в театре, в знаменитой нашей «Мариинке», слушали «Риголетто». Как давно это было, и было ли вообще?..

– Расскажи… расскажи, пожалуйста. – Джонни серьезно и участливо смотрел на меня. – Мне очень хочется знать о том, как вы жили.

Я покачала головой:

– Нет. Не сегодня. Не обижайся. Как-нибудь в другой раз непременно расскажу… Джон, может быть, ты знаешь? Говорят, что в Ленинграде страшный голод, что люди мрут там без конца. Вчера Шмидт сказал, что есть даже случаи людоедства.

– Я уже говорил как-то тебе – дурак твой Шмидт! Что ты его слушаешь! Никаких подобных ужасов там нет и быть не может. А то, что имеются трудности с обеспечением города продуктами, – это, к сожалению, тоже слышал. Но я знаю, что очень многих жителей вывезли в прошлую зиму на машинах по льду через какое-то озеро – забыл его название – за линию фронта. Вот ты сейчас расстраиваешься, а блокада-то уже прорвана, там наверняка давно все наладилось.

Он накрыл мою лежащую на столе руку своей, легонько сжал ее:

– У тебя кто-нибудь из близких родных остался в Ленинграде?

– Да. Старший брат Миша. Родная тетка Ксения с маленькой дочерью Ядвигой. Еще двоюродные и троюродные сестры, братья.

– Не думай плохо! Старайся не думать о плохом. – Рука Джона все еще не отпускала мои пальцы. – Они все живы, я уверен. Вот вернешься в свой Ленинград – сама убедишься.

Они оба ушли уже около восьми часов. Чуткий Джонни, прощаясь, сказал:

– Когда я пришел, у тебя было скверное настроение, а сейчас, кажется, все прошло. Я рад этому. – И пригрозил шутливо: – Как-нибудь, хочешь ты этого или не хочешь, я снова нагряну к тебе. Так же неожиданно. А чтобы ты не трусила, опять – уж извини, пожалуйста, – сниму со Степана его штаны.

Сейчас уже все записано, отправляюсь спать. Через несколько часов настанет новое утро, принесет с собой новые заботы. Одна из неотложных забот – на чем писать дальше? Попросить бумагу у Линды или Клары? Пожалуй, бесполезно. Придется снова «бить челом» Вере – пусть отважится, уворует из панских закромов еще одну, а если удастся, то и две-три тетради «кассабух».

10 июня

Четверг

Растревожили, растравили сердце эти слухи о Ленинграде. Сегодня ночью видала во сне Мишу. Будто возился он, как это часто бывало, возле нашего крыльца (там, дома) со своим мотоциклом, нажимая ногой на педаль, пытался завести его.

– Ну вот, – обрадовалась я, подходя к нему, – говорят, что у вас, в Ленинграде, голод и все умерли, а ты жив!

– Голод… голод… – сказал он глухо, отворачиваясь от меня. – Все умерли. Все. И я – мертвый.

– Но ты же жив! – закричала я, пытаясь заглянуть ему в лицо. – Зачем так говоришь? Жив!

Мотоцикл вдруг бесшумно тронулся с места, поехал, повез его прочь, а в ушах все раздавалось: «Мертвый… Мертвый я… Мертвый».

Ужасный, испортивший вконец весь день сон.

В недавнем споре со Шмидтом он назвал меня «девчонкой, убереженной от голода и разрух». А что он знает обо мне, что он знает о нашей жизни в те страшные месяцы оккупации? Сейчас, возвращаясь мысленно в недавнее прошлое, я запоздало поражаюсь, как мы вообще сумели выжить в тех невыносимых условиях? Ведь в первые же часы завоеватели очистили в деревне все погреба, забрали скот. Когда после той ужасной ночи, проведенной в чужой землянке на берегу Финского залива, мы вернулись домой, глазам представилась картина полного разорения. Хлев был пуст. Исчезли бесследно наша добродушная, со звездочкой на лбу корова Зорька, лобастый и бодливый теленок Фомка, а также овцы, кролики, поросенок. Во дворе, возле кряжистого, в глубоких трещинах чурбана, на котором всегда, сколько я помню, кололи дрова, были разбросаны куриные и петушиные головы, тут же валялся топор, измазанный запекшейся кровью, с прилипшими к нему перьями.

И в доме, в комнатах, все было разграблено, испоганено. Исчезли со стен все иконы и гордость мамы – две большие картины «Песня» и «Сказка», которые отец как-то купил «по случаю» в городе. Вместо них темнели квадраты невыгоревших обоев. Из всей мебели остался лишь продавленный в одном углу диван, в дыре которого среди погнутых пружин и пыльных стружек мы, сначала Костя, а потом по традиции и я, прятали от любопытных глаз, в частности от глаз мамы и нашей тетушки Ксении, свои дневники.

Возле балконной двери пол оказался прожженным, и воздух еще был пропитан влажной гарью. Видимо, пожар заливали – от черных, обуглившихся досок расходились веерообразно уже подсохшие грязные подтеки. Повсюду валялись обрывки мятых немецких газет, каких-то сальных бумаг. Ярким пятном среди этого хламья выделялась обложка от немецкого журнала с ослепительно улыбающейся красоткой, весь наряд которой составляли лишь крохотный кукольный лифчик да прозрачные, черные чулки, натянутые на длинные ноги.

Но самый горестный вид представляли книги. Этажерка, хотя ее и не забрали, была изуродована – полки и фигурные точеные подставки выломаны, частично обгоревшие, они валялись тут же. А книги… Подпаленные огнем, а затем залитые водой, они кучей лохматились в углу, возле окна. Часть их – в основном толстые тома Жюля Верна – бесследно исчезли, – по-видимому, их просто сожгли. У некоторых оказались вырваны страницы – целые охапки страниц! Изуродованные, скомканные листки я нашла потом в груде дров возле печки. Томик «Крошка Доррит» Диккенса был раскрыт, через обе его страницы отпечатался чей-то грязный, рубчатый след.

О варвары. «Культурные» варвары.

Но я не рассказала о самом-самом первом впечатлении первого оккупационного дня… Когда мы с мамой, заранее напуганные неизбежной встречей с завоевателями, нерешительно подошли к своему дому, из-под крыльца вдруг выскочила с оглушительным, радостным лаем наша веселая, дружелюбная псина Векша. Бедная собака, наверняка получившая за свое служебное усердие от чужих, самовольно занявших охраняемый ею дом людей не один пинок, в страхе пряталась все это время под полом, а сейчас, заслышав наконец шаги своих хозяев, она ринулась нам навстречу, не помня себя от восторга, принялась лизать нам руки, лица, при этом возбужденно лаяла – рассказывала на своем собачьем языке о пережитом, жаловалась на обидчиков, искала сочувствия, уверяла в своей вечной преданности и верности.

В это время и появился первый увиденный нами вблизи немец. Высокий, тощий, в фуражке с высокой тульей, в темных очках, он вышел из дому, засунув руки в карманы и широко расставив ноги, по-хозяйски уверенно встал на крыльце. Через непроницаемые стекла очков он наблюдал за тем, как мы приближались к нему.

– Это наш дом, – звенящим от волнения голосом сказала мама и обвела рукой вокруг. – Мы хозяева… Вот вернулись.

– Дас ист унзере Хауз, – запинаясь, перевела я, вспомнив свой злосчастный «немецкий». – Майне Муттер ист Вирт дизес Хауз унд ихь бин ире Тохтер. Вир коммен цурик…[69]

В это время Векша, злобно оскалясь и рыча, вдруг бросилась на непонятного ей, чужого по всем приметам человека, в котором она безошибочно определила врага. Мне удалось перехватить ее прыжок, удержать за свалявшуюся, в пыли и в опилках, шерсть, но она упорно, не переставая рычать и скалиться, рвалась из моих рук.

Немец медленно вытащил из кармана наган, не спеша поднял его. Мне показалось, что он хочет убить маму. Отпустив Векшу, я в ужасе бросилась к ней, обхватила ее руками. Раздался выстрел. Векша с жалобным визгом покатилась по земле, ее лапы судорожно дергались, кровь окрасила белую с желтыми подпалинами шерсть на лбу и на загривке. Все эти секунды глаза собаки неотрывно смотрели на нас, своих хозяев, и было в этих, уже подернутых смертельной пленкой глазах непонимание случившегося, боль, человеческая тоска, бессловесный горький упрек… Раздался второй выстрел, и Векша, дернувшись в последний раз, затихла.

Не убирая слегка дымящийся наган, немец жестом приказал нам войти в дом. Он махнул рукой на передние, разграбленные комнаты: «Ди руссише фрау муссен дорт вонен – там жить. – Затем кивнул на большую, расположенную позади кухни и ранее считавшуюся у нас летней комнату. – Унд хир вонен ди дейтче зольдатен – немьецкий зольдат… Русськая баба, – он презрительно осклабился, – золльт еден таг заубер махен – чисто делать, унд вешевашен[70] – стирать».

Показывая нам свое жилье, он приоткрыл дверь. Я увидела мою мягкую, с блестящими шарами кровать, знакомые занавески и цветастые половички. В центре комнаты стоял наш круглый обеденный стол, застланный новой, полотняной, с вышитыми по углам цветами скатертью, что долгие годы хранилась в мамином комоде. Вокруг стола расположились три чужих мягких кресла. Вдоль окна, наполовину закрывая его, возвышалось незнакомое мне пианино. Матово блестели открытые клавиши, на откидной крышке лежало несколько нотных листков. Видимо, до нашего прихода убийца Векши предавался духовному наслаждению – музицировал.

Над кроватью и над пианино кнопками были приколоты к обоям штук с десяток фотографий, как мне показалось, на них была изображена одна и та же белобрысая девица. Вот она верхом на лошади в костюме амазонки; вот – в домашнем фартучке и в игриво повязанном платочке стоит с ведром в руках возле брызжущей водой колонки; вот она в мужских брюках, в каске, лихо закидывает ногу за сиденье мотоцикла; вот, гибко изогнувшись, прикуривает от пугливого огонька зажигалки папиросу, а сама в этот момент насмешливо подмигивает невидимому фотографу. А вот она… да, это тоже она – в странной полувоенной форме – в черной, слегка сдвинутой набок пилотке на гладко зачесанных светлых волосах, в черной, с непонятными знаками различия куртке, туго затянутой в талии ремнем, и в такого же цвета короткой юбке, в блестящих сапожках на каблучках. А взгляд блеклых глаз – холодный, презрительно-надменный, ненавистнический.

У меня сжалось сердце от недоброго предчувствия – как основательно и удобно расположились они, оккупанты, в наших домах! Неужели надеются остаться здесь надолго?

Вечером я, терзаясь виной и ощущением навсегда поломанной, пущенной под откос жизни, похоронила Векшу на задворках своего огорода. Позднее, в страшную зиму 41–42 годов, брат моего отца – дядя Гриша – вырыл останки собаки, съел их. Но все равно это не спасло его – незадолго до нашего угона в Германию он умер голодной смертью.

12 июня

Суббота

Продолжу, пока не пропало настроение, свой рассказ. Вообще-то, оно, настроение, уже почти пропало из-за неожиданных неприятностей, но, может быть, мое перо все-таки распишется.

В прошлый раз пришлось неожиданно прервать писанину из-за послышавшегося снаружи непонятного тихого треска, – словно кто-то, пробираясь впотьмах к моему окну, шаркал по стене рукой. В страхе я моментально выдернула штепсель из розетки (маленькую переносную лампу под крохотным зеленым колпачком как-то подарила мне за ненадобностью Анхен, – вернее, я сама выпросила у нее, видя, что лампа пылится на полке в сарае среди старой кухонной утвари. Ее я и приспосабливаю для вечерних бдений на гвоздике под подоконником в своей кладовке).

С замирающим сердцем я отогнула слегка край закрывающего окно плотного одеяла. В непроглядной темноте снова послышался едва различимый хруст. Показалось, что прямо перед глазами промелькнула какая-то тень. Что за черт? Неужели это сквалыга Шмидт, желая проверить, не горит ли у нас ночами свет, ползает по задворкам? Задерживая дыхание, я вновь чуть-чуть отогнула край одеяла. Привыкшие к темноте глаза уже четче различили неясные очертания человека. Нет, это не Шмидт. Кто-то неизвестный, странно приседая и разгибаясь, словно совершал в ночи некий ритмический ритуальный танец. Может, сумасшедший?

Как же мне стало страшно! Торопливо, боясь задеть что-либо, я бесшумно выскочила из кладовки, стремглав бросилась в комнату. И все казалось, что тот, «кто-то», гонится за мной, вот-вот настигнет. Закрывшись на кровати с головой одеялом, я отчего-то не решилась никого будить, и, оказалось, зря. Когда мама встала, выяснилось, что на нашем огороде побывал вор. Исчезли с грядок редис и шпинат, а на Эрниной половине пропал почти весь зеленый лук. Утром Эрна орала, что ночной разбой – дело рук русских или поляков – мол, в Германии нет и никогда не было воров, и что, мол, только проклятые «восточники» никак не могут здесь нажраться, хотя их и кормят до отвала.

Явившемуся для разбирательства Шмидту она прямо заявила, что знает воров, – это те, кто ходят к нам по воскресеньям, и что это именно мы приваживаем сюда бандитов и грабителей.

В ответ мы с Василием предъявили им обоим «вещественное доказательство» – найденный среди гряд затоптанный в землю маленький клочок немецкой газеты. «Восточники», говорили, не читают ваших вшивых газет – это именно немец похозяйничал здесь в ночи: прежде чем положить овощи и зелень в сумку или в мешок, он, в силу своей немецкой аккуратности, предварительно завертывал ворованное в газету. Вот и оставил не предусмотренные им улики.

Я сказала: «Вам, фрау Эрна, не следовало бы упрекать „восточников“ в том, что они голодны. Не мы, русские и поляки, виноваты в этом. Большинство простых немцев тоже живут сейчас не сытно. Я сама видела, как ваши женщины собирали на станции, возле вагонов, грязные капустные листья и гнилой картофель. Вы тоже, фрау Эрна, были бы среди них, если бы ваш муж не присылал вам постоянно посылки с продуктами, награбленными на Востоке».

Словом, произошел громкий скандальчик, в результате которого мы, пострадавшие, неожиданно оказались в роли злоумышленников. Шмидт, воспользовавшись моментом, не преминул категорически заявить, что больше не потерпит, чтобы кто-то ходил к нам, – станет запросто выгонять взашей. Натюрлих – взашей! Унд – зофорт!

А Эрна – зараза такая! – в открытую пригрозила, что заявит о нас в полицию. Мол, если эти придурки Гельбы неизвестно почему либеральничают с русскими свиньями, то она не намерена больше терпеть «диезе швайнерай»[71]. Вот пусть только еще кто-нибудь заявится к нам из посторонних – она тотчас же позвонит в участок! Гадина поганая!

Ну ладно. То, что будет дальше, – покажет время. А я все-таки продолжу о своем… В ту страшную, голодную зиму, когда пришли немцы, мы с мамой и Тасей несколько раз ходили на колхозное поле, пытались вырыть из-под снега картошку. Промерзлая земля была как гранит, не брали ее ни лопата, ни лом. Кое-что, несколько раздробленных, перемешанных с песком и глиной картофелин, нам все же удавалось раздобыть, но есть это было почти невозможно: при оттаивании с них текла черная вода, сами же клубни превращались в липкую, вонючую массу.

В доме мельничихи, куда нас вскоре выселили завоеватели, была большая, мрачная, с бревенчатыми прокопченными стенами кухня, где всегда устойчиво пахло сыростью, мышами и… кофе. Терпкий, стойкий кофейный аромат не могли ни выветрить, ни вытравить ни трескучие морозы, ни вышибающий из глаз слезы едкий щелочной пар, что беспрестанно поднимался из стоящего на плите огромного чана, где кипятилось немецкое белье, а также ни гнилостный запах «студня», что ближе к весне варили мама и тетя Катя из гниющей падали. И вот однажды – это была поистине счастливая минута! – я нашла на антресолях у мельничихи целый мешочек кофе. Развязав бечевку и высыпав на ладонь несколько коричнево-черных тусклых зерен, я долго не могла понять – что это? По виду похоже на бобы, а на вкус – гадость – сплошная горечь. Расстроенная, пошла к маме, а та неожиданно обрадовалась: «Так это же кофе! Понимаешь, натуральный кофе в зернах. Где ты взяла его?»

В тот же вечер мы смололи горсть зерен на древней, рассохшейся, скрипучей, ручной мельнице, что стояла на полке среди замшелых сковородок, зеленовато-медных кастрюль и кофейников, и, наслаждаясь, пили тогда и еще в течение многих дней горький, обжигающий напиток – и по утрам, и днем, и вечерами.

Мною овладела настоящая лихорадка поисков клада. В доме мельничихи я обследовала каждый уголок, перевернула и вытряхнула все ящики в комодах и в шкафах, что стонали и кряхтели от старости на все голоса. Я лазала на чердак и копалась там, чихая и сморкаясь от пыли, в большом сундуке, набитом каким-то тряпьем и ветошью – потертыми бархатными ботиками, линялыми, а когда-то, должно быть, нежно-розовыми балетными «пачками», а также фигурными картонками, разноцветной елочной мишурой. Не может быть, думалось, чтобы у запасливой, прижимистой старухи не оказалось больше ничего съестного. Ведь нашла же я кофе, а это – такое богатство! Казалось, вот еще немножко усилий, еще чуть-чуть поисков – и обнаружатся вдруг целые залежи сухарей, крупы, сахара, соли… Но, увы, чуда не произошло. Видно, обитатели дома, спасаясь от оккупантов, заблаговременно увезли все припасы с собой, в Ленинград.

В нашем доме – он располагался напротив дома мельничихи – немцы оборудовали что-то наподобие штаба. Из окна я видела, как подъезжали к крыльцу машины, как взбегали по ступенькам и спускались вниз, вскидывая в фашистском приветствии руки, какие-то «чины» в высоких папахах и с портфелями под мышкой. Оживление спадало лишь к вечеру. Тогда в доме оставались только двое немцев, которые постоянно находились при штабе. Оба немолодые. Один – маленький, высокомерный, хмурый, с черными «а-ля Гитлер» усиками. Другой – широкий, квадратный, с круглым, как луна, сытым, лоснящимся лицом. Последний, видимо, прибыл из Франции, он звал маму «мадамски», из всех русских слов знал только «яйка» и «млеко» и, гогоча, требовал: «Мадамски, гиб яйка, гиб млеко». На что мама с неизменной вежливой улыбкой отвечала ему: «Подавился бы ты, гад, этими яйками и млеком. Сами же все ограбили дочиста. Нет на вас, окаянных, погибели…»

Опасаясь, что немцы спалят дом, мама упросила коменданта разрешить ей самой топить печи и дважды в день – рано утром и вечером ходила туда. А днем, по указанию Сыча и Мадамски (так мы прозвали этих фрицев), подметала и мыла полы, вытирала пыль, вытряхивала из корзинок и сжигала в печи бумаги. Иногда ей удавалось обнаружить среди мусора остатки засохших бутербродов, и она честно несла «добычу» домой, делила по крошке между всеми нами.

Ближе к полудню, когда оживление возле штаба временно затихало, а Мадамски и Сыч, облачившись в шинели и шапки, засунув ноги в ботинках в огромные уродливые соломенные сапоги-валенки, удалялись с котелками за обедом, я тоже шла с мамой в наш дом. И однажды нашла в мусорной корзине целое богатство – несколько тонких красных корок от сыра. «Съешь сама», – сказала мне мама и отвернулась, чтобы не видеть, как я торопливо запихиваю в рот соленые крошки.

– Ты плачешь оттого, что я тебе ничего не оставила? – спросила я ее с поздним раскаянием. – Но я же предлагала… Ты же сама отказалась.

– Нет, не поэтому, – ответила она, сморкаясь в платок, и притянула меня к себе. – Подожди, будет и у нас праздник! Будет еще и у нас все. Будет! Только бы выжить, только бы выдержать.

Но выдерживать становилось все труднее и труднее. Голод мутил разум. Все мысли и желания сводились только к одному: где бы раздобыть хоть какую-либо капельку съестного. За стирку белья немцы платили мало, да и то не всегда. Кто-то из них принесет четверть буханки хлеба, а кто просто заберет узел молча, а иногда и подсмеется еще: мол, Шталин вам заплатит!

Все чаще и чаще не поднимался с постели дед Иван, и маленький Женька, держась за Тасину юбку, едва перебирал кривыми, тонкими ножками. Я смотрела на них, и мне так было страшно! Я так хотела жить, так боялась голодной смерти! Вот тогда-то я и пошла на воровство. Правда, крала у… собаки. Но все равно иначе как воровством это не назовешь… Когда-то, еще в первые недели оккупации, кто-то из немцев притащил в дом щенка. Назвали его Примусом. Тогда мы еще жили в своем доме, и помню, как фрицы ржали и потешались, наблюдая, как мама разжигала на табурете примус.

– Иди скорей сюда, посмотри на этих дикарей! – звали они друг друга, покатываясь от смеха. – Вот это чудо техники называется у русских – «примус»… Представляешь – «примус»! Ха-ха-ха… Га-га-га… Гы-гы-гы… – Так, куражась и дурачась, и окрестили щенка Примусом. (Немецкое слово «прима» означает высшую степень превосходства.)

Потом хозяин пса бесследно исчез, другие подкармливали его. Когда в доме обосновался штаб, заботу о щенке приняли на себя Мадамски и Сыч. В кухне, возле холодной, давно не топленной плиты, стояла миска, куда раз в день, после обеда, фрицы выкладывали из своих манерок[72] остатки еды. Однажды я случайно увидела: расставив в стороны толстые, косматые лапы, пес самозабвенно трудился над миской – смачно заглатывал ошметки каши, раскисшие комки капусты, брюквы… В тот момент на кухне никого не было, и я тотчас решилась: ногой оттеснила собаку в сторону и несколько раз подряд поддела полной пригоршней из миски…

С того раза я почти каждый день делила с Примусом его трапезу. Загодя пробиралась в свой дом и, затаясь за дверным выступом в сенях и вся превратившись в слух, ждала, когда Мадамски или Сыч прошлепают из комнаты в кухню. Пес – к этому времени он всегда уже был в доме – нетерпеливо, радостно повизгивал; немец, видимо отгоняя его, что-то сердито выговаривал. Наконец слышался скрежет ложки по металлу – это Мадамски или Сыч очищали манерку – и затем смачное, торопливое чавканье. Иногда немец задерживался на кухне – вероятно, любовался жрущей собакой, а я в это время вся изводилась в своем укрытии от досады и нетерпения: сейчас этот прожора все слопает, я же останусь «при своем интересе». Но чаще фриц уходил сразу. Едва затихали его шаги в мягких войлочных тапочках, я осторожно – не скрипнула бы дверь! – проскальзывала на кухню. Хитрый Примус – ведь он с каждым днем подрастал, делался умнее и, конечно же, понимал, что я его обворовываю – старался не подпустить меня близко. Не переставая жрать, он крутился возле своей миски, все время подставляя мне крепкие, упругие бока. Но и я уже была не промах, изловчившись, выхватывала, порой прямо из собачьей пасти, полные пригоршни густых помоев.

Так продолжалось довольно длительное время – может, три недели, а может, четыре. От сравнительной легкости предпринятой мной авантюры я, наверное, в какой-то мере утратила чувство бдительности и… попалась.

Как сейчас вижу перед собой наполненную до краев бурой, оранжевой массой собачью миску. В тот день на обед у фрицев была тушеная морковь, а они, по-видимому, особо это блюдо не жаловали, и нам с Примусом досталась довольно солидная порция отходов. Мы оба, наверное, слишком увлеклись обоюдной борьбой, и я поздно – слишком поздно! – услышала совсем рядом тихое кошачье шарканье войлочных тапочек. Бежать из кухни в сени было уже невозможно – дверь из комнаты фрицев распахнулась.

В одно мгновенье я отскочила к окну и замерла там, будто что-то рассматривая на улице, будто это «что-то» было ужасно интересным. Сердце больно и гулко бухало в груди, на лбу выступила испарина. Между тем шаги стихли, слышалось только громкое чавканье прожорливого пса. «Наверное, кто-то из немцев отправился во двор, в туалет. Теперь самое время удрать прочь», – решила я и обернулась… Передо мной, заложив руки за спину, покачиваясь слегка на носках, стоял хмурый, неприветливый Сыч и молча сверлил меня глазами. Щеточки тараканьих его усов насмешливо вздрагивали. А я, с набитым морковью ртом (стоя у окна, не решилась жевать, боялась – как бы не заметил тот, кто вышел), с перепачканными руками, готова была провалиться сквозь землю от стыда, страха и унижения.

Сыч, конечно, все понял. Поколебавшись какое-то мгновенье, он достал из кармана носовой платок, протянув его мне, жестом брезгливо приказал: «Выплюнь эту гадость и утрись». Я послушно опорожнила рот в собачью миску, дрожащей рукой вытерла платком губы, а затем пальцы. Тогда Сыч взял меня за рукав, настойчиво потянул, упирающуюся, в комнату.

– Комм мит, – сказал, не оборачиваясь, и повторил мягче: – Иди, иди… Не бойся меня.

В комнате Мадамски не оказалось. Сыч показал мне на стул возле стола, а сам подошел к тумбочке, открыв дверцу, достал из нее буханку хлеба и початую консервную банку с яркой наклейкой. Отрезав толстый ломоть и положив на него что-то наподобие мясного фарша, протянул мне. «Ешь», – сказал глухо и, видя, что я собираюсь подняться со стула, сурово приказал: «Здесь ешь, поняла? Пока все не съешь – не уйдешь».

Так я и осталась на стуле, и жевала, и глотала хлеб пополам со слезами. Пока управлялась с куском, Сыч вытащил из кармана висящего в шкафу френча коричневое кожаное портмоне, извлек из него фотокарточку и показал мне: вихрастая девчонка, смешно надув губы и щеки и прищурив один глаз, грозила кому-то пальчиком. «Майне тохтерхен[73], – растроганно объяснил Сыч и опять повторил: – Ты меня не бойся…»

Перед уходом он завернул в бумагу и дал мне с собой треть буханки хлеба и остатки консервов, при этом предупреждающе поднес палец к губам: «Об этом – ни-ни, никому ни слова! Смотри, чтобы Вальтер не узнал» (Вальтером, наверное, звали Мадамски). Проводив до кухни, показал глазами на собачью миску: «Не делай больше этого, слышишь? Приходи сюда, и я буду оставлять для тебя кое-что от обеда»… Вот таким неожиданно оказался хмурый, неприветливый Сыч – немец.

Я ни разу не ходила к Сычу за подаянием и вообще старалась не попадаться ему больше на глаза. Стыд пересиливал голод, да и мама категорически запретила. Она сама иногда приносила в кастрюльке разваренные кашу или овощное рагу, что молча выставлял Сыч на кухонный стол в своей манерке. Иногда мама находила там же завернутые в бумагу черствые горбушки хлеба.

Но к сожалению, к концу зимы штаб выехал в неизвестном направлении, а вместе с ним исчезли навсегда Сыч и Мадамски. На следующий день после их отъезда к дому одна за другой подошли несколько крытых брезентом машин. Горластые солдаты принялись разгружать и носить через веранду в дом картонные коробки, кули, пузатые мешки, какие-то бочонки, бидоны. Потом они заколотили наглухо окна дощатыми щитами, навесили замки на двери веранды, а также на внутреннюю дверь, ведущую из кухни в комнаты, и мы узнали, что теперь в передней половине нашего дома разместился продовольственный склад. Отпала необходимость топить печи, и вообще вход в собственный дом оказался для нас отныне закрыт. Однажды отправившуюся в сарай по какой-то надобности маму остановил солдат-караульный, что, словно маятник, сновал с автоматом в руках взад-вперед – от крыльца до дороги, – и строго предупредил ее, что, если фрау еще раз появится вблизи склада, он будет «пук-пук – шиссен»[74].

Голод, голод. Как же я сочувствую вам, мои дорогие земляки-ленинградцы, если то, что услышала на днях от Шмидта и Джонни, а еще раньше от Петра, – правда. Но мне все же не верится в это. Разве смог бы задыхающийся от голода город противостоять столько месяцев этой сытой, наглой, вооруженной до зубов фашистской орде?! Наверное, все-таки там не так плохо и мрачно, и пусть хотя и не досыта, но люди обеспечены самым необходимым. Не может же, в самом деле, быть, чтобы в таком огромном городе не оказалось других складов продовольствия, кроме сгоревшего Бадаевского.

На всю жизнь запомнится мне тот страшный пожар. Это случилось 8 сентября 1941 года, как раз в день моего рождения. Днем полнеба со стороны Ленинграда было затянуто дымом. Черно-пепельный, он беспрестанно клубился, кипел, извивался, ворочался, как огромный, растревоженный клубок фантастических змей. А ночью… Ночью, казалось, небо горело и плавилось. Жаркое, багровое зарево поднялось высоко над городом. Иногда, видимо, что-то взрывалось на земле, и тогда фейерверк огненно-золотистых брызг то тут, то там прорезал зловещую багровость. Даже дома у нас, почти за 30 километров от пожара, мы явственно слышали, или казалось нам, что слышали, яростный гул огня, треск и стон пожираемых ненасытным пламенем строений.

В ту ночь никто из жителей деревни не спал. С напряженными, окаменевшими лицами люди смотрели, как в огне и в муках погибала частица родного города. Слышались горестные вздохи, тихие голоса: «…Бадаевские склады… Поджигателей взяли с поличным… Наводчики-диверсанты…» Не верилось, что среди самих же ленинградцев нашелся гад, вызвавший эту ужасную, всепожирающую, разрушительную силу огня.

…Ну, ничего себе, как мое перо расписалось! Уже почти три часа ночи. Хорошо, что завтра воскресенье и не надо рано вставать.

Воскресенье. Что-то принесет оно мне, чем одарит? Я, наверное, потому так много пишу в последнее время, что в какой-то мере заглушаю этим боль и тоску в сердце. Тоску и боль.

10 июля

Суббота

Не заглядывала сюда почти месяц. Обидно, конечно: некоторые события так и «проплывут» стороной, не задержатся в памяти. Но я просто физически не могла заниматься своей писаниной, настолько чувствовала себя вечерами усталой и разбитой. Дело в том, что фрау Гельб уезжала надолго в Данциг – кто-то из ее близких родственников тяжело болел, – и Шмидт определил меня в помощь Гельбу «младшим швайцером». Правда, утром и днем на пастбище ездила Анхен, а моя обязанность была помогать Гельбу вечером. Я заканчивала свою работу в поле на полтора часа раньше и, проклиная в душе Шмидта и все его стадо, отправлялась на летний выгон. Гельб, как правило, уже был там, готовил коров к дойке. Я надевала большой, с дырой вместо кармана клеенчатый передник, принадлежащий фрау Гельб, брала скамеечку, эмалированное ведро и подсаживалась к теплому коровьему боку.

Вначале, если учесть, что я почти совсем не умела доить, дело шло плохо: пока я возилась с одной коровой, Гельб уже успевал расправиться с пятью-шестью. Но потом пришла сноровка, и я почти успевала за ним. Правда, Гельб, жалея мои руки, выделял мне коров с мягкими, податливыми сосками, но все равно к концу дойки пальцы уставали до такой степени, что трудно было шевелить ими.

Однако с окончанием дойки наша работа еще не заканчивалась. Слив молоко в бидоны и плотно закупорив их, мы отправлялись с подводой на ближнее поле косить вику для подкормки стада. Обычно косил Гельб, а я сгребала за ним и, периодически подгоняя лошадь, грузила зеленую массу вилами на телегу. Вроде бы дело спорилось, но пока мы, накосив целый воз, разгружали сочную траву на выгоне, а затем загружали в телегу тяжелые бидоны, пока усталая лошадь неторопливо плелась до усадьбы – проходило целых четыре, а иногда и пять часов. Домой я возвращалась зачастую уже около полуночи. Тут уж, конечно, не до писания было, впору только умыться, поесть да до кровати добраться.

За время работы в должности швайцера я ближе узнала Гельба, невольно прониклась к нему чуть ли не родственным расположением. Привычно молчаливый, неразговорчивый, суровый на вид и грубоватый в выражениях, он не сердился на меня, наблюдая за моей, на первых порах неумелой суетливостью. Просто спокойно подсаживался сам на скамью и показывал, как удобнее, а главное, эффективнее обхватывать соски пальцами, как не дергать, а надавливать на них всей ладонью.

– Чволочь, – выругался Гельб по-русски на Шмидта, видя, как я, вся потная от напряжения, мучилась со своей первой коровой. – Чволочь! Он – что? – не мог кого-либо другого сюда прислать – у кого опыт есть? Ты-то чем ему насолила?

Мне показалось унизительным и стыдным информировать Гельба о том, чем «насолила» я господину, и я ограничилась тем, что сказала:

– Шмидт вчера после работы остановил меня и маму и объявил, что дает нам право самим выбрать, кому работать здесь, с вами. Но вы же знаете – мама недавно болела, ей и без этого сейчас трудно в поле. Я сама вызвалась. А Симу Шмидт недавно определил на свинарник, чтобы она помогала Линде. Причем тоже вечерами.

– Совсем этот говнюк замордовал вас, русских, – пробурчал Гельб и добавил с непонятной мне загадочной интонацией: – Мог бы свою тощую суку пригнать сюда – все равно ведь ни черта целыми днями не делает. Грязная подстилка…

Видя, что я ничего не понимаю, Гельб криво усмехнулся:

– Я говорю об Эрне. Хозяин ходит к ней спать, пока ее мужик воюет. Вот поэтому он и бережет ее.

Я была ошеломлена. Я знаю, что Шмидт регулярно и почти открыто ездит на велосипеде в деревню к шустрой, пухлой, как сдобная булка, мельничихе, что в первые же месяцы войны осталась, увы, совсем не безутешной вдовой. Убедилась также с некоторых пор, кем ему доводится Линда. А тут еще и Эрна! Ну и завидная же любвеобильность у этого жирного хряка! А впрочем, какая тут любовь? Просто примитивное, грязное скотство.

В первый же вечер Гельб молча отлил из ведра молока в две большие эмалированные кружки, что вытащил из принесенной с собой из дома холщовой сумки. Достал оттуда же небольшой сверток с хлебом. Отломив половину горбушки, протянул ее мне вместе с кружкой.

– Ешь. Парное молоко полезно для здоровья. Пока этот… не видит. – Гельб запросто, не замечая моего смущения, применил русское, расхожее среди самых отпетых матерщинников словечко, – пока этот… не видит – мы с тобой попируем. – Сморщив в улыбке всегда красный, в мелких сизых склеротических жилках нос, он заговорщицки подмигнул мне. – С буржуина Шмидта, как вы все его наверняка зовете, не убудет, если мы опрокинем в себя по две такие кружки! А ну-ка, подвинь сюда еще раз свою посудину.

Не обращая внимания на мои неуверенные возражения, Гельб снова наполнил до краев обе кружки.

– Пей и не упрямься! А с собой возьмешь еще вот это. – Он извлек из бездонной сумки плоскую полуторалитровую флягу, принялся наполнять ее из ведра. – Засунешь под кофту – никто не заметит. Но вообще-то, лучше тебе обойти хозяйский дом задворками. Пока тут работаешь, пусть хоть эта ваша маленькая, да еще Анна с Симой попьют молочка.

– А вы? А вам?..

Гельб опять хитро сморщил свой нос:

– А для нас существуют еще утренняя и дневная дойки. Не будь наивной, девочка. Если мы сами о себе не позаботимся – никто даже не вспомнит о нас.

Это, конечно, верно. И все же… А еще говорят, что в Германии нет воровства.

Как-то я решилась и спросила Гельба:

– Господин Гельб, как вы считаете, долго ли еще продлится война и чем все это закончится?

Он насупленно помолчал, пыхая своей неизменной, обгорелой по краям до черноты трубкой, затем его прокуренные желтые усы дрогнули.

– Кончится тем, что Гитлер свернет себе шею, а русские придут сюда. – Краем глаза Гельб с усмешкой покосился на меня. – Ты это хотела услышать? – Он опять не спеша полыхал трубкой. – Ну а если серьезно, то лично я пока конца войне не вижу и думаю о том, что еще много-много крови прольется, много горя обрушится на наши народы, прежде чем наступит мир на Земле. Неизбежно одно: Германия потерпит поражение, она уже его терпит. Она, знаешь, как гангренозный больной, – еще живет, борется с охватившим ее смертельным недугом, но дни ее уже сочтены.

– Недуг-то вы сами на себя вызвали…

– Да, ты права. Германия, можно сказать, погребет себя под обломками гитлеризма. Больше ей не возродиться. Я, старик, еще могу это пережить. Мой батрачий удел – работать за кусок хлеба при любом режиме. А вот за молодежь – за Райнгольда, Генриха, Анхен – обидно и тревожно. Тебе ведь не надо объяснять, что значит – жить без Родины…

Я вспомнила Маковского и убежденно (не веря ни единому своему слову) сказала:

– Но Германия не должна погибнуть, господин Гельб. Погибнет гитлеризм, исчезнут, сгинут навсегда фашистские идеи, а народ Германии останется… Я знаю, среди вас, немцев, есть люди, и их немало, которые уже сейчас много делают для того, чтобы построить новую Германию, без этой поганой свастики.

Гельб быстро, строго и удивленно взглянул на меня.

– Откуда ты об этом знаешь, девчонка? Не смей нигде и никогда произносить такие слова! Ты не только себя погубишь, но и других, возможно своих друзей, подведешь под петлю.

– Но я лишь вам… одному… – промямлила я пристыженно.

– Мне – можно, – подумав, кратко резюмировал Гельб, – а больше – никому и никогда… И вот что, – не называй меня, пожалуйста, «господином»…

А вчера Гельб – впервые! – поинтересовался, как мы жили в России. Мы возвращались с пастбища в усадьбу (все наши беседы происходят именно в это время). Гельб, как всегда сидел на передке телеги, опустив вожжи и предоставив усталой лошади самой выбирать путь. Был поздний тихий вечер. В низине, возле которой мы проезжали, над цветущим маковым полем стлался в сумерках легкий туман. Мне вдруг показалось, что кто-то недобрый набросил на землю белый прозрачный саван, весь в кровавых пятнах. Я поделилась своим наблюдением с Гельбом. Он посмотрел, равнодушно отвернулся, повторил вопрос:

– Так как же вы жили в России?

Почему-то я принялась рассказывать не о себе, а о соседнем немецком колхозе «Роте-Фане». «Эти немцы, – объясняла, – прибыли в Россию еще во времена Бирона, после смерти Петра Великого. В начале тридцатых годов они, ну, конечно, не они, а их потомки, первыми в нашей округе организовали колхоз, который перед войной уже стал колхозом-миллионером. Очень зажиточными были эти немцы, – торопливо рассказывала я, – у всех крепкие дома, большие приусадебные участки, во многих дворах стояли мотоциклы, легковые автомобили. Из бывшей кирхи колхозники оборудовали клуб с кинозалом, и мы, девчонки, бегали туда в кино… У них часто бывали коллективные поездки в ленинградские театры, в цирк или в музеи… Поверьте, я не вру, – сказала я горячо, видя, что Гельб недоверчиво покосился на меня. – У меня невестка, жена брата, тоже немка. Она работала счетоводом в бухгалтерии того самого колхоза. Ее зовут Маргарита. Я не знаю, сколько она там зарабатывала, но, по-моему, хорошо. Она всегда модно одевалась и, когда у них случались поездки в театры, постоянно брала меня с собой… Костя, мой брат, перед войной служил в армии, а мы с ней были очень дружны. Кстати, – вспомнила я обрадованно, – кстати, Маргарита скоро приедет сюда, к нам. Обещает уже в котором письме. Вот тогда вы сами с ней поговорите, убедитесь, что я ничего не прибавила».

– А я и не сомневаюсь, – угрюмо сказал Гельб и вновь полуобернулся ко мне. – Ну а твоя, ваша-то семья как жила?

– Ах, как мы жили… – вырвалось у меня с тоской, – вот начну вам сейчас рассказывать – уж вы точно не поверите! Я и сама теперь порой не верю – было ли это, или когда-то только приснилось? Знаете, у нас тоже был большой дом – пять комнат, веранда и кухня – внизу, для своей семьи, и еще наверху – четыре летние комнаты с балконом – для дачников. Были огород, сад, двор с конюшней. В нашем хозяйстве никогда не переводились корова, телята, поросята, овцы, куры, гуси. У меня была своя комната, патефон, этажерка с книгами. Старший брат Миша, он работал механизатором, вначале купил мотоцикл, а потом приобрел легковую машину. Иногда он даже подвозил меня с подружкой в школу… Знаете, у нас была настоящая жизнь, по воскресеньям всегда полно молодежи. Мама пекла пироги, из Ленинграда приезжала тетушка Ксения, она так хорошо пела и играла на гитаре! В летнюю жару, в свободное время, мы собирались на нашей полянке под тополями и по очереди крутили в специальном аппарате со льдом сливки с сахаром – делали мороженое… Мы много говорили о будущем, мечтали об институте…

Я замолчала. Молчал, привычно пыхая трубкой, и Гельб. Затем он не спеша выбил золу о край телеги, достав из кармана клетчатый фланелевый мешочек и уложив в него свою трубку, снова обернулся ко мне.

– Да, это похоже на сказку, – задумчиво сказал он и внимательно посмотрел на меня. – А я слышал, что ваши колхозы, наоборот, загубили деревню, что коллективизация крестьянских хозяйств повлекла за собой голод, что вымирали целые семьи и даже целые села и что самых лучших и умелых крестьян отрывали от земли и высылали куда-то в специальные строительные трудовые лагеря или в Сибирь.

– Так это же кулаков высылали, – убежденно сказала я. – Правильно! Их раскулачивали, то есть отбирали все имущество и высылали подальше, чтобы не мешали. Работали бы сами, не эксплуатировали людей – никуда бы их не выслали… Вот случись, к примеру, у вас, в Германии, революция – Шмидта бы тоже выгнали из дома и услали куда-нибудь… Понимаете, чтобы не жирел на чужом труде, а сам работал. А такие, как вы, Маковский, даже Эрна, по праву стали бы пользоваться его землей, да и всем остальным хозяйством.

Гельб слушал меня с иронической полуулыбкой. Тема о предполагаемой революции в Германии, видимо, его не затронула. Похоже, его больше волновали наши российские дела.

– Ты говоришь, что мечтала об институте. Ну и какую же специальность ты готовилась выбрать?

– Какую? – Я задумалась. У меня столько уже было увлечений разными профессиями, что ответить сразу оказалось затруднительно. В раннем детстве, помнится, я мечтала быть летчицей и уже заранее готовила к этому свою волю – прыгала с высокой лестницы с раскрытым зонтом (как только не свернула себе шею и не поломала ноги!). Затем, уже в школе, прочитала какую-то повесть о геологах и твердо решила стать «разведчиком земных недр». А когда побывала однажды с тетей Ксеней и Ядькой в цирке – все мои помыслы устремились к цирковому искусству. Ведь это так заманчиво – летать изящно и легко под высоким куполом в свете направленных на тебя разноцветных прожекторов, вызывая единые вздохи восторга и восхищения у погруженного далеко внизу во тьму переполненного зала… Или, например, входить, непринужденно и улыбаясь, в клетку со львами в элегантном, в золотых и серебряных блестках, костюме, в блестящих сапожках на каблучках, в восхитительной маленькой шляпке-цилиндре с пером жар-птицы. Не только зрители, но даже свирепые желтоглазые львы с обожанием смотрят на меня, а я щелкаю грациозно хлесткой плетью и наслаждаюсь хлынувшим на меня признанием…

Потом, переболев тяжелой формой кори, я видела себя только врачом. А что? Разве это плохо – жить после окончания института где-нибудь в тундре или в горном ауле и мчаться, лететь по первому зову к больному ребенку и спасать, вырывать из цепких лап смерти незнакомого мне маленького человека…

Но когда в нашей школе появилась новая учительница географии, Екатерина Петровна Шибаева, хрупкая, интеллигентная, умная женщина в неизменном темном костюме, в белоснежной блузке с черным галстуком-бабочкой, со жгутом темных волос на затылке и с добрыми лучиками-морщинками возле карих глаз – все мои прежние увлечения враз исчезли, и появилось новое – быть учителем географии и никем больше. Я сразу и навечно влюбилась в Екатерину Петровну, а поэтому неожиданно для себя воспылала страстью и к географии, которая ранее казалась мне нудной и скучной.

Сейчас-то я понимаю: Екатерина Петровна была учителем «от Бога». Она, словно добрая волшебница, вела нас за руку за собой, отмыкая золотым ключиком невидимые двери, открывала для нас новые миры и страны, знакомила с неведомыми нам ранее людьми, их удивительно интересными нравами, обычаями, традициями… Да, профессия преподавателя географии, пожалуй, дольше всех других привязанностей довлела надо мной. Но Авенир Иванович, как-то показывал в очередной раз на уроке литературы перед всем классом, как всегда, испещренное чернильными кляксами и красными учительскими пометками мое сочинение, под которым привычно стояли две полярные оценки – «оч. хорошо» и «плохо» (первая – за содержание, а вторая – за ошибки и небрежность). Так вот, когда Авенир Иванович сказал вдруг с ласковой насмешкой: «Посмотрите, так пишет будующий литератор» (слово «будующий» он выделил, ибо именно так было написано в сочинении), у меня вдруг нешуточно дрогнуло сердце. Ведь он, Авенир Иванович, угадал ненароком то, о чем я сама никогда бы не догадалась, о чем я никогда не думала и не помышляла, но что оказалось самым заветным, а поэтому казалось мне невероятным, несбыточным.

И вновь однажды он, Авенир Иванович, потряс мою душу, когда сказал мне уже незадолго до войны: «Помни: твое призвание – литература»… Да, я люблю писать, меня постоянно тянет к перу, иногда я испытываю настоящее наслаждение в общении с тобой, мой дневник. Но… но ведь быть литератором – это так свято, так ответственно перед людьми, так, увы (я опасаюсь этого), недосягаемо для меня… Ах, о чем я думаю, о чем размечталась?! О чем вообще я, бесправная и униженная рабыня, могу сейчас думать и мечтать здесь, на чужой, постылой земле? Ведь чтобы кем-то стать, надо снова осознать себя свободным человеком, надо жить в своей стране, только в своей родной стране! А я не знаю даже – выкарабкаюсь ли живой из этого всемирного кровавого омута. И если сумею выкарабкаться – увижу ли снова Россию, примет ли она меня, простит ли?

– Не знаю, – ответила я подавленно Гельбу на его вопрос. – Ничего я пока не знаю. Мне ли сейчас говорить о каком-то будущем? Вы же понимаете…

– Я понимаю, – мягко, после долгой паузы сказал Гельб и добавил не совсем понятное: – Но тебе, всем вам не следует отчаиваться и терять веру. Последнее слово, так же как и будущее, – за вами…

Мы въехали в усадьбу. Встрепенувшаяся лошадь, бодро потряхивая гривой, привычно доставила повозку к леднику, где мы с Гельбом и выгрузили бидоны. Это был последний вечер нашей совместной работы. Сегодня утром я узнала, что фрау Гельб вернулась домой. Теперь я снова – если идиотский Шмидт опять что-либо не придумает – смогу продолжать свои вечерние бдения. Чем сегодня уже и занималась. И опять засиделась сверх всякой меры. Прознал бы этот сквалыга – Шмидт, как я транжирю его «электролихте»!

12 июля

Свершилось! В ночь на 10 июля англо-американские войска высадились на остров Сицилия. Союзники продолжают действовать! Ура им! Ура! Ура! По нашему общему мнению, фашистский союзный блок начинает потрескивать и кое-где лопаться по швам. В сегодняшней газете есть горестная, раздраженная заметка, где говорится о нежелании итальянцев воевать, об их трусости и пассивности. Ну, теперь, как и предвещал Василий, следует в ближайшем же будущем ожидать высадку союзных войск в Италии.

А вот о состоянии дел на советско-германском фронте пока ничего отрадного не слышно. Хуже того, в этом же номере появилась пространная статья о якобы предпринятом немцами большом наступлении под Курском. В результате жестоких боев, как говорится в газете, «славным немецким воинам» удалось прорвать мощную оборону красных и продвинуться вперед на десятки километров.

Неужели это правда? Но ведь столько было разговоров, столько было надежд на то, что в период относительного затишья наши не бездействуют, а готовятся к новым сражениям, наращивают силы для дальнейших наступлений. Неужели никто и ничто не в состоянии остановить эту оголтелую орду «сверхчеловеков»? Василий бодро говорит: «Не надо заранее паниковать. Ведь это только начало – неизвестно, каков будет конец. Под Сталинградом они тоже на первых порах вопили о победах, о крахе „красных варваров“, а чем это закончилось?»

Дай-то Бог, чтобы так и оказалось! Но настроение у всех, надо сказать, никудышное. Его, это настроение, в значительной мере подпортил еще и Шмидт. Днем, когда мы шли с поля на обед, он вышел на крыльцо с газетой в руках. По его гнусной, сияющей харе я сразу догадалась, что случилась какая-то неприятность.

– Ну вот и началась новая, переломная фаза на советском фронте, – сказал он с хвастливым самодовольством, передавая газету Леониду. – Красных погнали назад и будут гнать теперь без остановки. Это я вам точно говорю. Вот, почитайте сами.

Болтун несчастный! Типун бы ему на язык.

Опишу некоторые «частные» новости за минувший месяц. Вот уже прошло три недели, как последний раз я видела у себя Джонни. Больше он к нам не ходит. Почему? Не знаю. После прошлой моей записи о нем он был у нас еще дважды. Приходил обычно по субботам, около полуночи (я передала с ребятами предупреждение о подозрениях Эрны, просила Джона не появляться рано). Приносил с собой кучу новостей, озорных рассказов, смеха и… много страха. Сколько же переживаний было у меня во время его ночных визитов. Каждый незначительный шорох за окном, каждый случайный стук снаружи заставляли вздрагивать и обморочно колотиться сердце.

Обычно вначале все мы сидели за кухонным столом – разговаривали, шутили, смеялись. Потом как-то получалось, что «керлы» незаметно исчезали, и продолжали короткое время беседу мы вдвоем. Джонни был постоянно вежлив и предупредителен, он ни разу ничем и никак не выдал своих чувств ко мне (если они у него, конечно, были). Просто рассказывал о себе, об Англии, интересовался разными подробностями моей жизни. Потом я заявляла, что хочу спать, и он тотчас исчезал. Уходя, оставлял после себя крепкий, душистый сигаретный дым и много раздумий и размышлений. Что он за человек? Я до сих пор не разгадала его, этого синеглазого боксера с темными, непокорными кудряшками. Почему он так внезапно впервые пришел к нам и почему так же внезапно бросил ходить? Это – загадка, над которой иногда в раздумье ломаю голову. Поняла в нем только одно: Джон своевольный до крайности человек. Он любит «играть в приключения», презирает все опасности и даже саму смерть. Словом – «трохи ферригт»[75], как сказал он однажды о себе сам.

Сейчас я думаю, – может быть, причиной его вынужденного отчуждения явился наш последний с ним разговор. Был субботний поздний вечер, вернее, раннее воскресное утро – уже близился рассвет. Мы сидели с ним вдвоем за кухонным столом, друг против друга, вели какой-то разговор. Кажется, он снова рассказывал о своей семье, о любимом им младшем брате Эдварде, как я поняла, страшном озорнике и непоседе. Внезапно Джонни замолчал, накрыв мою руку своей ладонью (это единственный жест, что он позволял себе), спросил участливо, непривычно волнуясь:

– Вера, я замечаю, ты часто чем-то угнетена. Скажи, у тебя какие-то неприятности? Прости, если я лезу в твою душу, но… но, у тебя неприятности в личном плане?

Я молча – почему-то сдавило горло – кивнула.

– Тогда еще один вопрос. – Джонни густо покраснел. – Скажи… скажи – не я ли этому причиной?

– Нет, Джонни. – Мне хотелось плакать. Я еле сдерживала себя. – Нет. Ни в коем случае. Ты тут ни при чем. Это я сама во всем виновата.

Мы помолчали. Джон крепко, словно прощаясь (это я уж теперь так думаю), сжал на мгновенье мои пальцы, сказал дрогнувшим голосом: «Не печалься. Все пройдет. Аллес форбай… У тебя все должно наладиться. Ты будешь счастлива».

С этим он вскоре и ушел. Оказалось, очень надолго. Может быть, навсегда. Сожалею ли я об его уходе? Если честно – и да и нет. Джонни нравится мне просто как добрый товарищ и друг – всегда искренний, умный, доброжелательный, порядочный во всех отношениях. И еще как «союзник», что печалится одной с нами печалью, радуется одной с нами радостью. Он интересовал меня как иностранец, который знал и видел в жизни гораздо больше меня и который охотно делился всем, что пережил, с нами. И еще: я просто не могу не чувствовать глубокую благодарность и признательность к этому английскому парню, что помог мне однажды, так щедро и бескорыстно, в постигшем меня несчастье.

Вот, пожалуй, и все.

Я видела Джона после этого еще дважды. Первый раз – недели две назад, у Степана. Как-то в воскресенье, выбрав время до вечерней дойки, мы с Верой и с нашей Галей пошли туда – ведь я не предполагала, что Джонни решил порвать со своими визитами к нам (к тому же ведь он так настойчиво звал меня ранее прийти к Степану). А второй раз – совсем недавно, в лавке у Клееманна. Мне показалось, что Джон избегает наших встреч. Тогда, у Степана, он почти сразу ушел из комнаты и больше там не появился. Не задержался и в лавке у Клееманна, когда вдруг увидел меня, разговаривающую возле стойки с Галей. И ни слова! Лишь обычные для всех холодные, вежливые приветствия. Что же стряслось? Вот головоломка… Я теперь тоже решила не ходить больше к Степану.

Ну а сейчас о другом – о самом больном и мучительном. С 9-го мая, с того самого дня, когда впервые Джон нанес нам визит, – ни разу не заглянул ко мне Николай Колесник. Не получила я также ответа и на свое письмо. Эту «головоломку» и разгадывать-то почти не нужно: он, Николай, наслушавшись разных сплетен, заподозрил во мне «грязную девку», связавшуюся из-за корыстных целей с иностранцем. Думать об этом невыносимо оскорбительно и обидно, но иначе я ничем не могу объяснить его поведения. Сейчас я знаю, точно знаю: он не любит меня и никогда не любил. Никогда. Только зачем же тогда говорил такие слова, зачем притворялся?

За последнее время наши ребята видели его несколько раз в Грозз-Кребсе. Галя от Клееманна рассказывала, что однажды Николай приехал в лавку на велосипеде с какой-то девчонкой (по ее описанию: небольшого роста, смуглая, черноглазая – похоже, что с Аделькой), был оживлен, словоохотлив, поинтересовался даже в присутствии своей спутницы обо мне – мол, здорова ли я и как себя чувствую. Мне кажется, что он специально старается досадить мне, сделать больно. Только – зачем?

Больно он мне действительно сделал. Я должна бы его возненавидеть за унизительное чувство отверженности. Должна бы. Но только как мне унять, как урезонить, как, наконец, пристрожить свое глупое, не поддающееся ни на какие разумные доводы сердце?

Сейчас, когда улеглась немного боль – нет, она не улеглась, лишь чуть-чуть притихла, – я пытаюсь анализировать наши с ним отношения, при этом вспоминаю все его слова, поступки. Выводы – самые неутешительные. Я знаю, поняла: он – крайне эгоистичен, безмерно горд и самолюбив. Я помню его сказанные вроде бы в шутку слова: «…Я не смогу быть ни третьим, ни даже вторым, – только первым…» Дурак! Неужели он не понимал, не догадывался, что у меня никого настоящего-то еще и не было.

Почему он так легко поверил чьим-то грязным наговорам и даже не попытался сам выяснить истину? Ведь мог бы он прийти, просто, по-человечески объясниться, выслушать, наконец, меня? Не пришел. Не пожелал объяснений. Да, он эгоист, махровый эгоист, и я понимаю, что мне было бы трудно с ним, очень трудно. Но если бы это «понимание» как-то вразумило меня, если бы оно смогло унять, заглушить эту непрерывную тоску…

17 июля

Суббота

Я не успела рассказать здесь о последствиях давней ссоры с Эрной, после того как неизвестный вор побывал на наших огородах. Так вот: эта «тощая сука», как назвал ее недавно Гельб, действительно выполнила свою угрозу – в ближайшее же после скандала воскресенье сообщила в полицейский участок о том, что у живущих рядом с ней «восточников» постоянно по воскресеньям сборища бандитов и воров.

В тот день к нам в надежде найти в газете свежие новости, как всегда, заявилось немало народа – Петро и Иван-Великий из «Шалмана», Василий от Кристоффера, Иван Болевский, Михаил и дядя Саша от Бангера, а также пришли опять Павел Аристархович с Юрой. К счастью, к моменту появления вахмана большинство наших гостей уже успели разойтись. Из посторонних в комнате были лишь Павел Аристархович, дядя Саша, Иван Болевский да только что подошедшая Вера. Вахман заметно удивился, увидев у нас Павла Аристарховича, насмешливо сказал ему:

– Вот уж не ожидал, что встречу тут вас, ярого противника советского режима. Вы что же, часто посещаете здешних «восточников»?

Павел Аристархович (мне показалось, он был слегка смущен) окинул вахмана холодным взглядом.

– В этом доме, уважаемый, живут русские люди – мои соотечественники. И я считаю за честь для себя пользоваться иногда их искренним, душевным расположением ко мне и к моему внуку. Я бы желал, уважаемый, чтобы подобные порядочность и благонравие, что я наблюдаю здесь, царили и в отношениях среди других «восточных рабочих», впрочем, равно как и в отношениях среди вашего немецкого народа.

Столь высокопарное и вычурное высказывание старого эмигранта озадачило и вроде бы даже повергло в легкое шоковое состояние грузного, страдающего одышкой вахмана. Слова «порядочность» и «благонравие», видимо, возымели на него особое действие, и он уже без прежней подозрительности посматривал на притихших «воров и бандитов». Может быть, все и обошлось бы более-менее благополучно, но, на беду, у Ивана Болевского при проверке не оказалось «аусвайса». Я пришла ему на выручку.

– Господин вахмайстер, это просто случайность. Честное слово. Он, – я кивнула в сторону Ивана, – он не мог взять пропуск у своего хозяина, так как тот еще вчера вечером куда-то уехал. А ему необходимо было побывать у нас – моя мама перешивала пиджак для него. – Я указала на стоящую на подоконнике машинку «Зингер». – Господин вахмайстер, этот парень, Иван, очень исполнительный. Да вы же знаете его… Помните, мы как-то были с ним у вас, в участке? Тогда еще поляки необоснованно обвинили его в краже каких-то часов.

Тут я услужливо придвинула к нежданному посетителю стул: «Да вы садитесь, пожалуйста. – Зетцен зи зих, битте».

Вахман с готовностью плюхнулся на стул, достав из кармана большой клетчатый платок, промокнул им лоб, шею.

– Ну, ну, – сказал он с явной ноткой благосклонности, – мне нет оснований не доверять тебе. Только переведи этому лербасу – пусть он сейчас же – зофорт! – катится прочь отсюда и впредь никогда больше не появляется здесь и вообще где бы то ни было без «аусвайса». Предупреди его: с сегодняшнего дня он на особом учете: попадется еще раз без пропуска – так легко не отделается.

Ивану Болевскому не потребовалось повторять замечание вахмана дважды – он пулей вылетел за дверь.

– Ну а теперь, фрейляйн, ответь мне, – вахман строго и выжидательно уставился на меня. – Ответь, только честно, – как часто навещают вас живущие в округе поляки, а также пленные французы и англичане? Я спрашиваю об этом, так как в участок поступили достоверные сведения о том, что вы, здешние «восточники», то и дело нарушаете установленный немецкими властями порядок.

У меня от неожиданности и от испуга ослабли вдруг коленки, но я все же постаралась не отвести взгляд, прямо и честно смотрела на вахмана.

– Пленные? Ой, что вы?! Какие еще англичане и французы?! Господи, да у нас такого никогда и не было! Мы же знаем, господин вахмайстер, что общение русских с иностранцами категорически запрещено. И притом… Да мы даже и разговаривать-то с ними не сможем – никто из нас не знает ни французского, ни английского языков. По этой же причине и поляков у нас не бывает. Вот некоторые русские – наши хорошие знакомые – иногда действительно заходят к нам. Например, Павел Аристархович. Еще – дядя Саша. Он, кстати, наш сосед, живет и работает у Бангера. Вы можете свериться там о нем. А эта девушка, – я показала на Веру, которая почему-то выглядела не в меру растерянной и смущенной (позже выяснилось, что она, как и Иван Болевский, заявилась к нам в тот день без «аусвайса», – хорошо, что вахман не потребовал его у нее!), – а эта девушка – моя подруга. Она раньше жила вместе с нами и тоже работала у господина Шмидта. Как видите, ничего запретного мы не делаем.

– Ну, ну, – снова миролюбиво «пронукал» вахман, – я надеюсь. И все же… – Кряхтя, он поднялся со стула. – И все же наша служба обязана прислушиваться к сигналам местного населения. Так что – предупреждаю! – проверять вас, «восточников», мы будем и впредь. Причем регулярно!

Сволочь эта Эрна. Добилась-таки своего! Я решила, что называется, идти ва-банк:

– Господин вахмайстер, пожалуйста, выслушайте меня. Наша соседка, фрау Эрна, несправедлива к нам, русским. Недавно она без всякого на то основания обвинила нас и наших друзей в воровстве. Мы возмущены этим. Ведь нельзя же каждому оскорблять нас только потому, что мы – «восточники». Я знаю, это она, фрау Эрна, оболгала нас перед вами. Она уже не раз грозилась упрятать всех в концлагерь…

– Фрау Эрна, – толстым, коротким пальцем вахман строго поводил взад-вперед перед моим носом. – Фрау Эрна – жена сражающегося на фронте немецкого солдата и добропорядочная мать семейства. Эта женщина достойна большого уважения!

Ах, как хотелось мне добавить к словам этого дутого индюка, что фрау Эрна к тому же еще и грязная потаскушка, а ее сражающийся на фронте муж – ворюга и мародер!

Держа велосипед за руль, вахман важно прошествовал мимо раскрытых окон в сторону Эрниной половины дома. Я не знаю, какой уж там у них состоялся разговор, только с того дня Эрна ходит вся из себя напыщенная и гордая, однако в открытые конфликты ни с кем из нас пока не вступает. По ее загадочному – слишком загадочному! – виду я догадываюсь, что вахман похвалил «добропорядочную мать семейства» за патриотическое рвение и наверняка поощрил ее на дальнейшую слежку за «восточными уголовниками». Однако наши постоянные гости как ходили, так и продолжают ходить к нам по воскресеньям. Только мы предупредили их, чтобы они на всякий случай заранее заботились о своих «аусвайсах». Тогда же я передала через Мишку Джону, чтобы он у нас засветло больше не появлялся. Сейчас я не без сожаления вижу, что надобность в подобном предупреждении вообще отпала.

Ну, кажется, все об этом. В тот же день мы с Галей и с Нинкой побывали у Павла Аристарховича. Он сам предложил нам пойти с ним и выбрать себе книги. У меня еще оставалось достаточно времени до вечерней дойки, и после обеда мы отправились. По пути зашли на кладбище, к Аркадию. После Пасхи я была тут дважды – ходила вместе с мамой и Симой. Как-то, еще в начале лета, Нинка помогала Линде и Кларе сажать на клумбах в саду цветочную рассаду и с разрешения Клары притащила домой несколько крепких, коренастых стеблей пионов. Часть из них я посадила на могиле Аркадия взамен отцветших нарциссов. Сейчас пионы разрослись, темно-зеленые кустики покрыли весь холмик. Несколько бутонов уже раскрылись, под легким ветерком гордо покачивались пышные бордово-красные и снежно-белые соцветия. И посаженная нами ранней весной березка тоже распушилась, заметно раздалась вверх и вширь, тихо шелестела листвой. Могила Аркадия по-прежнему выглядела очень ухоженной – нигде ни травинки, землю покрывал ровный слой свежего желтого песка. Я поняла, что кладбищенский смотритель часто бывает здесь.

– Павел Аристархович, спасибо вам огромное за…

– Не стоит благодарностей, – сухо прервал он меня. – Я выполняю свои обязанности. Мой долг ухаживать за безродными могилами.

Меня прямо-таки резанули по сердцу эти его последние слова. Нет, Аркадий не безродный, у него наверняка есть близкие, у него есть Родина, есть, наконец, мы, что помним, всегда будем помнить о нем.

На повороте к кладбищенской сторожке нас обогнала группа французов. Оглянувшись, Пьер – он был среди них – замедлил шаг, потом остановился.

– Можно вас на минутку?

– Да, пожалуйста. – Я пропустила вперед Павла Аристарховича с девчонками и с Юрой, сама помедлила. – Слушаю вас.

– Вам привет от Люсьена.

– От Люсьена? – Я вспомнила, что уже давно-давно не встречала его. – Спасибо. А что с ним? Он здоров?

– В том-то и дело… – Пьер озадаченно смотрел на меня. – В том-то и дело. Разве вы ничего не знаете? Люсьена уже месяца два нет здесь – фашисты упекли его в концлагерь.

– В концлагерь? Люсьена? Но за что?!

– Он побил полицая. Ну, того – Квашника, что без руки. Понимаете, на его глазах тот гнус издевался над одной русской женщиной. Да вы ее наверняка знаете – она живет напротив Молкерая. Такая худенькая, маленькая, волосы носит пучком на затылке. Уж не знаю, в чем она провинилась, только он гнал ее по дороге, а сам то и дело наезжал сзади велосипедом. Она, беременная, бежала, потом упала. А тут как раз Люсьен навстречу! Ну и всыпал он тому подлецу по первое число. «Вообще-то, – сказал, – не в моих правилах связываться с убогими калеками, но с тобой, ублюдком, особые счеты. Еще раз увижу подобное – убью!» Вот и все. Теперь Люсьен за колючей проволокой. Его забрали в тот же вечер.

– Вы получаете от него весточки? Привет-то откуда?

Пьер невесело усмехнулся: «Нет. Мы ничего не знаем о нем. Как вам тоже, наверное, известно, приветы оттуда не посылают. Простите, это моя фантазия. Просто я знаю, что Люсьен хорошо относился к вам».

Павел Аристархович заметил, что я расстроена: «Что случилось? Этот француз сообщил тебе что-то неприятное?»

– Да. – Я коротко рассказала ему о происшествии с Люсьеном, обрисовала в черных тонах Квашника. Сообщение Пьера потрясло меня. Люсьен-то, Люсьен каков! Вот тебе и «белокурый красавчик»! Мне представлялся он только смазливым, падким до девчонок ловеласом, но я опять, как это часто со мной случается, ошиблась. Бедняга. Сумеет ли он выбраться из концентрационного пекла живым?

– Я знаком с подлецом Квашником, – нахмурился Павел Аристархович. – Приходилось пару раз давать ему объяснения по поводу различных кладбищенских дел – в частности, и по поводу могилы вашего московского друга. Но он не фольксдейтч, как вы все считаете, а немец – истинный ариец, притом настоящий фашист. Свою руку потерял в России. Ненавидит все русское, – как говорят, пылает жаждой мщения. Страшно мерзкий тип.

Возле своего домика Павел Аристархович необычно разволновался: «У нас с Юрой, возможно, беспорядок, так уж вы не обращайте внимания».

Но никакого беспорядка мы не увидели, – наоборот, низенькая комната выглядела чистой и уютной. Белая скатерть на столе, а на ней в небольшой вазе скромный букетик полевых васильков. Такие же васильки синеют в стеклянной банке на подоконнике. В углу – книжный шкаф, а у противоположной стены – две узких «солдатских» кровати, застланные одинаковыми клетчатыми покрывалами. От них к порогу протянулся домотканый полосатый половичок. На окнах пламенеют пышные герани. А в переднем углу, возле окна, большая икона Богоматери с маленьким Христом на руках, в узорном серебряном окладе. За иконой торчит уже высохший блекло-зеленый пучок березовых веток. Обстановку завершают небольшой платяной шкаф и несколько стульев.

Как это немудреное эмигрантское жилище напомнило мне мой довоенный дом! Такие же цветастые половички, такие же герани на окнах, тот же пропитанный неуловимым березовым ароматом русский дух. Я сказала об этом Павлу Аристарховичу. Он польщенно улыбнулся – мол, весьма приятно это слышать. А Юра тотчас же привычно потянул его за лацкан пиджака, торопливо зашептал что-то в ухо.

– Он спрашивает, – усмехнулся Павел Аристархович, – что уж икон-то, вероятно, в вашем доме нет?

– Почему? Тоже есть. У нас, например, в большой комнате их несколько было, а также в маминой спальне. Одна икона, в точности как ваша, называлась «Казанская Богоматерь». По праздникам, когда к нам приезжала бабушка, повсюду затеплялись лампады. Очень красиво было. Кстати, все эти иконы немцы сразу же сняли со стен – наверное, отправили в свой Фатерланд.

Юра смотрел на меня широко распахнутыми глазами. Из них явно рвался недоуменный вопрос: «Как же так? – большевистская Россия – и иконы. Антихристы – и лампады. Этого быть не может!»

Павел Аристархович подошел к книжному шкафу. Я не удержалась – последовала за ним. Какое же тут богатство! Тесное межполочное пространство заполнено книгами в разноцветных кожаных переплетах. Лишь нижнюю полку занимают сложенные стопками журналы, кипы пожелтевших газет, какие-то папки.

Павел Аристархович потянулся к верхней полке, вытащил два толстых буро-коричневых тома. Сказал несколько торжественно: «Вот – Достоевский. Тут „Братья Карамазовы“ и „Униженные и оскорбленные“. Для начала возьмите их. Великие книги великого писателя… Их, эти произведения, по праву можно назвать наставниками и учителями человеческих душ. Они развивают душу, делают ее утонченнее и ранимее ко всякому злу, чувствительнее к несправедливости, насилию. Но они же учат также и милосердию, терпимости, умению прощать людские пороки и ошибки. Словом, повторяю, – это великие книги… И ты, девочка, – внезапно он повернулся к Гале, – и ты тоже обязательно прочитай их. Ты ведь обучена грамоте, можешь читать по-русски?»

– Мо… Можу, – от неожиданности Галя поперхнулась, испуганно покосилась на книги, – тильки я таки велики ще николы нэ бачила.

– Павел Аристархович, мы обычно читаем книги вслух, – я и Миша. Иногда еще Василий подключается. Так что, думаю, Достоевского мы тоже прочтем вместе. Только вот со временем у меня сейчас туговато – когда-то уж закончится эта моя вечерняя работа… – Я снова обратилась к книжному шкафу. – А на этой полке у вас Толстой? Ух сколько! И какие большущие тома! Я таких книг еще тоже не видела. Можно мне посмотреть?

– Сделай одолжение. У меня графа Льва Николаевича Толстого восемь томов. Среди них романы «Анна Каренина», «Война и мир», «Воскресение». Есть также двухтомник его повестей и рассказов. Но помнится, ты говорила, что прочла почти всего Толстого. Если захочешь, можешь как-нибудь заново перечитать. Это даже полезно: как говорится, повторение – мать учения. Но не сейчас, конечно. Ведь сразу вам не унести. К тому же здесь нужна, пожалуй, мужская сила… На-ка, подержи…

Он положил в мои протянутые руки два увесистых темно-коричневых тома с тиснеными золотыми буквами, с потертыми на уголках переплетов залысинами. От книг восхитительно пахло старой кожей, воском, слежавшейся пылью. Положив книги на стол, я с бьющимся сердцем рассматривала их. Лицевая сторона обложек украшена металлическими, наподобие серебряных, пластинами с чеканными рисунками… Вот горец-чеченец в мохнатой папахе, низко пригнувшись к седлу, летит на фоне высоких гор на быстроногом скакуне. Его догоняет, вот-вот настигнет, широкоскулый казак в надвинутой на лоб фуражке. Правая рука его уже лезет в карман за пистолетом, узкая сабля бьется по крупу коня… Наверное, иллюстрация к «Хаджи-Мурату»… А как оформлены книги! Текст пересыпан цветными рисунками, что просвечивают под тонкой папиросной бумагой, на внутренней обложке – красивые, затейливые виньетки.

– Павел Аристархович, вы такой, оказывается, богач! Иметь столько книг! Я просто теряю дар речи при виде всего этого. Спасибо вам. Пожалуйста, не беспокойтесь, мы вернем вам все в сохранности. Я обещаю это.

– Да, конечно. Я надеюсь на тебя, – сказал он просто. – Дело даже не в том, что это очень дорогие, юбилейные тома, – ты ведь, вероятно, обратила внимание на год издания, – эти книги – одна из немногих оставшихся нитей, что связывают меня… нас с Юрой с Россией.

Дома я свирепо велела Мишке вымыть сначала руки и уж потом только позволила ему взять книги. Сама же торопливо прошла через кухню в кладовку – переодеться к вечерней уборке на выгоне. Мама с Симой чистили к ужину картошку. Я коротко рассказала им о бедняге Люсьене, затем выпалила гадко свербившую меня все последние часы новость:

– Наталка-то из «Шалмана» беременна… Это надо же, до чего докатилась!

– Откуда у тебя такие сведения? – переглянувшись с Симой, сухо прервала меня мама и надменно, как только она одна умеет, подняла брови. – С каких это пор моя дочь стала собирать и распространять сплетни… Хотя бы и беременна – так что? Это ее личное дело.

Вот и пойми после этого мою строгую, нравственную матушку! Не она ли сама всегда, сколько я себя помню, поучает меня: «Для девушки главное – чистота, скромность и честь. Гулять, развлекаться можно – на то и молодость дана, но!!!» Это «НО!!!»… с жирнющими восклицательными знаками я помню чуть ли не с младенчества.

За прошедшие три недели я успела прочесть «Братьев…», теперь на очереди – «Униженные…» – их сейчас читает Миша. (Коллективные читки в этот раз не получились из-за нехватки времени.) Уж не знаю, не могу сказать – стала ли моя душа от знакомства с семейством Карамазовых «утонченней и ранимей», как предрекал Павел Аристархович, но впечатления сложились самые разнообразные. Наверное, я все-таки духовно еще не доросла до Достоевского – многое в романе мне не понравилось: раздражали нелепые и необъяснимые подчас по своей непоследовательности и жестокости поступки героев, скучными казались некоторые длинноты и отступления. И в целом роман оставил тягостное, безотрадное чувство. А может (это я сейчас так подумала), может, действительно моя душа укреплялась в неприятии несправедливости и насилия. Вот только людские пороки и ошибки, выходит, она еще не готова прощать.

18 июля

Воскресенье

Похоже, что на Восточном фронте, как и предсказывал Василий, повторяется новая «Сталинградская эпопея», а «храбрые защитники Рейха» терпят очередные неудачи (тьфу, тьфу… не сглазить бы!). В сегодняшней газете уже нет тех ликующих и хвастливых ноток, что были совсем недавно. По всем признакам «грандиозное наступление» фашистов под Курском сорвалось и наши войска продолжают гнать немцев на Запад. В статье под названием «В бой идут танки» рассказывается о будто бы небывалом еще в истории войн танковом сражении под селом Прохоровка, что произошло 12 июля: «…В ожесточенных боях, по неполным данным, участвовало с обеих сторон около полутора тысяч бронированных машин… Дым и пепел затмили солнце и небо, и казалось, что на землю спустилась ночная мгла…»

Я читала эти строки и явственно слышала лязг и скрежет металла, вой и грохот снарядов, слышала предсмертные стоны и крики тысяч и тысяч израненных, сгорающих заживо людей, видела вздыбленную, обожженную нашу страдалицу-землю… Господи, Господи, Господи, сколько же опять погибло молодых, здоровых, еще, по сути дела, не живших, не изведавших счастье любить, ребят?!

Заканчивается статья скупыми строками о том, что «…в результате тяжелых танковых боев советским войскам удалось незначительно продвинуться в направлении города Орел». Очень хочется провозгласить громогласное трехкратное «ура» в честь наших родных воинов, но, пожалуй, я не буду искушать судьбу (снова не сглазить бы!) и лучше на сей раз перетерплю.

В небольшой заметке говорится также о «возросшей активности советской авиации, что явно, но безуспешно стремится захватить стратегическое господство в воздухе». А по нашим понятиям это наверняка означает, что отважные, славные советские летчики творят чудеса в небе и, вероятно, действительно во многом превосходят и по силе, и по мастерству фашистских «люфтфлюгеров»… Эх, знать бы об этом Аркадию! Как бы порадовался он сейчас вместе с нами!

Сегодня, с утра пораньше, произошел очередной конфликт с Эрной, который, боюсь, вызовет новые, уже более неприятные объяснения с господином вахманом…

То же 18 июля

10 часов вечера

Ладно, о конфликте с Эрной напишу как-нибудь потом. А если и не напишу – невелика беда. Не стоит она того, чтобы тратить на нее и ее «святое семейство» и эти листы, и время. Слишком много чести.

Сегодня был Он. Пришел все-таки! Перед обедом Нинка шумно ворвалась ко мне в кладовку: «Иди скорей! Николай здесь».

У меня перо выпало из рук. Успокаивая сумасшедшее биение сердца, постояла несколько минут у открытого окна, старалась ладонями охладить пылающие щеки. Как мне войти в комнату, что сказать? Надо ни в коем случае не показать своего подавленного вида, но и слишком веселой, оживленной тоже не следует выглядеть. Нужно просто открыть дверь и немножко удивиться: мол, надо же, кого я вижу! Сколько лет, сколько зим…

Тьфу, дура. Нет, совершенно ни к чему вякать эту пошлость про «зимы и лета». Надо все по-другому. Вот что… Не буду я притворяться! Сейчас войду и скажу ему: «Ну наконец-то ты здесь! Я так ждала тебя все эти долгие-долгие 70 дней, так рада видеть тебя! Сегодня наступил 71-й день, и ты – здесь… Так скажи же мне, что и ты рад встрече со мной. Не таись, скажи…»

Николай сидел на диване, держал в руках «Братьев Карамазовых». А рядом с ним восседал… Ванька СМЫК. Приперся! Только этого придурка и не хватало сейчас здесь! Тут же находились, вели какой-то разговор Лешка с Мишкой. (Как же я забыла, что, кроме нас двоих, еще кто-то существует на свете!)

Ненавидя себя, я удивленно и несколько игриво подняла вверх брови, услышала свой противный, притворно-веселый голос: «Какая встреча! Сколько лет, сколько зим!»

Николай пожал протянутую ему мной руку: «Здравствуй. Действительно, сколько лет… Я был в деревне, в гастхаузе. Вот встретил там Ивана. Он сказал, что ему надо увидеться с Василием, позвал меня. Ну, я решил тоже зайти. На несколько минут».

Решил тоже зайти… На несколько минут… Ну что ж, как говорится, вольному – воля. Я присела на край кровати. Идиотская улыбка, словно приклеенная, не сходила с моих губ: «Ну, как поживаешь? Что нового?»

– Нового, пожалуй, ничего. И в остальном – все как было, – ответил он. – Я вижу, у вас хорошие книги появились. Достоевский… Это такая здесь редкость.

– Да. Их дал нам один русский эмигрант. Очень, между прочим, интересный человек. Если хочешь, можешь тоже почитать. Правда, он взял с меня честное слово… Но ты…

– Спасибо. С большим сожалением я вынужден отказаться. Обстоятельства складываются так… Словом, совсем нет времени.

Все эти минуты Ванька с напряженным любопытством глазел на нас. Насмешливое любопытство ощущалось и в молчании Мишки и Леонида. Я, да, по-видимому, и Николай чувствовали себя как бы под перекрестным огнем. Он поднялся с дивана: «Я должен уже идти. Увы, работа не терпит. А Иван пусть ожидает Василия один».

Взгляды наши встретились. Я увидела (или мне показалось, что увидела) в его глазах прежнюю робкую надежду и ожидание.

– Если у тебя еще есть пара минут… Я дойду с тобой вместе до Веры. Как раз собиралась к ней…

Сдернув с вешалки свой неизменный костюм, я торопливо прошла в кладовку переодеться. Мама, которая, видно, слышала наш разговор, прикрыв в кухне дверь, сказала негромко: «Пригласи его пообедать с нами. Уже все готово. А то давай я сама скажу».

В ее голосе я уловила никогда не слышанные мной ранее от нее мягкую бабью жалостивость и участие. Вот еще! Не надо меня жалеть! Никто, даже она, не смеет меня жалеть! Я равнодушна, совершенно равнодушна к нему и иду сейчас к Вере, в Литтчено. Просто решила сходить к ней – и пойду. А он – ну что же? – пусть идет рядом.

– Не стоит звать, – спокойно сказала я. – Он все равно не останется, торопится на свою ферму. Я тоже потом поем. Не ждите меня. Не волнуйся, – добавила я и на мгновенье горько прижалась к ее плечу, – со мной все в порядке.

Мы шли с ним по шоссе, рука об руку, как в тот радостный майский день, и опять встречные немки со злобой и завистью смотрели нам вслед. «Красивая пара», – вспомнились вдруг слова фрау Гельб, и у меня невольно запершило в горле. «…И несчастная», – добавила я про себя.

Украдкой, сбоку я взглянула на Николая. Профиль сумрачный. Русые брови слегка насуплены. Серые глаза в черной бахроме ресниц, словно обведенных по концам золотым карандашом, смотрят отчужденно и печально.

Разговор тянулся вяло и принужденно – ни о чем и обо всем понемногу. Тяжелые, свинцовые, а иногда невесомые, как легкокрылые бабочки, слова, падали в пустоту, все больше и больше разъединяя нас.

– У меня мама тяжело болела. Я так переживала. Шмидт хотел даже отправить ее в лечебницу для «восточников».

– Я слышал. Очень рад, что она теперь поправилась. Хорошо, что нашелся умелый доктор.

– Как там все ваши поживают – Сергей, Иван? Как Аделя?

– Да вроде бы все нормально. От Адельки тебе привет.

– Спасибо. Ты, наверное, знаешь, наши под Курском снова пошли в наступление. Василий предполагает – там готовится что-то наподобие нового Сталинграда.

– Да. Разговоров об этом сейчас много. И надежд тоже… А наши-то союзники, англичане, «героями» себя показали: подумать только! – рискнули высадиться аж на Сицилию!..

Волнуясь, ломая растущие в душе обиду, смятение, непрошеную нежность, досаду, я наконец спросила:

– Коля, ты… ты помнишь наш уговор? Уже июль скоро на исходе. Я… знаешь, у меня все без изменений…

– Я ничего не могу тебе сейчас сказать, – горько и гордо прервал он меня. – Уговор тот был давно. С тех пор, как говорится, много воды утекло… Кроме того, в корне изменились некоторые обстоятельства.

Вот так. Ясно и просто он дал понять мне, что полностью перечеркнул все, что было между нами, с легкостью отрекся от всего, что связывало нас. Ну и пусть. Я не навязываюсь. И мне ничуть не больно. Вот только не увидел бы он эту рвущуюся из моих глаз глухую, беспросветную тоску, не заметил бы охватившего меня жгучего отчаяния…

Мы шли медленно, а шоссе словно бы летело нам навстречу. Вот уже и поворот на Петерсхоф остался позади – тот самый памятный поворот, где впервые были произнесены нами заветные слова. Вот уже и шпиль Литтченской кирхи мелькнул сквозь густые кроны деревьев. У меня сердце разрывалось от щемящей боли. Господи, сейчас он уйдет, а недосказанность, а зряшная, нелепая обида останутся. Она, эта обида, навсегда разведет, разлучит нас…

«Ну, спроси, спроси, спроси же, – молила я в душе, – спроси меня о том, что тебя мучает, и я отвечу тебе со всей прямотой, искренностью и откровенностью». Надо во что бы то ни стало разрушить эту возникшую между нами ледяную стену непонимания и отчужденности. Нельзя же идти вот так, рядом, а чувствовать себя далеко-далеко друг от друга. Невозможно произносить пустые, колкие, ничего не значащие фразы, когда столько есть что сказать важного, столько выяснить, во стольком разобраться.

Но он ничего не спросил, а я, оскорбленная недоверием, тоже не смогла первой начать разговор о том, что буквально рвалось с губ, что досадным недоразумением встало меж нами. И в самом деле, в чем я виновата? Посмеяться бы сейчас нам обоим над этой дурацкой ревностью и над глупой, напыщенной гордостью, взяться бы за руки, как когда-то, найти те единственные, простые слова, от которых оттаяла бы, рассыпалась в прах замороженность глаз, губ, рук…

– Ну вот и пришли, – сказал Николай, остановившись возле густой ограды из акации, что отделяла чей-то фольварк от дороги, ведущей в Брондау, и медленно протянул мне руку. – Не знаю, когда удастся нам еще увидеться, и удастся ли вообще? Во всяком случае, я желаю тебе счастья.

– Ну, живем мы здесь не за тысячи километров – авось, когда-нибудь и встретимся, – с беспечной улыбкой и с упавшим от сознания того, что это – прощание, сердцем ответила я. – Ты тоже будь счастлив. Всего тебе доброго.

Я не зашла к Вере, а сразу направилась обратно. Не хотелось никого видеть, ни с кем говорить. Да, это было прощание, бесповоротное, жестокое. Злые слезы закипали и тут же высыхали в глазах. Как он смеет подозревать меня в чем-то грязном? Какие у него для этого основания? Дурак он, больше никто. Дурак, да еще к тому же и незрячий.

Между тем погода испортилась. На блеклое, словно подернутое туманом солнце наползла лохматая, серо-синяя туча. Прошумел в ветвях деревьев ветер, залопотали о чем-то тревожно листья. Брызнули первые капли. Дождь усилился. Я бежала по мокрому, пузырящемуся под ногами асфальту и, слизывая языком стекающую к губам соленую влагу, бормотала строки пушкинского стихотворения, что недавно прочла и запомнила:

Все кончено: меж нами связи нет…

Все кончено – я слышу твой ответ.

Обманывать себя не стану вновь,

Тебя тоской преследовать не буду,

Прошедшее, быть может, позабуду —

Не для меня сотворена любовь…

Внезапно извилистая, слепящая молния разорвала небо пополам, тут же грянул близкий гром. И меня словно озарило. Он, Николай, дважды ссылался сегодня на какие-то обстоятельства: «…Так сложились обстоятельства…», «…Обстоятельства в корне изменились…». Да, теперь я понимаю – причиной всему Аделька. Ей, прожженной и бывалой в амурных делах, удалось, вульгарно выражаясь, заманить его в свои сети. И он, когда-то самолюбивый, гордый, предпочел меня ей – ей, на которую-то уже и клейма, наверное, негде поставить. Оттого и был сегодня такой отчужденно-холодный.

После ужина, дождавшись, когда мама с Симой ушли из кухни, я, разворошив в топке плиты слабо тлеющие угли, сожгла свою бедную, недописанную поэму о любви. Тоненькие листки, скручиваясь, корчились в огне, и вместе с ними сгорала, исчезала, рассыпалась легким пеплом моя поруганная, горькая, неудавшаяся любовь.

24 июля

Суббота

Вот и настали «золотые денечки» – всю прошедшую неделю занимались жатвой и вывозкой ржи. Шмидт совсем остервенел – сам гоняет на тракторной жнейке, а Лешку посадил на конную. Пригнал на поле для вязки и установки снопов в услоны всю свою немецкую бабью команду – Эрну, Анхен, фрау Гельб, Клару, Линду. От Бангера пришли также на помощь Леон, Лешка Болтун и Михаил (позднее кому-то из нас, видимо, придется ходить туда отрабатывать).

Мне, Симе и Мишке выпало работать с бангеровской «братвой». Я ставила снопы с Михаилом и Леоном. Естественно, разговор опять коснулся заветной для всех темы. Михаил высказал предположение, что то, что мы считали «весенним затишьем», фактически оказалось мощной, всесторонне организованной подготовкой наших войск к нынешнему наступлению под Курском. (Я вспомнила, что об этом же говорил как-то Джон: «…Возможно, готовится „новый Сталинград“, а возможно, даже что-то более грандиозное».)

Кстати, во вчерашней газете продолжается описание сражений, как они говорят, «в наиболее горячей точке сегодняшнего дня», где, по словам авторов заметок, по-прежнему чудеса храбрости проявляют «доблестные сыны немецкого народа». Однако где именно идут сейчас бои, в чьих руках Орел – из этих сообщений понять невозможно… Господи! Если ты меня слышишь, – помоги, помоги нашим!

Неожиданно флегматичный и равнодушный ко всему Леон принялся вдруг ругать генерала Сикорского. Он утверждает, что находящееся в Лондоне эмигрантское польское правительство пошло на предательство: вступило в сговор с фашистами и решилось на открытый конфликт с советским руководством. Будто недавно наше правительство порвало все отношения с генералом Сикорским и его окружением.

– Но зато, – сказал Леон, – в оккупированной Польше растет авторитет Народной армии – Гвардии Людовой. Создаются партизанские отряды, которые своими подрывными действиями приносят немало вреда оккупантам.

Интересно, откуда он это знает?

– Цо вем, то вем, – загадочно ответил Леон. – Але то есть вшистко правда[76].

Но когда стали возить с поля рожь – все разговоры, само собой, прекратились. Мне, Мишке и Симе опять пришлось париться под раскаленной крышей сарая на укладке снопов. Обливаясь в жаркой духоте потом, мы едва успеваем разобраться с одним нагруженным доверху возом, как тут же появляется другой. Вечерами возвращаемся домой совершенно измотанные, с покрытыми кровоточащими ссадинами руками и ногами.

Но хуже всех, пожалуй, достается Гале. При погрузке снопов на телегу некоторые из связок стали рассыпаться. Сволочная «хвостдейтч» Линда тотчас донесла на Галю: мол, эта неумеха слабо скручивала и закрепляла жгуты. Взбешенный Шмидт незамедлительно налетел на виновницу с кулаками, и в Гале словно бы что-то оборвалось. Она и раньше просто панически боялась «дурнего пана», а теперь это дошло чуть ли не до умопомрачения. Бедная Галя совсем перестала спать, – вернее, она спит, но продолжает работать и во сне. Видеть это довольно-таки жутковато.

…В ту ночь я проснулась от странного, непонятного шороха. В струящемся из распахнутого настежь окна слабом, сумеречном свете я увидела Галю. Она стояла босая на полу в одной короткой, до колен, сорочке, нагнувшись над своим матрацем, быстро и сосредоточенно перебирала пальцами через грубую клетчатую ткань слежавшуюся солому. Ее потертое байковое одеяло и простыня были аккуратно сложены и развешены на протянутом возле камина шнуре. Наверное, Галя стояла так уже долго. Даже в темноте было видно, как она озябла. Ее бил озноб, а по серому с закрытыми глазами лицу катились струйки холодного пота.

Слева раздался осторожный вздох, я поняла, что мама тоже не спит. Приподнявшись над подушкой, она, так же как и я, испуганно наблюдала за Галей. Обернувшись в мою сторону, мама молча, выразительно приложила палец к губам: мол, не крикни, не испугай ее. В такие моменты нельзя громко ни окликать, ни говорить.

Выждав немного, мама тихо поднялась, подошла к Гале, обняв ее за плечи, спросила ласково, как маленькую: «Доченька, что ты делаешь?»

– Хиба же вы, мамо, нэ бачите? – каким-то тусклым, надтреснутым голосом ответила Галя. – Та ж снопы ции вяжу.

– Ложись спать, Галя, – так же ласково продолжала мама. – Ты уже много сделала. Уже все связала. Пора спать.

– Ось, пан пройиде – так зараз и ляжу, – отвечала, не открывая глаз и упрямо отводя мамину руку, Галя. Она тревожно вскинула голову. – Це вин вже йеде?

– Он… да, он, – сказала мама, настойчиво и осторожно подталкивая ее к постели. – Уже проехал. Уже далеко. Ложись.

– Вже проихав, – облегченно вздохнула Галя и тут же замертво свалилась на матрац и, наверное, не слышала, как мама накрывала ее, дрожащую, одеялом, как накинула еще сверху для обогрева свою кофту.

Так повторяется теперь каждую ночь, а иногда и по два-три раза. Меня словно бы кто толкает, я просыпаюсь и, каменея от ужаса, в неясном, едва различимом свете вижу, как спящая Галя медленно-медленно поднимается, встает на пол, склонившись над постелью, автоматически складывает и развешивает на шнур перед камином сначала одеяло, потом простыню, затем деловито принимается за свою «работу». Она шуршит соломой и время от времени озабоченно прислушивается: «Чи йеди, чи вже проихав пан?» И ложится лишь тогда, когда услышит от мамы обычное, успокаивающее: «Уже проехал. Уже далеко. Спи».

Днем Галя ходит бледная, молчаливая, утомленная. Она, видимо, ничего не помнит и не знает о своих ночных «занятиях», а из нас никто не решается рассказать ей об этом.

А сегодня за два часа до окончания работы, оставив на поле неубранную рожь, начали вдруг копать раннюю картошку. Злой, как черт, Шмидт совсем осатанел – видимо, хочет одолеть все дела сразу. Вечером объявил нам, что рожь пока подождет, а с понедельника вплотную принимаемся за уборку картошки. Наверное, «храбрым сынам Рейха» нечего стало жрать в России, вот они и мечутся, как крысы…

А вообще-то, худо все, худо. Так муторно на душе.

25 июля

Воскресенье

Сегодня с утра в Грозз-Кребсе паника. Местная полиция сбилась с ног – ищут пропавшего еще вчера пленного англичанина с Молкерая. В поисках беглеца фельджандармерия рыщет на мотоциклах по дальним фольваркам, а Квашник объезжает на своем велосипеде ближние хутора. Особенно тщательно проверяются бараки иностранных рабочих, а из них наиболее дотошно – жилища «остарбайтеров» и поляков. Не обошел Квашник вниманием и наш «хауз» – осмотрел все углы, заглянул даже под кровати. В сарае остервенело потыкал вилами в кучу хламья, а под конец, обозленный, развалил сложенный нами с таким старанием костер брикета. Паскуда!

Исчезнувший таинственно англичанин, по рассказам других пленных, будто бы пошел купаться на озеро. Кто-то даже видел, как он нырнул с берега в воду. Однако в лагере так больше и не появился. На берегу, под кустом, осталась его рабочая одежда – заляпанные полотняные брюки и куртка, белый колпак, парусиновые, со стоптанными задниками баретки.

Кажется, полиция не верит в версию утопания, считает, что англичанин сбежал, а оставленные им на берегу вещи – не что иное, как «обманный трюк».

Под вечер, когда я провожала Веру в Литтчено (она была сегодня у нас), в дверях Молкерая возник, как всегда, Альберт со своей ослепительной улыбкой. Я спросила его, показав рукой в сторону озера:

– Это правда?

– Да, – с готовностью ответил он, и улыбка медленно угасла на его лице.

– А кто же он?

– Ну, помните, того, шустрого, «мит гольде хааре»[77]. Накануне он получил неприятное известие из дома, был порядком расстроен. Для всех нас эта трагедия – загадка, – добавил печально Альберт. – Ведь Томми – отличный пловец.

Возвращаясь и проходя мимо озера, я невольно ускорила шаг, с содроганием посмотрела на воду. Черная поверхность выглядела зловещей, отвратительно пресыщенной. Неужели оно действительно похоронило в своей пучине того веселого, конопатого паренька, который шутливо грозился как-то подбить Гельбу вторую ногу? Как жаль его! А может, и впрямь, как полагает полиция, его «утопание» всего лишь «обманный трюк» и хитрец с «золотыми волосами» уже на пути к своей далекой Англии. Дай-то Бог, чтобы это было так!

А вообще-то, это озеро довольно странное, загадочное. Местные немцы-старожилы считают его проклятым местом. По рассказу Гельбихи, когда-то здесь стояла кирха, но за совершенное в ее стенах святотатство разгневанный Господь Бог стер храм с лица земли. Кирха, словно ее никогда и не было, в одночасье исчезла, провалилась со всеми прихожанами, а на ее месте вдруг возник глубокий, бездонный водоем. И в самом деле, озеро небольшое (Вера запросто переплывала его с берега до берега), круглое, как блюдце, с обрывающимися круто в глубину зелеными берегами.

У меня к нему особые счеты – купалась в нем всего лишь один раз и тоже чуть не утонула. Это случилось в прошлом году, вскоре после нашего прибытия в Грозз-Кребс, в жаркий воскресный июньский день. К нам зашли Ольга с Галей из «Шалмана», позвали меня и Веру купаться. Тогда я еще не знала о коварстве вертикальных береговых откосов, без боязни, как бывало в родную речку Стрелку, бросилась в воду. И тотчас провалилась в обжигающий ледяной омут. Выбравшись с трудом на поверхность, я с ужасом увидела, что нахожусь уже метрах в пятнадцати-двадцати от берега, и еще обреченно поняла, что не смогу, не сумею добраться до него. От попавшей в легкие воды, казалось, грудь не выдержит, вот-вот разорвется. Нечем было дышать. Судорога острой болью свела ноги, и, не в силах шевельнуть ими, я только отчаянно барахталась и била по воде руками. Рядом слышались громкие, веселые голоса Ольги и Гали, но я никого не видела. Перед глазами мелькали какие-то радужные круги, в ушах будто бы раздавался мелодичный колокольный звон.

До сих пор не пойму, каким чудом мне удалось все же добраться до берега, ухватившись слабеющими пальцами за свисающие в воду зеленые травяные космы, подтянуться до спасительной тверди. Сидя под кустом и мучительно откашливаясь, я все еще зримо видела заманивающую вглубь, мерцающую разноцветными огоньками черно-зеленую таинственную бездну, всеми своими клетками ощущала поднимающийся снизу волнами могильный холод.

Сегодня днем приходил опять Ваня СМЫК с каким-то незнакомым поляком по имени Вацлав. Достав гармошку, со значением посматривая на меня, Веру и Галю, спел услышанную где-то песню на мотив «Катюши»:

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой.

А в саду любимую Катюшу

Целовал фельдфебель молодой.

Позабыла прежнее Катюша,

Позабыла Ваню-молодца.

По соседству, на немецкой кухне,

Старикашку повара нашла.

Приносил ей старый кок из кухни

Корки хлеба, шнапс и колбасу,

И за это милая Катюша

Целовала немца по часу.

По-немецки волосы завила,

Коротила юбку до колен,

По-немецки «либлинг» говорила

И умела петь «Лили-Марлен».

В это время милый друг Ванюша

В Ленинграде вел с врагами бой,

И мечтал он только о Катюше,

О любимом крае дорогом.

А когда вернется с радостью победы

В край родимый, в свой, к Катюше вновь,

За торговлю телом и душою

По-иному заиграет кровь.

– Ни складухи, ни ладухи, – сердито сказала я, не скрывая своей досады. – (Уж кому-кому, да только не продажному бы Ваньке исполнять такие песни!) – Во-первых, нет рифмы, во-вторых, непонятно – кто же все-таки целовал твою Катюшу, – «фельдфебель молодой» или «старикашка-повар»?

– А и тот и другой, – проржал довольный от произведенного им эффекта Ванька. – Ведь тут ясно говорится: торговала эта Катюша телом и душою – словом, собой торговала.

Пустая, глупая вроде бы песня, а настроение она испортила на весь день. Против воли в голове навязчиво мельтешат и мельтешат слова: «Позабыла прежнее Катюша…» Забыть прежнее. Это значит, что надо перечеркнуть, выкинуть из памяти и сердца всю прошлую – светлую, радостную и счастливую жизнь, всю ту родную, милую сердцу среду, в которой жила, училась в школе, бегала тайком от мамы в кино, примеряла первые свои туфли на высоком каблуке, жала серпом траву для коровы и поросенка, сидела с удочкой на берегу речки, писала на уроках литературы шутливые эпиграммы в адрес Людки Беляковой, ссорилась и мирилась со своей подружкой Нюрой, шла с бьющимся сердцем на свое первое свидание… Забыть все, что было, – чем жила, тревожилась, горевала, восхищалась, любила; забыть родных сердцу людей – настоящих, чутких, душевных, наших русских людей… Нет, это невозможно!

А между тем, как ни тяжко на душе от сознания своей неправоты, – следует честно признать – есть! Есть такие потаскухи (как назвать иначе?), которые за наглые, сальные взгляды, за липкие, бесцеремонные приставания, за все чужое, постылое, непонятное – есть такие, которые променяли на это и свою совесть, и чистоту, и даже Родину. И таких много…

Недавно мы с Симой зашли вечером к Клаве. У нее сидела Тося от Кристоффера: по всему было видно – мы попали в их компанию некстати, оказались в роли нежеланных гостей. На столе, рядом с чашками и сахарницей, врассыпную лежали невиданные ранее нами фотографии немецких солдат и офицеров. Они обе, раскрасневшиеся, оживленные, рассматривали их. Мельком я увидела на одном снимке смеющуюся Клаву в обнимку с каким-то немцем-очкариком. Правда, Клава сразу, словно бы случайно, набросила на стол полотенце. Она выглядела смущенной, а Тоська все никак не могла угомониться, вспоминая какого-то Пауля, продолжала хохотать. Так вот, оказывается, что и Клавдия с Тоськой из той же когорты, что и Аделя.

А ведь я вначале уважала Клавдию. Она так тепло и проникновенно рассказывала о своем сражающемся на фронте муже, так искренне горевала о прежней счастливой жизни. Мне казалась она серьезной, умной, обладающей многими достоинствами женщиной. Да ведь если на то пошло – и немолодая она уже, и дочь у нее почти взрослая… Мое уважение к Клавдии упало, когда я случайно (как всегда, позже всех) узнала о том, что после Нового года к ней стал похаживать наш Василий. А теперь еще и эти фотографии… Эх, «Катюши, Катюши»!

Странное чувство у меня сейчас. Мне хочется, несмотря на барабанящий в стекла дождь, на хмурую темноту, на завывающий за окном ветер, – хочется бежать неизвестно куда, закрыв глаза и зажав уши, и самой выть, как волк. До тех пор бежать, пока не выкричишь, не выплеснешь все то, что черным камнем лежит на сердце. Слишком тяжелым, слишком непереносимым бывает временами этот груз.

1 августа

Воскресенье

В пустой совершенно каморке, в такой привычной уже для глаз убогой обстановке, сижу совсем одна и коротаю остатние быстролетные часы столь короткого выходного. Прошел день… Безжалостное время вычеркнуло из невзрачной, серенькой жизни еще одну страничку.

Вообще день сегодня пролетел как-то сумбурно, оставил после себя взъерошенные горько-тревожно-радостные ощущения. Но лучше я опишу все по порядку. Часов в десять утра заявилась Вера. Но ненадолго. «Колдовка» послала ее на мельницу за мукой, и Вера торопилась обратно. Позвала меня проводить ее, сказала, что имеет сообщить нечто важное. Сумка с мукой была приторочена на багажнике. Верка решительно отвела в стороны железные держатели, втащила мешок в кухню: «Тетя Нюра, давай скорей миску или кастрюлю… Я отсыплю вам муки на пирог».

– Не выдумывай, – строго остановила ее мама. – Хозяйка заметит – знаешь, что тебе будет!

Но Мишка уже тащил первую попавшуюся ему под руки кастрюлю: «Отсыпай, отсыпай, чего там! Тетя Нюша, ну что ты, ту, май-то, упрямишься?»

Вера вела велосипед за руль. Я шла рядом. «Важное сообщение» касалось Николая. Вчера вечером он приходил с Сергеем в гастхауз, купил целый блок сигарет и…

– …И ни словом не обмолвился, Верушка, о тебе. Уж я и так и этак старалась что-либо выведать – наврала ему даже, что ты обещала сегодня прийти ко мне и что будто бы мы собираемся сходить в Брондау, к девчонкам-украинкам, а он, представляешь, словно оглох.

– Зря стараешься, – холодно остановила я ее. – Если ты так печалишься о нем – можешь одна идти в Брондау. Зачем меня-то опять приплела к своему вранью? Хочу, чтобы ты знала: мне он, твой Николай, совершенно безразличен, и, пожалуйста, не смей больше никогда говорить с ним обо мне, не смей навязывать меня ему.

Я прямо-таки ненавидела в этот момент Верку. Каждое ее слово, словно оса, жалило душу, бередило незажившую рану. Это надо же! Сначала опорочила меня в его глазах, оболгала, а теперь юлит хвостом, будто бы искренне переживает за разлад наших с ним отношений. Болтунья чертова. Хамелеон несчастный.

Когда я, проводив Веру, возвращалась обратно, в дверях Молкерая, как всегда, возник Альберт (такое впечатление, что он имеет «наблюдательный пост» и постоянно торчит на нем). Принаряженный. При галстуке. Темные волнистые кудри тщательно уложены. Словом, симпатяга, да и только! Конечно, опять пустил в ход свою обаятельную улыбку.

– День добрый. – И, помедлив, добавил: – Моя кохана… – (Ого! Опять «кохана», да еще и «моя»!)

Я тоже обворожительно улыбнулась в ответ: «Добрый день». Помедлив, в тон ему добавила: «Кохана, да не ваша!» Тут мы оба невольно рассмеялись.

Альберт сбежал с крыльца, присел на гранитный валун возле дороги: «Не уходите так скоро. Побудьте хоть немножко со мной».

Я нарочито тяжко и грустно вздохнула, безнадежно пожав плечами, кивнула в сторону здания полицейского участка: «К сожалению, это невозможно. Вы же знаете – запрещено».

Я уже отошла от него, когда он вновь окликнул меня. Ну что еще? Опять скажет какую-нибудь дежурную любезность? Но Альберт был серьезен: «Вернитесь на минутку. Я хочу сообщить вам новость. Вы, наверное, еще не слышали. Мы сами узнали об этом только вчера…»

– Новость? – У меня захватило дух: – Что? Открыт второй фронт?

– Нет. Второй фронт еще впереди. А сейчас… Знаете, свергнут Муссолини! Италия порвала с фашистской Германией!

Я неслась домой, словно на крыльях. Все мои неприятности враз развеялись, улетучились. Вот это да! Верный гитлеровский пес, этот чернорубашечник Муссолини свергнут! Италия, первый и главный союзник Германии, отвернулась от нее! Вермахт понес неслыханное моральное – и не только моральное – поражение! Скорее, скорее рассказать об этом всем нашим!

Но я опоздала со своей сенсацией. Удивительная, сногсшибательная новость опередила меня. У нас сидели Игорь и Нина от Насса. Были еще Михаил и дядя Саша от Бангера, Василий от Кристоффера, Петро и Иван-Великий из «Шалмана», а также ставшие уже постоянными нашими «воскресными гостями» Павел Аристархович и Юра.

Игорь рассказывал что, оказывается, Муссолини арестован своими же сообщниками – бывшими ярыми фашистами, которые – наконец-то! – прозрели и поняли несостоятельность навязанного им Гитлером режима. На пост премьер-министра назначен теперь некто маршал Бадольо. Значит, фашизм в Италии пал! Но почему же наши союзники-то не воспользуются этим и все еще тянут с высадкой на Апеннины?

Нина сказала, что все пленные англичане в один голос ругают Черчилля и Рузвельта за их медлительность и тугодумие, за то, что они упускают такой подходящий момент. По словам пленных, именно сейчас наступил тот самый благоприятный миг, когда одним ударом можно было бы вышибить немцев из всей Италии. Но, увы…

И тут-то неожиданно вступил в разговор Павел Аристархович. И как вступил! Он сказал буквально следующее:

– Советское руководство в лице Сталина скомпрометировало себя в глазах нынешних союзников. Чем? Да тем, что из-за своих отсталых, приведших к большим политическим ошибкам взглядов Сталин, можно сказать, способствовал приходу Гитлера к власти, содействовал становлению и укреплению в Германии фашистского режима. Главная ошибка та, что он, Сталин, всегда считал потенциальными врагами СССР только Англию и Францию и всячески поддерживал Гитлера. На Западе не было, например, секретом его высказывание о том, что СССР заинтересован в сильной Германии, которая должна стать противовесом Англии и Франции… Я знаю здесь многих, весьма достойных людей, которые считают, что только сталинская неразумная политика привела к тому, что фашистские войска почти с ходу оккупировали Францию, а гитлеровская авиация сейчас варварски разрушает английские города. Вот, думается, одна из причин, почему англо-американцы столь сдержанны теперь в отношениях к России. Чувства настороженности и недоверия, вероятно, сильнее союзнических обязательств.

Я с трудом дослушала пространное рассуждение Павла Аристарховича. О чем он говорит, этот «бывший»? Меня так и подмывало брякнуть ему в ответ какую-нибудь колючую грубость. Наш Сталин, самый великий и мудрый человек на Земле, мыслит ошибочно и отстало? Наша могучая держава «скомпрометировала себя в его лице перед Западом»? Да как он, безродный эмигрант, смеет высказывать такое?! Разве мы, наш народ, виновны в том, что трусливое буржуазное правительство Петена и Лаваля (об этом говорил недавно француз – Роже) с ходу продало свою страну и заставило французский народ встать перед фашистами на колени? Разве наша страна ответственна за то, что Англия всегда была (об этом писали в наших газетах) двуликим, лукавым Янусом, что везде и во всем ищет в первую очередь выгоду для себя, привычно и умело разжигает страсти у соседей, а затем загребает жар чужими руками.

И еще. Павел Аристархович сказал, что Сталин способствовал приходу Гитлера к власти, а значит, способствовал становлению и укреплению в Германии фашизма. Это ложь! Ложь! Омерзительная, человеконенавистническая сущность фашизма была известна всем и давно. У нас издавались об этом книги, выпускались кинофильмы. Я помню потрясающий фильм «Профессор Мамлок» – он шел в нашей «кирхе» перед войной. Уже тогда мы знали о существовании концентрационных лагерей, о тех изуверских пытках и казнях, которым подвергаются честные, свободолюбивые люди. Разве же мог Сталин оправдывать фашизм и тем более способствовать его укреплению?

Но в тот момент я ничего (кроме нескольких возмущенных и бессвязных восклицаний) не смогла ответить Павлу Аристарховичу – эти высказанные здесь сейчас умные мысли, как всегда со мной бывает, пришли с опозданием. А тогда я лишь нетерпеливо посмотрела на дядю Сашу, на Василия. Ну… Ну, чего же они-то молчат?

– Вы, Павел Аристархович, не правы, обвиняя Сталина в укреплении фашизма, – сказал дядя Саша. – Может быть, упущением с нашей стороны явилось то, что мы как раз не вмешивались или слабо вмешивались в политическую жизнь Германии. Но повторяю: это упущение, а не ошибка. В двадцатые годы у нас собственных дел и забот было, как говорится, невпроворот. После Мировой и Гражданской войн страна оказалась почти полностью разорена. Требовалось заново создавать народное хозяйство, поднимать, возрождать к жизни заводы, фабрики, налаживать сельское хозяйство, транспорт… Вам, живущим за пределами своей страны русским эмигрантам, возможно, не под силу даже представить себе тот всеобщий подъем и энтузиазм, каким был охвачен народ. В небывало кратчайший срок мы восстановили почти все, подняли страну из руин.

Дядя Саша, прищурясь, посмотрел на Павла Аристарховича.

– Вы думаете, наше руководство не знало, не догадывалось об агрессивных планах Гитлера в отношении СССР? Знало. Догадывалось. Но мы вынуждены были идти на компромисс, на заключение «пакта о ненападении» в силу своей еще очень слабой обороноспособности. Вынуждены.

– Мы говорим, уважаемый, о разных вещах, – сухо прервал дядю Сашу Павел Аристархович (наверное, разобиделся за то, что тот еще раз подчеркнул его, эмигрантскую, разобщенность с Россией в самое тяжкое для нее время). – Упомянув о сталинских ошибках, я имел в виду тот раскол, который Сталин внес в созданный Лениным Коминтерн, а следовательно, и в Международное рабочее движение – и в частности, в немецкое рабочее движение. Вместо того чтобы объединиться с социал-демократической партией, которая с самого начала заняла твердую антифашистскую позицию, Сталин заклеймил немецких социал-демократов, как ярых, заклятых врагов революционного пролетариата. Вот эта сталинская раскольническая политика, отсутствие единства в Коминтерне и ускорили приход Гитлера к власти, к становлению и укреплению фашизма в Германии.

Господи, о каких вещах они говорят! Раскол Коминтерна… Социал-демократы… Для меня эти понятия – что темный лес в ночи. Какие же мы – я имею в виду мое поколение – дубари, что так мало или почти ничего не знаем об окружающем нас сложном и противоречивом мире, с накалом бушующих в нем разнородных страстей, с низвержением и взлетом тех или иных идеалов. Почему же в школе-то нас не научили хоть немножко разбираться в политике, мыслить политически? Да, мы учили историю, учили географию, естествознание, алгебру, геометрию, тригонометрию, физику, химию. Мы читали классическую литературу, возмущались крепостным правом, восхищались Великой французской революцией. Нас учили даже петь! А вот о том, что происходит вокруг нас, в наше время, мы почему-то знаем так мало, так поверхностно. Если бы это было иначе, мы – Игорь, Мишка, Нина, я – не сидели бы сейчас с такими глупыми, пристыженными физиономиями, а поспорили бы с «бывшим», постарались бы опровергнуть эти его гнусные измышления о нашем Сталине и о проводимой им будто бы вероломной политике…

Тут беседу прервали, а заодно и разрядили начавшуюся сгущаться обстановку шумно ворвавшиеся в комнату Юра с Нинкой. Юра, всегда скромный, опрятный, стеснительный, на этот раз был не похож на себя. Щеки его горели, волосы взлохматились, под правым глазом наливался синевой крупный фингал. Его голубенькая рубашка была помята, одна штанина коротких брючек задралась, обнажив штопаный полосатый носок. Непременный атрибут воскресного наряда мальчишки – галстук-бабочка – оторвался и висел сбоку на тесемке.

– Эт-то что такое? – от неожиданности Павел Аристархович даже стал заикаться. – В к-каком ты виде? Что произошло?

– Он подрался с Хансом! – выскочила вперед Нинка, у которой видок тоже был не лучше Юриного: косичка растерзана, без банта, платье испачкано, коленки в пыли и поцарапаны.

– Подрался?! – Павел Аристархович выглядел крайне удивленным. – Ты подрался с немецким мальчиком? Но за что? – Он притянул к себе Юру. – Я спрашиваю, за что ты подрался? Какая была тому причина?

Юра стоял прямо, старался держаться мужественно (мне он напомнил взъерошенного храброго воробьишку, зажатого когтистой лапой коршуна). Теперь щеки его были бледны, широко раскрытые зеленые глаза медленно наполнялись слезами. Он досадливо сморгнул непрошеные слезинки.

– Ханс оскорбил ее. – Юра кивнул на Нинку. – Я потребовал от него извинений. Он не послушал. Ну и…

– …И ты стал драться. Уподобился уличному хулигану. И это – мой внук! М-да… – Павел Аристархович перевел взгляд на Нинку. – Как он оскорбил девочку?

– Этих гадких слов я не могу повторить. – Голос Юры звучал тихо, но непреклонно. – Я же объяснил – он оскорбил ее…

– Сначала Ханс дразнил нас женихом и невестой, – не вытерпела опять Нинка. – Мы с Юрой играли за домом, его не задевали. Я только сказала ему, чтоб заткнулся. Тогда он стал кривляться и еще что-то говорил по-немецки. Я, правда, не поняла…

Сима тотчас же дернула Нинку за растрепанную косичку, сердито шлепнув по заднему месту, толкнула ее в угол, за кровать: мол, молчи, выскочка! – это все твои проделки – я знаю. Мол, наш разговор с тобой еще впереди.

– Чем закончилась эта ваша баталия? – Павел Аристархович говорил спокойно. – Твой визави пошел домой в таком же виде?

– Юра расквасил Хансу нос! – снова не выдержала из-за кровати Нинка и коротко хихикнула. – Отправился к своей мамаше с красными соплями.

Я тоже не смогла подавить усмешку: бедный Хансов нос – уж столько раз ему доставалось от той же Нинки!

– Вот что, – Павел Аристархович говорил негромко, раздельно, словно чеканил слова, – вот что, Юрий. Ты сейчас же, немедленно, пойдешь к этому Хансу и сам – понимаешь – сам! – извинишься перед ним и перед его мамой. Немедленно! Приведи себя в порядок и отправляйся. Ну… Ну?!

Но Юра оставался неподвижным. Я видела, как он мучительно страдал от своего непослушания, вероятно оказанного им впервые, как беспомощно и отчаянно, до побеления в суставах, сжимались и разжимались его грязные, в ссадинах кулачки. Из его опущенных глаз текли по щекам слезы.

– Павел Аристархович. – Я не могла не вмешаться. – Юра вступился за честь девочки, он поступил как настоящий рыцарь, как джентльмен. Надо ли ему унижаться до извинений перед обидчиком? Вы, пожалуйста, простите меня, что я не в свое дело… Но этот Ханс! Мы же знаем его. Он уже не впервые задирается.

– Дедушка Аристарх, – от волнения и от жалости к Юре Нинка забыла имя Павла Аристарховича. – Я пойду сейчас к фрау Эрне и сама все объясню ей и попрошу прощения у нее и у этого противного Ханса. Только не ругайте больше Юру…

– Полно, Павел Аристархович, – миролюбиво вступила в разговор и мама. – Мало ли что не бывает между детьми? Сами поссорились, сами и помирятся. Юра честный и порядочный мальчик, а Ханс… Он такой же ненавистник по отношению к «восточникам», как и его мама. Уж она постаралась, передала сыночку всю свою сущность.

– Вот именно поэтому, уважаемая Анна Петровна, я и требую от Юры, чтобы он пошел и извинился. Я понимаю, он потерпит моральное унижение, но и только. А для кого-то из вас эта заурядная мальчишеская драка может обернуться большой неприятностью. Нацистам достаточно небольшой причины, чтобы упрятать того или иного «восточного рабочего» за колючую проволоку… Что же касается Юры, то я, конечно, ни минуты не сомневался и не сомневаюсь в его порядочности и, если сказать откровенно, одобряю его действия: грубость, неуважение к человеку, хамство, в каких бы видах они ни проявлялись, должны незамедлительно пресекаться. Незамедлительно! Но, он покосился в сторону Юры, – но, желательно не кулаками. М-да… Однако тут особый случай. Повторяю, речь идет о вашей безопасности.

– Я пойду, – вдруг решительно сказал Юра и поспешно вытер ладонями щеки. – Только, дедушка, пожалуйста, будь рядом со мной. Ничего не говори, только будь рядом.

На этом дело и кончилось. Поправив свою бабочку, пригладив волосы и почистив брюки, Юра решительно спустился с крыльца, за ним важно следовал хмурый Павел Аристархович. Через несколько минут они вернулись. Юра – с красными, неровными пятнами на лице, Павел Аристархович – внешне спокойный, невозмутимый. «Все в порядке, – кратко резюмировал он в ответ на мой вопросительный взгляд. – Мой внук извинился перед „противником“, но этим не уронил свою честь. Отнюдь не уронил…»

Позднее я узнала от Нинки подробности происшедшего. После «гадких» слов Ханса и безуспешного требования к нему Юры извиниться Нинка, недолго думая, улучила момент, обогнула Ханса сзади и, крепко обхватив его за руки, закричала Юре:

– Ну, чего ты ждешь? Дай ему хорошенько… Дай!

Ханс крутился, лягался, пытался оторвать Нинку от себя, сумел даже куснуть ее за палец, но та цепко держалась за него.

– Дай же ему! – подстегивала она Юру. – Ой, не могу больше… Скорей!..

И Юра «дал». Неумело и нерешительно он ткнул Ханса куда-то в плечо и тут же получил смачный плевок в лицо. После этого Юра, конечно же, не на шутку рассердился и «дал» Хансу уже по-настоящему – кулаком по носу. Ханс взвыл, вырвался наконец из Нинкиных рук, и оба мальчишки, сцепившись, покатились по земле. У Юры опыта в драках не было, и скоро Ханс стал брать верх. Но тут на выручку, естественно, кинулась Нинка, и Ханс получил второй раз по тому же носу.

– Так ведь это же ты во всем виновата, – с укором сказала я Нинке. – Ты спровоцировала эту драку! Если бы не твоя подначка, Юра никогда бы не стал связываться с Хансом.

– А пусть, – Нинка хитро сощурила на меня глаза. – Пусть подрались. Теперь этот неженка Юрочка хоть стал похож на настоящего мальчишку. А то ходит сзади: «пожалуйста», «с удовольствием», «весьма рад», «битте-дритте»…

Вот такая она – Нинка. Что с ней будет дальше?

2 августа

Понедельник

Хорошо сидеть вот так в «файерабенд»[78] на бугорке за домом, поджав под себя ноги, и смотреть вдаль, и думать тоже о далеком. Темнота быстро сгущается, обступает со всех сторон, скоро не будет видно этих букв.

Передо мной мирный пейзаж – четыре лобастых, пегих теленка на общипанной луговине, а за нею переливается волнами в вечернем сумраке днем золотое, а сейчас – темно-бурое море пшеницы, упирающееся в далекую, черно-зеленую кромку леса. Прямо надо мной провисло, тонко вызванивает о чем-то своем беспокойно снующее кисейное облачко надоедливой мошкары. Небо, по-вечернему хмурое, будто подернутое туманом, в той стороне, где Россия, – засиневшее… Прохладный ветер так приятно освежает горячую голову, заигрывает с прядью волос. Пряно пахнет фруктами.

Но почему, почему так горько на сердце, будто ядовитая ржавчина точит, и точит, и точит его? Почему? Сегодня, как никогда, чувствую себя такой несчастной, такой одинокой. Знал бы кто, как мне тяжело… Легче немножко стало, когда нахлынули слезы при виде эшелона, идущего на Восток. Они, слезы, словно бы отъели частицу ржавчины на сердце.

Темно. Букв совсем не видно. Слезы и ночь мешают писать. Пора идти.

8 августа

Воскресенье

Наконец-то пришли газеты – их отчего-то не было больше недели. В надежде найти свежие, желанные новости все набросились на них, но увы, увы. Из коротких заметок, объединенных общим заголовком «Война», ничего нельзя понять, что происходит сейчас на родимой русской земле. Только общие слова, слова, слова… А как хочется знать больше, и, главное, знать правду! И вот, пробегая торопливо глазами похожие друг на друга, как близнецы, строчки, невольно стараешься разгадать то, о чем эти фальшивописаки никогда не напишут, никогда не расскажут. Не верю я, да и никто из нас не верит, что там, под Курском, по-прежнему лишь «бои местного значения». Не может быть того, чтобы наши снова остановились, не продолжают гнать немцев прочь.

Очень коротко сообщается о том, что «штрейкбрехеры» из итальянского правительства, вступив на ложный, пагубный для страны путь, отстранили «верного сподвижника фюрера, отца итальянской нации, ближайшего друга всего германского народа» Бенито Муссолини от власти. Нового правителя Италии маршала Бадольо, а вместе с ним и всех его соратников газета гневно клеймит предателями, называет их «прокоммунистами», щедро награждает разными нелестными эпитетами, вроде «трусливых псов» и «гнусных шакалов». (Бедные, ничего не подозревающие животные – псы и шакалы – они-то тут при чем?)

А союзники-то, видимо, еще пока бездействуют, о них в газете – ни строчки.

Неделя прошла в каторжной, муторной работе. Несколько дней копали ранний картофель и тут же вывозили его на станцию, грузили в товарный вагон. А позавчера и вчера снова занимались жатвой. Теперь ржи осталось немного, а впереди – пшеница, ячмень, овес. А затем – рапс, люпин, конопля… О Боже, когда это кончится?

Вчера вечером Шмидт сказал, что с понедельника Леонид, Василий и Сима командируются на три дня к Бангеру – отрабатывать оказанную им помощь. Я подосадовала в душе – уж лучше бы он меня послал туда вместо Симы – все было бы какое-то разнообразие. Но нам выпало другое: Миша получил на завтра задание хорошенько пробороновать картофельное поле, а мне, маме и Нинке собирать оставшийся в земле картофель. Тьфу, вот уж нудное дело.

Сегодня, вопреки ожиданиям, у нас мало было гостей. Зато пришла тетя Таня из Почкау, да заявились неизменные Павел Аристархович с Юрой. Но я с ними рассиживаться не стала, а сразу после обеда отправилась к Клееманну, к Гале. Вчера она передала через Лешку Болтуна, что будет ждать меня в три часа и мы отправимся к Люсе.

Я заявилась немножко раньше, и Галя была еще занята какими-то хозяйственными делами. Фрау Клееманн предложила подождать наверху, показала мне Галину каморку. В ожидании я рассматривала фотографии, что приколоты к стене над узкой кроватью… Вот Галя совсем маленькая, с куклой в руках, по-смешному серьезная, с надеждой и со страхом уставившаяся в объектив фотоаппарата: «сейчас вылетит птичка…» Вот она – школьница-первоклашка, с большим бантом, венчающим перекинутую через плечо пушистую косичку и с ранцем за плечами. Милый, щенячий возраст. Широко улыбается, показывая дырку вместо переднего зуба… А тут Галя уже повзрослевшая, наверное, семиклассница или восьмиклассница. Косички нет и в помине, темные волнистые волосы рассыпались по плечам. На лбу – модная, косая челка. Пухлые губы тронула легкая, загадочная полуулыбка. А в лукавых глазах так и читается вопрос: «А ну, смотрите, какая я стала?» Галя обнимает за плечи светловолосую девочку. Наверное, это и есть Люся. Она очень славная, ясноглазая, с ямочками на щеках…

Где-то рядом скрипнула дверь. Думая, что идет Галя, я выглянула в коридор. Но ошиблась. На пороге соседней, расположенной через коридор, каморки стояла старая, неопрятного вида женщина, в мятом, с засученными рукавами халате, с красными распаренными руками. Скользнув по мне невидящим, равнодушным взглядом, она медленно отвернулась, отойдя вглубь комнаты, склонилась над стоявшим на табуретке тазом, над которым вился плотный белый пар.

Это же русская эмигрантка, мелькнуло у меня в голове, это о ней говорил нам как-то Шмидт. Надо же, когда-то была в России помещицей, владела поместьем, имела слуг. А здесь вынуждена сама прислуживать. За кусок хлеба. Даже сегодня, в воскресенье, когда все отдыхают, она полощется в тазу, что-то стирает. В комнате полно пару, потому и дверь приоткрыла.

Мне вдруг стало очень жаль эту одинокую и, по всем признакам, заброшенную, никому не нужную старуху. Подумалось: бедная женщина. Осталась без Родины, без семьи. Должно быть, очень тяжко ей стариться на чужбине.

– Здравствуйте, сударыня, – сказала я вежливо в дверной проем, вспомнив расхожее ранее обращение к женскому полу. – Я слышала, вы тоже из России. Мы с вами соотечественницы…

К моему удивлению, старуха ничего не ответила, даже не подняла головы от своего таза. Только, показалось мне, руки ее на мгновенье дрогнули, замерли и снова принялись с удвоенной скоростью что-то жмыхать в голубоватой мыльной пене. Не слышит, что ли?

– Сударыня, здравствуйте! – повторила я громче и… осеклась, увидев нацеленные на меня цепкие старушечьи глаза, полные черной ненависти.

– Заткнись! – пробурчала она злобно. – Тут глухих нет. Чего разоралась?! Соотечественница выискалась… Я не желаю ни видеть, ни знать тебя, красная сволочь! Соотечественница… Ненавижу вас, ненавижу всех и твою треклятую Россию тоже.

Это было так неожиданно, так дико, что я растерялась и даже не нашлась сразу, что ответить сумасшедшей старухе. А она, продолжая бормотать себе под нос проклятия, с силой, так, что сорвалось у нее там что-то со стены и покатилось, дребезжа, по полу, захлопнула дверь. Ну и ну! Вот так разговор получился! Когда пришла наконец Галя, я рассказала ей о нашем «диалоге».

– Господи, зачем ты связалась с ней! – воскликнула Галя. – Она же вообще ненормальная. С нею даже хозяйка опасается вступать в разговоры и как-то сказала мне, что терпит ее столько лет лишь потому, что она очень чисто стирает – белье у нее белоснежное, прямо скрипит… Что она тут делала, в коридоре? Ну конечно… Опять устроила постирушку. Знаешь, старуха каждое воскресенье полощется в тазу, что-то стирает, а потом начинает проветривать свой гардероб. Сама ходит черт знает в чем, а платья, разные там бархатные жакеты и кофты для чего-то бережет. Я как-то подсмотрела – у нее там даже беличья горжетка есть и еще такая длинная-длинная шаль из белых пушистых перьев, вроде «боа» называется. Однажды я мимо ее комнаты проходила, дверь была открыта, смотрю – старуха шаль эту перед зеркалом примеряет. Накинула на плечи, голову вскинула. А потом вдруг сорвала с себя перья, швырнула их на пол, сама рядом опустилась, в волосы руками вцепилась, качается из стороны в сторону и страшно так бормочет по-русски: «Проклятые, проклятые… Все прахом пошло. Все прахом пошло…»

Галя тихонько приоткрыла дверь, выглянув в коридор, снова неслышно прикрыла ее: «Знаешь, я эту сумасшедшую просто боюсь. У меня замка нет, так каждую ночь дверь на палку закрываю – вставляю ее в дверную ручку, чтобы не открыть с той стороны. Вон, под кроватью храню… Говорят, что старуха свихнулась окончательно после того, как ее дочь сбежала с каким-то заезжим циркачом, а сын, вопреки ее воле, ушел из дома и, по слухам, будто бы воюет сейчас вместе с партизанами против немцев не то в Югославии, не то в Румынии».

– А мне ее все-таки жаль, – сказала я и не покривила при этом душой. – Все равно жаль, хотя она и обозвала меня «красной сволочью». Она, Галька, несчастный человек. Остаться без родных, без друзей, без Родины… Нет, несчастней людей не бывает…

Люся, Галина сестра, живет недалеко от Петерсхофа, на небольшом хуторе. Она полная противоположность Гали – и внешне, и по характеру. Круглолицая. Светлые с золотистым отливом волосы заплетены в толстую косу, что, словно корона, уложена вокруг головы. Большие серые глаза. При улыбке – ямочки на щеках. Вот только улыбается Люся крайне редко, и очень, на мой взгляд, сдержанная, молчаливая.

– Какие вы разные! – невольно вырвалось у меня, когда после многих хозяйственных дел Люся присела наконец рядом с Галей у низенького столика – фрау расщедрилась, разрешила ей сварить для нас ячменного кофе и сделала по паре крохотных бутербродов.

– Я вся в маму, а Люська – в отца, – пояснила Галя, запихивая в рот хлеб, сдобренный тоненьким слоем яблочного мармелада. – Мама у нас веселая, шебутная, хотя и попадья. Любит петь, на гармошке играет. Ну а папе, наверное, сан не позволяет быть легкомысленным. Он – спокойный, рассудительный, на вид даже суровый. Но это только на вид. На самом же деле он добрый-добрый, меня и Люську очень любит. Когда нас немцы забирали – так переживал! Мама не плакала, наоборот, говорила: мол, ничего с ними не станется. Мол, молодые – пусть свет посмотрят. Кончится война – домой вернутся. А папа плакал и, пока мы обе бестолково так справлялись, собирали вещи, – ведь это ночью было, немец с автоматом стоял у порога, – все просил: «Старайтесь быть вместе. Только старайтесь вместе держаться». А мы вот… А нас разлучили.

– Это хорошо, что вы все-таки в одной деревне оказались… А как тебе, Люся, удалось такую красивую косу сохранить? – спросила я. – Разве вас не посылали в Данциге в баню?

– Ты не знаешь Люську, – засмеялась Галя. – Это только кажется, что она тихоня. Слышала бы, как она орала и визжала в бане! Всех тамошних немок оглушила. Они к ней с ножницами, а она – визжать! Они уже и руками на нее машут и уши уже позатыкали, а она – еще пуще. Так и отстали, облили лишь волосы какой-то вонючкой… Люська на этот счет у нас молодец – у нее прямо дар соловья-разбойника. И в детстве, бывало, начнут к нам мальчишки приставать, мы с подружками ей только мигнем: «А ну, Люська, давай!» Она как завизжит – сразу все разбегались.

Обняв сестру за плечи, Галя шутливо подмигнула мне: «Люсенька, ну, визгни сейчас. Хоть чуть-чуть, хоть слегка. Покажи свое уменье».

Но Люся только смотрела исподлобья да улыбалась одними глазами. Однако долго гостить нам не пришлось. Неожиданно вошла хозяйка – поджарая, тощая, с пучком редких седых волос на затылке. Оглядела меня внимательно (Галю-то она уже знает), поинтересовалась – откуда я?

– Да, для господина и фрау Клееманн настали трудные времена, – не без злорадства сказала она, бесцеремонно разглядывая Галю. – Ни торговли, ни выручки… Как они, не понимаю, только выкручиваются теперь? В прежние-то времена они богатеями слыли. Их гастхауз процветал – вечерами там музыка играла, полно было народу, молодежи… Ах, где она сейчас, эта молодежь?..

Тяжко вздохнув, старуха обернулась ко мне: «А как бедная фрау Шмидт себя чувствует? Этот старый пакостник Адольф еще не доконал ее? Подумать только, сын на фронте воюет, а он с потаскухой мельничихой связался! Совсем оба стыд и совесть потеряли! – Она картинно воздела вверх руки. – Что делается, что делается в народе! Недаром Господь Бог такую погибель на Землю послал… И дочка его, эта бесстыжая вертушка Клара, такая же – ни одного солдата-отпускника не пропустит. – Она с любопытством уставилась на меня. – Что, разве я не права?»

Но я благоразумно предпочла не ввязываться в эти разговоры, в ответ лишь неопределенно пожала плечами. Вскоре фрау ушла, не преминув напомнить своей холопке: «Люсья, не забудь брикет принести. Ужин должен быть готов вовремя».

Мы поняли, что визит необходимо заканчивать. Люся вышла проводить нас за ограду. Была она печальная, на глазах блестели слезы.

– Галька, я не могу больше тут, – сказала вдруг она и коротко всхлипнула. – Эта ведьма совсем меня замордовала – с утра до вечера все шпыняет и шпыняет, и, главное, все для нее не так, все не этак. Сама ничего не хочет делать, а меня повсюду гоняет – и к коровам, и к свиньям, и на огород, и по дому. А жадная – ужас! Все у нее на счету, все помечено, отмерено. Как-то я отрезала вечером кусок хлеба – очень есть хотелось, – так такой скандал закатила! Просто удивляюсь, как она сегодня эти бутерброды выставила – захотела добренькой себя показать… Галя, ты хоть приходи почаще. И ты, – Люся обернулась ко мне. – И ты, пожалуйста… Обе приходите. А то живу как в клетке, никого не вижу.

– Разве ты никуда не ходишь? – удивилась я. – Но твоя хозяйка не должна держать тебя взаперти. Всем «остарбайтерам» и полякам положен выходной – по воскресеньям. Ну, хоть не целый день, так несколько свободных часов. Как-то об этом было даже в газете напечатано… И ты тоже потребуй.

– Выходной… – Люся горько усмехнулась. – Какие там «свободные часы»! По воскресеньям она еще больше меня закабаляет. Приходят к ней разные старухи, рассаживаются за столом, поют какие-то молитвы. А я должна позади стоять, прислуживать с полотенцем в руках. Потом сплетни всякие пересказывают. Слушать их тошно… И сегодня, кстати, сборище собиралось, только недавно все разошлись… Опротивело все, мочи нету.

– Люська, не дури! – строго сказала Галя и повторила: – Не дури, слышишь? Ты думаешь, мне или вон ей – слаще, думаешь – моя хозяйка или ее хозяева лучше и добрей? Все они одинаковые, для всех их мы – никто… Они – господа, а мы – рабы, понимаешь? Пока – рабы. Пока! Уже недолго осталось ждать. Уже скоро, Люся! Наши гонят их, гонят, гонят! Надо только потерпеть немножко. Уже совсем немножко.

Прощаясь, Галя ласково обняла сестру.

– Держись Люсенька. Ты же умная. Ты же сильная. Главное, не закисай, не теряй надежду. Ну а если уж совсем будет худо, если почувствуешь, что совсем невмоготу, – Галя засмеялась, шутливо толкнула Люсю в плечо, – тогда, слушай, – завизжи во всю мочь прежним «соловьем-разбойником», напугай эту свою ведьму.

…Ну вот, кажется, все записала, обо всем рассказала тебе, моя тетрадь. Пора отправляться спать. Миновал еще один день жизни. Пустой, бессмысленный день пустой, бессмысленной жизни. Сейчас заберусь в постель, но знаю, что и сон не разгонит ставшие уже привычными смятение и тоску. Жаль светловолосую «визгунью» Люсю, жаль вконец озлобившуюся сумасшедшую старуху-эмигрантку, что доживает свои дни «без роду, без племени», а пуще всего жаль себя, свою непутевую, изломанную судьбу.

11 августа

Среда

23 часа 15 минут

Что за ночь сегодня! Не хотелось мне нынче доставать тебя, моя тетрадь, но просто нету сил умолчать об этом сказочном, в золотистом мареве вечере, что щедро подарила природа людям и всему живому. Сегодня – полнолуние. Огромная луна, похожая на начищенный медный таз или на диковинный, перезрелый, готовый вот-вот рухнуть вниз плод, выпукло висит в фиолетово-синем бархатном небе. Теплый, временами почти горячий воздух густо, так, что зачастую трудно дышать, напоен нежным, сладковато-горьким ароматом созревающих груш, яблок, наливающейся пшеницы, отцветающего люпина. Все вокруг – строения, поля, дорога, деревья, кусты и трава – празднично мерцает, переливается, блестит и сверкает под колдовским призрачным светом. Кажется, невидимая золотая кисея щедро окутала землю и все, что есть на ней. Червонным золотом отливает красная черепичная крыша Гельбова дома, неузнаваемо принарядился, похорошел и нынешний мой постылый дом. А листья старой, словно замершей в истоме, груши похожи на тяжелые, золотые пятаки.

И наверное, от полнолуния, от этой божественной, трепетной красоты, которую, как ни бьюсь, очень трудно передать словами, так беспокойно и отрадно, так светло и пасмурно, так печально и радостно и так смутно и тревожно на сердце.

Мы неторопливо прогуливаемся с Нинкой (Галя рано завалилась спать, а у Симы разболелся зуб) по безлюдной дороге вдоль пшеничного поля до железнодорожного переезда и обратно, и я, не переставая, твержу себе: «Запомни, хорошенько запомни этот вечер! Такого еще не было в твоей жизни, и, возможно, никогда больше не будет». А вслух, с трудом превозмогая этот навалившийся вдруг на сердце груз разнородных чувств, обращаясь к бесстрастно плывущему в бездонной выси сверкающему шару, я громко так, что, наверное, слышно на Молкерае, пою песню с довоенной патефонной пластинки:

…Луна, плыви в ночном просторе,

Лучи купая в море, волшебница-луна.

Луна, твой свет дрожит в тумане,

Он вдаль лучами манит,

Твой бледный свет, луна…

Но в какой-то момент песня все-таки прерывается судорожным всхлипом, и я, стыдно сказать, вроде бы беспричинно реву, реву, вытираю золотые слезы золотыми ладошками, рукавами и даже подолом (как назло, нет с собой платка!) своего старого, ставшего узким и коротким, а сейчас словно бы сотканного из лунной золотой парчи платья. И снова реву и постепенно ощущаю странное, отрадное успокоение, как будто уходят вместе со слезами и горечь, и боль, и непонятное смятение.

Нинка, эта маленькая бестия, молча шагает рядом и вдруг произносит голосом Симы: «Сама виновата. Не надо было нос задирать. Слишком загордилась. Ведь пришел же он к тебе, первый пришел, захотела бы – все было бы по-прежнему. Не захотела – вот теперь и лей слезы».

– Не твоего ума дело! Не болтай глупости, – резко обрываю я Нинку и чувствую, как от изумления и досады слезы мгновенно испаряются из моих глаз. Не хватало еще, чтобы эта шмакодявка учила меня, как жить на свете! Но уже через минуту, забыв, что рядом всего лишь девчонка-несмышленыш, я горько жалуюсь Нинке, что вовсе я не гордая (чем гордиться-то?), что он сам, только он виноват в том, что наши встречи прекратились и кончилась переписка. Что его чрезмерная подозрительность и недоверие оскорбительны и унизительны для меня, так как я ничего не совершила такого, что могло бы вызвать подобное отношение. Что, по-видимому, я всегда была ему безразлична и он приходил ко мне просто от скуки, от нечего делать. А теперь у него наверняка появился новый интерес и он и думать-то позабыл о наших прежних радостных встречах и о тех высказанных нами обоими заветных словах. Ну и пусть! Ну и скатертью дорога! Не больно-то и его здесь ждут!

Так я говорю Нинке, а у самой… у самой прямо сердце разрывается от неуемного, тоскливого желания – видеть его, слышать его, говорить с ним. Вот сейчас. Немедленно. Чтобы шел он рядом по этой обсыпанной золотой пылью дороге, чтобы в его серых глазах мне виделось отражение золотого лунного света, чтобы его сильные, смуглые руки словно бы невзначай касались иногда моих ждущих рук.

И так стало вдруг опять жаль себя, так обидно за свою никчемную, обойденную радостью молодость! Ну почему, почему и в свои восемнадцать я все еще одна? Уже многие мои ровесницы, многие знакомые «восточные» девчонки (в том числе Нина и Ольга от Насса, да теперь вот, кажется, и Галя от Клееманна) как-то определили или, во всяком случае, пытаются определить свою судьбу (временно или навсегда – это другой вопрос), а я… А меня, дурочку, все тревожат и тревожат какие-то сомнения и страхи. Я все жду, не перестаю ждать того единственного, кто, как в сказке, должен примчаться за мною на быстроногом серебряном скакуне или приплыть под алыми парусами.

Вот ведь как все глупо и нелепо получается: тот, кто в буквальном смысле слова гоняется за мной, – мне не нужен, неинтересен. Я же, в свою очередь, неинтересна и не нужна тому, кто больше всех занимает мои мысли и сердце. Наверное… наверное, все-таки надо жить проще, безоглядней. Только сумею ли я так, смогу ли?..

Такую вот нежданную бурю чувств, переживаний, слез, раздумий вызвало сегодняшнее полнолуние…

…Сад полышет, как пенный пожар,

И луна, напрягая все силы,

Хочет так, чтобы каждый дрожал

От щемящего слова «милый»…

Как эти есенинские слова соответствуют сегодняшнему волшебному и сказочному вечеру!

15 августа

Воскресенье

Орел – наш! И Белгород – наш! Я же знала, я же чувствовала, что заврались они, эти газетные писаки, со своими «боями местного значения». Немецкая оборона под Курском разгромлена начисто! Наши войска продвинулись на запад более чем на 200 километров.

Мы с Галей с ходу расцеловали Игоря в обе щеки за столь распрекрасные, столь расчудесные новости. Игорь засмущался, застеснялся, почему-то заговорил утробным басом. Утром он встретил Фреда. Сведения самые свежие и достоверные. Фронт перекинулся уже на землю Украины! Молодцы все-таки пленные англичане! Если бы не они – не знать бы нам еще долго обо всем этом.

Настроение еще больше поднял и заглянувший к нам старый знакомец Маковский. Мы уже давно не видели его и удивились произошедшей в нем перемене. Выглядел он сегодня довольно необычно – какой-то весь из себя помолодевший, ухоженный. Обряжен в новую клетчатую рубашку. И брюки его, всегда ранее напоминавшие жеваную тряпку, на этот раз оказались вычищены и отглажены. Даже всегда обвислые усы были лихо закручены, придавали старику этакий молодецкий вид.

– Я женился, фрейляйн! Скажи об этом всем! – воскликнул он, едва переступив порог, и в ответ на наши невнятные, изумленные возгласы долго тряс каждому руку. Рассказал, что нашлась женщина, которая согласилась стать его «фрау». У нее муж умер в самом начале войны, а оба сына погибли в России. Эльза, так зовут фрау, совсем одинока, очень страдает по своим деткам – бедные, почти не знавшие жизни мальчики… Она имеет небольшую комнату и крохотную кухоньку в хозяйском батрачьем доме. Владеет этой «собственностью» на правах матери погибших во славу фюрера солдат. Так что теперь и у него, у Маковского, впервые появился свой очаг и даже кое-какое хозяйство – клочок земли под окном, с десяток кур да двухмесячный поросенок, которого они откармливают к Рождеству. Сейчас Маковский батрачит у хозяина своей фрау, на месте ее бывшего мужа. Он горд, преисполнен важности и достоинства и хочет, чтобы все радовались его запоздалому счастью.

– Фрау Эльза, – рассказывал старый батрак, – очень заботливая, добрая жена.

По утрам его, Маковского, всегда ждет чашечка горячего желудевого или ячменного кофе, днем – полная, не оговоренная какой-либо жадной хозяйкой дымящаяся тарелка густого овощного «зуппе» со смальцем, ну а вечером – бокал обжигающего чая, свежая газета да набитая табаком трубка. А если учесть еще, что рядом постоянно находится мягкая, теплая, приветливая женщина, которую можно в каждый момент погладить и похлопать по любому месту (тут Маковский необычно игриво заржал), – то что еще можно желать такому безродному, одинокому псу, каким был он до недавнего времени? Словом, в его, Маковского, жизни сейчас полный порядок – «Аллес ин орднунг».

Старый «молодожен» так расчувствовался от наших скорее недоуменных, чем искренних, поздравлений и пожеланий счастья, что тут же пообещал привести к нам свою «новобрачную». А что? Для них обоих не потребуется с нашей стороны никаких особых забот и хлопот. Ну, разве что Анна приготовит по чашечке чая или кофейного суррогата… «Главное, – тут Маковский поднял вверх корявый, с обломанным ногтем палец, – главное – пролетарская солидарность, общение, человечность». Пусть русские друзья оценят его выбор.

Я видела, что Маковскому не терпелось выложить нам какие-то особые новости, но его сдерживало присутствие незнакомых ему дяди Саши, Игоря и Петра из «Шалмана».

– Не опасайтесь их. Это – свои, – подбодрила я старого немца. – Вы знаете, нам только что стало известно, что советские войска освободили города Орел и Белгород. Продвижение русских на Запад продолжается. Эти сведения из надежного источника.

– Об Орле и Белгороде мне тоже известно, – проронил как-то безразлично Маковский, – но не это главное. – От недавней его разудалости и игривости не осталось и следа. Он смотрел на меня печально и серьезно. – Я тебе, фрейляйн, как-то уже предсказывал, чем завершится затеянная фюрером авантюра «Дранг нах Остен»[79]. Теперь все возвращается на круги своя. Для германской армады наступил другой этап – «Дранг нах Вестен»[80], и начало ему положила даже не Сталинградская битва, а еще то давнее поражение наших войск под Москвой. Уже тогда многие немцы поняли, что крах фашистской Германии неизбежен… Что же касается тех немногих уцелевших антифашистов, то мы знали о неминуемом поражении еще раньше – два года назад, в тот трагический день 22 июня, когда германские солдаты впервые победно вступили на русскую землю…

Я хотел сказать вам другое, – продолжил Маковский и снова покосился на Игоря, Петра и дядю Сашу. – Я хотел сказать об усиливающемся антифашистском движении среди нашего народа. На днях мне и моим давним друзьям посчастливилось послушать в городе голос Национального комитета «Свободная Германия». Патриоты бросили клич за прекращение войны, за освобождение страны от фашистской тирании, за создание нового, свободного Германского государства. – (Ах, Маковский, старый утопист, как он по-прежнему верит в какую-то непонятную мне «новую свободную Германию»! Воплотится ли эта его святая вера в явь?)

Во многих городах, – говорил между тем Маковский, – действуют подпольные организации и группы. На военных заводах, в шахтах, на железной дороге организуются саботажи и диверсии. Антифашистское движение перекинулось и в армию – прогрессивно настроенные офицеры и солдаты бросают оружие и отказываются воевать. В ответ руководство Вермахта учредило «чрезвычайный военно-полевой суд», который жестоко расправляется с непокорными. Но фашистский террор только усилил борьбу патриотов. На смену павшим от рук палачей встают новые борцы за свободу. Активное участие в опасной деятельности нелегальных подпольных организаций принимают советские военнопленные, «остарбайтеры» и другие иностранные рабочие…

– Стоп! Обождите! – прервала я Маковского. – Вы сказали: «участвуют русские военнопленные и „остарбайтеры“»… Где есть такая группа или организация?

– Ну, такие вопросы ни ему, ни еще кому бы то ни было не следует задавать, – охладил меня дядя Саша, когда я возбужденно перевела ему слова старого немца. – Да и вряд ли он может ответить тебе что-либо определенное. Ведь адресов и визитных карточек там, естественно, не выдают. Ты же понимаешь, какой ежеминутной опасности подвергается нелегально существующая оппозиция. – Дядя Саша перевел взгляд на Маковского, который напряженно следил за нашим разговором. – А спроси-ка ты вашего немецкого друга, что говорит радио «Свободная Германия» о последних событиях в Италии?

Оказывается, радио на этот счет сказало вот что:

После ареста Муссолини глава нового военного правительства маршал Бадольо изложил свою программу, которую выразил кратко: «Фашизм пал, но война будет продолжена». Однако народ Италии, с восторгом принявший падение фашистского режима, выступил против продолжения войны. В стране началась всеобщая забастовка. Были выдвинуты требования о немедленном прекращении военных действий и заключении перемирия, о наказании фашистских преступников. И теперь правительство вынуждено пойти на уступки: фашистская партия распущена. Началось освобождение из тюрем политических заключенных.

Что же это происходит? В моей голове полный сумбур. Инициатор свержения фашизма, выразитель воли народа Италии маршал Бадольо – и вдруг пошел против этого же, своего народа?! Если пал фашизм – главный, страшный враг человечества, – зачем же продолжать бессмысленное кровопролитие, зачем, во имя каких идей, гнать на смерть новые и новые молодые жизни?

Миша на этот раз настроен оптимистически.

– Все о’кей! – говорит он. – Эти итальяшки долго не навоюют. Уж если они, май-то, при Муссолини не хотели драться, так теперь и подавно! Вмиг разбегутся по домам макароны трескать. Важно то, что с падением в Италии фашизма Вермахт потерял основного союзника. Вот это, ту, май-то, главное! Теперь и сами немцы подумают – терпеть ли им дальше Гитлера? Слышали же, что говорит их «Свободная Германия»? Небось фюрер и его генералы уже в штаны от страха напустили.

Да, конечно, – все о’кей. Разве кто возражает? Действительно, все складывается прекрасно, как нельзя лучше. Словом, «…и жизнь хороша, и жить хорошо…». Но вместе с радостью растет и гнетет чувство собственной беспомощности и бессилия: где-то такие же «восточники» нашли в себе силы включиться в борьбу против захватчиков, даже здесь, на чужбине, пытаются помочь как-то Родине и приблизить час освобождения. А мы… а мы по-прежнему влачим жалкое рабское существование и только смакуем, пережевываем услышанные где-либо новости, да еще ждем, ждем, ждем…

Но как найти, где отыскать пути к тем безвестным людям, о которых вещает «свободное радио», когда даже в деревенской лавке нельзя появиться без этого треклятого «аусвайса». Наверное, такое возможно только в городской скученности, среди большой массы народа, а не в сельской местности, где всемирная война почти не нарушила привычный уклад жизни (лишь стало голоднее да безлюдней) и где царят обычная патриархальная верноподданность и благонравие.

Прощаясь с Маковским, я все же не выдержала, сказала ему: «Познакомьте нас с кем-нибудь из ваших друзей. Приходите вместе к нам».

В ответ он отвел взгляд, поскреб смущенно корявыми пальцами в затылке: «Это ничего не даст вам, фрейляйн. Нас слишком била и ломала жизнь, чтобы снова вступать с ней в поединок. Мы стары и немощны духом. Увы, мы вышли в тираж».

Ну, какие еще новости? Приходила сегодня Вера – у нее неприятности: «колдовка» уличила ее в воровстве продуктов, теперь все закрывает на ключ, а Веру после громкого скандала отлучила от кухни и буфетной и определила на «черный» скотный двор.

– А мне еще и лучше! – храбрится Вера. – С коровами-то и свиньями приятней, чем с этой ведьмой. Только и следила, и смотрела мне в руки, как бы чего не пропало.

Я вспомнила Веркины обильные угощения, когда доводилось бывать у нее, а также те наряды из хозяйских шкафов и сундуков, которыми она иногда беззастенчиво пользовалась, и невольно подумала, что не такая уже и была за нею слежка. Видно, что-то сотворила из ряда вон выходящее.

– Это не из-за муки у тебя неприятность? – всполошилась мама. – Я ж тебя предостерегала…

– Не-а, – отмахнулась небрежно Вера, – муку «колдовка» даже и не заметила. Тут другое… В прошлое воскресенье ко мне приезжала Женюшка, я и решила послать с нею что-нибудь для мамы и Мишки. Сунулась в чулан – смотрю, там большой пакет, а в нем – маргарин, сахар, макароны, крупы разные. Ну, я и отрезала кусок маргарина, отсыпала всего понемногу. А оказалось, что моя ведьма приготовила все это и уже взвесила для хозяйки гастхауза в Петерсхофе. Вот та и прикатила вечером на велосипеде из дома со всеми этими кульками. Мол, уважаемая фрау Гензель, случилось что-то непонятное. Мол, я никогда бы, дорогая фрау Гензель, не потревожила вас, если бы не столь тяжелые времена. Мол, видимо, произошло досадное недоразумение, и его надо выяснить…

Вера коротко вздохнула: «Ну и выяснили…»

Я проводила Веру до железнодорожного переезда. Хотела было пройти с ней до деревни и дальше – за Молкерай, но увидела вдалеке безрукого Квашника с его велосипедом и благоразумно решила вернуться. Шла и вспоминала неожиданную утреннюю встречу, разговор «по душам» с фрау Гельб.

Утром Гельбиха попросила меня помочь ей отвезти на тележке на мельницу мешок пшеницы, так как Анхен болеет, а Генрих уехал с отцом на пастбище. Я охотно согласилась. На обратном пути, уже на выходе из деревни, заметила идущего от Молкерая высокого, светловолосого, показавшегося мне знакомым англичанина. Это был Роберт. Он тоже узнал меня. Прибавил шаг. Заулыбался.

– Здравствуйте. Как поживаете?

Вдали на дороге возникли две немки с кошелками в руках, и разговор наш долго не мог продолжаться. Мы перекинулись лишь несколькими фразами.

– Почему вы не приходите больше к Степану?

Я пожала плечами: «Знаете, совсем нет времени».

– Вы очень заняты? Разве и по воскресеньям работаете?

– Нет. Бывает, правда. Но…

– Я буду ждать вас сегодня. Пожалуйста, приходите. Организуем музыку, потанцуем… Обязательно.

– Не знаю. Не обещаю… Пожалуй, не смогу.

– Я вас все равно дождусь! – Он смотрел на меня серьезно, без улыбки. – Хочу, чтоб вы знали: я упрямый! Все равно дождусь!

Гельбиха, когда я ее догнала (во время нашего разговора она деликатно отошла в сторонку), прямо-таки вся пылала от сжигавшего ее любопытства: «Этот красивый парень – твой новый кавалер? Какие изящные манеры, сразу видно, что порядочный человек». – (У нее все «красавцы» и «порядочные».)

– Что вы, фрау Гельб… Мы всего-то один раз и виделись с ним. К тому же он англичанин.

– Какая разница, – беспечно заметила Гельбиха. – Хоть англичанин, хоть грек, хоть этот, как его, – япаниш. Когда девушка и парень полюбят друг друга, им безразлично, какой они нации. В любви все одинаковые… Я и сама когда-то, давно-давно, еще в ранней юности, любила одного мальчика. Его звали Симон, он был бельгиец. Наши отцы работали вместе, и Симон иногда бывал у нас со своими родителями. Я любила его без памяти и страдала оттого, что он безразличен ко мне… Потом случилось несчастье: его отец получил увечье, и их семья решила вернуться на Родину. Вот тогда я и узнала, что Симон тоже любит меня. Он пришел ко мне, и плакал, и говорил, что никогда не забудет свою Эм. Но мы были еще детьми, что-то по 14–15 лет, и не смогли самостоятельно решить свою судьбу. В первый раз мы поцеловались – робко прикоснулись губами друг к другу. Я отрезала и подарила на память Симону локон темных волос, а Симон дал мне свою золотую прядь. Она и сейчас хранится у меня и напоминает о том далеком, счастливом времени… Тогда, при расставании, Симон сказал мне: «Ты жди меня, Эм. Жди обязательно. Мы станем взрослыми, и я непременно найду тебя». Но вот прошло уже много лет, прошла вся жизнь. Я встретила своего Курта, вышла за него замуж, нарожала ему детей, состарилась и, если бы не война, возможно, давно была бы уже бабушкой – была бы грозз муттер, а Симона все нет и нет, и один Бог знает, где он и что с ним сталось.

Гельбиха снова прерывисто вздохнула, посмотрела на меня как-то загадочно:

– Но я знаю, что он, Симон, тоже не забыл меня и не приехал за мной лишь оттого, что появилось какое-то серьезное препятствие… Он тоже часто вспоминает меня, и, знаешь, я даже точно определяю эти моменты.

– Каким образом?

– Представляешь, на меня вдруг накатывает необычное волнение – сердце томится и трепещет в большой радости и в печали. И тогда я говорю: «Это дает знать о себе Симон, он опять вспомнил девочку Эм». И я ласково уговариваю и подбадриваю его: «Эй, старик, не стоит терзать себя. Мы прожили вдали друг от друга целый век, но, как видишь, не умерли от разлуки, существуем и даже не потеряли способности радоваться, страдать и печалиться».

Внезапно фрау Гельб круто повернула разговор.

– А тот твой красивый русский парень – его зовут Николай, – он больше не приходит к тебе? Ты рассталась с ним?

Самолюбие не позволило сказать мне, что это не я, а он – расстался со мной.

– Да.

– Ну и ладно. И не переживай. И забудь его скорее. Все, что ни делается, – к лучшему. Красивые мужья – одна морока: и капризны, и избалованны, и эгоистичны, и часто на сторону поглядывают. Значит, не судьба… А против судьбы идти – только Бога гневить. Тут ничего путного не получится.

Гельбиха вдруг лукаво дотронулась до моей руки.

– Знаешь, тебе больше подходит тот курчавый англичанин, что приходил к вам по весне… Он, конечно, не красавец, но сразу видно, что очень добрый, честный и порядочный парень. Вот с ним твоя судьба сложилась бы.

Меня прямо словно током ударило от ее слов: оказывается, ей все известно о Джонни. Она что – шпионит за нами? За мной? А кто еще знает?

Гельбиха поняла мое смятение: «Не бойся. Об этом никому больше не известно – даже Анхен. Старая фрау Гельб любит потрепать языком, это верно, но она же умеет и молчать. Я и сама-то случайно догадалась, когда услышала однажды, как он говорил с тобою по-немецки… Одет в русскую одежду, „ОСТ“ на груди, а говорит не по-русски… Ясно, что иностранец и, конечно, англичанин. Кто же еще? Он с Молкерая?»

– Фрау Гельб. – От отчаяния у меня пересохло во рту. – Пожалуйста… Я прошу вас… Этот англичанин тоже уже не ходит к нам. Давно не ходит – и никогда больше не придет. Пожалуйста, никому больше… Вы же знаете, чем это нам, русским, грозит!

Вот такой неожиданно неприятный момент довелось мне пережить сегодня. Но неожиданности на этом не кончились. Уже на повороте к дому Гельбиха вдруг спросила задумчиво:

– Скажи, а как ты находишь нашего Райнгольда? Он нравится тебе?

– Райнгольда? – У меня в глазах сразу возник образ молчаливого, длинного, тощего парня с обвислым, красным, как у Гельба, носом. – Ну, как сказать… Я же его почти не знаю. По-моему, он добрый и…

– Вот Райнгольд приедет осенью в отпуск – мы позовем тебя на чашечку кофе, – бесцеремонно прервала она меня. – А потом, может быть, съездите с ним вместе в Мариенвердер, в кино, познакомитесь поближе… Знаешь, – фрау Гельб доверительно похлопала меня по плечу мягкой, пухлой ладонью, – знаешь, к тебе очень привязался мой Курт, пока ты с ним работала на пастбище… А когда кончится эта ужасная война – поверь, никакой вражды между нашими народами больше не будет. Кровь, море пролитой крови смоет, уничтожит ее. Все люди станут братьями, должны стать ими. Иначе скоро, очень скоро настанет конец всему.

Вот так. Вот уже и сватовство вроде бы состоялось. Эта неистовая, неугомонная фрау Гельб! Приглянулась, видите ли, ее Курту русская девчонка. А ей… ей, этой русской девчонке, нет ничего милее на свете, как далекая, любимая всеми фибрами души Россия. И она знает, точно знает, что без нее, без России, не жить ей, не дышать, не быть на Земле…

Ну вот, опять я расписалась сверх всякой меры. Уже скоро надо на работу собираться, а я еще и не ложилась. Снова буду днем «клевать носом». И между прочим, не выполнила намеченный план – не написала письмо Зое. Получила от нее уже больше недели назад и по-свински еще не ответила. Пришло также письмо от Эйдемиллеров, но, слава Богу, мама взяла эту переписку на себя. Я же только передаю Мише приветы (конечно, без поцелуев).

Всё! Пошла спать.

18 августа Среда

Все кончено. Он ушел. Совсем. Один ушел. Не позвал меня с собой. Не захотел, чтобы я разделила его судьбу, его жизненные радости, беды, печали. Он не поверил в меня, в мою любовь к нему. Какой же я была дремучей дурой, что не догадалась своевременно об его намерении! Ведь в тот, прошлый раз он действительно приходил прощаться – прощаться перед расставанием. Он сказал: «Кто знает, когда нам придется еще увидеться, и придется ли вообще…» А я из-за своей проклятой гордости и по идиотскому недомыслию решила: он говорит так, потому, что решил порвать со мной, возможно, из-за связи с другой.

В тот день он пришел ко мне, все-таки пришел, переломил себя и – теперь я знаю это! – ждал от меня объяснений, возможно, надеялся на примирение, а после этого и на то, что мы уйдем вместе. А я из-за своей дурацкой ревности, из-за глупых, безосновательных подозрений не смогла сломать лед отчужденности. Хотя ведь понимала, идиотка, что инициатива должна была исходить от меня. Только от меня.

И еще. Ведь рассказывала же мне Вера, что он покупал в гастхаузе сигареты – много, целый блок сигарет, и я опять-таки не догадалась, не поняла его намерений. А между тем возникла же однажды недоуменная мысль – зачем ему сразу столько сигарет? Но эта мысль мелькнула и тут же в круговерти повседневных дел и забот улетучилась.

Вчера в обед Шмидт вручил мне вместе с газетой пакет. Небольшой, с почтовым штемпелем и с сургучной нашлепкой сверток в плотной серой бумаге, на котором не оказалось ни обратного адреса, ни фамилии отправителя. Еще не успев удивиться, я уже с тоскливой обреченностью поняла, что этот пакет – вестник беды.

В нем оказалась пухлая, небольшая, размером с четверть тетрадного листа, книга, в сине-оранжевом, слегка потертом на уголках переплете. На обложке потемневшими бронзовыми буквами значилось: «Александр Блок»… Это от него.

Кроме книги, в пакете ничего не было – ни письма, ни даже крохотной записки. Я тщательно перелистала, просмотрела все страницы – никаких пометок. Лишь в одном месте заголовок стихотворения «Перед судом» подчеркнут слабой волнистой линией. Такой же линией помечены две последние строчки предпоследнего четверостишия:

…Все-таки когда-нибудь счастливой

Разве ты со мною не была?…

Впрочем, вот оно, это стихотворение, целиком:

Перед судом

Что же ты потупилась в смущеньи?

Погляди, как прежде, на меня.

Вот какой ты стала – в униженьи,

В резком, неподкупном свете дня!

Я и сам ведь не такой – не прежний,

Недоступный, гордый, чистый, злой.

Я смотрю добрей и безнадежней

На простой и скучный путь земной.

Я не только не имею права,

Я тебя не в силах упрекнуть

За мучительный твой, за лукавый

Многим женщинам сужденный путь…

Но ведь я немного по-другому,

Чем иные, знаю жизнь твою,

Более, чем судьям, мне знакомо,

Как ты очутилась на краю.

Вместе ведь по краю, было время,

Нас водила пагубная страсть,

Мы хотели вместе сбросить бремя

И лететь, чтобы потом упасть.

Ты всегда мечтала, что, сгорая,

Догорим мы вместе – ты и я,

Что дано, в объятьях умирая,

Увидать блаженные края.

Что же делать, если обманула

Та мечта, как всякая мечта,

И что жизнь безжалостно стегнула

Грубою веревкою кнута?

Не до нас ей, жизни торопливой,

И мечта права, что нам лгала, —

Все-таки когда-нибудь счастливой

Разве ты со мною не была?

Эта прядь – такая золотая —

Разве не от старого огня? —

Страстная, безбожная, пустая,

Незабвенная, прости меня!

После работы, не дождавшись ужина, я побежала через поле к Гале, – может быть, она сумеет как-то объяснить этот загадочный «презент»? Галя была в зале одна, стояла возле буфетной стойки, перетирала и убирала в шкаф фужеры. Увидев меня, она торопливо отбросила полотенце, пошла навстречу. Лицо ее показалось мне больным, осунувшимся.

– Они ушли. Оба, – сказала она, забыв ответить на мое приветствие. – Я получила сегодня письмо от Сергея.

– Ушли… Кто?

– Как кто? Сергей с Николаем. Я ж говорю тебе – оба ушли. Ты что, – разве ничего не получила от него? От Николая?

– А Аделька?

– Что Аделька?

– Разве она не ушла с ним… с ними?

– Конечно нет! С какой стати? При чем тут эта выдра? Слушай, ты ведь тоже получила от Кольки письмо? Сережа пишет, что Николай тебя известил.

Дрожащими руками я развернула газету и показала Гале томик Блока.

– Известил. Вот этими строками. Посмотри…

Шевеля губами, Галя прочла стихотворение. Перечла еще раз. Вскинула на меня глаза:

– Но письмо-то, или хотя бы записку он тебе все же написал? Неужели только одну книгу?

– Да. То есть нет… Не написал. Не счел нужным. Видишь, какой я предстала в его глазах: униженной, пустой, скатившейся на самый край… Ах, Галька, если бы ты знала, как мне худо! Веришь ли, у меня такое чувство, будто всю душу он вывернул мне наизнанку и опустошил, измочалил ее. Я ненавижу его!

– Ты любишь его. И он тебя любит, – тихо и убежденно сказала Галя. – Ведь эти блоковские строки он тебе адресует. Тебе! Была ты с ним счастлива, была. И он был счастлив с тобой. Просто вы оба такие… такие непокорные, что ли. Или, вернее, ненормальные. И знаешь, – Галя строго и печально смотрела на меня, – пожалуйста, не говори сейчас, что ненавидишь, теперь уже ничего не изменишь. Пусть они дойдут. Пусть с ними ничего не случится плохого. Пусть только не попадутся в лапы этих извергов.

– Конечно, пусть дойдут! Галенька, неужели ты подумала, что я желаю им плохого? Господи, да я не знаю, что бы сделала, только бы они сумели добраться до своих живыми. Ведь ты, наверное, знаешь – они уже бежали однажды, но попались. Хорошо, что обошлось тогда без концлагеря…

…Я просидела у Гали до 11 часов вечера. Мы вместе поплакали, погоревали с ней над нашими неудавшимися судьбами. Я понимала: Гале было еще тяжелей, чем мне, – ведь мои догадки в отношении ее оказались правильными. Залившись жарким румянцем, она шепотом призналась, что с месяц назад у них с Сергеем произошло ЭТО. Он был такой ласковый, нетерпеливый, она не смогла устоять. Он приходил к ней три раза – всего три раза! – поздно вечером, когда в доме уже спали, проникал в ее комнату через окно по садовой лестнице, а под утро таким же способом исчезал. Они оба вели себя очень осторожно, но в последний его приход произошло непредвиденное. Проснувшаяся среди ночи старуха-эмигрантка вдруг подняла на ноги весь дом. Она топала взад-вперед по лестнице, хлопала дверями и вопила, что в гастхауз забрался вор. «Везде полно табачного дыма, – кричала она. – Чужой человек прячется сейчас у молодой русской служанки. Он спалит дом! Мы все сгорим!..»

– Когда они всем скопом забарабанили в мою дверь, Сергея уже не было: он успел незаметно спуститься и убрал за собой лестницу, – рассказывала шепотом Галя. – Но фрау Клееманн сразу догадалась, что у меня действительно кто-то прятался, хотя никакого табачного дыма или запаха вовсе не ощущалось и не могло быть. Ведь Сережка, опасаясь привлечь чье-либо внимание, даже не доставал из кармана сигареты. Так вот, был грандиозный скандал. Фрау страшно рассердилась, она орала на меня, обзывала разными словами, топала ногами, а потом нахлестала по щекам. Я проплакала всю ночь. Я была уверена, что теперь они упрячут меня в концлагерь, а Люська, оставшись тут одна, выкинет над своей хозяйкой какой-нибудь фортель и тоже погибнет. Однако самым ужасным казалось то, что они дознаются, кто был у меня, и измордуют Сережку… Но утром, – продолжала Галя, – фрау позвала меня к себе. Она уже вроде бы успокоилась, больше не ругалась. Глядя в сторону, сказала, что если я принимала у себя ночью того русского парня, который часто бывает в гастхаузе, то она не возражает, чтобы мы поженились. Обязательно чтобы поженились. Иначе она категорически запретит мне видеться с ним и поставит в известность полицию о его поведении. «Вот, – сказала, – обговори все со своим женихом. В конце месяца я дам тебе „урляйб“, поезжайте в Данциг – там есть русская православная церковь – и обвенчайтесь».

– Ну и…

– Я сказала об этом Сереже. Он, правда, не отказывался, но и восторга особого не проявил. «Галчонок, милый, – сказал, – мы ведь и без брачного штампа навсегда вместе, верно? Уж если ты очень хочешь этого церковного венчанья – давай поедем. Я попробую тоже достать на денек „урляйб“. Однако, на мой взгляд, не время, да и смешно заниматься сейчас подобными обрядами. Ну, ты представь: идет война, люди гибнут, а мы с тобой под венцом стоим, перед попом… Вот кончится все – тогда мы наши отношения по закону оформим».

– Он предупредил тебя, что собирается бежать?

– Да говорил как-то… Говорил. Только точно день не назвал – сам еще не знал. Он дал мне свой российский адрес и взял мой… Ты знаешь, он уверил меня в том, что мы обязательно, непременно найдем друг друга. И в своем сегодняшнем письме опять мне это повторяет.

Сознаюсь тебе, моя тетрадь, мне было так горько слышать это! И завидно. Да, каюсь, я завидую Гале. Она любит и любима – как у нее все ясно и просто! Нет ни изматывающих душу переживаний, ни взаимных подозрений, ни упреков. И еще… Плачущая, некрасивая, с красным, лоснящимся носом, она как-то сразу выросла в моих глазах. Я чувствовала во всем ее превосходство над собой и казалась себе такой жалкой, такой глупо-наивной. Ведь Галя уже стала женщиной, приобщилась к святая святых любви…

– Галька, а если… если ребенок?

– Не знаю. – Галя понуро опустила голову, потом вскинула на меня свои васильковые глаза в припухших веках, сказала твердо: – Ну, если он будет, значит… Значит, так надо.

Я поставила последнюю точку и сейчас отправлюсь спать. А перед этим жарко помолюсь Всемогущему, Всемилостивейшему Богу, попрошу Его, чтобы Он охранял тебя, Николай, в твоем опасном пути, чтобы ты дошел благополучно до своих, чтобы ты был жив. Я не знаю, суждено ли нам когда-нибудь еще встретиться, но, если и не суждено, – пусть жизнь будет добра к тебе, пусть тебя минуют все несчастья и беды и пусть ты будешь счастлив – больше счастлив, чем был со мной.

22 августа

Воскресенье

Приехала Маргарита. Наконец-то! Какая радость! Вчера днем принесли телеграмму: «Встречайте в 20:00 на станции в Грозз-Кребсе». Пошли пятеро: мама, я, Галя, Сима и Нина. Мама страшно волновалась и непривычно суетилась – не терпелось ей поскорей увидеть свою первую, единственную внучку Гренку, как она любит повторять – «свой золотой процент». (Когда она родилась, Костя на радостях дал ей красивое, звучное, чужеземное имя – Гренада, к которому новоиспеченная бабушка долго не могла привыкнуть. Но тогда это не казалось странным – в Испании шла война, названия многострадальных испанских городов были у всех на губах.) Конечно, и все остальные радовались предстоящей встрече, особенно Нинка.

Но к нашему большому разочарованию, Маргарита приехала одна – оставила Гренку на попечение тети Розы и дяди Адольфа. И тут раскрылась причина, отчего Марго так долго не могла собраться к нам. Оказывается, Гренада получила серьезную травму.

Маленькая озорница, увидев на лугу пасущуюся лошадь, вздумала покачаться на ее хвосте. А кобыла, хоть и казалась смирной, не смогла безропотно стерпеть столь неуважительного к себе отношения. Хорошо, говорит Маргарита, что удар копытом пришелся сбоку, вскользь, иначе могло бы случиться страшное, непоправимое. Рану на голове пришлось зашивать. А нам придется смириться с тем, что, наверное, мы еще долго не увидим нашу маленькую внучку и племянницу.

Марго выглядит шикарно, как незамедлительно отозвался о ней Мишка, – «вся, ту, май-то, из себя „ауфвидерзеестая“». В красивом, кремового цвета платье и в легком светлом пальто, в бежевых туфлях на каблуках и с модной прической на голове. Привезла мне и маме подарки – маме ночную сорочку и чулки, а мне – прямую серую юбку и черную ажурную кофту (как раз то, что мне больше всего хотелось!). В чемодане оказались продукты: две пачки маргарина, немножко масла, банка яблочного джема, кулек конфет да по пакету риса, манной и ячневой крупы.

Мы просидели вчера до четырех часов утра, расспрашивали друг друга о нынешнем существовании, вспоминали обо всем, что было. Маргарита рассказала о жизни немцев-переселенцев. По ее словам, с ними обращаются лучше, чем с нами, «восточниками». Они ходят без «аусвайса» и могут свободно уезжать (на время, разумеется) в другие города, имеют также продовольственные и промтоварные карточки. Вот только с жильем неважно – живут в домах барачного типа в изолированном от местного населения лагере для перемещенных лиц.

Почти все работают – то ли на местных промышленных предприятиях, то ли у бауеров. Дома остаются лишь больные да немощные старики. Многие из молодых, говорит Маргарита, смирились с новой жизнью, вроде бы даже готовы остаться здесь и после войны (тем более магистрат обещает всем переселенцам в недалеком будущем «райскую жизнь»), а пожилые рвутся и душой, и помыслами обратно в Россию, на обжитые поколениями места. Несколько стариков-немцев умерли не столько от болезней, сколько от тоски, обрели вечный покой в чужой земле.

Шмидт прослышал, что у нас гостья, заявился сегодня к нам с утра. С Марго обошелся приветливо, расспрашивал ее, как в Германии встретили немцев-переселенцев. А особенно интересовался нашей довоенной жизнью в России (наконец-то хоть теперь, может, поверит, а то думал, что я врала ему).

Я сдержала данное Гельбу слово и свела Маргариту к ним. Доставила радость Гельбихе – вот уж она вдосталь наговорилась со свежим человеком, да к тому же еще на чистом немецком.

Ближе к вечеру собрались обычные наши воскресные посетители – Павел Аристархович с Юрой, дядя Саша и Михаил от Бангера, Вера, Галя. Позднее пришли Игорь и Ян с Зигмундом от Нагеля. Устроили праздничное чаепитие со свежими пирогами, которые мама испекла из «презентованной» недавно Верой муки. Неожиданно получилось все очень славно – будто собрались за семейным столом не чужие, а очень близкие люди. Вспоминали разные истории, шутили, смеялись.

В раскрытое окно я увидела, как Генрих выкатил из сарая велосипед, и рассказала приключившийся со мной, связанный с велосипедом смешной и нелепый случай. Это произошло года за два до войны. В то лето у нас на даче жил уже почти взрослый парень (он был года на три старше меня) по имени Андрей. У него были русые, слегка вьющиеся волосы, черные брови, светло-карие глаза и при улыбке ямочки на круглых румяных щеках. Андрей учился в ФЗУ, по-моему, уже заканчивал его, и приезжал на дачу к родителям только на выходные дни.

Именно тогда у нас в доме впервые появился велосипед. В первый же вечер я принялась осваивать технику езды на нем. Сидеть более-менее устойчиво в седле и ехать по прямой оказалось не так-то уж и сложно, но мне с трудом давались повороты и особенно торможение. А пуще всего я боялась оглядываться назад, мне казалось, что едва я отведу взгляд от руля – как тут же незамедлительно грохнусь на мостовую. Соседский мальчишка-дачник сразу усек это и, когда я выезжала на дорогу, принимался орать страшным голосом: «Верка, берегись!.. Машина сзади!» Я, естественно, пугалась, тормозить не умела и, на радость гогочущему хулигану, с ходу валилась на обочину.

А на другой день была суббота, и, как всегда, приехал Андрей. Увидев меня вечером возле велосипеда, он вежливо предложил мне покататься вместе с ним. И тут же, не дожидаясь ответа, взбежал по лестнице к себе и скатил вниз свою изящную гоночную машину. Втайне я уже давно симпатизировала этому всегда опрятному, приветливому парню, и у меня не хватило ни сил, ни ума отказать ему.

И вот мы выехали вдвоем на прогулку, избрав своим маршрутом дорогу в Немецкую колонию. Андрей весело и легко крутил педалями, что-то рассказывал, а возможно, о чем-то спрашивал меня, демонстрируя свое мастерство, часто оставлял руль и, заложив руки за голову, непринужденно и красиво откидывался назад. Я же восседала на своем седле каменным истуканом, напряженно прислушиваясь, не шумит ли сзади машина, иногда невпопад что-то отвечала Андрею и боялась, боялась оторвать взгляд от руля.

Но вот дорога плавно завернула в Нижнюю колонию, и тут я с ужасом увидела шагающих впереди меня двух возвращающихся с рынка теток-молочниц, с перекинутыми через плечи бидонами и саквояжами, из которых торчали румяные батоны. Расстояние между нами катастрофически сокращалось, я же не в силах была ни затормозить, ни повернуть в какую-либо сторону руль. Закрыв от страха глаза и завизжав, я ткнулась колесом прямо в широкий зад одной из молочниц. От неожиданности тетка тоже завизжала и грохнулась вместе с бидоном, кошелкой и румяными батонами на мостовую. А я, перелетев через нее с велосипедом, угодила прямо в канаву (хорошо, что там не было воды и особой грязи). Что же довелось тут выслушать и мне, и бедному, ни в чем не повинному Андрею!

Домой мы возвращались пешими. Я вела за руль свой велосипед с раскуроченным «восьмеркой» передним колесом и боялась посмотреть на Андрея. На моей щеке огнем горела большая ссадина, коленка и локоть были в крови, подол платья сбоку разорван. Андрей шел рядом, тоже не смотрел на меня, но время от времени вежливо спрашивал: «Вам очень больно?.. Давайте я поведу ваш велосипед…» Всей своей кожей, каждой ее клеточкой я чувствовала, как ему было стыдно и неловко за меня и как хотелось поскорей отделаться от такой незадачливой спутницы. Наконец мы завернули на дорожку к своему дому, и, не скрываясь, оба сразу облегченно вздохнули. Это был первый и последний раз, когда я рискнула кататься с парнем на велосипеде. А Андрей… Что ж… С того вечера мы почему-то стали избегать друг друга, да, кажется, и обоюдная наша симпатия вскоре как-то незаметно испарилась.

После этого и у других нашлось рассказать что-то свое, интересное. А когда наступила короткая пауза, мама сделала мне знак, и мы запели с ней на два голоса свою нынешнюю любимую:

…Осыпаются листья осенние,

Хороша эта ночка в лесу.

Выручай меня, силушка мощная,

Не на воле – в тюрьме здесь сижу…

И сразу словно легкий ветерок грусти пролетел над столом. Повлажнели глаза у подпевающего нам тихонько дяди Саши. Пригорюнилась, опершись щекой на ладонь, Маргарита. Нахохлился пуще прежнего Павел Аристархович. Смахнула незаметно слезинку рукавом Сима.

…Полечу ль я в ту дальню сторонушку,

Где все дорого так для меня…

А потом две Гали очень красивыми сильными голосами спели украинскую: «Распрягайте, хлопцы, коней».

После этого и Янек с Зигмундом не захотели остаться в стороне и, смущаясь и несколько невпопад, выдали польскую песню «про кохання».

…Усюндь, устисни, пацалуй

Можа в остатний юж раз,

Ютро мы бендем сченстливы,

Сповжь яки пеньктний есть свят…[81]

Разошлись все уже часов в восемь. Когда остались своей «семьей», Маргарита, вздохнув, сказала: «Как у вас, мама, по-доброму хорошо и здесь, в этом чужом доме. Просто не хочется уезжать от вас. Помните, и до войны у нас тоже всегда было людно, весело».

Да, это правда. Наш дом всегда был открыт и для товарищей братьев, и для моих подруг, и для родственников, и даже для незнакомых. В последние перед войной годы, когда вблизи от нашей деревни обосновалась зенитная батарея, – сколько новых друзей у нас прибавилось! Помню и никогда не забуду молоденького лейтенанта Сашу Еленика, а также закадычного приятеля Вани – веселого, коренастого, с ногами, напоминающими полукружья колес, Толю Петушкина. Помню часто забегающего к нам черноволосого курчавого солдата-цыгана по фамилии Бабан. Как он отплясывал вечерами под гармошку на нашем «пятачке» в своих неуклюжих кирзовых сапогах! Помню красивого, стройного грузинского парня Илуша Джавахишвили, к которому я втайне также была неравнодушна. Помню белобрысого, рябоватого псковича Сергея Стерликова. Хорошо помню военного врача Старастенкова и военфельдшера Николаева (во время Финской войны в нашем доме располагалась санчасть), а также настойчивого поклонника моей двоюродной сестры Марии политрука Ваню Скрипника и прежнего командира батареи – пожилого, сурового на вид, но на самом деле очень добродушного капитана Воронина. Вот после него, после этого капитана Воронина, и был назначен командиром батареи старший лейтенант Николай Друченко – тот самый первый взрослый парень, который обратил на меня, совсем еще зеленую девчонку, внимание… Ах, были ли все эти люди на свете или однажды только приснились в каком-то прекрасном сне? И живы ли они сейчас? И вспоминают ли хотя бы изредка и свою батарею на берегу прохладной речки Стрелки, и наш просторный двор, и тайные вздохи и мимолетные робкие взгляды?

Ай-ай-ай, как я опять засиделась! Хотела совсем немного записать и неожиданно снова ударилась в воспоминания (наверное, причиной тому еще и встреча с Маргаритой, наши бесконечные: «а помнишь?..», «…помнишь?..»). Но что же делать, если мне только и осталось – что вспоминать, что настоящая моя интересная, наполненная смыслом жизнь уже позади.

26 августа

Четверг

Освобожден Харьков! Харьков снова наш! Но как скупо, как мало они об этом говорят! В позавчерашней газете в небольшой заметке очень кратко сообщается о том, что 23 августа советским войскам «удалось вновь отбить Харьков». Сражающиеся здесь «лучшие танковые дивизии Вермахта» будто бы вышли из тяжелых боев почти невредимыми, в то время как «…красные понесли большой урон в живой силе, а также потеряли несметное количество техники, орудий, боеприпасов…». А не наоборот ли все? Как там у Пушкина – «…Свежо предание, да верится с трудом…». Господи, узнать бы где, да поскорей, правдивое, истинное положение дел!

Вчера и сегодня вечером ходили к Гельбу слушать радио. Но ничего особенного и там не услышали. По их словам, выходит, что сдача Харькова не имеет какого-либо важного стратегического значения и отнюдь не влияет на предопределенный «великим фюрером и самим Господом Богом результат войны». Что моральный дух «славных сынов Рейха далеко не сломлен и даже, наоборот, высок, как никогда, и что решающий этап борьбы против злейшего врага всего цивилизованного человечества – большевизма – еще впереди…». Перед нашим уходом Генрих случайно «поймал» печальную траурную мелодию. Оказалось, что это транслировали из Берлина панихиду по всем убиенным в битвах под Курском.

Я опять попросила у Генриха атлас, и, вернувшись в дом, мы долго исследовали потертую от времени, испещренную чужим шрифтом карту наших Западно-Европейских областей. Нашли наконец и Орел, и Белгород, и Харьков. Все города расположены почти по прямой линии и на значительном расстоянии друг от друга. Значит, наступление наших осуществляется не на отдельных участках, а идет широко – сплошным фронтом. Это обрадовало, и в то же время, глядя на карту, я с тревогой осознала, как далеко предстоит еще нашим ребятам шагать и шагать, как долго и упорно нужно еще им драться и драться, прежде чем они достигнут прежних границ державы. Сколько же еще погибнет молодых и немолодых жизней, сколько семей лишится своих отцов, братьев и мужей…

Я нашла и показала Гале маленький кружочек среди безбрежной, захлестнутой войной российской равнины – город Сумы. И Галя заплакала горько, словно бы зримо увидела вдруг за этой крохотной точкой свою «ридну хату з вишнями пид викнами», а возле хаты тех, кого уже никогда не придется ей побачить, – «ридных маты, тату, тай братку».

– Я ж зараз гадала, що там, у Сумах, вже наши, але там ще ции прокляты нимцы, – всхлипывала она.

И мы не могли успокоить, разуверить ее – по карте действительно выходит, что фронт еще не дошел до города Сумы.

Вчера мы проводили Маргариту – она уехала на вечернем, восьмичасовом поезде. За четыре проведенных вместе дня мы много разговаривали с ней по душам, делились наболевшим. Но один такой разговор – он был последним – оставил в душе саднящий след, чувство неясной обиды и потери чего-то бесконечно важного и святого.

В тот день, когда я, размахивая только что полученной от Шмидта газетой, влетела в обеденный перерыв в кухню с победным, ликующим криком: «Ура! Харьков наш!», то, случайно взглянув на сидящую вместе со всеми за столом Маргариту, невольно отметила ее реакцию: слегка побледнев, она умолкла на полуслове и затем до конца обеда оставалась какой-то растерянно-отрешенной, замкнутой.

Это было непонятно, вызывало смутное беспокойство. Растрясая по жнивью навоз, я оставшиеся полдня размышляла над своим странным открытием и решила незамедлительно выяснить все в откровенном разговоре. Никому ничего не сказав (даже Симе!), я после ужина позвала Марго немного прогуляться. За нами увязалась было и Нинка, но я цыкнула на нее, и та отстала.

Мы избрали не привычный свой маршрут – по дороге в Грозз-Кребс, а отправились в обратную сторону – мимо усадьбы Бангера, к неясно чернеющему вдали лесу. Вечер опустился безлунный, тихий и душный. Со стороны жнивья, где мы днем работали, остро тянуло навозом, пахло разогретой пылью, яблоками. В темноте дружно стрекотали в придорожной траве невидимые кузнечики. От опушки леса изредка доносился тревожный, похожий на стон или всхлип, крик какой-то ночной птицы. Эти почти человеческие всхлипы вызывали в душе чувство смятения, неясный суеверный страх.

– Маргарита, я поняла сегодня, что тебя огорчило известие о взятии нашими Харькова… Ты что – не рада этому? Тебя больше устраивает, если… если – «Дейтчланд, Дейтчланд – юбералле?».

Темнота долго молчала, потом голос Маргариты бессвязно ответил: «Нет. Конечно же нет. Я хочу, чтобы победа была за Советами, то есть – за нашими… за русскими. Но… ты только пойми меня правильно. Ведь Германия – моя Родина. Все-таки моя историческая Родина…»

Я была потрясена, раздавлена, убита. Я просто не верила, не могла верить своим ушам. Германия – ее Родина? Ненавистная, агрессивная, подмявшая под себя всю Европу, а затем вероломно напавшая на нашу страну Германия – ее Родина? Германия, убившая и продолжающая убивать тысячи, сотни тысяч молодых жизней и превратившая миллионы ранее свободных людей в своих рабов, эта Германия – ее Родина? А как же тот уголок России, где она, Марго, родилась, где получили приют и тепло, жили и похоронены ее далекие предки, – разве та, обжитая, милая, ни с чем не сравнимая российская земля – уже не ее Родина? Значит, она, как и те молодые «перемещенные» немцы, поддалась фашистской пропаганде о «близкой райской жизни», а поддавшись ей, с легкостью перечеркнула свое прошлое – все, во что когда-то верила, что любила, чему поклонялась. Значит, и все наши нынешние разговоры, воспоминания – для нее нечто иное, как дань вежливости к своим бывшим родичам, а на самом-то деле и мы, и то, что ее, Марго, раньше связывало с нами, ей уже глубоко безразлично и чуждо.

У меня даже мелькнула и тут же утвердилась мысль: наша маленькая Гренка здорова, с нею ничего не случилось, а она, Марго, специально не взяла ее к нам: мол, ее дочери предстоит жить на новой Родине, так пусть она никогда не узнает, что в далекой России (мы, конечно, непременно вернемся туда!) живут, существуют еще и нежелательные русские родственники.

– А как же Костя? – спросила я упавшим голосом. – Как ему это объяснить?

– Но Кости нет! – Она плакала. – Его убили. Ты же отлично знаешь это. Ведь Мишка Ануфриев сам видел…

– Костя жив! И он вернется! – жестко прервала я. – А ты… а ты еще пожалеешь!

Всю ночь я не спала, маялась, ворочалась, мешая маме, в жаркой постели, пыталась и не могла отогнать воспоминания, что против воли теснились и теснились в голове…

Вот Марго, худенькая, долговязая, 18-летняя девчонка, с огромными глазами на покрытом коричневыми пятнами лице и с вздувшимся из-под широкого платья животом, впервые вошла в наш дом. Костя несколько месяцев был в морях и только накануне вернулся из плаванья. Как сказала тетя Ксения, он «был честным парнем и решил загладить свой грех». На второе же утро он объявил маме, что приведет сегодня Марго в дом как свою жену. Я хорошо помню, как мама сердилась. Она была против этого скоропалительного брака, кричала на Костю. В конце концов, у мамы разболелась голова или живот, уж не помню точно что, – она, всхлипывая, забралась на полати и заявила, что не сойдет оттуда, даже если ее непокорный сын вздумает привести хоть десять таких жен.

– Ничего, она скоро остынет, – доверительно сказал мне расстроенный Костя и дружески притянул к себе за плечи. – Вот что… ты, пожалуйста, прибери здесь все. Чтобы был флотский порядок. Скоро мы придем.

Я, тогда 13-летняя девчонка, обожала своего брата Костю, а поэтому заочно и безоглядно влюбилась и в его избранницу. Несмотря на недовольные реплики мамы со своих полатей, я быстренько убрала со стульев и распихала по шкафам раскиданную одежду, подтерла пол, вытряхнула и расстелила половички и даже добровольно перемыла и перечистила оставленные с вечера грязные кастрюли.

И вот они явились: Марго – с тремя трепетными стебельками домашних роз (была зима) в озябших пальцах – в подарок неведомой, грозной свекрови; Костя – с двумя небольшими чемоданами в руках. И конечно же, мама тут же «поправилась», спустилась со своих полатей и принялась привычно накрывать на стол, разжигать плиту, ставить самовар. А потом, усевшись напротив, о чем-то негромко расспрашивала свою первую, явившуюся так неожиданно в дом, невестку и жалостливо смотрела в ее испуганное, сплошь в громадных глазах лицо. А когда узнала, что Маргарита круглая сирота и с трехлетнего возраста воспитывалась в доме своей бабушки, – то и совсем оттаяла. Поднявшись со стула, мама подошла к Марго и, обняв ее сзади за плечи, поцеловала в затылок и сказала, что она постарается, чтобы молодой жене ее сына было тепло и уютно в нашем доме, и еще сказала, что отныне приложит все силы, чтобы стать для нее, Марго, второй матерью.

Она и стала ею. Мама искренне полюбила покладистую, безответную свою невестку, а уж когда родилась Гренка, то все в доме оказалось подчинено этой крикливой, беспокойной, без устали поливающей свои пеленки особе и ее маме. К тому времени моего непоседливого брата Кости опять не было дома – на сей раз его призвали в армию, и все мы всячески старались, чтобы его молодая жена не чувствовала одиночества и ни в чем не терпела лишений… Неужели она забыла, смогла забыть все это?

И еще вспоминается… В тот самый несчастливый для всех нас день – 22 июня 1941 года – мы с Марго были в театре, на утреннем представлении, слушали «Риголетто». В антракте сидели в буфете, ели шоколад и любимое нами обеими пирожное «Наполеон», пили невкусный, теплый, приторный апельсиновый лимонад. Во время второго действия легкий шум пронесся по рядам – как мы позднее догадались, это покинули зал присутствующие на спектакле военные. Но мы, поглощенные зрелищем, не обратили на шум никакого внимания. И оставались в счастливом неведении еще долго, пока не вернулись в Стрельну. И вот здесь, уже на подходе к Волхонке, увидели вдруг двигающуюся навстречу по дороге колонну танков. Молодые белозубые ребята в шлемах, при полной амуниции сидели возле раскрытых люков, пели боевые песни, кричали что-то бодрое встречным девушкам, суетливо ловили бросаемые им букетики полевых цветов, махали ответно руками. А на обочину уже стягивались люди, останавливались прохожие, и все грустно смотрели вслед танкистам. Мы увидели вдруг, как пожилая женщина молча поднесла платок к глазам.

– О чем вы плачете? – тихо и встревоженно спросила Маргарита, когда мы подошли к ней. – Разве что случилось?

И она посмотрела на нас так, будто мы свалились с неба или явились с какой-то другой планеты: «Так война же, доченьки…»

А недели три спустя она, Марго, шла, спотыкаясь, словно слепая, по этой же дороге, забыв убрать в сумку переданное ей знакомой женщиной письмо, и ветер весело шуршал белым, зажатым судорожно сведенными пальцами листком. Я услышала ее крик издалека и рванулась навстречу и, вынув листок из неживых рук, долго не могла вникнуть в смысл страшных слов: «…А Маргарите и Костиным родным передайте, что Костя убит в этом же бою. Я сам видел, как он упал и больше не поднялся…»

– Я не верю этому! Слышите, я не верю! И никогда не поверю! – билась в рыданиях Марго в объятиях мамы и твердила, твердила, как заклинание: – Он жив, жив, вот увидите. Он жив и вернется! – …А теперь она что же? Поверила в его смерть? Мы, сестра и мать, не устали ждать, не разуверились в своем ожидании, а она, жена, выходит, устала, разуверилась?

И еще одно. С приходом оккупантов Марго, с согласия мамы, оставила наш дом и перебралась с Гренадой в семью своего родного дяди (ее бабушка к тому времени умерла) в Нижнюю колонию. Мы все считали, что там, среди «русских немцев», ей и ребенку будет безопасней. Но вот поздней осенью оккупанты принялись деятельно эвакуировать своих обрусевших соотечественников в Германию. В один из безлунных, морозных, снежных вечеров кто-то тихо постучал в заднее окно кухни. Накинув платки и ватники, встревоженные мама и Тася осторожно вышли через боковую дворовую дверь на задворки. Возле калитки стояли молчаливые Маргарита с дядей Адольфом, а возле них – санки с какой-то поклажей, накрытые ветошью.

– Мы привезли вам остатки своей картошки – быстрее спрячьте ее! Солдаты рыщут по домам, забирают все, что остается из продовольствия, – приглушенным голосом сказал дядя Адольф и добавил: – Это моя племянница настояла, чтобы отдать ее вам. Мы боялись идти по дороге, тащили санки напрямик по полю, по целине… Давайте же не медлить!

Так вот, смело могу утверждать, что та бескорыстно пожертвованная Марго и ее дядей картошка спасла нам жизнь. Полтора мешка картошки стоили пяти человеческих жизней! Каждый день мама доставала из тайника в подполье и варила в «мундире» пять клубней – по одному «на брата». Позднее нам уже доставалось только по половинке клубня, но ведь именно она, эта заурядная картошка, помогла нам выжить.

Когда мы прощались с ними в тот последний перед отъездом в Германию день, плачущая Маргарита, обняв маму, говорила: «Спасибо вам за все, что вы делали для нас. Я очень надеюсь, что с вами ничего не случится плохого и вы все будете живы, когда мы вернемся сюда, обратно. А мы непременно вернемся домой, какие бы препятствия германские власти перед нами там ни чинили. Непременно…» И вот теперь, кажется, она изменила свое намерение, и свой дом видится ей не в России, а в этой чужой и постылой для всех нас Германии. И Родина тоже видится ей иная…

Вчера мы в прежнем составе провожали ее на станцию. В последние минуты разговор плохо клеился. Мама в который уже раз просила понурую Марго поберечь маленькую Гренку, предостерегала ее самою от простуды и от всех остальных лихих напастей. Но вот стали подрагивать, загудели тихонько рельсы, показался вдали паровоз, и Маргарита, прижавшись вдруг к моей щеке, зашептала торопливо и жарко в ухо:

– Ты забудь, не верь тому, что я тебе сказала. Поверь, у нас с Гренкой нет и не может быть жизни без всех вас, без нашей России. Поверь мне. Я не знаю, что на меня нашло… Пожалуйста, не говори никогда об этом маме. Никогда. А если Костя… если ты первая увидишь его… Пожалуйста… пусть он знает, что я никогда не буду счастлива без него. Поверь мне и пиши нам по-прежнему твои замечательные письма. Они нам очень, очень нужны. Прошу тебя…

Конечно, я тоже враз оттаяла и, в свою очередь, заверила Марго, что выполню все, о чем она просит. Конечно, выполню, но вот только… только сумею ли я забыть когда-либо то ее немыслимое признание, те ее невозможные слова! Мне неизвестно, как сложится моя дальнейшая судьба, но я твердо знаю, что не нарушу данное слово и мама, а тем более Костя (он жив, он вернется!) никогда не узнают об этой нашей короткой размолвке… Они-то не узнают, но услышанная однажды фраза – «Германия – моя Родина» – еще долго будет сидеть колючей занозой и в моей памяти, и в сердце.

5 сентября

Воскресенье

Потрясающая новость! Нашелся пропавший еще в июле пленный англичанин! Оказывается, не сбежал он, как предполагала полиция, а, увы, действительно утонул. В пятницу, через шесть недель после его исчезновения, англичане собрались на берегу озера и, по существующей, видимо, у них традиции, пели молитвы, после чего бросили в воду венок из живых цветов, перевитый еловыми ветками.

И вот – о чудо! – в тот же день вечером утопленник всплыл на поверхность. Какая-то старуха-немка пошла на пруд полоскать белье и в неярком закатном свете увидела: метрах в пятнадцати от берега стоит по пояс в воде, покачиваясь слегка на волнах, голый человек. Старуха – она была подслеповата – удивилась: мол, как же он может так держаться – ведь там обрывистая, многометровая глубина. К тому же и день слишком прохладный – впору не купаться, а тулуп надевать.

А пригляделась внимательно и обмерла от ужаса: у человека были незрячие глаза, синее одутловатое лицо. С головы спадали на плечи бурые плети водорослей (словом, опять как у Пушкина: «…с бороды вода струится, взор открыт и недвижим…»). Старуха, не помня себя от страха, одним махом взлетела по крутой тропке на шоссе (откуда только и прыть взялась!), вопя истошным голосом и теряя белье из корзины, пустилась вдоль деревни.

Утопленника хоронили вчера после полудня. Несмотря на непогоду – хлестал дождь, задувал зверский ветер, – его провожали англичане из всех окрестных лагерей. По бокам траурной колонны шествовали сторожащие пленных равнодушные вахманы в блестящих от влаги резиновых накидках. Мы с Мишкой как раз возвращались из деревни – отвозили в имение Клодта несколько мешков семенной картошки. Укрыв подводу с лошадьми от дождя под развесистым тополем возле поворота в Маргаретенхоф, поглазели на процессию. Англичане, поочередно меняясь, несли белый гроб на руках. Впереди шли друзья погибшего с Молкерая, среди них – понурый, без обычной улыбки Альберт. За ними следовали знакомые нам Томас, Фред, Джонни, Роберт. Все в военной форме, но без головных уборов. Темные курчавые волосы Джона сплошь покрывала серебристая сетка дождевых капель. Ребром ладони он закрывал лицо – то ли от секущих косых струй, то ли от нежелания показать кому-либо свои слезы.

И сразу мое сердце пронзила ответная острая жалость. Бедный, бедный златокудрый паренек, думал ли, гадал ли он, что найдет себе могилу на чужой, постылой земле. Мне сразу вспомнилось то весеннее утро, когда я привезла бидоны с молоком на Молкерай, снова услышала шутливые слова: «Мы подобьем вашему швайцеру вторую ногу, только приезжайте к нам каждый день…» И таким озорным и лукавым было выражение его глаз в тот миг, что, казалось, смеялась каждая веснушка на молодом, словно бы обрызганном солнцем, лице. Так жаль, так жаль его!..

О происшествии на озере сейчас судачат все в деревне, при этом каждый выдвигает свою версию. По мнению фрау Гельб, например, утопленник так долго не всплывал оттого, что чем-то очень провинился перед Господом Богом и тот наказал его, лишив обязательного для всех христиан земного погребения. А вот провели друзья покойного подобающее данному случаю богослужение, и Всевышний простил греховодника. Теперь наконец он обрел вечный покой в земной тверди.

Легенда Гельбихи звучит, конечно, весьма таинственно и загадочно, но, как предполагает Василий, все обстоит гораздо проще. На дне глубокого водоема царит ужасный холод, и утопленник пролежал там, как в леднике. Пока что-то не лопнуло у него внутри – после чего он и поднялся на поверхность. А молитвы англичан – простое совпадение. Мне тоже думается – ну, что уж такое ужасное мог совершить этот веселый, светлый, как солнечный зайчик, парнишка, чтобы Господь Бог был так суров к нему?

И снова задним числом мне стало страшно – вспомнилось то мое первое и последнее купание в злосчастном озере. Я вновь почти физически ощутила поднимающийся из бездны могильный холод, увидела, словно наяву, завораживающе-жуткое, радужное мелькание разноцветных огоньков в темно-зеленой глубине.

Видимо, из-за плохой погоды сегодня никого из посторонних у нас не было. Ждали все газету, но и в ней, увы, нет ничего нового – такого, что могло бы обрадовать.

Серый день промелькнул быстро. Вот и осень уже незаметно подкралась, и стало рано темнеть. И наверное, еще от этого монотонного шелеста за окном (опять хлещет дождь), от беспросветности в мглистом небе, от сырости, которая, кажется, исходит от стен тесной кладовки, – такая дикая тоска грызет сердце. Где ты сейчас в такую хмурую, неласковую, промозглую ночь, Николай? Что делаешь, о чем думаешь, есть ли кров над твоей головой? Я очень хочу, чтобы твоя судьба оказалась благосклонной к тебе, чтобы ты благополучно достиг своей цели и чтобы никакая вражья пуля или смертоносный кусок металла ни сейчас, ни в дальнейшем не коснулись тебя. Я хочу, очень хочу, чтобы ты жил!

7 сентября

Вторник

С утра чувствовалось что-то особенное в предстоящем дне. Хотя и ныли руки при мыслях о проклятом тяжелом навозе и о дождливой слякоти (вывозили на освободившиеся поля коровье дерьмо), но все равно почему-то была уверенность, что сегодняшний день пройдет не в обычных рамках будничной жизни. Быть может, влиял тот непонятный, отдаленный сильный гул (предгрозовой или иной?!), прислушиваясь к которому мы все напряженно всматривались в свинцово-синюю, словно подернутую тусклой дымкой кромку горизонта, а Галя машинально крестилась: «Ой, Боже ж мий… Хоть бы швидче! Коли дождемося?!»

После обеда судьба действительно улыбнулась мне. Шмидт срочно вызвал с поля в усадьбу и, когда подошла к нему, объявил свою панскую волю: «На велосипеде умеешь ездить? Срочно собирайся и поезжай к молодой фрау Кристоффер. Там уже ждет тебя вахмайстер. Будешь за переводчика».

Лучше этого я бы и не придумала: не работать да еще катить на велосипеде! И все, что осталось в памяти светлого за этот день, – быстрая, лихая гонка, во время которой ветер обдувал влажной прохладой лицо, да разметалась за спиной распущенная коса.

А все остальное – грязь, грязь… Небольшая, полутемная комната с решетками на окнах, нары, на которых накидано в беспорядке какое-то тряпье. На одной из нар лежит девушка-роженица – бледная, измученная, с испуганными, глубоко запавшими, лихорадочно горящими глазами. За дощатым, ничем не покрытым столом восседает хмурый, знакомый мне вахман. Перед ним стоит чернильница, лежит уже наполовину исписанный лист. Вахман задает вопросы мне, я по-русски адресую их девушке. Грубые, циничные, насмешливо-издевательские вопросы с одной стороны, и робкие, несмелые, безрадостные ответы – с другой. Еще и сейчас стоит в глазах крохотное, посиневшее, скрюченное существо, завернутое в грязные лохмотья. Существо, которое прекратило свою жизнь еще в утробе матери на восьмом месяце беременности от тяжелого, изнурительного труда.

И каким же неожиданным было появление в этой убогой комнатушке Василия, как я привыкла его здесь называть – «Василия от Кристоффера»! Я прямо онемела и даже запуталась на какое-то время в своем переводе, встретив его несколько пристыженный и в то же время наглый, насмешливо-самоуверенный взгляд. С какой неприязнью, нет, вернее, с какой злобой и даже с ненавистью отзывался он о бедной, запутавшейся и, наверное, поверившей ему однажды девчонке, как упорно отказывался от своего несостоявшегося (и слава Богу, что несостоявшегося!) отцовства. И это – Василий, Васька, Василек, который всегда казался мне таким скромным, вежливым, обходительным, таким, в общем-то, показательно-положительным. Какая же я еще простушка, как не умею еще разбираться в людях! Словом, подлец он, этот Васька, да и только!

Вот и все, что случилось сегодня в поместье молодой фрау Кристоффер, – «семейная драма…».

И невольно, невольно, сидя сейчас в своем закутке, я со страхом и с великой тоской замечаю, как улетучивается из сердца все то хорошее, чистое, светлое, во что верила, перед чем преклонялась, чего ждала. И на месте этого возникает едкое, саднящее душу ощущение разочарования и горестного неверия. Исчезает вера в то чувство, чистота которого являлась в моих глазах святыней, перед которым должны были бы отпадать все мелкие животные инстинкты, то чувство, которое приносило бы только радость. Это чувство я называла любовью. Я верила в него, хотя до конца еще и не осознала. Теперь все рушится, оставляя взамен себя щемящую боль и грусть. Все меньше и меньше чарует жизнь, все больше и больше открывает она закулисные стороны самого яркого в жизни человека чувства…

9 сентября

Мне 19 лет. Боже мой! Год назад в этой же самой кухне, за этим же привычным, продавленным в одном углу столом, в такой же, уже опостылевшей до чертиков обстановке, сидели мы, советские пленники, и отмечали день моего восемнадцатилетия. Много произносилось тогда пожеланий счастья, свободы, близкого свидания с Родиной, но, увы, ни одно из них пока не сбылось. Однако минувший год не прошел бесследно. Многому научилась я за эти 365 дней. Научилась крепче любить и сильней ненавидеть, научилась твердо верить, надеяться и ждать.

Больше прежнего, больше, пожалуй, жизни люблю и ценю свою могучую Родину, свой великий, смелый, свободолюбивый народ. Ненавижу страшный для всего человечества фашизм и презираю наших поработителей. Верю в неизбежный, справедливый исход войны и жду, никогда не устану ждать своих.

Конечно, за год я вряд ли внешне в чем-то изменилась, но мои чувства, мысли, порывы еще никогда не были столь обострены, как сейчас. А ведь раньше, примерно два с половиной года назад, я даже и не подозревала о возможности своего нынешнего рабского существования. Да, тогда я знала истинное счастье свободы – счастье жить и дышать на родной земле. Почему же я, почему мы все так мало ценили ее – эту свободу, так мало придавали ей значения, воспринимали ее как само собой разумеющееся?

Но ничего. Теперь я уверена, что недолго осталось ждать, что час освобождения придет, и он не за горами, и что будут еще и для меня, и для всех нас «и жизнь, и счастье, и любовь…». Я верю в это. Верю!

Вчера за ужином меня опять все поздравляли, по традиции желали всего самого доброго. Мама подарила мне чулки (те, что привезла ей Маргарита), а Миша от имени всех остальных торжественно преподнес большой букет ярко-красных и желто-оранжевых георгинов (Нинка проговорилась, что Мишка выклянчил эти цветы у кого-то в деревне еще до обеда, когда он ездил на мельницу, и до вечера они прятали букет в сарае). А во время чаепития неожиданно пожаловали в гости фрау Гельб с Анхен. Гельбиха несла в руках блюдо, накрытое белоснежным полотенцем, на котором оказался только что испеченный, еще теплый кухон, с обычным у них «цуккером-муккером». А Анхен, засмущавшись, сунула мне в руки маленький, перевязанный тесьмой пакетик – кружевной воротничок для платья. Оказывается, любопытная фрау Гельб увидела Мишу с цветами и тут же выпытала у него, для кого и в честь чего этот букет предназначен.

Пришлось заново кипятить чайник, в результате засиделись за столом дольше, чем обычно. Разговор, естественно, опять зашел о довоенной жизни. Гельбиху интересовали наши русские обряды и обычаи, наши праздники и застолья. Поджав строго губы, она осудила нас за пренебрежение к церкви. Сами они, говорила, стараются регулярно посещать свою кирху. Правда, сейчас, в войну, люди огрубели душой, часто забывают о Боге, но в мирное время ни одно воскресенье не проходило без того, чтобы их семья не побывала на утренней мессе.

В общем, просидели вчера за разговорами часов до десяти, и для общения с тобою, мой дневник, не нашлось времени, да и настроения тоже. Рано легла спать и, дождавшись, когда погасят свет, и натянув на голову одеяло, долго, неслышно плакала в душной темноте в подушку.

Зато сегодня лучше всех поздравлений и подарков были разговор с Линдой, а позднее – встреча с Игорем. Да, наша хамелеонка – «хвостдейтч» что-то необыкновенно разоткровенничалась, а это – лучшее подтверждение тому, что дела сейчас у фрицев сплошь «шлехт» и «крах».

После недельных, по-настоящему осенних дождей и холодов снова наступило лето. Южный ветер разогнал свинцовые, хмурые тучи, небо вновь затянулось в голубой шелк, а в вышине и в бесчисленных лужах засверкало ослепительное солнце. Пользуясь хорошей погодой. Шмидт пригнал на маковое поле не только нас, но и своих домочадцев. И вот Линда неожиданно отделилась от Эрны и Клары и встала рядом с моей полосой. Я, конечно, не собиралась вести какие-либо разговоры с этой продажной холопкой и удивилась, когда она, оглянувшись предварительно по сторонам, сказала приглушенным голосом: «Ты слышала, что на днях англо-американцы высадились в Италию?»

Для меня это было ново, но я не хотела доставить Линде удовольствие своим неведением. Подавив вспыхнувшую в сердце радость, ответила безразлично: «Слышала. Сейчас там большие бои».

– Никаких боев нет! Новое итальянское правительство тотчас заключило с ними перемирие.

Вот это да! Значит, Италия полностью «вышла из игры» и Вермахт уже окончательно лишился своего самого важного союзника. Но откуда ей известно это? Может быть, обычная бабья болтовня?

– Ты слышала по радио или читала в газете?

– И так и так, – уклончиво ответила Линда и добавила со значением по-польски, как когда-то Леон: – Але то есть вшистко правда.

А после работы неожиданно забежал к нам Игорь и подтвердил сказанное Линдой. Да, 3-го сентября союзники действительно высадились в Италии, и в тот же день правительство маршала Бадольо заключило с ними перемирие. Об этом вчера сообщило лондонское радио. Значит, как я мыслю, отныне Италия не только должна беспрекословно подчиняться англо-американцам, но и помогать им, а следовательно, и нам. Так это же чудесно! Это просто расчудесно!

Но самая замечательная весть ждала впереди. Курская битва! Игорь говорит, что, по словам пленных англичан, именно здесь произошел решающий, поворотный этап в войне. Как образно выразился Джонни, гитлеровцы споткнулись под Москвой, в Сталинграде они угодили харей в собственную выгребную яму, а здесь, под Курском, им поломали обе ноги. Отныне инициатива полностью перешла в руки советских войск! Господи, помоги, помоги же нашим и впредь ни в коем случае не упускать достигнутого ценой великих жертв превосходства.

Буквально несколько дней назад газета «Новое слово» (отныне я буду звать ее «Лживое слово») писала о больших потерях «красных» и хвастала, что немецкие части вышли из сражений почти невредимыми. Но ведь, как вещает Лондонское радио, в нынешних боях уничтожено 30 гитлеровских дивизий – 500 тысяч солдат и офицеров, захвачено свыше 1500 танков, в два раза больше орудий и самолетов. Пожалуй, я верю этим, поступившим из-за пролива Ла-Манш, сообщениям гораздо больше, чем беспардонному вранью «Лживого слова».

Горькое смятение и жгучую зависть вызвал в душе рассказ Игоря о том, как Россия чествует своих геров. В честь взятия Орла, Белгорода и Харькова в Москве трижды были произведены салюты из артиллерийских орудий, Господи, сподобил бы ты меня хотя бы на одно мгновенье увидеть отблеск этих радостных огней. Хоть бы одним глазком посмотреть на праздничные фейерверки, своими ушами услышать бы раскаты победного грома…

Да, поневоле, поневоле скажешь: «…Чому я нэ сокил, чому нэ летаю?..»

Родина, моя любимая, моя единственная. Если бы ты знала, как я восхищаюсь тобой, как верю в тебя, как горжусь своей причастностью к твоей великой, прекрасной, многострадальной судьбе. Будь же и ты снисходительна и великодушна ко мне. Не отвергай мою любовь и, если можешь, прости, прости меня.

18 сентября

Суббота

Всю неделю мучаемся с картошкой – опять копаем машиной, и я серьезно опасаюсь, что в один прекрасный, вернее, разнесчастный день у меня окончательно переломится спина. Вечерами возвращаемся домой, еле волоча ноги, с опухшими от постоянной работы внаклонку физиономиями. Но на этот раз мне еще достался более-менее сносный участок – на взгорке, а участки Гали, Симы и Мишки опять оказались в самом низком месте, где клубни сыплются из-под лопастей машины, как с ленты эскалатора. Но слава Богу, осталось копать еще дня на три, а потом… Потом грядет какая-либо иная лихоманка – уж наш «дорогой» панок расстарается – не оставит своих дармовых рабов без дела.

Как всегда, при «гроззарбайт»[82] на поле вместе с нами трудились панские домочадцы, а также Эрна и Анхен. Участок Клары оказался рядом с моим. Невыспавшаяся, хмурая, с проглядывающим из-под толстого слоя белил фиолетово-желтым фингалом на скуле, она нехотя, с отвращением собирала рассыпавшиеся по черному полю матово-белые клубни, волоком тащила корзину к общей куче, а опорожнив ее, тут же ложилась спиной на потревоженную, рыхлую землю, закрыв глаза, молча ожидала очередного прибытия машины. С Линдой Клара не разговаривает, по-прежнему в ссоре, – злится на нее за то, что на днях та буквально предала ее.

Дело в том, что в деревне появился новый отпускник – на этот раз им оказался высокомерный, заносчивый сын Клодта по имени Вильгельм (в прошлое воскресенье я случайно встретила его в Грозз-Кребсе – пренеприятнейший, надо сказать, тип: прилизанные рыжие волосы, темные, скрывающие глаза очки, бледная, брезгливая усмешка). И конечно же, любвеобильная, как и ее папаша, Клара не преминула завести с ним очередной роман. Дня три назад она вернулась домой со свидания уже на рассвете, а коварная «хвостдейтч», несмотря на существующую между ними договоренность, «забыла» откинуть с вечера засов на двери. Припозднившаяся гуляка принялась бросать камешки в раму комнаты Линды, что на втором этаже. И вот «по злой воле рока» один камешек сорвался и угодил прямо в расположенное внизу окно родительской спальни. На звон разбитого стекла выскочил заспанный Шмидт, в длинной ночной рубашке, с всклокоченными на затылке седыми волосами. Увидев свою, не менее растрепанную, дрожащую от утреннего холода доченьку и сразу сообразив, в чем дело, с ходу отхлестал ее по физиономии.

Обо всем этом мне рассказала, хихикая, Анхен, а ей, в свою очередь, – фрау Гельб, которая явилась невольной свидетельницей скандала в «благородном семействе»: как раз в этот ранний час они с Гельбом были во дворе – собирали подводу на утреннюю дойку.

Ну ладно, не в этом дело – мне-то, собственно, плевать и на Клару, и на ее похождения. Гораздо важнее другое – то, что мы от нее, а позднее и от Шмидта вчера услышали.

На обед мы шли с поля трое – Анхен, Клара и я. Обдав нас вонючим, сизым смрадом, прокатил мимо на мотоцикле в усадьбу Шмидт. Эрна и Линда, а также Сима с Галей уселись на Мишкину подводу поверх жухлой картофельной ботвы, обгоняя нас, помахали руками. Утренний недосып уже слетел с Клары; мурлыкая себе под нос тягучую песенку «Комм цурик», она на ходу рвала растущие вдоль обочины поздние цветы. Сорвав ромашку, принялась, шевеля губами, обрывать ее.

– К черту пошлет! – сказала я, просчитав вслед за Кларой разлетающиеся по ветру белоснежные невесомые лепестки.

До нее не сразу дошел смысл этой фразы: «Кто пошлет?»

– Тот, на кого гадаешь. Ты ведь гадала по ромашке, верно? Я поняла это, потому что у нас тоже есть такое гаданье: «Любит», «Не любит», «Плюнет», «Поцелует», «К сердцу прижмет», «К черту пошлет». Вот и вышло: твой любимый пошлет тебя к черту…

– Не пошлет. Все ты врешь, – сердито сказала Клара под сдержанный смех Анхен и, бросив в канаву сорванные цветы, улыбнулась мечтательно. – Наоборот, поцелует много-много раз. Ах, он так сладко целуется, мой Вилли…

Внезапно она с интересом уставилась на меня:

– Знаешь, Вилли зовет вас, русских, фанатами и еще психами. Из его рассказов выходит, что вы действительно сумасшедшие.

– А что он тебе рассказывает?

– Многое. Ну хотя бы о казнях… Представляешь, – ища поддержки, она обернулась к Анхен, – представляешь, их, русских, ведут на расстрел или на виселицу, а в это время они, идиоты, орут: «Да здравствует Родина!» или «Да здравствует Сталин». – «Хайль Хайматланд одер Хайль Шталин!»

– Твой Вилли сам вешает и расстреливает русских?

– Вилли – помощник коменданта в каком-то русском городе и, как официальное лицо, всегда присутствует на казнях, – гордо сказала Клара. – Он берет с собой фотоаппарат. Я видела сделанные им фотографии. Например, много-много виселиц. На них болтаются в ряд какие-то страшные старики в лохмотьях, молодые парни и даже женщины… На некоторых мужчинах – Вилли их назвал партизанами – разорванная немецкая одежда… Или еще… Перед глубоким вырытым рвом рядом с грудой лопат и кирок стоят под прицелом немецких автоматов полураздетые люди. Представляешь, – она опять обернулась к Анхен, – представляешь, эти психи сами вырыли для себя могилы, убрали аккуратно лопаты, крикнули: «Да здравствует Родина! Да здравствует Сталин!» – и встали добровольно перед ямой, чтобы умереть… Ну, скажи – разве их можно считать после этого нормальными? – Клара раскраснелась от своего красноречия, голос ее звучал возбужденно. – Особенно мне запомнился один снимок. Вилли очень дорожит им, говорит, что после войны он будет иметь большую художественную ценность. Вот представьте: под виселицей, среди снега и обсыпанных инеем деревьев, стоит на табуретке босая, в разорванном платье девчонка с петлей на шее. Ее глаза показались мне необыкновенными. Нечеловеческими. В них, как у животных, нет страха, совсем нет страха!.. Будто она не понимает, что смерть рядом, буквально над ней, что петля вот-вот затянется… И те, кто собрался вокруг виселицы, тоже не плачут, не кричат, а только смотрят так же, как она. А ведь среди них, наверное, ее мать… Перед тем как умереть, эта девчонка тоже крикнула что-то про Хайматланд, про своего Шталина… Вилли говорит, – продолжала Клара, – что его очень заинтересовала психология русских людей и он, как историк, намерен после войны серьезно заняться изучением этой темы. Фотографии, что он сейчас делает в вашей России, пригодятся ему в его работе в качестве иллюстраций. Вилли считает, что русская нация по своему психическому и эмоциональному развитию значительно отстает от европейских народов.

Рассказывая, Клара старательно выговаривала услышанные ею от рыжего Вильгельма слова: «Психология», «Психическое и эмоциональное развитие» – «Психологие», «Эмоционалиш», «Энтвиклунг».

Я не смогла больше сдерживать себя:

– А твоему Вилли, да, кстати, и тебе тоже, неизвестно разве, что, помимо страха смерти, существует еще и более сильное чувство – любовь к Родине? Я не знаю, не могу тебе сказать, как бы сама поступила на месте той девчонки, но мне понятно ее поведение. Ведь она знает, что бессильна перед своими мучителями, и считает, что лучше умереть достойно, чем унижаться перед убийцами и грабителями, вымаливать у них пощаду. И еще… Ведь эта девушка наверняка совершила какой-то подвиг, ну не подвиг, так поступок во имя Родины, она знает, за что умирает… Хотя вам, конечно, этого не понять, – добавила я с ненавистью, – ни тебе, ни твоему Вилли. Кстати, не рано ли он собрался заняться изучением психологии русских? Пусть сначала доживет.

– Конечно, я знаю – ты считаешь себя очень умной, а нас – дураками! – воскликнула уязвленная Клара. – Думаешь, что мы, немцы, не способны любить свою Родину так, как любите ее вы. Но Родина Родиной, а жизнь дается человеку всего одна. Вот та девчонка подохла – ну и что? Родине-то какой в этом прок? Скоро ту психопатку и не вспомнит никто!.. Нет уж! На мой взгляд, надо прежде всего жить, надо уметь пользоваться жизнью! Хороший дом, любовь, семья, дети – вот это, по-моему, главное для любого человека. А Родина, что же? Пусть остается Родиной. Кстати, и Вилли тоже так считает, а он умный – не чета тебе, закончил высшую школу – Хохшюле. И он доживет до конца войны, не надейся – доживет! А вот останетесь ли живы вы со своими дурацкими воплями о Шталине и о Хайматланде – еще неизвестно…

Во время обеда я рассказала всем о нашей «дружеской» беседе с Кларой и об увлечении ее дружка Вилли – фотографировать процессы казни на Руси.

«Подкараулить бы где, ту, май-то, эту рыжую сволочь да выдернуть бы ему обе ноги», – угрюмо буркнул Миша, а Василий сказал в раздумье: «Вероятно, подонок Вилли владеет какой-то особой информацией. Не зря же эта дура намекнула на то, что неизвестно, доживем ли мы до конца войны. Как бы не принялись они всех нас поголовно душить и уничтожать, когда фронт приблизится вплотную».

Конечно, Клара тоже пересказала своему папаше наш с ней диалог, и Шмидт, явившись на поле, сразу подошел к нам.

– Вся ваша горячая любовь к Родине – это одни дутые слова! – начал он без предисловий. – Вот вам пример: сын Сталина, оказавшись в немецком плену, тут же порвал и со своим гениальным отцом, и с Родиной.

– Сын Сталина?!

– Да! А вы что – не знали об этом? Сын самого Сталина – его зовут Яков – попал в плен в первые же месяцы войны и теперь сотрудничает с нами – с Вермахтом. Для этого парня жизнь оказалась дороже пресловутой Родины, и он даже не посчитался с тем, что его отец – сам Сталин!

– Это невозможно! Этого не может быть! – Я совсем потеряла дар речи. – Это еще надо доказать! Говорить можно все, что угодно, – язык без костей… Мы никогда не поверим, что сын Сталина способен сотрудничать с фашистами. Никогда!

– Не собираюсь ничего доказывать, – криво усмехнулся Шмидт. – Говорю только то, что знаю. Не знал бы – не говорил. Яков Сталин находится в немецком плену. Его обращение к русским солдатам однажды даже транслировалось по радио. Это точно! Можете мне поверить.

Я была растеряна. Ошеломлена. Сын Сталина – в плену и сотрудничает с немцами… Нет, это невозможно! Когда перевела всем остальным слова пана, мама, как всегда, тут же выступила вперед, жестикулируя, принялась внушать Шмидту на своем привычном, русско-немецком:

– У меня – три сына – драй зона, и они все – алле сейчас на фронте. Если кто-то из них попадет в плен, станет гефангенер – я, муттер, не осужу строго: война есть война – криг есть криг, на ней возможно – меглих всякое. Я сама – зельбст – в неволе, арбайтаю тут на вас. Но я не прощу того, кто предаст свою Хайматланд – нихт ферцайен. Я знаю – вайс – никто из моих киндеров не способен на подлость. А уж зон Сталина – тем более. Я просто уверена: он скорее умрет – скорее штербен, чем опозорит своего фатера и отречется от Хайматланда.

Вот тут-то Шмидт наконец и взъярился:

– Хватит болтать! Марш работать! – заорал он, взгромождаясь на свой трактор. – Ишь, осмелели, распустили языки! Родина, Родина… Знайте, что не видать вам больше своей Родины никогда. Чем бы ни закончилась эта проклятая война – Россия для всех вас навсегда потеряна.

Почему он так говорит? Ползая по полю, собирая опостылевшую картошку, я весь остаток дня горько и тревожно размышляла об этом. Может быть, с приближением фронта они, нацисты, для обеспечения собственного спокойствия действительно намерены извести всех «восточников» и нас ждет впереди страшная участь? Но я знаю: убивая нас физически, они все равно не смогут убить нашу веру, нашу любовь и нашу надежду. Я знаю, что, и умирая, все равно буду видеть только тебя, моя далекая Родина, – отчий дом в яблоневом саду, ромашковую полянку под серебристыми тополями, зеленовато-голубое мерцание моей речки Стрелки среди земляничных берегов. И еще знаю, что последним моим словом будет единственное святое слово – Россия.

19 сентября

Воскресенье

С утра была Вера. Я ждала ее – ведь в литтченский гастхауз часто заглядывает кто-либо из рабочих Брондау. Надеялась – может быть, там уже известно что-нибудь о наших беглецах. Но увы. «Напрасны ваши ожиданья…»

Вера сказала, что в течение последних двух недель к ним в гастхауз действительно заходили несколько тамошних ребят, однако, по их словам, никаких сведений о Николае и Сергее в имение не поступало. Так где же они? Неужто и впрямь им повезло, они сумели прорваться сквозь все заслоны и сейчас уже у своих или на подходе к ним? (Не сглазить бы: тьфу, тьфу, тьфу – через левое плечо.)

Проводив Веру – она была у нас недолго, – я решила зайти к Клееманну. Меня гнала туда мысль – нет ли у Гали каких-либо, касающихся нас двоих, новостей? Но фрау Клееманн – она восседала за стойкой – сухо дала мне понять, что Галя занята по дому и ждать ее бесполезно. Раздосадованная, я отправилась обратно и вдруг увидела вдали, возле железнодорожного переезда, прогуливающегося неспешным шагом какого-то француза. Его фигура, походка показались мне знакомыми. Подойдя поближе, убедилась в своей догадке – да это же Роже! В тот миг он тоже обернулся, узнал меня, улыбаясь, пошел навстречу.

– Роже… Здравствуйте. Вы что здесь? Гуляете?

– Жду вас.

– Меня? Откуда вы узнали? Вы что же – заходили к нам?

– Нет. Конечно нет. Я не рискнул бы поставить вас под удар. Тем более что видел тут недавно однорукого полицая. Просто шел и надеялся – вдруг встречу. И вот – повезло. Есть хорошие новости. Давайте отойдем куда-нибудь от дороги, подальше от любопытных глаз.

Мы свернули в сторону кладбища, пошли по узкой, заросшей жухлой травой тропинке под прикрытием железнодорожной насыпи. Новости, что принес Роже, действительно оказались замечательными. Правда, они больше касались его самого, вернее, Франции, но все равно слышать это было приятно.

Еще в первый день нашего знакомства Роже говорил о французской летной эскадрилье «Нормандия», что прибыла в Россию для борьбы с фашистами. Так вот, в настоящее время уже девять французских летчиков отмечены за свое геройство высшими советскими наградами.

Роже рассказывал восторженно. Гостеприимство и доверие русских к посланцам Свободной Франции безгранично. В руки французских пилотов переданы новейшие, самые скоростные и совершенные самолеты. И они, эти парни, оправдали доверие своих советских коллег – в короткий срок освоили особенности ранее незнакомых им машин, моторов. Сейчас они вместе, в одном небе, беспощадно громят общего врага. Именно за воздушные бои под Курском и Харьковом и получили свои награды девять французских смельчаков.

– А каким образом эта эскадрилья попала в Россию? – спросила я. – Ведь Франция оккупирована.

– О, тут что ни судьба – то подвиг. Все эти парни бежали в свое время из фашистских лагерей – кто из Туниса, кто из Марокко, кто из Мадагаскара, а кто и из оккупированной Франции. Они сражались с гитлеровцами вместе с американцами и англичанами, но потом решили отправиться на помощь русским. Эскадрилья, насколько я знаю, формировалась в Иране. Некоторые летчики прибыли на место сбора из Лондона. Всех этих ребят объединило вместе одно – ненависть к бошам[83] и к предателям, желание сражаться и мстить.

Роже внимательно посмотрел на меня: «Вы, я вижу, удивлены тем, что в эту страшную войну французские патриоты предпочли быть рядом с теми, кому наиболее трудно, – с русскими, а не с англо-американцами. Но это закономерно. Между нашими народами очень много общего. У нас почти одинаковые судьбы и во многом схожие характеры и убеждения. И французы, и русские больше всех жизненных благ ценят свободу и независимость. Если вы знаете, французы первыми подняли знамя пролетарской революции, которое затем подхватили русские революционеры».

– Я знаю. Вы имеете в виду Великую французскую революцию, в ходе которой была свергнута монархия и казнен король Людовик XVI, – сказала я и, поднапрягшись памятью, выложила перед своим слегка ошеломленным спутником еще не совсем забытые школьные познания. О жирондистах и их ошибках. О якобинцах во главе с Робеспьером и Маратом и о последовавшем затем крахе революционной Республики. И наконец, о родившейся через 80 лет на холмах Мон-Мартра Парижской коммуне, которая просуществовала всего 72 дня, и которая была свергнута в результате коварного, тайного сговора оппозиции с бежавшим в Версаль правительством Тьера. Закончила так: – Последнее место битвы коммунаров с правительственными войсками – кладбище Пер-Лашез. Там, на одной из стен должна сохраниться надпись: «Павшим за коммуну».

В глазах Роже я увидела откровенное восхищение и смутилась:

– Мы учили о Великой французской революции и о Парижской коммуне в школе. Кроме того, я много читала об этом.

Из дальнейшего разговора неожиданно выяснилось, что Роже имеет как бы непосредственное отношение к давним парижским событиям. Его прадед был коммунаром, он даже входил в состав рабочего революционного правительства, что обосновалось в Парижской ратуше, и погиб совсем молодым в одном из последних кровавых сражений. Роже запомнилось, как мальчишкой он ездил с отцом в рабочий городок (кажется, Сан-Дени), и ему показали знамя, пробитое во многих местах пулями. Красное знамя французских коммунаров, что гордо реяло над революционными баррикадами…

Мы уже подошли к кладбищу. От могилы Аркадия нас отделяла широкая канава.

– Роже, зайдемте на минуту. Здесь лежит наш друг – русский парень, тоже летчик.

Могильный холмик был сплошь усеян желтыми, пергаментными листьями, что не спеша и бесшумно облетали с полуобнаженной березки. Те же, которые еще оставались на ветвях, трепетали под свежим ветром, как пугливые, готовые вот-вот сорваться в полет мотыльки. Пионы уже давно отцвели, но зелень еще оставалась сочной и яркой. Мне подумалось, что надо буквально на днях прийти сюда, выкопать цветочные корневища.

Я рассказала Роже об Аркадии, его несчастливой судьбе. Он слушал меня внимательно, слегка склонив голову, его ярко-голубые глаза затуманились печалью.

– Вашему русскому другу не повезло. Он оказался в числе тех заключенных, кого лагерное начальство для устрашения всех непокорных заведомо обрекает на верную гибель, – глухо сказал Роже. – Мне ведь тоже известно, что такое концлагерь, а также и о тех изуверских пытках, что проводятся в его застенках.

– Простите, Роже, это у вас оттуда? – осторожно спросила я, показав на его белые виски.

– Вероятно – да. Во всяком случае, среди моих близких нет седых или рано седеющих мужчин и женщин. Мои отец и мать до преклонных лет остаются черноволосыми, не говоря уже о сестре и братьях.

Я спросила у Роже, не знает ли он что-либо о Люсьене, как жаль, добавила, если такой видный парень погибнет, можно сказать, ни за что.

Он быстро и, как мне показалось, удивленно взглянул на меня.

– Вы были знакомы с Люсьеном?

– Да. Несколько раз встречались с ним. Случайно.

– Ах вот как. Опасаюсь, что у Люсьена дела плохи. По слухам, он и еще несколько заключенных пытались бежать из лагеря. Но неудачно. А таким нацисты, как правило, не дают больше жить.

Обратно мы шли той же тропкой. Внезапно налетел холодный ветер, на небо быстро наползли невесть откуда взявшиеся свинцовые тучи, заморосил мелкий дождь. Снова грянула неприютная осень. Роже сделал попытку снять с себя куртку, но я остановила его: «Нет-нет. Спасибо. Мне не холодно. Я все-таки в теплой кофте, а вот вы останетесь тогда лишь в одной легкой рубашке». Меня все время подмывало узнать у этого осведомленного, по всем признакам, во многих вопросах француза, – верно ли то, о чем недавно нам пришлось услышать.

– Роже, вы как-то говорили, что у вас имеется «штраль». – Я намеренно, так же как и он, назвала «канал» – «лучом». – Не доводилось ли вам случайно слышать что-либо о сыне нашего Сталина? Знаете, на днях Шмидт буквально сразил нас, сказав, что сын Сталина уже давно в немецком плену.

Насупив в раздумье брови, Роже отрицательно покачал головой: «Нет. Не доводилось. – И тут же озадаченно уставился на меня: – Вы сказали – сын Сталина?! Но это же абсурд!!! Скорей всего, очередной вымысел господина Геббельса».

Расстались мы там же, где встретились, – возле железнодорожного переезда. Задержав мою руку, Роже с улыбкой на губах и выжидательной настороженностью в глазах спросил: «Ваш парень не рассердится на вас, если узнает, что вы гуляли сегодня со мной?»

Какое-то чувство подсказало мне, что я должна ответить.

– К сожалению, моего парня сейчас нет здесь. Недавно он бежал, это уже вторая его попытка. Мне ничего пока не известно о нем, и эта неизвестность тревожит меня. – Я решила переменить тему. – А как поживает ваша Жаннет? Кстати, передайте своей Жанне д’Арк мой самый искренний привет.

– Спасибо. Обязательно передам. – Он все еще не выпускал из своих рук мои озябшие пальцы. Его взгляд был серьезен. – Спасибо и за привет, а главное… главное – за откровенность. Я понял вас и, честно говоря, другого ответа не ждал. Благодарю за подаренные мне прекрасные два часа. Их не испортил даже дождь. Мне было хорошо с вами.

Я уже успела отойти на порядочное расстояние от железной дороги, когда Роже снова окликнул меня. Я обернулась. Он стоял на том же месте. Сквозь мерный шелест дождя до меня донеслись его приглушенные слова.

– Мы все-таки останемся с вами друзьями, не правда ли?

Я приветственно махнула ему рукой: «Конечно, Роже».

После дождя и слякоти в комнате показалось особенно уютно. Скинув промокшие туфли и кофту, я подсела к теплому камину – сегодня Сима в первый раз немного протопила его. За столом играли в карты два Михаила с двумя «Болтунами» – с Алексом и с Ваней СМЫК. На диване, сидя друг против друга, сосредоточенно двигали шашки (их оставил у нас Генрих) Павел Аристархович с Василием, а Галя и Нинка с Юрой, примостившись рядом на полу, «болели» за них. По всем признакам верх одерживал Василий – об этом можно было догадаться по озадаченно насупленным седым бровям его противника, а также по мизерному количеству (по сравнению с «трофеями» Василия) полоненных им шашек.

На подоконнике я увидела две незнакомые книги в темно-коричневых переплетах. Ими оказались «Письма русского путешественника» Карамзина и томик его же повестей.

– Я принес вам для прочтения Карамзина, – сказал, заметив мое движение к окну, не отрываясь от игры, Павел Аристархович. – Не имею представления, знакомы ли вы с творчеством этого замечательного разностороннего писателя, поэта и прозаика. Если нет, – надеюсь, получите истинное удовольствие.

– Спасибо. Немного знакомы. «Бедную Лизу» мы проходили в школе.

– Гм… «Проходили…» Впрочем, в «Бедной Лизе» – наиболее характерный для Карамзина жанр остропсихологического повествования с его тонкой лирической поэтизацией духовной жизни человека, с обнажением «тайного тайных» его души и сердца, с трагизмом социального неравенства… – Павел Аристархович, как часто с ним бывает, говорил тоном школьного учителя – поучающе-возвышенно. – А «Письма русского путешественника» настоятельно советую прочесть всем вам. Во-первых, это произведение написано прекрасным, доступным языком, во-вторых, оно значительно обогатит ваши познания о духовной, социальной и политической жизни всех народностей Западной Европы. Сейчас вам приходится здесь встречаться с представителями многих национальностей, так вот, я думаю, что небесполезно будет поближе ознакомиться с их бытом, традициями, привычками, нравами. Словом, я надеюсь, что эта книга окажется полезной для вас.

Я тут же бегло полистала «Письма…». Действительно, написано отличным, истинно разговорным языком. Ими немедленно завладел сердитый (он несколько раз остался в «дураках») Миша. Я не стала «возникать», начала с повестей. Перечитала заново «Бедную Лизу», а затем единым махом одолела «Остров Борнгольм». Жаль, что автор прервал свое повествование на самом интересном месте, и теперь уже никогда не узнаешь, за что, за какую ужасную провинность томится в мрачном подземелье молодая, прекрасная женщина.

А сейчас закончила свои очередные записи, и пора отправляться спать… Да, чуть не пропустила самое важное. Когда днем вновь зашел разговор о взбудоражившей всех новости – о Якове Сталине, – Павел Аристархович неожиданно спокойно подтвердил, что да, примерно года два назад сообщение о его пленении немцами где-то промелькнуло, но что фамилия этого человека не Сталин, а та, что носил его отец в молодости, – Джугашвили. В отношении же сотрудничества высокого пленника с Вермахтом никаких известий не было, и вообще, как полагает Павел Аристархович, «…весьма вероятно, что все эти слухи – лживые и являются просто-напросто очередным пропагандистским трюком…».

А мне… Сказать ли, о чем мне подумалось в тот миг? Стыдно, очень стыдно, конечно, признаваться в собственных шкурнических интересах, но подумалось вот что: пусть бы пленение Якова Джугашвили не было только слухом, а оказалось правдой. Уж если сын самого Сталина оказался в плену, то тогда… тогда и к нам, невольным «изменникам» (наверное, ведь именно такими мы, «восточники», предстаем сейчас на Родине), – то и к нам будет совсем иное отношение. Потому что, простив одного (ведь не сдался же Яков добровольно в плен, и не сможет же отец не простить собственного сына!), – простив одного, нельзя не простить в какой-то мере и других. В какой-то мере… Ах, как это наше нелепое нынешнее положение «восточных рабов» постоянно гнетет, тревожит меня. Как страшно и горько все время ощущать себя без вины виноватой.

23 сентября

Четверг

Как болит желудок (или что-то там другое – внутри)! Наверное, и в самом деле, как говорит мама, я надорвалась, таская эти проклятые мешки, – в понедельник весь день возили на станцию и грузили в товарный вагон картошку. Шмидт сам сидел за рулем трактора, так что нам не удавалось передохнуть ни во дворе, когда нагружали прицеп, ни на станции во время его разгрузки.

Рядом работали – грузили картофель в соседний отцепленный вагон – поляки от Нагеля, среди них Янек и Зигмунд. А еще дальше трудилась вся бангеровская «команда». Видимо, готовится очередной состав для фронта, в сторону Руссланда. Мне подумалось: быть может, Бог даст, встретится на его пути какое-либо непредвиденное препятствие, и испечется эта картошечка вся сразу, так и не достигнув своего места назначения.

К сожалению, поговорить ни с кем не удалось. Янек подошел было в свой перекур к нам, но Шмидт заорал на него, и тот, сплюнув насмешливо в его сторону, насвистывая, вразвалку удалился.

О Господи, как болит! Такое впечатление, будто чья-то сухая, когтистая лапа сжала все внутренности и потихоньку скручивает, перетирает их. Бывают редкие секунды просветления, когда боль вдруг отпускает, – тогда испытываешь такую приятную легкость и такое довольство жизнью, что сразу становится понятной простая, как мир, истина – все-таки самый ценный человеческий, вернее, Божий, дар – здоровье!

Фрау Гельб принесла какой-то сухой травы, велела заваривать ее, как чай, но пока это горькое, противное снадобье мне не помогает.

Сегодня мы четверо – мама, Сима, Галя и я – занимались уборкой чеснока и лука. Очистив головки от земли, сплетали длинные гирлянды и развешивали их для просушки в чердачном помещении амбара. Под конец работы поднялся по скрипучей лестнице на чердак Шмидт. Он только что приехал на своем мотоцикле из деревни. От его куртки, от протертых на заду до белизны кожаных штанов распространялся резкий бензиновый запах. Достав из кармана газету и протягивая ее мне, сказал хмуро: «Бери. Можете вечером читать и радоваться».

У меня дрогнуло сердце. Произошло что-то значительное? Открыт второй фронт? Не удержавшись, осторожно спросила: «А что еще случилось? Чему радоваться-то?»

Шмидт мрачно смотрел на меня.

– Так вы же, русские идиоты, всему радуетесь! Взяли снова красные Харьков – радуетесь. Отбили назад Орел или еще там что-то – опять визжите от радости. И не понимаете, что напрасно ликуете-то, что нынешние успехи Советов временные, случайные. И пример тому – ваш Ленинград. Ведь, несмотря на бесчисленные попытки, русские оказались бессильными освободить его окончательно. Я уже говорил как-то и еще повторяю: этот город обречен – или он будет уничтожен совсем, его сровняют с землей наши орудия и самолеты, или он сдастся, в конце концов, на милость победителя.

Я понимала, что опять иду на великий скандал, но и промолчать не смогла.

– Извините меня, господин Шмидт, но это вы, немцы, бессильны взять Ленинград! Ведь блокада давно уже прорвана! Город жив, живет, мы сами читаем об этом в газете, и никакого голода там нет и в помине. Это вы оказались бессильными!

Шея, лоб, щеки Шмидта побагровели, что являлось верным признаком близкой бури. Но на этот раз он каким-то образом обуздал себя. Досадливо крякнув и сердито махнув на меня рукой, повернулся к выходу. Уже опустив ногу на скрипучую ступеньку, все же не выдержал, снова оборотился в мою сторону.

– Я знаю, вы все рветесь в свою Россию, но она-то… она-то не намерена встретить вас ни лаской, ни добром. Попомните меня. Если вам и удастся когда-либо вернуться на Родину – вы все тотчас же будете осуждены на каторгу, на вечное поселение в Сибири. И ваш Ленинград будет так же далек от вас, как отсюда, от Маргаретенхофа. Вы еще вспомните эти мои слова.

Я часто пытаюсь и никак не могу понять, почему Шмидту так необходимо время от времени заводить с нами столь «щекотливые» разговоры? Мне кажется: испытывая нас, он находит для себя какое-то мрачное удовлетворение. Это – как больной зуб во рту: надо бы оставить его в покое, а язык все равно упрямо подбирается к воспаленному месту, без конца бередит, лелеет пульсирующую боль… Или иное: провоцируя нас на откровенность, Шмидт ощущает этакое моральное наслаждение оттого, что в любой момент может осадить своих расхрабрившихся и разговорившихся не в меру рабов грозным окриком или просто затрещиной. Как бы там ни было, и какими бы ни являлись мотивы его поступков, и каким бы злобным, мерзким и гнусным не был подчас он сам, у Шмидта, несомненно, есть одно достоинство, причем немаловажное, – это недопущение в свои дела каких-либо посторонних вмешательств. Несмотря на многочисленные угрозы вызвать для расправы полицию, он между тем еще ведь ни разу этим своим преимуществом не воспользовался, а предпочитает каждый раз вершить «правосудие» сам. Чего не скажешь, например, о «чистюле» Бангере, ведь появление там полицейского с плеткой или с резиновой дубинкой – обычное явление. Буквально два дня назад был жестоко избит за какую-то провинность Михаил. Крепко попало и дяде Саше, который пытался вступиться за него.

Вопреки Шмидтовым прогнозам, газета ничем сегодня не обрадовала – обычная, надоевшая до чертиков словесная жвачка – перечисление геройских поступков тех или иных фрицевских вояк. Между прочим, начата публикация нового тороповского сериала о царящих в СССР несправедливости, терроре и произволе. На сей раз ретивый лжеписака принялся лихо «разделывать под орех» проводимую в 30-е годы коллективизацию крестьянских хозяйств. Расписывая красочным языком ужасный голод в деревнях, он слезно жалеет мироедов-кулаков, называет их «святыми мучениками» и предсказывает, что колхозы, в конце концов, приведут Россию к нищете и даже к полному краху. Трепач полудурошный! Заткнулся бы он со своими пророчествами!

После коллективного прочтения начала статьи (только еще начала!) у нас разгорелись шумные дебаты, в результате которых все пришли к единому мнению: если бы не было колхозов, вряд ли потерявшая почти половину плодородных земель страна смогла противостоять наглым фашистским ордам. Разве разрозненные частные хозяйства смогли бы прокормить вначале измотанную неудачами, а сейчас рвущуюся вперед армию, огромный трудовой фронт? Конечно нет. Как образно сказал Мишка: «Коню, ту, май-то, ясно, что колхозы – это сила, а Торопов – засранец и продажная сволочь». Я полностью солидарна с ним.

27 сентября

Понедельник

Нет, он совсем не так прост и далеко не столь безобиден, как кажется, этот «бывший»! Вчера я и Мишка крепко повздорили с Павлом Аристарховичем на «политической основе». Он договорился до того, что обвинил Сталина – нашего Сталина! – якобы в умышленном уничтожении лучших людей страны! И не тех, что жили и творили еще в давнее, царское время, а именно наших, советских граждан. С ума сойти! Свихнулся он, что ли, в этой своей тухлой эмиграции?!

По словам Павла Аристарховича выходит, что организованная партией в 30-е годы открытая, очистительная классовая борьба с врагами нашего народа не что иное, как злоумышленное, коварное истребление всех, кто чем-то стал неугоден Сталину и его близкому окружению. Словом, по его понятиям, происходила самая что ни на есть заурядная, неприглядная борьба за власть.

Но ведь неправда же это, нет! О подобной ереси не то что говорить, а даже и думать-то, по-моему, кощунственно. Ведь мы-то, те, кто жил в России, знаем, сколько по мере укрепления советской власти появилось у нас врагов – хитрых, увертливых и скрытных. Помню, как школьниками и дома – в семье, и в классе сообща читали длинные газетные отчеты с судебных процессов, как восхищались точными, меткими вопросами Вышинского и его помощников, как негодовали по поводу беспомощных, путаных ответов этих жалких, продавшихся капиталистам подонков. Это надо же, до какого изощренного злодейства опускались они в своем гнусном предательстве, как старались извести советский народ!

Помню, как всех нас почему-то особенно возмутило признание одного из тех злыдней о том, как он и другие его сообщники подсыпали толченое стекло в пищевые продукты. Трусливые, жалкие пакостники! И слава Богу, что их вовремя обезвредили! И слава Богу, что Сталин, как всегда, оказался столь мудр и прозорлив, столь решителен и беспощаден!

Мы с Мишкой прямо из себя выходили, доказывая свою правоту, а Павел Аристархович непримиримо и как-то снисходительно – что особенно злило и бесило нас, – натянуто улыбался.

– Битое стекло – и в продукты? – переспрашивал он насмешливо. – Какая дикость и чушь! И что, – вы всерьез верите, что такими варварскими методами можно извести Советскую Россию и даже весь Союз? К сожалению, мои юные друзья, в ваших головах безнадежно перепутались понятия «враг», «политический противник» и просто «фиктивный, выдуманный недруг». Для стоящих у власти самолюбивых властных диктаторов – кстати, таковым является и Сталин – серьезную опасность представляют люди вполне лояльные, близкие по политическим убеждениям, можно сказать – единомышленники, но обладающие большим тактом, имеющие гибкий склад ума, способные лучше понять душу простого человека, его заботы и надежды, и поэтому очень быстро завоевывающие громадный авторитет среди народа. Понятно, что диктатор-тиран в силу своего властолюбия, подозрительности и недоверчивости не может терпеть рядом подобных светлых голов. Именно такие «фиктивные недруги» и попадают большей частью в жестокую опалу, становятся «врагами народа».

Павел Аристархович смотрел на нас без улыбки.

– Вы, мои юные друзья, с лихостью произносите слово «враг». А что такое – враг? Положим, в настоящее время безусловный враг русского государства – германский милитаризм. Равно как в разное время ими (врагами) были татаро-монголы, шведы, наполеоновская армия – словом, все те, кто однажды шел с мечом и огнем на нашу землю, хотел захватить ее, а русский народ сломать, закабалить в вечное рабство… Существует и более узкое понятие слова «враг», когда в смертельную вражду вовлечены по разным причинам очень близкие люди. Но чтобы человек стал врагом своего народа, врагом Земли, на которой он родился и вырос, где впервые познал гордость и сладость собственного бытия и где он впервые трепетно произнес священные слова «мать», «Отчизна», – такое, за крайне редким исключением, невозможно себе представить. Повторяю: за крайне редким исключением…

Особенно, – продолжал Павел Аристархович, – это относится к нашему русскому народу. Любовь к Родине замешана в крови у всех нас – это вечное, проклятое и прекрасное наше наследие… И в то же время ни у какого другого народа не развито столь сильно чувство социальной и политической справедливости. На протяжении всей истории нашей многострадальной отчизны лучшие люди России гибли в тюремных застенках и на каторге за свободолюбивые помыслы, за высокие идеи всеобщего равенства и братства. Народовольцы и декабристы шли на эшафот за то, чтобы изменить жизнь простого, погрязшего в дремучем невежестве и беспросветной бедности мужика-кормильца России, сделать эту жизнь разумнее, интереснее, чище духовно и нравственно. Но тогда это было понятно: противоборствовали полярно-противоположные идеи, сталкивались классовые интересы… А что же происходило в СССР в тридцатые годы, перед войной? Находящиеся у власти Сталин и небольшая группа его приспешников организовали настоящий красный террор – безжалостно, систематически уничтожали своих же единомышленников – большевиков, людей бескорыстно и преданно служивших делу Революции, работавших бок о бок с самим Лениным и пользовавшихся его безграничным доверием… Так ка́к, скажите на милость, это можно объяснить? Согласитесь – весьма трудно.

– Почему же трудно? – запальчиво возразил Миша (ах, как не хватало здесь в этот момент всезнающего дяди Саши или хотя бы Василия!). – Почему же трудно? Нам тоже известно, что и Каменев, и Бухарин, и Рыков, и Зиновьев, и другие перевертыши были когда-то убежденными революционерами, а потом свернули с правильного пути, пошли против советской власти. Продались, май-то, капиталистам, как иуды… Да у нас любой вам скажет, что это – враги, самые что ни на есть махровые предатели.

– Вы, Павел Аристархович, говорите о красном терроре, – сказала я, – а разве не они, враги, из-за угла убивали наших вождей? От их подлой руки погиб, например, Сергей Миронович Киров.

– Да, Киров… – задумчиво произнес Павел Аристархович. – Однажды мне довелось его слышать и даже видеть. Правда, это было давно. В Поволжье. Помнится, он произвел на меня впечатление убежденного революционера, честного человека и пламенного оратора… Значит, вы говорите, что его тоже убили враги… Прискорбно. Весьма прискорбно.

Он посмотрел на нас долгим, каким-то непонятным взглядом, в котором мелькали, сменяясь, насмешка, горькая ирония, печаль. Казалось, хотел еще что-то добавить, да не решился.

– Ладно. Оставим этот неприятный для всех нас разговор, – сказал наконец. – Дай-то Бог вам обоим надолго сохранить в своих сердцах эту чистую веру и убежденность. Дай-то Бог. – Помолчав, добавил: – Только позвольте дать вам совет. Придет время, и вы, конечно, снова обретете Родину. Так вот: никогда не судите с маху людей, что по воле случая оказались отторгнутыми от России. Потому что у них, как и у вас, одинаковые страдающие и любящие русские сердца и только одна общая Отчизна.

Вскоре Павел Аристархович ушел. Не по годам подтянутый, бодро проследовал «гусарским шагом» мимо окон в своей неизменной шляпе-котелке, держа за руку беспрестанно оглядывающегося Юру. А мне вдруг увиделись за старческой сутулостью плеч такое горькое одиночество и такая безысходная обреченность… Да, наш друг «бывший» знает, что ему никогда уже не вернуться в Россию, что она давно и безвозвратно потеряна для него.

Неприятный осадок после этого разговора еще долго саднил душу. Зачем Павел Аристархович, эмигрант, «человек без Родины», старается очернить нашу советскую действительность, пытается посеять в нас недоверие к ней. Ведь все равно ни я, ни Мишка не поверили ни единому его слову и никогда, убеждена, не поверим. Я думаю, он просто не может простить России своего вольного или невольного предательства по отношению к ней и старается как-то оправдаться в этом предательстве перед своей совестью. Ведь мы же совершенно не знаем – кто он, что есть для него Россия, что заставило его «страдающее и любящее сердце» покинуть ее? Но во всяком случае, он не таков – и никогда, я уверена, не сможет быть таким, как «бывший агент НКВД» лжеписака Торопов, что продался фашистам с головой и со всеми своими гнилыми потрохами и теперь строчит и строчит небылицы, захлебываясь в собственном дерьме, ретиво стараясь выслужиться перед новыми хозяевами.

Так кто же он? Я знаю, убедилась уже в том, что Павел Аристархович до щепетильности честен и порядочен, что он скрытен в своем несчастье и в страданиях, что он искренне привязался к своим «советским соотечественникам» и желает нам добра и что, несмотря ни на какие жизненные передряги, продолжает оставаться истинно русским человеком. А ведь это, наверное, совсем нелегко – доживать жизнь в чужой стране, среди чужих людей, зная, что ты не нужен Родине и она навсегда для тебя потеряна, – и все равно оставаться не только в душе, но и в своих поступках, действиях истинно русским человеком.

Павел Аристархович назвал проводившуюся у нас классовую борьбу «красным террором». Ну что ж, может быть, жестоко говорить так, но, наверное, он был необходим, этот террор – «око за око, кровь за кровь…». Я не могу забыть 1 декабря 1934 года. Этот день запомнился мне в мельчайших подробностях, просто врезался в память. Может быть, еще и потому так запомнился, что произошло нечто странное, загадочное и необъяснимое. Во время урока русского языка вдруг сорвался со стены портрет Кирова. Осколки стеклянной рамы со звоном разлетелись по полу. А часа через два (мы учились во вторую смену) классная руководительница, Нина Ивановна, дрожащим голосом объявила нам, что в Смольном убит выстрелом из пистолета Сергей Миронович Киров.

Это было так неожиданно, непонятно и страшно – ведь каждый невольно связывал убийство с падением портрета. Мы, тогдашние малолетки, были еще далеки от различных классово-политических проблем, но мы видели окаменелые в горе лица наших преподавателей, видели застывшие, непролитые слезы в их глазах, и мы сразу поверили, что несчастье велико и непоправимо.

Уроков больше не было, но никто не спешил расходиться по домам. Притихшие девчонки и мальчишки сидели, тесно сгрудившись, на полу, возле постреливающей угольками печки, и слушали негромкое чтение нашей учительницы о таком понятном нам – трудном, босоногом детстве уржумского мальчика Сережи Кострикова, который впоследствии сумел вырасти в большого человека, сумевшего заслужить всенародную любовь и признание, и которого сегодня так подло, из-за угла, застрелил какой-то негодяй.

За окнами, щедро разукрашенными причудливыми морозными узорами, густо синели зимние сумерки. Почему-то никто не догадался зажечь висящие под потолком керосиновые лампы, и класс освещался лишь жарко горящими в печке дровами. Красные отблески огня выхватывали из обступившего вкруг полумрака растерянные, как-то сразу вдруг повзрослевшие ребячьи лица. Наверное, не одна я, а все мы в тот вечер впервые осознали, как непрост и безоблачен мир, по которому нам предстоит идти в жизни, как много в нем коварства, несправедливости, зла, насилия и жестокости. И наверное, каждый из нас с гордостью почувствовал собственную личную причастность к судьбе Отчизны, свою нерасторжимую связь с делами и помыслами таких людей, как злодейски убитый повзрослевший Сережа Костриков.

…Разговор с Павлом Аристарховичем, видимо, так сильно подействовал на меня, что ночью я увидела во сне Сталина. Да, да, именно Иосифа Виссарионовича Сталина. Какие же волнения, радость и тревогу я испытала! О том, как и зачем он попал сюда, мне не довелось узнать, но он был здесь, рядом с нами, в этом старом, постылом немецком доме. Я видела его, касалась его шинели, задыхалась от счастья и одновременно умирала от страха – а вдруг увидят его Шмидт, Линда или Эрна, вдруг кто-то дознается, донесет о нем в полицию, вдруг нагрянет сюда Квашник, а за ним целая свора гестаповских ищеек…

День сверкал голубизной, золотом и зеленью (тот сон опять, как это часто случается, был цветным, хотя ни Мишка, ни Сима не верят, что бывают такие сны). Мы уговорили Сталина подняться в целях безопасности до вечера на чердак и сидели там вместе с ним, замирая от каждого шороха и скрипа половиц внизу. Чеканный профиль Сталина освещал пробившийся сквозь неплотно зашторенное оконце солнечный луч с мерцающими в нем крохотными серебряными блестками-пылинками, и я вдруг с острой жалостью увидела, как постарел он и осунулся, какие глубокие морщины пролегли на лбу и вдоль щек, какими усталыми стали глаза и как поседели смоляные виски и усы. Мое сердце прямо-таки разрывалось от жалости, от любви, от великой преданности и от горького презрения к себе: как же я могла слушать заведомую ложь об этом самом великом, самом мудром и самом кристально чистом и честном человеке и ничего не предпринять, не дать достойный отпор клеветнику?!

И вдруг Сталин сказал, пристально глядя на меня:

– Классовая борьба лишь на время затихла. Врагов, предателей Родины, тайных и явных, становится с каждым днем все больше и больше… Мы и впредь будем еще более беспощадными, более принципиальными, более безжалостными!

Робко, с упавшим сердцем, я спросила: «А мы?.. Разве мы, товарищ Сталин, тоже враги России? Наша ли вина, что…»

Но Сталин прервал меня, повторил жестко: «Будем более беспощадными, более принципиальными, более безжалостными…»

Что-то толкнуло меня в грудь, и я проснулась. Было темно и душно. Где-то далеко-далеко громыхнул гром, – видимо, собиралась поздняя гроза. В ночной тишине, заполненной легкими посапываниями и вздохами, казалось, еще были слышны слабеющие отголоски слов «…беспощадными… принципиальными… безжалостными…». В первые секунды ощущение реальности виденного во сне было так велико, что я, сев на кровати, протянула даже руки в надежде снова ощутить под пальцами грубый ворс шинели вождя. Но увы, увы, увы… И до утра уже не смогла больше уснуть. Под шум проливного дождя за окном пыталась и не сумела отогнать охватившее душу горькое чувство отчаяния и безысходности. Неужели же ты никогда, никогда не простишь меня, Родина?

30 сентября

Четверг

…Как на Верины именины

Испекли мы каравай.

– Вот такой вышины,

– Вот такой нижины,

– Вот такой ширины,

– Вот такой ужины…

Милая, смешная песенка. Милая, смешная детская игра, с дружными приседаниями и притоптываниями, со вскидыванием рук вверх, вниз, в стороны, в «ужину»… А ты, именинница, стоишь с бьющимся сердцем в центре круга, переводишь горящие глаза с одного ждущего лица на другое, и сладко-то тебе, и жутко до дурноты – вот выберешь сейчас на свое место того, кого «любишь больше всех», и этим сразу откроешь замурованную даже от самой себя за семью замками тайну. Нет уж! Лучше даже не смотреть на «любимого», а если и взглянешь случайно, то сразу (мол, вот еще!) переведешь взгляд на другого, на того, кто, честно говоря, тебя совсем-совсем не интересует и для кого ты, по правде сказать, тоже глубоко-глубоко безразлична. И, хохоча, потянешь его за рукав в круг, а затем, распевая заново вместе со всеми в хороводе эту смешную, дурашливую песенку, не сразу – ох, далеко не сразу, решишься поднять глаза на того, чьи ожидания обманула…

Значит, сегодня я праздничная – именинница. Признаться, и мама, и я, и Сима даже забыли об этом, да напомнили Павел Аристархович с Юрой. Прислали по почте теплое поздравление на красивой-красивой, наверняка привезенной еще из России открытке: прекрасная, златокудрая, голубоглазая девица, печально и нежно улыбаясь, берет из клюва белоснежного голубя письмо, на конверте которого золотыми буквами значится: «Вера. Надежда. Любовь».

«Пусть твое сердце никогда не оскудеет на доброту и внимание к ближним. Пусть сбудутся все твои желания, и пусть всегда будут с тобой Вера, Надежда и Любовь. Да хранит тебя Бог», – пишет на обороте открытки четким, каллиграфическим, с затейливыми завитушками почерком Павел Аристархович. А Юра приписал аккуратными круглыми буквами: «Я очень-очень желаю Вам счастья!»

Спасибо, спасибо им обоим.

Итак, сегодня в мире царствуют Вера, Надежда и Любовь. Ну что же… Вера – всегда со мной. Она – во мне, она – неистребима и несгибаема и поэтому – вечна… Надежда? Без нее, без Надежды, нельзя было бы ни жить на земле, ни ходить по этой Земле, а также ни дышать, ни плакать, ни петь, ни смеяться. Вот поэтому она тоже со мной, она тоже во мне, она тоже неистребима и несгибаема, а значит, тоже вечна. Что же касается Любви – она бессмертна. Любовь дает жизнь, она движет жизнью. Во имя Любви совершаются великие подвиги и кровавые преступления, рушатся темницы и возводятся хрустальные замки. Во имя Любви восстала из пепла прекрасная, сказочная птица феникс. Любовь – это дети, небо, солнце, воздух, вода, трава и деревья, Любовь – это сама жизнь, а поэтому она тоже вечна. Бессмертна и вечна.

Сегодня, после многих дней тягучей, изматывающей до состояния отупения боли, кажется, наступает (тьфу, тьфу – через левое плечо) легкое просветление: приступы «скручивания» становятся реже и, слава Богу, короче и слабее. Как ни странно, на этот раз помог Шмидт.

Во вторник утром, когда я, Сима и Мишка выносили из сарая секиры и корзины (началась уборка кормовой свеклы) и когда мне почему-то было особенно плохо, Шмидт соизволил заметить мой «ганц шлехте» вид.

– Почему ты такая зеленая? Бист ду кранк? Ты что – заболела? – спросил он меня и не удержался, чтобы не добавить гадость: – Может быть, слишком перегуляла в воскресенье со всеми своими лербасами-кавалерами?

Как раз в этот момент боль оказалась настолько сильной, что я невольно «охнула». Волна горячей слабости окатила всю, с головы до пят. Ноги сделались «ватными». На лбу, на висках выступили капли пота. От боли и от обиды слезы застлали глаза.

– У нее болит живот. Уже давно, – сердито сказал Миша. – С тех пор, как мы грузили картошку на станции. Наверное, она надорвалась с этими мешками.

– Еще чего! Надорвалась… Пожалуй, вы надорветесь! – Шмидт смотрел на меня озадаченно. – Почему же ты не сказала мне о своей болезни раньше? Полагаешь, язык отнялся бы, если б сказала?

– А что изменится от этого? Я пью отвар из целебной травы, мне фрау Гельб дала. Прикладываю вечерами тепло-горячую бутылку.

– Отвар из травы… Она пьет… Слишком умными все хотят быть. Горячие бутылки! А может, тепло как раз и не следует применять. – Сердито ворча себе под нос, он поднялся на крыльцо. – Подожди меня здесь. Сейчас узнаю, дома ли лекарь. Если он согласится тебя посмотреть – сходишь сейчас к нему. Вот ведь что придумали – надорвалась она…

Через пару минут Шмидт снова появился на крыльце.

– Знаешь, где живет доктор? Его дом – сразу за усадьбой Клодта. Отправляйся, не мешкая, а то он может куда-нибудь исчезнуть… Да смотри, по деревне без дела не болтайся – надо в поле идти! На, возьми аусвайс…

Удивительно, какая еще муха укусила нашего «господара», что стал он вдруг проявлять столь трогательную заботу о здоровье своих «восточных рабов»?

Лекарь был в саду и по всем признакам никуда не собирался «исчезать» – обрабатывал на зиму кусты роз. Увидев меня возле ограды, кряхтя, придерживая одной рукой поясницу, разогнулся. Сняв с себя короткий клетчатый фартук, повесил его на торчащий из клумбы какой-то металлический штырь. После этого не спеша ополоснул пальцы в стоящем рядом ведре, не спеша вытер их вынутым из кармана носовым платком. Высокий, костистый, облаченный в узкие, протертые на коленках фланелевые штаны и в такую же куртку, с торчащими из-под нелепого, зеленого, словно у гнома, колпака жидкими, седыми прядями, он почему-то очень напомнил мне обитающего в темных сырых местах и передвигающегося боком на длинных, изломанных ножках-ходульках паука, которого мы в детстве звали «Коси-коси сено».

– Ну-с, маленькая русская фрейляйн, пожалуйте сюда. – Он открыл калитку. – Что у тебя стряслось? Твой господин сообщил мне, что ты болеешь уже больше недели. В чем же эта боль проявляется?

Лекарь опустился на ступеньку веранды, достав из кармана измятую пачку сигарет, щелкнул зажигалкой. Я стояла рядом, коротко отвечала на его вопросы.

– Ну, как вам сказать… Болит так, словно бы что-то вытягивается изнутри. Да, после приема пищи боль усиливается. Нет, ни рвоты, ни поноса не было. Ни разу. Да, тепло помогает, от него делается легче. Боль временно успокаивается. Извините, я не знаю, вернее не запомнила, как называется трава, из которой мы делаем отвар. Ее принесла нам наша соседка – фрау Гельб.

– Садись. – Лекарь показал на ступеньку против себя. – Все равно ведь, наверное, больше не вырастешь, останешься таким же прозрачным эльфом. Скажи-ка мне вот что – ты замужем? Ну, словом, у тебя есть один хороший мужик?

– Нет.

– Ну и напрасно. Что же ты, а? Кругом столько крепких русских парней, а также поляков, других всяких иностранцев. Вот скоро еще и итальянцы здесь появятся. – Лекарь ощерил в улыбке сплошь металлические, тусклые зубы. – Издавна известно: лучшее лекарство – живот на живот…

– Господин доктор… Если вы не сможете ничем помочь, тогда так и скажите. Я лучше пойду. – В растерянности я поднялась со ступеньки, сделала шаг к калитке.

– Вернись, глупая девчонка. Я же пошутил. Ой-ой-ой, какая обидчивая! – Глаза лекаря превратились в две узкие, блекло-голубые щелки, его обвислые желтоватые усы топорщились от неслышного смеха. – Садись… Садись же, когда тебе говорят! – Он добродушно дотронулся до моего рукава. – Не сердись на старика. Сейчас я вынесу тебе кое-что, и, надеюсь, ты скоро поправишься. Ах ты, Господи, Господи! Какая обидчивая. Вот они – русские…

Скинув у порога растоптанные опорки, он скрылся в доме и вскоре вынес оттуда небольшую, наполненную до половины прозрачной жидкостью мензурку, а также продолговатую коробочку с серо-голубыми, словно из глины, пилюлями.

– На-ка, выпей это, и на сегодня ты будешь избавлена от боли. А пилюли принимай три раза в день после еды. Да… Главное, старайся пока не есть много жареного мяса – бифштексов, антрекотов, а также избегай копченых колбас, бекона, осетровых балыков, паюсной икры. Воздержись к тому же от шоколада, какао, крепкого кофе…

В недоумении я посмотрела на лекаря. Его глаза опять превратились в узкие голубые щелочки.

– Ну что – снова разобиделась? О Господи… Ну, народец! Я хотел лишь сказать тебе, милая фрейляйн, что картошку и другие овощи ты должна есть только вареными. Жареного пока – ни-ни… По утрам хорошо бы какую-либо легкую кашку. Неплохо, конечно, если бы в твоем меню чаще появлялись кисломолочные продукты – простокваша, творог. И безусловно, запрещается поднятие тяжестей. Я позвоню об этом твоему господину.

Я развернула зажатый в потной ладони носовой платок с пятью марками, одолженными у бережливой Симы.

– Спасибо вам большое. Пожалуйста… Сколько я должна за визит и за лекарства?

– Нисколько ты не должна. Спрячь скорее свое богатство, – наверное, там у тебя целые миллионы марок… Ведь этот добряк Шмидт щедро платит вам за каторжный труд, а? За то, что надрываетесь. Ну, что молчишь? Щедро платит?

Лекарь смотрел на меня дружелюбно.

– Ты хорошо говоришь по-нашему. Почти без акцента. Здесь, что ли, так научилась? – Он коротко щелкнул зажигалкой у потухшей сигареты. – Я, знаешь, тоже когда-то немного умел по-русски и даже жил два года в России. Правда, давно это было. Ты тогда еще и на свет не появилась. В Первую мировую войну. В плен я попал. Помнится, неплохо жил в России. Вы, русские, – добрый народ, жалели нас, пленных. У меня женщина была. Хорошая, заботливая. Я работал санитаром в госпитале, а она – сестрой милосердия. Вдова. Мужа у нее убили. Очень хорошая, добрая женщина. Правда, и я тогда молодцом был, не такой старой развалиной, как сейчас. Когда уезжал нах Фатерланд – звал ее с собой. Даже и родителям уже написал – мол, русскую жену привезу. А она не захотела. Хотя и плакала. Плакала, а не захотела уехать из своей России.

Коротко вздохнув, лекарь переменил тему.

– Шмидт говорил мне, что ты из Ленинграда… Я видел фотографии у вас на стене – это ведь твоя мать болела весной? Писем-то из дома, конечно, не получаешь? – Задавая вопросы, он не ждал ответов. – Ты знаешь, что сейчас в России происходит? Русскую газету читаешь? Хотя в ней вряд ли об этом напишут. Гонят русские нас, немцев! Сейчас за Донбасс бьются… Наверное, к весне «геноссен»[84] сюда пожалуют…

Усмехнувшись, он кивнул на обложенную наполовину хвойными ветками клумбу, невесело подмигнул мне: «Вот будем их, товарищей, розами встречать…»

Ах, как хорошо иногда узнать что-то приятное. Наши в Донбассе! У меня даже боль утихла (а может, сразу лекарство помогло?) от этого известия.

– Господин доктор, а почему вы сказали, что скоро тут итальянцы появятся? Ведь Италия-то уже не союзница Германии.

– Ага, заинтересовалась! Ну что ж – итальянцы – красивые мужики… Дело в том, что после падения Муссолини германские войска сразу же и почти полностью оккупировали Италию. А коли недавний друг стал врагом – давай, тащи и его народишко в кабалу! Дармовая рабочая сила нужна Германии, таким, как ваш Шмидт.

Вот тебе и другая новость! Так все и случилось – прошляпили наши союзники Италию! А Вермахт, конечно, не дремал. Эх…

Шмидт, естественно, начхал на звонок лекаря (если тот звонил ему), сразу велел мне идти в поле. А вслед еще пробурчал, что эти «фофлюхтер руссише» – одно разорение для добропорядочных немецких бауеров – мол, совсем не хотят трудиться, так и норовят увильнуть от работы.

Вечером мы снова внимательно перечитали все последние газеты. О Донбассе в них ни строчки! Ничего не говорится и об оккупации Италии. Но не мог же старый «Коси-коси сено» наврать мне. Какой ему в этом прок?

3 октября

Воскресенье

Рассказала дяде Саше о нашей с Мишей словесной политической «баталии» с «бывшим». Как я и предполагала, дядя Саша полностью поддержал нас. Рождение и становление молодого советского государства сопровождалось – и это закономерно! – различными враждебными происками и оппозициями. Ведь наша страна – пока единственная в мире, где трудовой народ взял власть в свои руки. Мы, – говорил дядя Саша, – в этом отношении – первопроходцы, а первопроходцам всегда трудно, потому что предстоит заново открывать пути, ранее никем не изведанные. И особенно трудно, если учесть враждебное капиталистическое окружение.

Но он же в какой-то степени поддержал и позицию Павла Аристарховича. Мол, в жестокой политической и классовой борьбе, протекающей в условиях сложной международной обстановки, вполне возможны и даже неизбежны досадные ошибки, которые влекут за собой порой безвинные человеческие жертвы. Предвоенные репрессии в России, как сказал он, предопределены самой историей и, безусловно, будут оправданы ею.

Неожиданно открылось, что и сам дядя Саша в недавнем прошлом тоже был жертвой одной из подобных ошибок. Его в чем-то необоснованно обвинили и даже сняли с работы. Но позднее разобрались и восстановили в прежней должности. Говорил он об этом спокойно, но без особой охоты, – видимо, обида еще не потухла и продолжала саднить душу. Я понимала его, но не могла принять обиды. Ведь все же разобрались. Значит, если человек оказывался невиновен, то и никаких злых кар по отношению к нему не применялось. О каком же лютом произволе твердил наш чужеземный «соотечественник»?

После обеда, улучив время, когда мы с мамой остались вдвоем в кухне, – я мыла посуду, а она убирала со стола, – я спросила ее: «Почему умер мой отец? Вернее, почему он сам захотел уйти из жизни? Я понимаю, что своим вопросом делаю тебе больно, но мы еще никогда об этом не говорили… Я хочу знать – почему?»

В глазах мамы я увидала растерянность: «Ты слышала наш разговор с Павлом Аристарховичем?»

– Да. Но только твои слова. Они мне непонятны. И неприятны.

Дело в том, что не так давно, наверное, с полмесяца назад, я случайно подслушала беседу между мамой и Павлом Аристарховичем, вернее, ее окончание. Проводив Веру, вошла в комнату в тот момент, когда мама заканчивала фразу: «…Боялся за семью. Решил пожертвовать собой».

В тот воскресный, послеобеденный час в доме никого не было. «Керлы» отправились за новостями в деревню, а Сима, Галя и Нинка с Юрой, прихватив с собой корзинку, пошли побродить по опушке леса. Мне показалось, что мама смутилась при моем появлении, а у сидящего на своем привычном месте – в углу дивана – Павла Аристарховича лицо было более непроницаемо, чем обычно.

Как всегда откровенничают. Не буду им мешать, – с усмешкой подумала я и, взяв книгу, вышла на скамейку под окнами – на закатное солнышко. Только интересно, о ком из своих знакомых она рассказывает сейчас ему? Кто и почему боялся за семью?

А сегодня, после разговора с дядей Сашей, я вдруг поняла, что в тот день речь шла об отце. О моем отце… Я знаю – он был добрый, умный, талантливый, и он убил себя. Тогда мне объяснили: отец очень болел и не смог совладать со своей болезнью. Отчего же вдруг произнесена эта фраза: «…Боялся за семью. Решил пожертвовать собой». Кто или что его испугало?

– Я должна наконец знать, мама…

– Это очень сложно. – Она беспомощно вертела в руках хлебную тарелку. – Твои братья знают, а ты была совсем маленькая, и тебя щадили. Понимаешь, он, твой отец, очень верил в новые перемены, в «светлую зарю крестьянства», как называл тогда проводимую в селах коллективизацию, и, если помнишь, мы первые в своей деревне подали заявление в колхоз. Правда, мне было очень жаль расставаться со скотиной, он сам отвел на общий двор двух коров и лошадь. А вскоре за нами последовала семья дяди Павлуши Варго (ты его, конечно, помнишь!). Твой отец и Павел Варго были друзьями юности, наши семьи считались самыми работящими в деревне: раньше всех выходили по утрам в поле и позже всех возвращались. Работали не покладая рук, поэтому и хозяйства содержали крепкими. Ты-то была совсем крохотная, сидела с дедкой Федором дома, а мальчишкам доставалось. Приходилось поднимать их спозаранок, и они, невыспавшиеся, сонные, плелись гуськом за нами. Бывало, посмотришь на них – сердце от жалости зайдется: сидят за прополкой – только головенки торчат из борозд.

Так вот – колхоз… Вначале все было хорошо. Работали дружно, весело. Твоего отца выбрали бригадиром полеводческой бригады, я согласилась быть поварихой в колхозной столовой. Люди объединились, стали как-то добрее, более открытыми друг к другу. А потом вдруг поползли слухи о каких-то «врагах народа» и «кулаках». По утрам узнавалось, что то в одной, то в другой деревне исчезали бесследно люди, а иногда и целые семьи. И вот в одну из ночей забрали семью дяди Павлуши Варго. Всех. Не оставили даже его больного, парализованного отца – вынесли в одеяле в телегу. Назвали «кулаком» и еще «врагом народа» и увезли неизвестно куда.

Для него, для твоего отца, это явилось трагедией, крушением всех светлых надежд. Ведь он знал, что его друг Павел Варго никогда не был ни кулаком – своим хребтом поднимал хозяйство, – ни тем более врагом советской власти. К нему вернулась старая, запойная болезнь. Он запил и даже исчез на несколько дней из дома. А в то время, когда он отсутствовал, случилось непредсказуемое: вороны или галки повытаскивали из земли посаженную накануне рассаду брюквы. Всю рассаду до одной, на большом-большом поле. Нам многие тогда сочувствовали, тайком говорили, что неразумным птицам такое вряд ли оказалось бы под силу и что тут действовал какой-то злой недруг. Но как бы там ни было, этого оказалось достаточным, чтобы исключить твоего отца из колхоза и назвать его «вредителем». И он не выдержал. Он понимал, что последует за словом «вредитель»… Ты должна знать, что твой отец был хорошим семьянином и добрым, любящим мужем. Но он больше всего на свете боялся разрушить ваши жизни – своих детей. Ведь Миша только что закончил курсы механизаторов, стал первым трактористом в районе. Костя хорошо учился, грезил о путешествиях. Ваня, по примеру старшего брата, тоже тянулся к земле. Ты была совсем еще маленькая, ласковая, беловолосая. Тебя он больше всех любил. Он не мог допустить, чтобы твоя жизнь и жизни твоих братьев поломались или прервались в самом начале. В кармане его куртки оказалась записка. Всего несколько слов: «Прощайте и простите. Хочу, чтобы вы жили».

Мама плакала. Я обняла ее за плечи: «Мамочка, не надо. Ну, перестань, слышишь?! Почему ты не рассказала мне обо всем раньше? Мне стыдно сейчас от того, что иногда я плохо думала о нем. Вы все говорили – „болел“, „болезнь“, а я думала, что вы что-то недоговариваете, пыталась сама домыслить. Мне казалось – вы обманываете меня, не хотите, чтобы я знала, что мой отец плохой человек, что он горький пьяница… А он… из-за нас. Из-за меня. Чтобы мы жили…»

Теперь уже мама уговаривала меня, гладила шершавой ладонью по щекам, по волосам: «Ну хватит. Успокойся. Ну что ты? Ведь уже сколько лет прошло. Значит, так было суждено. Тут ничего не поделаешь и не исправишь. Успокойся».

– Ты рассказала о… об этом Павлу Аристарховичу?

– Он просто спросил меня, что случилось с мужем? Я только ответила.

Так. Не мамино ли откровение явилось причиной того, что Павел Аристархович завел с нами – со мной (как теперь выяснилось – дочерью потенциального «врага народа») тот, столь растревоживший нас разговор. Испытывал прочность нашей (моей) позиции? Но я все равно не верю, не могу поверить в то, что в опалу государства попадали невинные люди. Не хочу, не имею права судить своего отца, но, на мой взгляд, в тот страшный июньский полдень 1933 года он проявил малодушие. Никто не посмел бы приклеить ему ярлык «врага народа», потому что он никогда (я твердо уверена в этом!) не был им, потому что человек с таким сердцем, умом, совестью не смог бы предать собственные жизненные идеалы. А он твердо верил в торжество революции и в советскую власть, безоговорочно и сразу принял их своим сердцем.

Из слов мамы я поняла, что для отца явились трагедией, а может быть, даже толчком к самоубийству арест и ссылка семьи дяди Павлуши Варго, так как он считал это дикой несправедливостью. Я помню, как зимними вечерами сидели они вдвоем при свете керосиновой лампы за нашим кухонным столом, строили, как шутила мама, какие-то «прожекты», чертили на листах бумаги схемы необыкновенных «солнечных» теплиц, обсуждали непонятные для меня темы «севооборота» и «травооборота», произносили красивые, загадочные слова «индустриализация сельского хозяйства».

С Пашкой Варго мы были ровесниками и вместе ходили в детский сад, в ту самую финскую деревню, где впервые организовался колхоз, где работали наши родители, а у меня еще и старшие братья. Он был такой же босяк, как и остальные мальчишки, такой же задира и драчун.

В детсаде мы проводили большую часть дня – завтракали, гуляли, обедали, а после «тихого часа» и легкого полдника нас распускали по домам. Пашка стрелой летел к себе, а через несколько минут заходил за мной с громыхающей сумкой. Я тоже пихала в саквояж бидон и кастрюлю, и мы отправлялись в колхозную столовую, где уже толкались в очереди почти все детсадовские. Взрослые работали на полях, на ферме, а ребятишкам поручалось обеспечивать семьи ужином. Это было удобно. Поварихи старались – еда всегда была вкусной и свежей. Конечно, и мама, и тетя Катя Варго (она тоже работала в столовой) сами могли бы захватить свои порции домой, но они постоянно «из принципа» (так говорила мама), и чтобы люди не подумали дурного, шли на работу и с работы налегке, без каких-либо сумок и кошелок.

Я с Пашкой, в общем-то, дружила, мы почти не дрались с ним (дерганье за косички не считается), но однажды он крепко подвел меня. В тот день в садике на обед подали молочный суп с картошкой. Пашка, с которым мы сидели рядом, поболтав ложкой в тарелке и презрительно сморщив нос, сказал мне тихонько:

– Это – чухонская жратва. Какой-то суп – «ротатуй»! Давай не будем есть его. Давай скажем, что мы такой не любим и хочем другой. Пусть берут откудава знают.

Я ничего не имела против молочного супа с картошкой, всегда ела его, съела бы и на этот раз, но из товарищеской солидарности поддержала Пашку.

Наш отказ, вернее, протест, явился настоящим ЧП. Возле столика, где мы с Пашкой сидели, собрался весь детсадовский персонал, начиная от страдающей одышкой толстой поварихи тети Лили и кончая заведующей – доброй, краснощекой Ольгой-ванной. Сначала нас уговаривали, потом стыдили, потом ругали. Нас называли дурными, непослушными, неблагодарными детьми. Впрочем, все эти слова уже относились ко мне одной. Пашка почти сразу же сдался, пошел на попятный и, слопав свой «суп-ротатуй», вместе со всеми ребятами с живым интересом наблюдал, чем же закончится неравный поединок. А я сидела перед остывшим супом, опустив голову, вытирала кулаком слезы, ненавидела всей душой вероломного Пашку и упорно продолжала твердить, что я разлюбила молочный суп с картошкой и поэтому не стану его есть.

Наконец передо мной поставили тарелку какой-то другой, наспех сваренной похлебки, и я в полном одиночестве (все ребята давно пообедали и лежали в своих кроватях), через силу (есть совсем уже не хотелось) завершила трапезу. После этого случая за мной прочно укрепилась репутация упрямого ребенка, а я впервые в жизни познала горькую цену предательства.

Конечно, тот давний эпизод не может как-то характеризовать Пашку, но, хорошо помню, с тех пор он для меня перестал существовать. Напрасно по дороге в садик или на прогулке Пашка, словно бы случайно, налетал на меня, подставлял мне подножку или толкал в сугроб. Напрасно в «тихий час» кукарекал петухом под одеялом или блеял по-козлиному – я его в упор не замечала. А когда вскоре их всех увезли, помню, жалела Пашку и даже плакала вместе с мамой.

Ох, голова моя идет кругом. Кто знает – где правда, а где кривда, где быль, а где небыль? И кто поможет мне в этом разобраться? Не забылось наше семейное горе, когда раскулачили семью тети Мани, родной сестры мамы, моей тетки. Говорили, что в молодости тетя Маня была красавица. Она вышла замуж в Новгородскую губернию за состоятельного тамошнего мельника. По рассказам тети Ксении, которая часто гостила в Новгородчине, у них был большой солнечный дом с паркетными полами и красивой мебелью. Когда их увозили в морозную ночь – разрешили взять из одежды только то, что оказалось на них надето. У тети Мани с дядей Петей было десять детей, и вот последнюю, грудную дочку им удалось «потерять» – ее незаметно взяли соседи. Впоследствии брат мамы и тети Мани – дядя Федя – съездил в Новгородчину за Аней, и она росла и воспитывалась в его семье.

Как выяснилось позже – их увезли на Север. Долго-долго не было никаких известий. А потом мы получили отчаянное письмо – уж не знаю, как только тете Мане удалось переслать его. Помню, читая письмо, мама горько плакала. Тетя Маня писала: негде жить – высадили из эшелона на голой, снежной равнине. Нечего есть. Дети болеют и чахнут… Родня принялась высылать посылки – продукты, одежду, нехитрую домашнюю утварь. Не могли только выслать главное – растоптанное доброе имя…

И опять вспоминается случай из собственной жизни, на этот раз очень стыдный. Готовя как-то очередную посылку, мама сказала мне: «Напиши письмо своим сестрам и братьям, мы положим его в ящик».

Я написала, а уже заканчивая, спросила маму: «Сколько стоит то мое платье, которое мы посылаем для Нади, – восемь или семь рублей?»

– По-моему – шесть, – ответила она и с удивлением посмотрела на меня. – А зачем тебе знать цену?

Мама встала позади меня, принялась читать через плечо. «…Пальто для Петьки стоит 15 руб. и 30 коп., а ботинки – 6 рублей. За зеленую кофту мама заплатила четыре рубля, а мое платье для Нади стоило…»

Никогда я не видела маму такой рассерженной! Молча взяла она письмо из моих рук и, разорвав на мелкие кусочки, бросила в горящую плиту. В ее глазах читались укор, холодная отчужденность.

– Ты что? Собираешься торговать этими тряпками? – спросила она с презрением. – Хочешь нажиться на чужом несчастье? – И добавила, отвернувшись: – Не надо им от тебя никакого письма. Я сама напишу.

Как же мне было стыдно! Невыносимо стыдно и мерзко. Ведь понимала, отлично понимала – как-никак не маленькая уже была – восемь лет стукнуло, – что не следует перечислять эти несчастные рубли и копейки, что выглядит это все гнусно и гадко. А вот же перечисляла! Хотелось, видимо, ощутить себя этакой благодетельницей.

Позднее семья тети Мани как-то устроилась на новом месте. На снежно-белой равнине начали то тут, то там появляться неказистые, чадящие дымом черно-серые строения – бараки. В одном из них и получили они сначала угол, а потом – комнату. Дядя Петя стал работать на строительстве Беломорканала. Начальство хвалило его, о нем даже писали в газетах. Трудились по мере сил и старшие дети. А через несколько лет – ведь беда никогда не ходит одна – дядя Петя умер. Шел на работу, упал и умер. Врачи сказали: «Не выдержало сердце». На похоронах возле красного гроба лежали газетные вырезки, фотографии с подписями: «Ударник строительства Беломорканала…»

И еще об одном «недруге народа» из нашей многочисленной родни вспомнилось мне сейчас – о забранном также однажды и сгинувшем «с концами» муже двоюродной сестры Дуняши, общей нашей с Иваном «крестной матери». Был он (к своему стыду, я даже не помню его имени) в трезвом виде тихим и робким, молчаливым и уважительным. Но водилась за ним и великая, неистребимая слабость – любил выпить. А хлебнув хмельного – преображался вдруг неузнаваемо: становился буйным и неуправляемым, принимался куражиться и подчас нести несусветную околесицу.

Вот и случилось так, что сидел однажды этот наш родственник за столом в пивнухе в окружении своих дружков-собутыльников, пил «горькую» из граненого стаканчика, закусывал прихваченной с огорода свежей редиской, а потом вдруг обвел вокруг мутным взором, поднял для всеобщего обозрения надкушенный «овощ» двумя пальцами, приосанился и произнес громко, чтобы все слышали:

– Эй, люди, смотрите! Я – как эта редиска: красный только снаружи, а внутри-то – белый…

Несколько слов всего и сказал, а пропал навеки. Тут же из пивнухи и увели его под белые рученьки… А ведь наверняка по пьяни сбрехнул про «беляка». Не всерьез же, в самом деле, так думал.

Так что же? Выходит, я тоже, как и Павел Аристархович, обвиняю советскую власть за то, что она несправедливо и жестоко обходилась с некоторыми людьми? Ну уж – нет! Ни в коем случае! Конечно, как говорит дядя Саша, ошибки были: лес рубят – щепки летят. Но советская власть тут не виновата. Мне кажется, произвол творили на местах недобросовестные, нечистоплотные, корыстные люди, пробившиеся к начальственным креслам. А Сталин и другие наши руководители просто не знали, не могли знать, что происходило в низах.

Что же касается подлинных «врагов народа», таких как матерые шпионы и предатели Троцкий, Зиновьев, Бухарин, Рыков, Каменев, – я никогда и никому не поверю, что Сталин умышленно убирал их со своего пути, что классовая борьба обернулась заурядной борьбой за власть, за личную корысть. Никогда и никому не поверю! Ведь я не забыла еще наше духовное единство и наше общее презрение к этим отщепенцам и отступникам, не забыла наши лозунги: «Комсомолец, помни: враг подстерегает повсюду!» Не забыла тот общий подъем, когда люди требовали: «Смерть предателям!», «Смерть подлым изменникам Родины!».

6 октября

Среда

Взят Донбасс! Донбасс снова советский! Как мы и предполагали, после освобождения Харькова наступление наших войск не прекращалось. Немцам грозил новый «котел», но они заблаговременно сумели выкарабкаться из него. Преследуя их, советские армии продвинулись на Запад на 300 километров, отбросили фашистов за Днепр. Освобождены города Таганрог, Сталино. В общей сложности разгромлено 13 немецких дивизий!

Конечно, эти сведения не из газеты. «Новое», то бишь «Лживое слово» повествует о событиях в Донбассе и на Днепре, как всегда, крайне скупо. О новой, грандиозной победе советских войск можно лишь догадываться по отдельным предложениям или, как говорится, читая между строк. Однако какие плачевные интонации и злоба звучат в каждой фразе. В то же время продолжают и бахвалиться: мол, в фашистских руках еще вся Правобережная Украина и Крым, мол, еще не все потеряно, мол, русские скоро выдохнутся, уже выдыхаются, а славные сыны Рейха полны сил, энергии и отваги и ждут только последнего приказа великого фюрера, чтобы незамедлительно начать разделываться с «красными варварами». Надо же, до чего заврались!!

Мы подумали было, что в Дейтчланде будет объявлен новый траур, но теперь нацистам, видно, не до скорбных церемоний. Да ведь если так пойдет и дальше, не пришлось бы им каждый день справлять траурные поминки…

За окном ветер завывает на разные голоса, а дождь, не переставая, барабанит по стеклам. Кошмар! А впрочем, чему я удивляюсь, ведь на дворе уже октябрь, – по нашим российским понятиям – глубокая осень. Как быстро, как невозвратно быстро летит время! Давно ли, кажется, была весна и под плавящимся в небесах юным майским солнцем мы сеяли бураки[85]. А сейчас края стылых луж нередко затягиваются по утрам мутной, предольдовой пленкой, и уже началась уборка. О Господи. Так, чего доброго, и состаришься здесь, на этих опостылевших чужих полях, и подойдешь незаметно к последней своей жизненной черте…

А между прочим, пусть время бежит еще быстрей, еще скоротечней. Ведь должен же когда-нибудь прийти конец нынешнему аду, должен же наконец решиться вопрос: жить или не жить? Ведь бесконечно не может длиться ни одно событие, ни одна история.

Так, надеюсь, случится скоро и с этой ужасной войной. Придет время, наступит тот час, когда закончится наконец страшная человеческая бойня, смолкнут залпы и стоны и над политой кровью землей взойдет снова благостное солнце Мира… Не скоро, ох, далеко не скоро забудется в людской памяти все пережитое. Оплачут родные пропавших воинов-героев, заживут раны и затянутся шрамы у калек и увечных, вновь закипит, забьет ключом жизнь. Мирная жизнь! Как хотелось бы, как хотелось бы дожить до тех пор!

…Будет жизнь хороша,

Эх, дожить бы,

Чапай, до далеких, счастливых времен…

Песня замечательная, да только, если честно признаться, – не для нас она. Ее пели и поют люди, которые боролись и борются за светлое, счастливое будущее, которые проливали и проливают за него кровь, отдают свои жизни. А какое право имеем мы, угнанные в рабство невольники, а следовательно, косвенные изменники собственного народа, петь ее, да и вообще надеяться на какие-то иные, добрые для нас перемены?

Недавно Иван-Малой из «Шалмана» на мои горячие уверения в том, что недолго уже осталось нам ждать, что скоро вернемся в Россию, резонно возразил мне: «Легко сказать – „скоро“ да „вернемся“… А примут ли нас там, в России?..»

Да. Чего ждем мы и на что надеемся? Чем заслужили мы, потерявшие Родину и работающие на врага изгои, будущую хорошую жизнь? Как страшно, как невыносимо страшно и горько думать об этом!

Одно я знаю теперь твердо – то, что уже не раз повторяла и в душе, и здесь, на этих страницах: что «лучше умереть стоя, чем жить на коленях». И еще я знаю крепко, что все счастье мое – Россия, вся жизнь – Россия, все мои мечты, помыслы и надежды – о тебе и с тобой, любимая, родная Отчизна. Иначе и быть не может. Без Родины невозможны ни жизнь, ни счастье, ни свобода. И если не примешь ты меня, оттолкнешь сурово и отчужденно, – то к чему же тогда и жить?..

Но пока я жду и надеюсь. Верю в тебя, моя великая Россия, верю, что вернусь к тебе, к родным русским полям, если… если только, увы, не загнусь до тех пор в «Великогермании». А до этого, кажется, уже недолго. Сегодня целый день без разгиба таскали из земли сахарные бураки. Просто не представляю сейчас, как только сумела выдержать до конца работы. Возвращалась домой, еле волоча ноги, и вообще чувствую себя так, словно кто-то целый день колотил меня дубинкой. Вот она, подневольная жизнь раба! Нелегко достается кусок хлеба, к тому же еще и десять раз оговоренный. Опротивело все до тошноты, до рвоты, и даже эти бураки, такие с виду безобидные, кажутся похожими на толстопузого жадюгу Шмидта и подобных ему господ-хозяев.

9 октября

Суббота

Темно. Пасмурно. Небо завесилось

Непроглядной седой пеленой.

Как на небе без солнца не весело,

Так и мне – от разлуки с тобой.

Нагоняет тоску одиночества

Шум дождя, монотонный, глухой…

Небо, вылейся, выплачись дочиста,

Вытрись накрепко тучкой сухой.

Слышишь, милый, в ночи одиноко

Рвется к небу моя мольба?..

Где, в каком далеке-далеком

Заплутала твоя судьба?

На каких перепутьях – дорогах

Твой остался невидимый след,

Кто, когда, у какого порога

Затеплит для тебя свой свет?

Нет, не я тебя в путь провожала,

И не мне тебя, выйдет, встречать…

Оттого и тоска кинжальная

Сердце рвет опять и опять…

Почему-то в последнее время мне часто-часто снятся похожие один на другой, почти одинаковые сны… Я иду с поля, а возле хозяйского крыльца хмурый Шмидт вручает мне вместе с газетой тоненький конверт со знакомым мелким почерком. Волнуясь, – никак не рвется бумага, – я торопливо вскрываю его, достаю исписанные листки, разворачиваю их непослушными пальцами. Однако прочитать текст никогда не удается, обязательно что-то мешает. То бежит прямо на меня, стуча звонко подковами по асфальтовому покрытию двора, чужая, невесть откуда взявшаяся, белая, в дымчатых «яблоках» лошадь. То вдруг оказывается рядом злорадно ухмыляющийся Квашник, протянув единственную, непомерно длинную руку, выхватывает из моих пальцев драгоценные листки. А то, словно по злому волшебству, буквы слов превращаются в непонятные иероглифы – в затейливые закорюки, кружки, квадраты… После таких снов всегда просыпаешься с огромной тяжестью в душе: ведь вот – держала, держала же в руках жданную весточку, а узнать, что в ней, – не сумела… Получу ли я когда-нибудь – не во сне, а наяву – хотя бы совсем коротенькое, совсем крохотное письмецо от тебя, Колесник?

Уже поздно, почти одиннадцать. Но спать не хочется, да к тому же завтра – воскресенье. Так что посижу еще немножко, вопреки приказу жадного Шмидта, потранжирю «электролихте».

Все последние дни хожу под впечатлением разговора с Павлом Аристарховичем и неожиданного признания мамы. Пытаюсь и никак не могу докопаться до истины – кто же все-таки был правым, а кто неправым в постигших простой народ суровых судилищах? Не может быть, чтобы мы все заблуждались и находились бы под воздействием какого-то массового недоброго психоза (гипноза?)! И от кого этот психоз (гипноз) исходил, и кому, и для чего он был нужен? Ведь все мы свято верили, да я и до сих пор продолжаю верить, что все, что у нас ни делалось, было правильным, и по иному не могло быть… Сейчас мне думается: а что? – может быть, и с нашим Максимом Петровичем тоже произошла тогда роковая ошибка и он, возможно, уже оправдан и теперь снова работает в какой-либо школе в прежней должности.

Максим Петрович был у нас учителем физкультуры. Небольшого роста, смуглый, ловкий. Темные прямые волосы с косой челкой на лбу, редкие оспинки на щеках и на подбородке. Именно с ним, с Максимом Петровичем, связаны самые яркие школьные впечатления. Весной он ходил с нами в походы, умело разжигал сумеречными майскими вечерами жаркие костры на лесной опушке, весело ойкая, перекидывал с ладони на ладонь обжигающую, обсыпанную пеплом картошку, первый заводил песню «…Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…» или будоражил наше воображение задушевными беседами о недалеком, прекрасном будущем. Он был добрый, а главное, никогда не унижал нашего, ребячьего, достоинства. Если вдруг у кого-то что-то не получалось на уроке, Максим Петрович никогда не делал громогласных замечаний, не высмеивал «неумеху», а, подозвав его к себе, негромко объяснял, в чем допущена ошибка и как ее, этой ошибки, в следующий раз избежать. Доверительно, спокойно так говорил, без привычного взрослого раздражения, словно бы с ближайшим другом беседовал. И конечно же, в дальнейшем «неумеха» старался изо всех сил и добивался-таки удачи! Как же можно было не постараться, если знаешь, что в тебя, в твои силы и возможности верят!

В те давние уже годы моим постоянным огорчением являлся мой рост. Я была самой маленькой в классе и на линейке всегда стояла последней. И вот, помню, когда передвигалась, неуклюже балансируя и нелепо взмахивая руками, по бревну, Максим Петрович, присев на корточки, потешно раздувал щеки и дул на меня. Мол, держись крепче, махоня, сейчас вот фукну посильней – враз улетишь… Ребята смеялись, и я, спрыгнув наконец с бревна, тоже смеялась вместе со всеми. Мне почему-то не было обидно от таких его шуток. И вдруг эта страшная фраза: «враг народа». Растерянность учителей, и наше непонимание случившегося. И нелепое, подспудное, грызущее чувство вины – ведь рядом с нами ходил, жил враг – наверняка коварный и злобный, а мы не смогли своевременно распознать его и, что еще хуже, были привязаны к нему, любили его…

А позднее еще одно событие взбудоражило школу. У сестер Авик, эстонок по национальности, отец тоже оказался врагом народа. Старшая Аста училась уже в седьмом, выпускном классе, а младшая Ада – в нашем, пятом. Аста была высокая, хрупкая, очень красивая девочка, с большими серыми глазами и пышными, стриженными до плеч волосами. Адка же, наоборот, напоминала сдобную булочку, такая была вся из себя круглая, мягкая, белолицая. Мимо ее толстой, цвета спелой соломы косы не мог пройти либо пробежать равнодушно ни один мальчишка.

Ада первая из всех наших девчонок завела «серьезный роман» с шестиклассником Шуркой Шеффером. Как мы все ей втайне жгуче завидовали! Когда нам доводилось бывать вместе с ними в кино в нашей старой кирхе, – а Ада непременно ставила об этом кого-либо в известность, – взгляды всех девчонок, естественно, были обращены не на экран, а на заднюю скамью в левом ряду, где без передыху целовались Адка и Шурка. Они начинали целоваться сразу же, как только гас свет в зале, и продолжали заниматься этим с редкими перерывами до конца сеанса.

И вот три слова – «дочери врага народа» – сразу отделили сестер от остальных учеников. Словно глухая, стеклянная стена поднялась перед ними. Они были тут же, рядом, но в то же время находились далеко, по ту сторону. Ближайшие подруги Асты и Ады делали вид, что не замечают их, игнорировали робкие попытки сестер вступить в разговор, демонстративно убегали от них, если те ненароком приближались. Мальчишки не дергали больше Адку за ее золотую косу, и даже Шурка – даже Шурка! – перестал заглядывать на переменках в наш класс и не приглашал ее теперь в кино… Наверное, это было жестоко с нашей стороны, как я теперь понимаю, – конечно жестоко! Но такой уж существовал у нас в то время настрой, такая была общая вражда и нетерпимость к тем, кто пытался чем-либо посягнуть на нашу свободу, помешать нашей счастливой жизни.

И наступил день, когда Аста и Ада не пришли в школу. Позднее мы узнали, что их выслали из Стрельны, отправили куда-то очень далеко как семью врага народа.

Почему я так упорно вспоминаю обо всем этом? Сама не знаю. Не потому ли, что хочу еще и еще раз уверовать в то, во что и так беспредельно верю, в чем не разуверюсь никогда…

Сегодня, возвращаясь вечером с поля, зашли с Мишкой на опушку Нагельского леса и неожиданно наткнулись на густые, колючие заросли кустарника, сплошь обсыпанного никогда не виданными нами ранее приторно-сладкими ягодами. Черно-лакированные, брызжущие чернильным соком, они внешне очень похожи на малину, но обильно утыканные колючками стебли кустарника не растут вверх, как у малинника, а стелются, подобно стланику, по кочкам.

Мишка не внял моим первоначальным уговорам, – не есть неизвестные ягоды – вдруг они ядовитые? – принялся запихивать их полными пригоршнями в рот. Слыша рядом смачное чавканье, я тоже не выдержала, последовала его примеру. Домой мы пришли с фиолетовыми физиономиями да еще принесли с собой наполненную доверху ягодами Мишкину кепку. Встретившаяся нам возле дома Эрна вначале здорово напугала нас, сказав, что мы съели отраву, но потом, захихикав, успокоила: мол, ягоды вполне съедобные, и даже попросила отсыпать их в блюдце для Пауля.

Ну что ж, съедобные так съедобные, – значит, завтра у нас будет «чернильный» пирог. Мама уже поставила на ночь ржаную опару.

Что еще нового произошло за последние дни? Получила письма от Маргариты и Зои. Марго, как и прежде, пишет регулярно и довольно подробно. А Зоино письмо расстроило: умер дядя Толя. Оказывается, он заболел какой-то странной болезнью – сделался весь желтый, и его хозяин, испугавшись заразы, срочно отправил «фофлюхтер руссише» в лечебницу для «восточников». А там он прожил всего несколько часов (наверняка умертвили, душегубы!). Когда Зоя узнала об этом от своего хозяина, дядю Толю уже похоронили. И теперь она даже не знает, где его могила, куда сходить ей хотя бы поплакать. Видимо, зарыли, как собаку, на каком-нибудь пустыре. Эх, вот она, жизнь раба в высококультурной, цивилизованной Германии.

11 октября

Понедельник

Вчерашнее воскресенье, как всегда, пролетело быстро и, в общем-то, довольно разнообразно. Часов в десять утра заехала на велосипеде по пути в деревенскую лавку Вера. Она вновь в милости у своей «колдовки» – недавно переведена с «черного двора» в прежнюю должность. Из ее сбивчивого рассказа я поняла, что на сей раз проворовалась и угодила в жестокую опалу полька – фольксдейтчиха.

Вера усиленно звала меня сходить после обеда к Степану, но я решила не нарушать данное самой себе слово, и та укатила рассерженная.

В течение дня было много народу – и русских, и поляков. Все надеялись узнать что-то новенькое, отрадное. Но в газете, как назло, ни словом не упоминается о том, что происходит сейчас на Восточном фронте. Зато снегом на голову явилось сообщение об освобождении из плена главаря итальянских фашистов Бенито Муссолини. Оказывается, после ареста Муссолини содержался под стражей в глухой горной местности где-то на юге Италии. Избавление от плена к нему пришло с… неба. По приказу фюрера был снаряжен парашютный отряд эсэсовцев под командованием какого-то Отто Скорцени (в газете он назван «отважным сыном нации»). Освобожденного Муссолини доставили в Берлин, а оттуда его вновь переправили на север Италии, где он должен заново возродить и возглавить фашистскую партию.

Эх, союзники, союзнички! Как же они опять прошляпили и с этим Дуче, и с тем, что в Италии вновь ожил, поднимает змеиную голову фашизм!

В газете закончилось наконец печатание тороповского сериала о бедах коллективизации с мрачными предсказаниями гибельного конца российского крестьянства. Пересказывать гнусные измышления обо всем этом противно, и я не стану тратить на то бумагу.

Подошедший позднее Павел Аристархович рассказал, что в немецких газетах подробно описывается небывало дерзкая по своему замыслу операция похищения Дуче Муссолини и что, мол, надо отдать должное эсэсовцам, проявившим в столь опасном деле большую смелость и виртуозность. Следует полагать, добавил он, что теперь, когда на севере Италии вновь образовалась фашистская республика (Дуче дал ей новое название – «социальной») и начались массовые жестокие расправы с противниками старого режима, – что теперь правительство маршала Бадольо не сможет и дальше бездействовать и, вероятно, мы скоро услышим о предпринятых им ответных контрмерах. Дескать, оно вынуждено что-то предпринять.

Ну что же – поживем, увидим.

Я показала Павлу Аристарховичу пачку газет с тороповским сериалом: «Ну, разве можно так врать?! Прочтите, здесь же сплошные небылицы. Мы много говорили по поводу этих статей и пришли к одному выводу: сейчас, когда почти все мужчины на фронте, именно колхозы способны выдерживать столь огромное напряжение. Именно сплоченные коллективные хозяйства, а не отдельные, разрозненные единоличные дворы. Особенно если учесть, что половина земель была занята неприятелем».

Мельком взглянув на газеты, Павел Аристархович небрежным жестом отстранил их рукой: «Я просматривал сии опусы. Весьма вероятно, что при описании советского крестьянского быта краски сильно сгущены. Но автор, несомненно, прав в одном: коллективизация в том виде, как она проводилась, нанесла сельскому хозяйству нашей страны, – (он так и сказал – „нашей страны“), – огромный вред. Точнее – вред в перспективе. И вот почему. Начисто разорены самые крепкие российские подворья, а их создатели и владельцы либо сразу физически уничтожались, либо обрекались вместе с семьями на неизбежное постепенное вымирание. Таким образом, класс крестьянства оказался абсолютно лишен передового прогрессивного отряда сельских тружеников, а отданная в неумелые и подчас нерадивые руки земля с годами неуклонно начнет хиреть и дичать…»

Он коснулся рукой лежащих перед ним газет.

– Не могу знать, насколько известен простым советским людям трагизм после НЭПа, а в западной прессе в свое время публиковались данные о беспрецедентных результатах коллективизации в СССР. Лишь на Украине в 1929–30 годах подверглось репрессиям более одного миллиона крестьян, так называемых – кулаков, середняков, подкулачников. Еще столько же арестовано специалистов сельского хозяйства – ветеринаров, агротехников и кооператоров, к которым был применен привычный ярлык «вредителей». В итоге осенью 1932 года на Украине и в Поволжье вспыхнул страшный голод и мор, по своим размерам равный национальным бедствиям. Голод унес около семи миллионов жизней…

Павел Аристархович невесело усмехнулся:

– На ваших лицах я вижу обычное недоумение и недоверие. Сейчас вы наверняка думаете: старый, недобитый контрреволюционер и белогвардеец снова плетет ложь на советскую страну, пытается посеять смуту в наших душах… Так вот, смею вас заверить, я давно уже не белогвардеец, да, по сути дела, никогда и не был им. Как никогда не был контрреволюционером, противником советской власти. Наоборот, в свое время я искренне, от всего сердца приветствовал революцию. Но, как истинно русский человек, которому небезразлична судьба Отечества, я не могу не замечать и тех промахов и ошибок, на мой взгляд – злонамеренных промахов и ошибок, – что допускаются правительством Сталина и которые отнюдь не способствуют физическому и духовному укреплению государства. Ведь если бы не было диких репрессий 29–33 годов среди крестьянства, последующих бессмысленных расправ с народной интеллигенцией, потомственными военными кадрами, а в дальнейшем и с истинными большевиками-ленинцами – еще неизвестно, каким был бы ход нынешней войны, смог ли бы враг оказаться у стен Москвы и Ленинграда?! Лично я сомневаюсь даже в том, осмелился ли бы Гитлер вообще развязать войну.

Эва, куда этот «бывший» опять клонит! Не дает ему покоя то, что происходило в нашей стране! А мне, наоборот, подумалось сейчас вот что: если бы не было у нас той великой, очистительной классовой борьбы, в которой мы все были и участниками, и свидетелями – оставалась ли бы наша страна сегодня по-прежнему свободной и независимой? Избавившись ценой большой крови и страданий от собственных эксплуататоров, не оказалась ли бы она по милости предателей в более тяжкой кабале – под гнетом иностранных капиталистов?

Конечно, никто из нас не думал, не гадал, что фашистам удастся проникнуть в Россию столь глубоко, но ведь были, наверное, на это свои причины. Возможно, первоначальные наши неудачи как раз и являются следствием вредительской деятельности тайных наших врагов. Зато теперь-то все встало на свои места – паршивых оккупантов гонят, гонят с русской земли! Весь народ поднялся на священную борьбу, а это значит, что он, народ, верит своему правительству. Можно обмануть сотню, пусть тысячу человек, но всю страну обмануть невозможно, или я не права?

Павел Аристархович ушел, а у меня, как всегда после подобных «разборок», еще долго ныло в левом боку и даже дрожали руки. Чтобы успокоиться, взяла своего Пушкина, и – о чудо! Книга раскрылась как раз на той странице, где оказались прямо-таки вещие слова. Будто сам великий Александр Сергеевич присутствовал при нашем разговоре и одобрил, благословил меня в моих суждениях.

…О чем шумите вы, народные витии?

Зачем анафемой грозите вы России?..

Что возмутило вас?

…Иль нам с Европой спорить ново?

Иль русский от побед отвык?

Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал до пламенной Колхиды,

От потрясенного Кремля

До стен недвижного Китая,

Стальной щетиною сверкая,

Не встанет русская Земля?

Конечно, эмигрантам, подобным Павлу Аристарховичу, – людям, покинувшим Россию в самое тяжкое для нее время, но при этом упорно мнящим себя «народными витиями», само их положение – неопределенное, часто зависимое и унизительное, – вынуждает хулить и чернить бывшую Родину. И еще обида – горькая, едкая обида изгоев. Но мне кажется, втайне они все, – ну, если не поголовно, то почти все (такие, как поганец Торопов, – исключение) – навечно связаны с бранимой ими Россией прочной, животворной артерией. Перережь, оборви случайно эту нить – и они тотчас не смогут ни дышать, ни жить. Ведь сказал же однажды в приливе откровения Павел Аристархович: «Любовь к России замешана в крови у всех нас – это вечное, проклятое и прекрасное наше наследие».

17 октября

Воскресенье

Не заглядывала сюда неделю, но, собственно, и новостей-то особых не было. Зато сегодня есть о чем рассказать. Самая главная новость – правительство маршала Бадольо объявило войну Германии!!! Наконец-то! Неужели и теперь союзники прошляпят – пропустят столь благоприятный момент, не начнут действовать по-настоящему? Я мыслю так: если сейчас в Италии развернется нешуточное сражение, Вермахт вынужден будет снять значительную часть своих войск с Восточного фронта. А это значит, что для наших воинов-освободителей путь на Запад станет более легким и менее кровопролитным. Господи, Господи, Господи, ну вразуми же ты союзников!

Замечательное известие это принес наш старый знакомый Маковский. Сегодня он выполнил давнее обещание – пожаловал к нам «цум безухен»[86] вместе со своей новоиспеченной фрау. После обычных шумных приветствий бережно извлек из холщовой сумки и положил маме в руки небольшой пакет в серой, промасленной бумаге.

– Дас ист айне шмектен апфелькухен! Яблочный пирог, – провозгласил торжественно. – Друзья мои, мы будем пить чай и праздновать «унзере Хохцайт»[87]. – Заметив общее недоумение, разъяснил: – Ведь мы с фрау Эльзой пока не венчались в кирхе, так пусть это будет нашим свадебным чаепитием.

Пришлось выставить на стол все наши немудреные припасы – хлеб, маргарин, традиционные грибы, остатки обеденного винегрета. Позднее подошли Павел Аристархович с Юрой, и в дополнение к пиршеству на столе рядом с яблочным пирогом появились крохотные ванильные сухарики.

Фрау Эльза – пухлая, небольшого роста, опрятная и несколько жеманная старушка, с небесно-голубыми, утопающими в бело-розовых щечках глазами. Она старается держаться приветливо, беспрерывно улыбается дрожащими губами, а во взгляде проглядывают (как-никак к тем самым «страшным красным» пожаловала!) боязнь, напряжение. Едва усевшись на диван, фрау Эльза вдруг неожиданно заплакала, достав из кармана розовый в клетку платочек, судорожно приложила его к глазам.

Смущенный Маковский виновато пояснил: «Фрау Эльза никак не может свыкнуться с утратой своих мальчиков. Приход к вам, русским, растревожил больную рану. Простите ее».

Мама потребовала от меня перевода, а выслушав, сказала строго, тоном школьной учительницы: «Пусть прекратит плакать. Не следует винить русских в том, что гибнут молодые жизни. Не Россия начала эту проклятую войну. У меня тоже три сына на фронте, и я не знаю, жив ли сейчас хоть один из них».

После такой отповеди фрау Эльза торопливо и послушно промокнула на щеках слезы, в последний раз трубно высморкалась в платок, спрятала смятый розовый комочек за обшлаг рукава и, сцепив на животе пухлые, словно перевязанные ниткой пальцы, принялась внимательно поочередно оглядывать всех и слушать, что говорят.

– Англо-американцы не учли самый главный фактор – время, – убежденно рассуждал Маковский. – После их высадки в Солерно итальянские войска, озлобленные ненавистным фашистским режимом и изуверившиеся в справедливости войны, принялись спешно разоружаться. В этот момент союзникам не составило бы большого труда единым ударом выбить фашистов из всей страны. Но они не торопились – похоже, довольствовались выходом Италии из войны и захватом ее торгового и военного флотов. Зато немецко-фашистское командование не дремало, и вскоре вся Северная и Центральная Италия оказалась оккупирована гитлеровцами. Власть Бадольо сохранилась лишь на юге страны, южнее Неаполя. Туда бежали из Рима король со своей свитой и члены правительства.

– Сейчас, – говорил Маковский, – на оккупированной территории Италии приобретает размах движение Сопротивления, которым руководят коммунисты и антифашисты. Повсюду создаются партизанские отряды имени Гарибальди, народ поднимается на борьбу с оккупантами. В конце сентября в Неаполе произошло восстание, в результате которого остатки разбитого немецкого гарнизона даже вынуждены были оставить город.

Если это правда – молодцы гарибальдийцы! Мне сразу вспомнились слова Райнгольда Гельба, которые он сказал нам однажды: «Итальянцы – это ленивые и трусливые скоты… Они бросают все и бегут, едва заслышат гул русских снарядов».

А вот и не так это вовсе! Если дело касается защиты своего Отечества, своего народа, то оказывается, что и итальянцы могут быть и отважными, и храбрыми.

Дядя Саша – они с Михаилом подошли вскоре – высказал предположение, что если действительно правительство Бадольо объявило войну Германии, то наша страна, а также Англия и США должны будут признать Италию своей союзницей. А это резко усилит международную изоляцию фашистского Вермахта, нанесет ему непоправимый моральный урон. Ведь Германия лишилась своего основного партнера. Что же касается «социальной республики», что создал Муссолини, то, по мнению дяди Саши, ее дни сочтены. Безусловно, сочтены. Теперь народ поднялся, его не остановить.

Как раз в это время Анхен Гельб занесла к нам захваченную ею с почты газету. Мы все накинулись на нее. Оказывается, – все правда! На первой странице, внизу, напечатана небольшая, обведенная черной краской заметка под названием «Путь предательства», в которой говорится о том, что 13 октября незаконное правительство маршала Бадольо от имени Италии объявило войну Германии. Сам Бадольо назван в заметке гнусным предателем и изменником итальянского народа, а его окружение – подлыми мошенниками и ворами, что намерены за жалкие подачки кинуть несчастную страну на растерзание алчным англосаксам, кровожадным красным комиссарам и жидам. В заметке предрекается близкая и быстрая гибель вероломного правительства маршала Бадольо, ибо «…солдаты великого Фюрера, а вместе с ними истинные патриоты Италии, которых объединил и ведет за собой верный отец нации Бенито Муссолини, намерены в считаные дни положить конец зарвавшимся предателям и изменникам…».

Вот такие страшные угрозы посылает Вермахт на голову недавнего своего союзника. Что-то будет?

Вступивший в разговор Павел Аристархович немного остудил общее радостное возбуждение: «То, что Италия, в конце концов, сбросит фашизм, – это безусловно, – сказал он. – Однако борьба там предстоит длительная и кровопролитная. Муссолини, благодарный Гитлеру за свое освобождение, всячески содействует тому, чтобы все материальные, экономические и людские ресурсы страны оказались в руках оккупантов. Кроме того, германское правительство предвидело развивающиеся события и заблаговременно стянуло в Италию свежие войска. Что же касается попавшего вновь под фашистское иго народа, то он запуган и вряд ли способен на подвиг… В настоящее время на оккупированной гитлеровцами территории происходит настоящий разгул террора – Муссолини свирепо расправляется со всеми, кто посмел выступить против него, не щадит ни ближних родственников, ни недавних друзей».

Наши гости еще не разошлись, когда пришла Галя от Клееманна. Она была страшно расстроена – ее глаза покраснели от слез. Оказывается, Люська со вчерашнего дня сидит в «холодной». Сегодня утром ее хозяйка позвонила фрау Клееманн и сообщила, что русская служанка совершила ужасный по своей дерзости поступок, за что отправлена ею в полицейский участок, и теперь понесет должное наказание, скорей всего будет упрятана в концлагерь. Что именно сотворила Люся, фрау Клееманн не сказала Гале – отговорилась, что не знает, и, конечно, Галя весь день накручивала в своем воображении разные ужасы.

Она смотрела на меня тревожно-просительно.

– Пожалуйста, пойдем вместе к вахману. Попросим хорошенько его, чтобы простил на этот раз Люську. Пусть он разрешит нам повидать ее. Он тебя все-таки знает, может, не откажет. Ведь ты уже не раз бывала в участке. Одна я боюсь…

Разнородные чувства, признаюсь, в том числе и противный, липкий страх, владели мною, когда мы торопливо шагали с Галей в участок. Захочет ли вахман слушать меня? Не посадит ли он тотчас и нас обеих в «холодную»? Ведь неизвестно, какую дерзость позволила себе Люська, какой, выражаясь словами Гали, «фортель» она еще выкинула?

Нам повезло – вахман оказался дома. Пожилая служанка-немка в старомодном чепце, в белом, опоясывающем тощий живот переднике, неприязненно оглядела нас, велев скинуть у порога туфли, провела обеих в уже знакомый мне кабинет. Вахман, видимо, отдыхал после обеда – физиономия его была заспанная, хмурая. На диване валялись скомканный клетчатый плед, смятые подушки. Усевшись в кресло и водрузив на нос очки, он вопросительно смотрел на нас.

– В чем дело?

Я начала сбивчиво объяснять ему: «Дело, видите ли, в том, что у вас в участке со вчерашнего дня сидит сестра вот этой девушки – Людмила Лебедь. Господин вахмайстер, вы, конечно же, знаете Галю, она работает в баре у господина Клееманна. Так вот, ее сестра – Людмила… Ее почему-то забрали к вам, в участок, хотя я… Мы с Галей просто уверены, что тут произошла какая-то нелепая ошибка. Люся не может совершить ничего плохого, она всегда очень выдержанная, исполнительная… Господин вахмайстер, мы ручаемся за нее. Поверьте, это – досадное недоразумение. Пожалуйста, простите Людмилу, если она даже что-то натворила по глупости, не наказывайте ее слишком строго… Разрешите нам повидаться с ней. Хотя бы на несколько минут».

Прикрыв широкой ладонью рот, вахман лениво зевнул.

– Я не могу разрешить вам свидания по той простой причине, что в участке сейчас никого нет.

Мы с Галей обменялись быстрыми, тревожными взглядам. Галя побледнела. Значит… Значит, мы опоздали – Люську уже отправили в концлагерь…

– Твою сестру, – вахман строго смотрел на Галю, – твою сестру два часа назад забрала обратно ее хозяйка. Вздорная девчонка должна быть благодарна фрау Бергманн, которая проявила истинное смирение, простив ослушницу… Ты говоришь, – вахман перевел суровый взгляд на меня, – ты говоришь, что готова поручиться за Людмилу, и не знаешь того, что она отплатила за оказанное ей добро и за хлеб-соль черной неблагодарностью. В лице фрау Бергманн она грубо оскорбила всю немецкую нацию, позволила даже себе некоторые угрозы в ее адрес… Это вряд ли можно было бы простить, если бы не чрезмерная доброта милейшей фрау Бергманн, – она буквально упросила меня не давать ход делу, а вернуть строптивую беглянку на прежнее место. Честно говоря, меня склонило на это лишь то, что вы обе, – вахман опять уставился на Галю, – что вы обе – дочери служителя украинского духовенства. Порядочность и смирение, покорность и послушание должны быть заложены в вас с рождения. Однако, к сожалению, в твоей сестре этого, увы, не наблюдается…

Мы слушали вахмана с недоверием, с изумлением. Он назвал Люську «строптивой беглянкой». Значит, она не только что-то натворила у своей хозяйки, но еще и сбежала. Во всяком случае – пыталась бежать… Интересно, далеко ли она сумела уйти, где они ее поймали?.. А хозяйка-то, эта слащавая, лицемерная фрау Бергманн, – что на нее-то вдруг нашло, что она решила взять Люсю обратно и даже уговаривала об этом вахмана? Надо немедленно, сейчас же повидать Люську, все разузнать…

По-видимому, эти мысли и намерения были написаны на наших лицах, потому что вахман вдруг сурово предупредил Галю:

– Сегодня не пытайся встретиться с сестрой. Я запрещаю и предупрежу об этом фрау Бергманн. Пусть она побудет в одиночестве и хорошенько прочувствует свое поведение. Можешь навестить ее в следующее воскресенье… Все. Я все сказал.

Поблагодарив вразнобой вахмана, мы направились к выходу. Он последовал за нами, на пороге прихожей остановил меня:

– Мне известно, что в вашем доме по-прежнему частые сборища «остарбайтеров» и поляков. Зачем они к вам приходят? Что им надо? Я уже предупреждал и еще раз предупреждаю, что у вас и, учти, лично у тебя могут возникнуть на этот счет большие неприятности.

– Господин вахмайстер. – От радости за Люську, а также оттого, что визит закончился благополучно и мы не посажены тоже в «холодную», я вся источала вежливость и любезность, вся олицетворяла собою искренность и правдивость. – Господин вахмайстер, к нам действительно приходят иногда по воскресеньям «остарбайтеры» от Бангера или от Клодта. Еще бывает русский эмигрант – смотритель кладбища. Вы же их всех видели у нас. Уверяю вас, ничего запретного мы не говорим и не делаем – просто иногда играем в карты, вместе поем русские песни. Вот и все.

Ну, Эрна все же и гадина! Это, конечно, ее стараниями вахман информирован о том, что у нас происходит. Какое все же счастье, что она не понимает «руссише шпрахе», не может донести куда следует еще и о наших разговорах.

Домой идти не хотелось, и я зашла на часок к Гале. Она провела меня наверх, к себе, а сама спустилась в кухню, откуда принесла свой ужин – небольшой эмалированный чайник, тарелку с бутербродами. Под белой кружевной салфеткой лежали два кусочка хлеба с положенными на них тонюсенькими – на просвет – ломтиками холодного отварного мяса. В комнате было прохладно и сумеречно. Мы обе сидели на кровати, поджав под себя ноги и накинув на плечи одеяло, прихлебывали из чашек горячий морковный чай. Обстановка располагала к откровенности, и мы болтали – естественно, вспоминали еще совсем недавние дни.

Галя сказала доверительно и грустно: «Знаешь, чем дальше идет время, тем я почему-то все чаще думаю о том, что уже никогда, никогда не увижусь с Сережкой. Какая-то мрачная уверенность, что ли, появилась. И в самом деле: даже если они благополучно дошли, если он останется жив – кто и что я теперь для него? Ни жена, ни возлюбленная. Парни ведь не мы, девчонки, – они быстро забывают о своих увлечениях. Появится рядом какая-либо другая – и все, – Галя тяжко вздохнула, – и не вспомнит ни разу».

– Ну, зачем ты так? – остановила я Галю. – Учти, своим неверием ты его, Сережку, обижаешь, делаешь ему плохо. Я где-то читала, что мысли, чувства и переживания влюбленных передаются через расстояния. Честно… Вот сейчас ты плетешь на него напраслину, а ему тяжело, его душа мается и тоскует. Дурочка, он любит тебя по-настоящему, иначе бы не писал, не говорил так. Ты его фактическая жена, и вы, конечно, будете вместе. Собственно, от тебя все и зависит, ведь он оставил тебе свой довоенный адрес.

– Нет. – Галя слабо сквозь слезы улыбнулась. – Нет… Письма, слова – это все ерунда. Я сердцем чувствую. Понимаешь, мне сердце говорит, ну и еще какая-то интуиция, что ли… Мы больше не встретимся с ним, я никогда его не увижу. – Галя замолчала, понуро смотрела на меня темными в сумерках глазами.

Я решилась спросить у нее о том запретном, что уже давно неотступно и настырно преследует меня в мыслях.

– Галька, скажи мне… Вот ты была с Сергеем вместе – совсем-совсем вместе… Понимаешь, я много читала, слышала о том, что будто бы ЭТО – высшее блаженство, которое нигде, ни при каких других обстоятельствах человек не может больше испытать… Правда ли так говорят? Мне кажется… на мой взгляд – для женщины ЭТО – в первую очередь – чувство зависимости, и еще – стыд… Мне кажется, что именно стыд, а также ощущение полной женской зависимости не могут доставить никакого блаженства… А, Галя?..

– Ну, о чем ты говоришь? – Галя отвернулась, край ее щеки жарко заалел. – Стыдно, конечно. Особенно когда впервые… Но ведь ты любишь, верно? Без любви не отдашь себя – какое же тут унижение? Другое дело – любит ли он тебя тоже. Если это взаимно – стыда и, как ты говоришь, чувства зависимости не должно быть. Наоборот… Ты знаешь, это можно назвать «восторгом обладания». Я тоже о таком где-то читала. Но пожалуй, не в тот момент, нет… Уже позднее. Понимаешь, ты совсем-совсем по-другому начинаешь воспринимать его – он твой и только твой, до последней крохотной клеточки. Ну, конечно, и ты тоже – вся его, только его. Это удивительное чувство: будто ты одна знаешь, внезапно узнала и должна беречь до конца своей жизни все его достоинства, недостатки, все его самые сокровенные тайны. А он, естественно, узнал и должен беречь твои.

…Сейчас я закончила свои записи, а время-то, время-то – уже третий час ночи! Как ругалась однажды за мои полуночные сидения мама – бить меня некому! Это верно. Но и не записать наши откровения с Галей не смогла. Значит… Значит, любовь – это еще и закоренелый, махровый эгоизм, чувство единоличной собственности… Собственность порождена любовью, так же, как и любовь – собственностью.

20 октября

Среда

Безысходность… Мы в их глазах не люди, а лишь непрерывно понукаемые человекоподобные механизмы, которые можно безнаказанно истязать непосильной работой, а затем, за ненадобностью, выкинуть, обменять, даже продать. И хоть ты тресни, хоть бейся башкой об стену, хоть сдохни, наконец, – никто тебя не услышит, никто не придет на помощь… Безысходность. Вот оно – самое подходящее для нынешнего нашего положения слово, что высветилось сейчас в моем словарном закутке. Безысходность.

Не обошла беда и нашу маленькую советскую колонию. Сегодня забрали и увезли неизвестно куда Галю и Василия. Произошло все неожиданно. Часов в одиннадцать утра Шмидт позвал их обоих с поля, а когда мы пришли в полдень домой, Галя и Василий уже успели собрать свои вещи. У Гали лицо распухло от слез. «Ой, мамочка ридная, – горько причитала она, – да куды ж вин нас зараз тягае. Теперь воны менэ зовси замордують».

Невеселым был этот обед. Едва вышли из-за стола, подъехал Шмидт на своей бричке. Войдя в комнату первым долгом уставился на кровати отъезжающих: «Собрались? Одеяла и подушки мои случайно не захватили с собой? То-то же…»

Мама спросила с вызовом:

– Ну и куда же – вохин – ты их теперь гонишь – вегтрайбен?

Шмидт нехотя пожал плечами: «Тут не я решаю. Возможно, останутся оба в Мариенвердере, будут трудиться на каком-либо предприятии, а возможно, отправятся дальше, в другие города, для работы в шахтах, либо на железную дорогу. В Германии дел на всех найдется. Сейчас я должен отвезти их „нах арбайтзамт“».

– Что же получается? – сказала я. – Летом, когда работали как каторжные, были нужны. А теперь, когда с полей все убрано прочь со двора… Гоните, словно собак приблудных.

Миша поддержал меня:

– Что же ты, ту, май-то, не понимаешь?! Боятся, что они обеднеют, что объедят их!

Шмидт повысил голос:

– Приказ об отправке лишних остарбайтеров на биржу получили все бауеры, не я один. Ваше дело не обсуждать действия магистрата, а подчиняться! – Он смотрел на меня с угрюмой насмешкой: – Ты, я вижу, очень жалеешь эту бездельницу. Так я не возражаю – можешь заменить ее… Собирайся, время еще есть! – Он откровенно издевался надо мной. – А впрочем, для тебя еще не все потеряно – думаю, это не последний бефель[88]. Получим следующий приказ – вот ты и отправишься. И ты тоже! – Обернувшись, он раздраженно ткнул кнутовищем в сторону Мишки. – Развольничались тут! Слишком много рассуждать стали!

– Всё! Кончать разговоры! – Шмидт привычно перешел на «ор». – Берите свои вещи и – марш к повозке. Лось! А остальные отправляйтесь в поле! И чтоб сегодня все бураки на дальнем участке были убраны в бурты! Я вечером проверю. – У порога он обернулся. – Кстати… Сегодня среда. До конца недели у вас должно остаться лишнее продовольствие – лебенсмиттель. Учтите, что при следующей выдаче картофеля, муки, остальных продуктов я вычту эту разницу.

Жлоб поганый.

Мы все поочередно обнялись с Василием и Галей, наказали им обязательно сообщить о себе, прислать новые адреса. Семья Гельба в полном составе вышла из дверей своего дома. Гельбиха и Анхен, остановившись на крылечке, сочувственно покивали Василию и Гале, а заодно и нам, остающимся. А Гельб и Генрих, не обращая внимания на усевшегося уже в бричку Шмидта, один – спокойно, другой – не без вызова, крепко пожали Василию и Гале руки.

Проводив повозку взглядами, мы отправились в поле. Шли молча. Только Мишка невпопад, запоздало огрызнулся в адрес Шмидта: «Напугал, ту, май-то, аж коленки дрожат! – „Вы-чту раз-ни-цу!“ Да я этой картошки и брюквы больше в своих карманах натаскаю…»

А вечером Леонид понес Клаве записку от Василия и принес новое неприятное известие. От Бангера отправлен на биржу труда дядя Саша. Отвозил его Лешка Бовкун и сказал, что встретил в толпе «восточников», что собралась возле «арбайтзамта», много знакомых, в том числе Василия от Кристоффера, Петра и Ивана-Малого из «Шалмана» и даже Ваню СМЫК. (Вот уж не думала – не гадала, что этот дешевый холуй тоже окажется в числе «лишних». Как же «хызяин» и «хызяйка» решились расстаться с ним?)

Да. Вот и осиротела наша «разношерстная», но, в общем-то, довольно дружная «семья». В эти вечерние часы в доме царят непривычное уныние, пустота. Очень жаль Василия. Он хороший человек, хотя иногда – особенно в вопросах быта – может быть по-бабски капризным и занудливым. Но наверное, это можно извинить – ведь и у каждого из нас есть какие-то недостатки и изъяны характера, – как говорится, все мы люди, все человеки. Главное же достоинство Василия – это смелость и принципиальность, умение постоять за себя. Он никогда не заискивает и не лебезит ни перед Шмидтом, ни перед кем бы то ни было. Правда, в последние месяцы его авторитет в моих глазах несколько пошатнулся (из-за его связи с Клавдией – ведь оба женатики!), но в то же время я благодарна ему за то, что он, по-взрослому умный и знающий, всегда относился ко мне «на равных», а в некоторых, правда, давних, щекотливых конфликтах с «домашними», – безоговорочно поддерживал меня.

Очень жаль, конечно, и Галю. И потому, что ее, слишком робкую и безответную, действительно могут «зовси замордовати», если она попадет в такое проклятое место, как Брондау или Петерсхоф. А также и потому, что Галя оказалась хорошей подругой. Я смело делилась с нею всеми своими переживаниями, так как убедилась, что она умеет хранить чужую тайну и, не в пример хотя бы Вере, никому не разболтает. И Галя тоже всегда была откровенна со мной. Не далее как вчера, когда мы вдвоем с ней дробили в душевом закутке турнепс для скота, она, засмущавшись, призналась мне, что ей очень нравится Сашко от Клодта. В прошлое воскресенье, рассказывала Галя, они встретились в «Шалмане», и Сашко тоже дал ей понять о своем интересе к ней. Он пошел ее провожать и по дороге попытался обнять ее. Но, по словам Гали, она «злякалась[89]и не далась ему». Наверняка сегодня Галя плакала еще и о своей едва начавшейся, но уже порушенной любви.

Но безусловно, больше, больше всех мне, да, пожалуй, и всем остальным, жаль дядю Сашу. Как его будет недоставать нам! Исчезнут теперь наши неторопливые воскресные вечерние беседы, когда он так интересно и занимательно мог вести рассказ на любые темы. И некому теперь будет так обстоятельно, как умел он один, ответить на те или иные каверзные вопросы, которые то и дело ставит перед нами нынешняя противоречивая, подневольная, протекающая на чужой стороне жизнь. Да, очень, очень жаль дядю Сашу. Куда-то теперь он попадет?

23 октября

Воскресенье

Снова промелькнул день «для себя», снова впереди шесть долгих-долгих дней «для господина». И так – без конца, без края. Мелькнет, как «луч света в темном царстве», жданное воскресенье, и опять гни спину на проклятой каторжной работе, тяни лямку до следующего выходного дня – жди, о чем-то мечтай, на что-то надейся. А настанет воскресное утро, и не заметишь, не увидишь, как его сменит вечер. И окажется, что и радости никакой не было, и мечты прошли стороной, и надежды не сбылись. («Луч света в темном царстве». Эх, разнузданная власть самодурки Кабанихи над бедной Катериной в сравнении с нашей-то рабской действительностью – это всего лишь невинная, безобидная сказочка.)

До обеда просидела дома, занималась обычной воскресной уборкой, скучала, зевала. Но потом пришли гости – Вера, а с нею (наконец-то!) и Женя, которую я уже давно ждала и которой была особенно рада.

Внешне Женя почти не изменилась. После лагеря (ей повезло – весь срок наказания она отбыла истопницей в санитарном бараке, иными словами – в лагерной бане), так вот, после отбытия наказания «арбайтзамт» направил ее на работу в большое поместье где-то в округе Данцига. Кроме нее, там трудятся еще 12 человек русских, а также поляки и пленные французы. Хозяйка поместья вдова погибшего в «Сталинградском котле» гитлеровского оберста[90] давно уже укатила «мыкать горе» на какой-то курорт, а всеми делами в поместье заправляет пожилой хромоногий немец – управляющий. Он обращается с Женей сурово, зовет ее не иначе как «флюхтлингин» – «беглая», разрешает отлучаться куда-либо со двора лишь раз в месяц.

Вчера Женя получила «аусвайс» для поездки в Мариенвердер к матери, на сырную фабрику. Там ей удалось поговорить с одной из немок, под началом которой работают тетя Даша и Мишка, и та, имея какие-то связи с «арбайтзамтом», обещала ей посодействовать в переводе из поместья сюда. Это было бы, конечно, большой удачей, считает Женя.

Я попросила Женю рассказать более подробно о прошлогоднем побеге. Оказывается, у них не все было гладко. Почти сразу, чуть ли не на второй день, начались разногласия и мелочные распри между Василием и Игорем, – видимо, никак не смогли поделить между собой лидерство. (А Василий-то об этом нам ни разу и не заикнулся). Дошло до того, что Игорь, Сашко, а с ними и Женя решили отделиться от Василия и Михаила и продолжать путь самостоятельно. Последний неприятный разговор произошел поздним вечером на привале, невдалеке от одинокого хутора, и тут как раз Женя заболела. Она и до этого уже в течение нескольких дней чувствовала себя плохо – болела голова, ломило все кости, а теперь свалилась окончательно. Утром выяснилось, что идти дальше Женя не может. У нее подскочила температура, а ноги распухли, покрылись красными, горячими, плотными на ощупь затвердениями. В то утро она полностью разочаровалась в Игоре – по ее словам, узнала, «кто есть кто». То, что ей довелось услышать, явилось сокрушительным открытием: ведь именно Игорь больше всех уговаривал ее решиться на побег, а Женя… Женя верила его словам, так как втайне симпатизировала ему.

…Она дрожала от озноба на разваленной копнушке сена под накиданным на нее ворохом одежды и не могла открыть глаз от сверлящей боли в висках. Ребят рядом не было, но они находились где-то вблизи, до Жени доносились их негромкие голоса. Сашко отправился в разведку к виднеющемуся за проселочной, раскисшей от затяжных дождей дорогой небольшому хутору в надежде лучше сориентироваться на местности, а если повезет, то и раздобыть хотя бы немного картошки и хлеба. Остальные поджидали его в редком кустарнике на краю скошенной луговины… Женя вздрогнула от тихого хруста ветки. Рядом послышались шаги. Чья-то рука подоткнула край сползшего с копны пальто, задержалась на секунду на ее пылающем лбу, затем шаги так же тихо удалились. Сквозь горячечный туман до ее слуха донеслись приглушенные, отрывочные слова Игоря: «…Она спит сейчас. Голова – как огонь. В общем так, мужики, дела наши – хуже некуда. Вы как хотите, а я не могу ждать. Это с ней надолго. Вы только посмотрите на ее ноги… Она и через неделю еще не сможет идти. Не нести же на руках. Мы в ловушке, нас всех перебьют, как зайцев. Надо решиться…»

Сознание на миг провалилось, и Женя не услышала окончания фразы Игоря, не узнала также, что ответили и ответили ли ему вообще Михаил и Василий. Но услышала возмущенный голос вернувшегося Сашко: «То, что ты предлагаешь, – свинство. Уж если пошли вместе – надо до конца! Я осмотрел окрестности хутора, заглянул во двор… Насколько я понимаю, там живет польская семья. Возле сарая режут солому старик и молодая девчонка, они говорят по-польски. Хутор расположен на отшибе от деревни и от других хуторов – до ближайшего фольварка – метров 500–700. Сразу же за хозяйственными постройками тянется в сторону леса неглубокий, поросший кустарником овражек. В конце концов, можно всегда вовремя скрыться… Главное, сейчас бы не напороться на немцев или на полицаев, ведь уже совсем рассвело. В общем, я считаю, – заключил Сашко, – хватит заниматься болтовней, а надо действовать. У нас один выход».

Женя помнит, как, провиснув тяжело между Михаилом и Сашко, тащилась она шаг за шагом на чужих, непослушных ногах к крытому потемневшей дранкой строению, как безвольно соскальзывали с их плеч ее пудовые руки, каким бесконечно долгим и мучительным был тот путь. Помнит испуганные, слезящиеся глаза пани Евы, когда она стелила дрожащими руками для нее постель в тесной каморе за кухней. Помнит суровый, непроницаемый взгляд старого пана Калиниса и неподвижные, полные страха, сострадания и жалости зрачки их юной внучки Крыси.

Женя не имела представления о намерениях ребят, у нее не было сил говорить с ними об их планах. Но пока – она знала это! – они были здесь, рядом. Со двора доносились их голоса, звон пилы и стук топора, заливистый, молодой девчоночий смех. Дважды в ее каморку заходил Игорь, оживленный, как всегда самоуверенный. Присаживался на табуретку, взяв Женю за пылающую руку, говорил о том, что теперь, слава Богу, все в порядке, все нормализовалось, что хозяева хутора – он сам убедился в этом – вполне надежные люди, что она, Женя, скоро поправится и они все вместе снова тронутся в путь… Она лежала, отвернув голову к стене, не открывая глаз, из которых струились по щекам горячие слезы, делала вид, что спит.

Их взяли в первую же ночь. Женя очнулась от чужих криков, от звуков ударов и от отчаянного Крысиного визга. Дверь ее каморки распахнулась. Вошли двое, в немецкой форме, с железными подковообразными бляхами на груди. Фельджандармерия! Один из вошедших двумя упакованными в черные перчатки пальцами брезгливо приподнял край пестрого лоскутного одеяла.

– Большевистская сука… А ну, говори, откуда сбежала! Быстро! Название города, деревни, фамилию хозяина предприятия, бауера! Шнелль!

Она поняла: от ребят эти ищейки пока не добились ничего. Значит, и ей следует молчать. Молчать, и все. Она устало опустила веки. Пусть убивают. Смерть от побоев – это, конечно, страшно, но надо выдержать. Только бы все кончилось как можно скорей.

Однако ее не тронули. Женя слышала, как один из жандармов раздраженно втолковывал в сенях перепуганному, униженно твердящему одну и ту же фразу: «Пшепрашемо, панове»[91], старому пану Калинису: «Мужчин мы забираем с собой, а русская беглая останется здесь. Смотрите за ней! Провороните – сами отправитесь в концлагерь! Вскоре мы навестим вас. Если же случится, что русская сдохнет, – немедленно сообщите об этом в полицейский участок».

Женя не сдохла. Хлопотливая пани Ева сумела отбить ее у смерти, отпаивая парным молоком и отварами из лечебных трав. Недели через две она уже поднялась с постели, принялась понемногу помогать по хозяйству. По ее словам, это было самое хорошее время с момента прибытия ее в Германию. Урожай картофеля и овощей успели убрать с полей, пока Женя болела. Хлеба оказалось не так много, купленная крестьянами в складчину и разъезжающая от хутора к хутору конная молотилка справилась с обмолотом в считаные дни. В сухую погоду пан Калинис с утра запрягал единственную лошадь, покрикивая ласково на скачущего рядом кругами на тонких, стройных ножках белолобого жеребенка, вывозил на поля навоз, сетуя и кручинясь – удастся ли дожить в столь смутное время до весны? – по неизменной крестьянской традиции готовил землю к будущему урожаю.

Иногда к нему на помощь приходил из деревни шестнадцатилетний парнишка – Тадеуш, сын двоюродной сестры, и тогда Крыся, всунув ноги в чоботы и подпоясав зипун кокетливым цветным кушаком, непременно увязывалась вслед за мужчинами в поле. А пани Ева с Женей управлялись с несложным хозяйством – обихаживали живность – двух коров, пару поросят да пяток овец, – прибирали, мыли, стирали.

Вечерами, после простого крестьянского ужина – отварного с горячими шкварками картофеля, молока и хлеба – старый пан Калинис садился на низенькую скамейку возле плотно зашторенного окна и при пугливом, дрожащем свете сального огарка (электричества на хуторе не было с тех пор, как немецкий снаряд разнес ближнюю электростанцию, а керосин хозяева берегли) чинил конскую сбрую, ставил заплатки на продранные вдрызг Крысины полуботинки, подшивал войлочные опорки, в которых пани Ева и Женя ходили по дому. Женя помогала ему – вырезала и готовила к работе из хранившейся в кладовке старой, уже никуда не годной обуви кожаные кусочки, сучила варом дратву.

Словоохотливая пани Ева, сидя возле остывающей плиты, под мерный стрекот своего веретена крутила ловкими пальцами нескончаемую пряжу, и, как та пряжа, плелся ее рассказ о совсем еще недавнем, но уже таком далеком, благословенном времени, когда германские оккупанты еще сидели в своей Германии, а Польша оставалась свободной и независимой, когда мир был как мир, а семья как семья, когда воскресными утрами призывно звонил, созывая прихожан, деревенский костел, а в доме повсюду звучали голоса сыновей и дочери, и за просторным столом было тесно, шумно и весело, и когда сама пани Ева еще не знала этой опустошающей душу тревоги и усталости, и вроде бы солнце светило ярче, и трава была шелковистее и зеленее.

Однажды старый пан Калинис приказал пани Еве чисто вытереть стол, после этого он, кряхтя, поднялся на скамью, достал с полки из-за висевшего в переднем углу распятия Христа толстую книгу в потертом кожаном переплете – Библию. Смахнув ладонью пыль с обложки и закрепив на носу очки с треснувшим в одном уголке стеклом и со шнурками вместо дужек, он принялся торжественно водить корявым пальцем по крупным, с непонятным шрифтом строчкам, предсказывая словами божьих апостолов сидящим рядом притихшим женщинам – старой полячке и молодой русской беглой – грядущее будущее планеты. Всесильный Езус послал эту страшную войну на Землю за людское грехопадение, за потерю веры и непослушание. Главное – за потерю веры. Люди перестали верить в Бога, и Бог лишил их сути всего человеческого, того, что делает человека Человеком, – любви к ближнему и целомудренности, душевной чистоты и милосердия, совестливости и порядочности. А взамен в избытке посеял среди людей жестокость и подозрительность, лицемерие и вероломство, жадность и стяжательство. Вот и получилось, что старшее поколение полностью растеряло с годами заложенную в нем нравственность – погрязло в пьянстве, пороках и в распутстве, а молодые лишены человеческой сути уже от рождения. Хаос творится на Земле – брат пошел на брата, сын – на отца…

Женя уже знала о трагедии этой семьи. Два сына пана и пани Калинис оказались «по разные стороны баррикады». Старший, 35-летний Зигмунд, смирился с оккупационным режимом, стал «фольксдейтчем» и безропотно отправился служить в немецкую армию. Младший же, 23-летний Вацлав, с первых недель оккупации исчез из дома, примкнул к народному освободительному движению, по-русски – к партизанам, по слухам был организатором и непосредственным исполнителем наиболее дерзких диверсий на железной дороге под Варшавой, за что фашисты назначили за его поимку немалую сумму. Местное гестапо уже трижды предупреждало старика Калиниса об его строгой ответственности перед оккупационными властями за сокрытие местонахождения Вацлава. Иными словами, если бы соскучившийся по родителям сын вздумал появиться на пороге родного дома – отец и мать немедленно должны были бы выдать его гестаповским ищейкам… Ну а их последнюю, по словам пани Евы, «Богом данную» дочь, 18-летнюю Янину, гитлеровцы отправили на работу в Германию, и вот уже пошел второй год, как родители ничего не знают о ней.

Мать Крыси – жена старшего сына – после того, как мужа забрали в армию, подалась к родным, в Краков, работает теперь в офицерском казино и, по выражению пани Евы, «скурвилась, зовсим запомнялам о дочери», уже больше полугода не появляется на хуторе… И Крыся стала вести себя неподобающим образом, постепенно отбивается от рук. Несмотря на запреты стариков, почти каждый вечер ускользает из дома в деревню, где располагается полицейская бригада. А когда возвращается, зачастую – за полночь, от нее ощутимо разит самогоном, сигаретным дымом.

Знала Женя и о том, что это Крыся выдала их. Правда, по глупости. В тот вечер она, как всегда, отправилась на свидание к своему служившему в полиции ухажеру. Возможно, парень был недостаточно внимателен к ней, возможно, Крыся просто решила пококетничать, поддразнить его, только она сказала: «Я еще подумаю, продолжать ли мне гулять с тобой. На нашем хуторе такие гарные русские хлопаки появились».

Ухажер оказался чистоплюем, не захотел марать себя в глазах, возможно, будущих родственников, дал знать об услышанном в фельджандармерию. Крыся сама призналась в этом Жене и, так как была она девчонкой хотя и сумасбродной, но, в общем-то, доброй, привязчивой, – горько каялась в своем взбалмошном поступке.

…В тот вечер, когда они сидели за Библией, Женя спросила пана Калиниса – как предполагает Всемогущий Езус завершить нынешнее кровопролитие? Говорится ли в Библии об исходе войны и кто же все-таки – русские или немцы – возьмут верх?

– Победит красный петух – стало быть, русские, – уверенно ответил старик. – Но… – он поднял вверх щербатый палец, – но покой земля так и не обретет. Наоборот. Ужас этой войны навечно поселится в кровь людей, будет передаваться из поколения в поколение. Страх породит еще больший страх, и люди наводнят землю никогда ранее не виданным смертоносным оружием. Его, этого оружия, будет так много и на суше, и в воздухе, и под водой, что планета не выдержит, начнет то тут, то там взрываться. В пучине огненных смерчей будут гибнуть целые города и поселения, исчезать самолеты и поезда, машины и корабли… Боязнь близкой всемирной гибели толкнет людей на еще более мерзкие поступки. Матери пренебрегут данным им Господом Богом высоким предназначением продолжательниц рода человеческого – станут бросать детей. Утратившие мораль и нравственность дочери примутся бесстыдно продавать себя. А мужчины забудут о предназначенной им провидением роли мужей и отцов – хранителей и защитников семейных очагов – и начнут искать утешение в пакостном мужеложстве.

– Чем же все это завершится? – подавленно спросила Женя. – Неужели, как говаривала моя бабушка, действительно грядет конец света?

– Грядет, если… если люди снова не вернутся к Богу, если не обретут вновь утерянную веру в него. Нелегко дастся им это возвращение, нужны будут большие усилия, чтобы очистить свои души от вросших в них зла, лжи, лицемерия, ненависти, лукавства и зависти. Некоторые не выдержат, малодушно начнут опять сворачивать с праведного пути. За это их души будут вечно маяться в аду… Для тех же, кто сумеет до конца очиститься перед Богом, откроется благостная цель жизни человека, данная ему Всевышним, – любить ближнего своего, как самого себя, творить повсюду и везде добро, кротостью и смирением отвечать на умышленные и нечаянные обиды. Они, праведники, содрогнутся, когда поймут из какой черной бездны пороков и пагубных страстей им удалось подняться, какими жалкими и ничтожными, в сравнении с открывшимся им благостным миром всеобщей любви, доброты, равенства и понимания, были их еще недавние корыстолюбивые, жадные до мирских наслаждений помыслы и устремления… Да, только праведники смогут умилостивить Господа Бога и спасти от страшной погибели нашу Землю…

Так шли дни. Было похоже, что фельджандармерия забыла об оставленной ею на польском хуторе для лечения беглой русской, и Женя, а вместе с нею и старики Калинисы, и в особенности Крыся, радовались этому. Одно беспокоило беглянку, не давало ей спокойно спать ночами – как обстоят дела с тетей Дашей, Верой и Мишей? Жива ли мать, живы ли они все? Где находятся теперь?.. Вот тогда она и решила написать мне письмо и по совету пани Евы (главным образом, чтобы не навредить как-то нам) назвала себя вымышленным именем – Павловой Марией. Теперь-то мне понятны удивление и недоверие Шмидта, его недоуменный вопрос: «Каким образом твоя подруга оказалась там?» Ведь обратный адрес на конверте свидетельствовал о том, что письмо послано с польской территории, а поляки, даже самые зажиточные, не могут иметь «восточных рабочих», так как и сами являются для немцев такими же бесправными рабами, как и мы, русские.

В лагерь Женю забрали где-то в конце ноября. Крыся плакала, отчаянно ругалась с приехавшими за нею полицаями. Понурились и старики. «Береги себя, дочка. Мы будем молиться за тебя», – сказал ей при прощании пан Калинис. А пани Ева сунула в Женин узелок связанные ее руками теплые шерстяные чулки и сверток с провизией – хлеб, домашний сыр, кусок сала.

Наказание за побег Женя отбывала в том же лагере, где находились Василий, Игорь, Михаил и Саша. Но она не встретилась ни с одним из них. К тому времени Михаила и Василия лагерное начальство снова отправило на биржу труда, а Игоря и Сашко уже, по-видимому, не было в живых… Ей тоже в полной мере довелось познакомиться с «методами работы» нацистских извергов над заключенными. Правда, самой Жене посчастливилось избежать побоев и пыток, но зато она достаточно видела следов расправ над непокорными – почти ежедневно ее и других сотрудниц хозблока вызывали для уборки камер, где терзали смертников, – мыть хлорным раствором заляпанные кровью стены и полы, отскабливать рвотные массы и человеческие испражнения. «Немножко дольше побыть бы в том аду – и определенно сошла бы с ума, – говорит Женя, – до самой смерти не забуду этот лагерь…»

Вот и все о том давнем побеге нашей «пятерки» и о дальнейших похождениях и мытарствах Жени. Я записывала подробно ее рассказ в течение нескольких – сегодня уже 29 октября – вечеров. Особенно хочется запомнить рассуждения и пророчества старого поляка – пана Калиниса. Они произвели на меня неизгладимое, какое-то мрачное впечатление. Не хочется верить, что после такой ужасной войны люди не станут разумнее и добрее, не поймут такой простой, как, положим, дыхание спящего ребенка, истины, что человек приходит в этот солнечный, голубой мир для жизни, а вовсе не для смерти, и начнут снова искать способы для более изощренного и жестокого уничтожения друг друга… Как он сказал, этот польский провидец? «Страшного, никогда не виданного смертоносного оружия будет так много на суше, в воздухе и под водой, что земля не выдержит, начнет то тут, то там взрываться…»

Нет, не хочется верить! Зачем оно нужно, это оружие, мне, Нинке, Гале, Николаю, Сергею, Джонни, Роберту, Генриху, Анхен, даже Линде и Кларе? Ведь мы – молодые, и жизнь нам дана всего одна. Так отчего же кто-то, злобный и жестокий, снова сочтет своим правом распоряжаться ею, решать – жить нам или не жить?

Мне кажется также, что «библейские» прогнозы о падении нравственности среди людей после такой кровавой войны – это, скорее всего, плод собственных, порожденных бедой и тревогой, измышлений старого поляка. По моему твердому убеждению, война, наоборот, должна научить исстрадавшихся по нормальному существованию людей больше ценить простые житейские радости – семью, детей, мирный труд, творчество, дружбу, родственную сплоченность. А это значит, что все люди должны стать и станут более честными, чистыми и порядочными в отношениях друг к другу, а значит, и нравственность не может, не должна пасть.

Уф, все эти рассуждения слишком запутаны для моего понимания. И лучше прекратить терзать себя разными сомнениями. В одном лишь я абсолютно согласна с незнакомым мне паном Калинисом – в том, что добро должно непременно восторжествовать над злом и что именно доброта и человеколюбие спасут мир от погибели. Разве это не так?

И еще. Библия предсказывает, что в нынешней войне победит «красный петух». Вот в это – в то, что победа будет за нашими и что настанет день, когда главный убийца со свастикой ответит человечеству за все свои злодеяния, – я верю, всегда твердо верила. Только доживу ли я, доживем ли все мы до того самого радостного, самого печального, самого великого в историческом смысле дня?

Иногда мы с Симой и Мишкой фантазируем на поле о том, какую бы изощренную казнь придумать для главного злодея и виновника этой войны. «Надо, ту, май-то, повесить его за ноги на самой огромной площади мира, на которой бы смогли собраться люди со всего света, – мстительно говорит Миша, – и пусть каждый, кто придет на эту площадь, бросит в него камень. До тех пор пусть, май-то, бросают, пока он не сдохнет, пока от него ничего не останется…»

Мы с Симой, вообще-то, не возражаем против подобной иезуитской казни, но все же она кажется нам неоправданно мягкой. «Сдохнуть», как говорит Миша, пусть не сразу, но уже вскоре – это, пожалуй, слишком милосердно и гуманно для него. Надо, по нашему мнению, соорудить клетку с прочными, стальными прутьями, посадить его туда на цепь, как кровожадного, злобного зверя, и возить по всей Земле, не минуя ни одного города, ни одного даже самого крохотного поселка. И пусть все матери, потерявшие своих сыновей, все вдовы и сироты, все калеки и увечные, наконец, все заточенные по его велению в рабство невольники – пусть все эти люди выходят на дорогу и плюют в его гнусную физиономию, и этим медленно и методично уничтожают его своей ничем и никогда не излечимой болью утрат и потерь, болью попранного человеческого достоинства. Пусть его казнят всенародный людской гнев, горе, ненависть и презрение…

31 октября

Воскресенье

Фрау Гельб что-то разболелась, и мы с Анхен получили от Шмидта наряд помогать Гельбу на скотном дворе. Я – во время утренней дойки, она – во время вечерней (слава Богу, что хоть на сей раз вечера у меня будут свободные).

Так вот, есть новость. Когда мы с Гельбом справились с работой – засыпали в кормушки зеленый корм и сено, напустили в поилки воду и вычистили стойла (кстати, тут все эти работы механизированы), а также закупорили бидоны и составили их на подводу, чтобы отвезти на Молкерай, а заодно вытащили из холодильной камеры и погрузили вчерашнее молоко, Гельб, присев на край остановленного транспортера и указав мне жестом место рядом, сказал, раскуривая свою неизменную трубку: «Передохнем малость. Не следует спешить. Еще есть время».

Полыхав сизым дымком, он искоса взглянул на меня: «Вчера у вас в Москве завершило работу совещание министров иностранных дел Советского Союза, Англии и Соединенных Штатов. В вашей-то газете, скорей всего, об этом не сообщат. Теперь, вероятно, надо ждать каких-то перемен…»

У меня перехватило дыхание: «Каких именно? Вы имеете в виду… открытие второго фронта?»

– Да. Скорей всего, именно этого. Если, конечно, русской делегации удалось на этот раз настоять на своем… Англо-американцы, на мой взгляд, далеко не простой и не откровенный народ. Чем больше русские прольют крови, тем для них лучше.

– Но почему? – Я искренне удивилась. – Им-то какая выгода, если война затянется? Все-таки они – наши союзники.

– Союзники-то – союзники… – Гельб неопределенно, загадочно хмыкнул. – Но, как я мыслю, они вовсе не намерены выкладываться полностью, как это делаете вы, русские. Вот когда англо-американцы увидят, убедятся, что Дейтчланд неизбежно приблизилась к своему краху, – вот тогда они выступят полным фронтом, наведут шум на весь мир. И поверь, будут считать себя единственными победителями… Словом, как у вас, русских, говорят: и волки сыты, и овцы целы.

Честно говоря, очень неприятный осадок остался от этого разговора. Дома за поздним воскресным завтраком (я-то уже наработалась, а все остальные только продрали глазки) рассказала о нашей беседе и, признаюсь, тут же пожалела об этом. Неожиданно Лешка с какой-то непонятной злобой обрушился на меня:

– А ты думаешь, эти господа-англичане действительно верные друзья тебе, всем нам? Ничего подобного! Шкурники они. Только о своих интересах и о собственной шкуре заботятся… А то поразинули со своей Веркой рты: «Ах, англики… Ах, союзники…»

Дурак! Он что – с цепи сорвался? При чем тут мы – я и Вера? Разговор-то сейчас шел совсем о другом. Конечно, «англики» – это Веркино выражение, и она слишком много трещит, когда приходит к нам, о своих похождениях к Степану. Но почему он, Лешка, взял себе за право говорить со мной в таком тоне? Скорей всего, не протрезвился со вчерашнего дня, до сих пор кругом отвратительный сивушный запах. Помолчал бы уж, герой!

Я, конечно, расстроилась и от этой его выходки, а позднее, когда Лешка, хлопнув дверью, вышел из кухни, – еще больше от слов Мишки.

– Он, ту, май-то, втюрился в тебя по уши, а ты и не замечаешь. Оттого и злится. Ревнует, словом, май-то…

– Втюрился?.. Ну уж… Знаешь… Больше ничего не придумал? Да он к Ольге в «Шалман» без конца бегает, скоро папашей станет! Ревнует… Скажет тоже!

Эта Мишкина реплика вконец испортила настроение. Не хватало еще жить в одном доме врагами. Ведь говорят же: от любви до ненависти – один шаг… Теперь мне становятся понятными и откровенная Лешкина неприязнь к Джонни, и его неоднократные, словно бы невзначай, едкие насмешки в адрес Николая… Но все-таки как же можно «втюриться» в одну (если Мишкины слова – правда) и одновременно (прости меня, дневник, за цинизм) спать с другой? Ведь говорит же он о чем-то со своей Ольгой, ведь должны же у него находиться для нее какие-то нежные слова! Вот это мне непонятно. И противно!

Я всегда относилась, старалась относиться к Леониду ровно, как, положим, к Василию или к Мише (нет, надо быть честной до конца: в отношении к Василию, конечно, было еще и уважение, а к Мишке – родственное, как к брату, чувство), а теперь… Теперь возникла какая-то неприязнь. И это плохо – ведь, кто знает, сколько нам еще предстоит жить вместе, под одной крышей?

И еще (надо, видимо, сказать здесь все). Я убедилась, что Леонид труслив, а ведь трусость не украшает человека, верно? Ну, может быть, я слишком категорична – положим, не столько труслив, сколько, что ли, осторожен. К примеру, он всегда старается остаться нейтральным (даже если находится тут же), когда Шмидт налетает с кулаками на Василия или на Мишу. Чего, конечно, не скажешь о тех двоих.

К тому же он как-то отталкивает своей постоянной неопрятностью, неряшливостью. Ведь есть же у него, как и у Миши, выходные рубашки, брюки (мама перешила обоим из полученного от Шмидта немецкого тряпья) – только все это всегда мятое, какое-то «жеваное». Если Мишка, который, кстати, тоже не отличается элементарной аккуратностью, из-за чего мы с Симой, как правило, при уборках скандалим с ним, – так вот, если Мишка все-таки старается содержать свои вещи более-менее в порядке, например, кладет брюки под матрац (наводит «складочки»), то у Леонида штаны вечно как «колокол», воротники рубашек – мятые. Уж если на то пошло – «втюрился» – так смотрел бы за собой.

Недавно, занимаясь очередной уборкой, я вымела из-под двухъярусной кровати ребят большой, обломанный ноготь. Ужас какой огромный, таких я никогда и не видела. Конечно, мне следовало бы оставить это без внимания, не вводить их обоих в смущение (сейчас-то, после Мишкиных слов, я непременно промолчала бы), но тогда не удержалась, съехидничала:

– Эй, кто из вас потерял ноготь? Ну, братцы мои, это, скажу я вам, не ноготь, а настоящее копыто! Неужели вы не стрижете их?

Лешка, покраснев, стал сразу валить на Мишу – мол, это у него сыплются ногти с ног, свои же он буквально на днях остриг. Мишка, естественно, в ответ взъярился, «тумайкая» больше чем обычно, принялся уличать Леонида во вранье. Кончилось тем, что (по настоянию Миши) они стянули носки и выставили для всеобщего обозрения свои отнюдь не идеальные ступни. Оказалось, что оба не блещут аккуратностью, но «рекордсменом» все-таки стал Леонид. Ногти на пальцах его ног отличались прямо-таки гигантскими размерами, местами ороговели и даже загнулись. И как неопровержимая улика – на большом пальце левой ноги белел свежий слом.

Конечно, все это ерунда, мелочь, и не стоило бы о таком писать здесь, просто как-то пришлось к слову… И потом этот вчерашний эпизод с пьянкой, который тоже отнюдь не украшает Леонида и от которого и сегодня стоит кругом такой тошнотворный дух. Дело в том, что вчера Михаилу от Бангера исполнилось 38 лет. Естественно, праздновать свой день рождения он пришел к нам, при этом захватил с собой бутылку какой-то отравы – «технического» спирта, что будто бы дал ему швайцер. Пока ужинали вместе – как обычно, с поздравлениями, с пожеланиями всего доброго, – вроде бы все было в порядке. Но потом Михаил, а за ним и Лешка крепко поднапились. Отрава дала себя знать, и оба едва не отдали Богу души. Словом, начали со здравия, а кончили чуть ли не за упокой.

Вышло так, что я одна из всех наших, непьющих, коротала с ними вечер. Сима, как всегда, оказалась очень разумной – под шумок заранее ускользнула спать. Вскоре ее примеру последовал Мишка, а за ним и мама. Мне же показалось неловким оставлять именинника без должного внимания, и я, под пьяное, благодарное бормотанье Михаила: «Ты – человек!!», продолжала оставаться за столом. Пела вместе с ними песни (вернее, не пели они, а орали) и непрерывно злилась на себя, на свою идиотскую, никому не нужную здесь деликатность, страдала потихоньку оттого, что не могу в этот момент уединиться с тобой, моя тетрадь, в своей кладовке.

Кончилось тем, что Леонид, смачно рыгнув несколько раз, уснул, уронив голову на стол. А Михаил вдруг побледнел, уставившись на меня какими-то сумасшедшими, испуганными глазами, стал крениться со стула, заявил, что ему плохо, что он, наверное, «отдает концы». Я страшно переполошилась, поднатужившись, придвинула стул с «умирающим» ближе к стене (чтобы не упал). Потом ринулась в комнату, разбудила маму и Мишу. Бросив на пол какие-то тряпки, мы втроем уложили Михаила. Мама велела мне расстегнуть ему ворот и смачивать лоб и область сердца холодной водой. А Лешку, насилу растолкав, отвели на его кровать. И наверное, мы все-таки зря его потревожили, так как его тут же начало рвать. Ужас! Такого свинства что-то я и не припомню…

В общем, спать почти и не пришлось. В начале пятого тихонько постучал в окно Гельб – пора отправляться на скотный двор…

Вот такая произошла история. Правда, Михаил через пару часов кое-как очухался, несмотря на мамины уговоры остаться у нас до утра, пошатываясь, отправился к себе (позднее он, помятый, зеленый, приходил извиняться), а Лешка «отдавал концы» почти до рассвета (бедная мама, это она убирала за ним всю гадость). Зато за завтраком и сидел с такой пристыженной физиономией, и, наверное, от жуткого похмелья и вскинулся столь яростно на меня.

Ну ладно, хватит об этом.

Приходили сегодня днем Вера, Игорь и Иван-Великий из «Шалмана». Ждали газету, каких-то особых новостей. Я рассказала об утреннем сообщении Гельба, и, естественно, всех одолевало нетерпение узнать что-либо подробнее. Но увы, в газете о конференции ни слова, как всегда – «тайна, покрытая мраком». Игорь сказал, что пленным англичанам известно только то, что в Москве действительно собирались министры иностранных дел СССР, Англии и США, но о результатах встречи они тоже ничего не знают. Вероятно, полагают англичане, эта конференция является «прелюдией» для более высокой – самой высокой – встречи руководителей трех союзных держав. Такое же предположение высказал и подошедший позднее Павел Аристархович.

Вечером я, оставив на время свою писанину, пошла вместе с Леонидом и Мишей к Гельбу послушать радио. Но и там ничего нового. Даже никакого намека. Вместо этого передали «трогательный» эпизод, как в отбитом фрицами каком-то советском городишке население во главе с бургомистром (которого, к сожалению, не успели за несколько дней владения городом повесить красные) вышло встречать немецкие войска с «хлебом-солью» и как какая-то «дама, довольно интеллигентного вида» перекрестила идущего ей навстречу обер-лейтенанта и сердечно сказала ему: «Добро пожаловать».

Надо же, какая идиллия в отношениях между «освободителями» и «освобожденными»! Прямо рыдать хочется от умиления. Тьфу!

Самым, пожалуй, приятным в сегодняшней радиопередаче явился объявленный в заключение концерт старинной русской песни. Мягкий мужской голос пел, тревожа и волнуя, сердце:

…Отчего, да почему

На глазах слезинки…

Это просто ничего —

По любви поминки…

Ну, что еще? Галя сегодня не приходила, но Миша был в деревне и видел ее с Люсей на дороге, возле Молкерая. Наверное, Галя провожала Люську домой. Да, кстати, я ведь совсем забыла написать здесь о том «фортеле», который Люся выкинула над своей хозяйкой и из-за которого угодила в «холодную». Все прошлое воскресенье я посвятила рассказу Жени, а ведь в тот день Галя была у Люси, а затем забежала к нам, чтобы сообщить все о ней.

Сейчас, конечно, уже «время поджимает» – ведь завтра опять предстоит подняться на скотный двор с петухами, – но оставлять без внимания Люськину историю, пожалуй, все же не стоит. Итак, вперед!

А произошло с ней вот что.

В тот день, как всегда во время субботних песнопений, Люся прислуживала за спинами собравшихся к ее хозяйке старушенций. Наливая какой-то гостье из графина фруктовую воду, она нечаянно капнула на скатерть. Сидевшая напротив фрау Бергманн заметила расплывшееся по белоснежному полю розовое пятно. Поджав узкие, бледные губы, она тотчас подозвала к себе Люсю и со словами «проклятая русская грязнуля» больно ударила ее по рукам.

Люська вспыхнула, в сердцах тут же шмякнула графином об стол и, не глядя на поскакавших ретиво со стульев и отряхивающих подолы своих юбок от стекающих потоков розовой воды старушенций, громко заявила, что это не она, а именно фрау Бергманн и ее гости грязнули, так как не в состоянии сами обслуживать себя. Сорвав передник, Люся решительно направилась к двери. У порога обернулась, добавила с величайшим презрением и насмешкой:

– Напрасно вы все воете тут свои молитвы, просите Бога, чтобы он пощадил вашу Дейтчланд… Войте – не войте, все равно русские скоро будут здесь!

По словам Люси, она вовсе не мыслила в тот миг о побеге – просто не успела подумать об этом, а решила идти в Грозз-Кребс, к Гале – посоветоваться, как ей быть дальше. Но она не успела дойти и до перекрестка, как ее уже перехватил Квашник (тут фрау Бергманн проявила большую оперативность!). Остаток пути, до полицейского участка, он, по давней своей гнусной манере, гнал Люсю перед своим велосипедом, то и дело наезжая ей на пятки и подгоняя плетью (как только умудрялся справляться одной клешней!), привычно орал, что теперь Люську определенно ждет концлагерь.

В участке вахман заставил ее подробно рассказать, как все было, и, конечно, тоже пригрозил концлагерем. Люся, естественно, перепугалась, со слезами попросила вахмана повидаться с сестрой, которая, как она сказала ему, работает у господина Клееманна. На это вахман ничего не ответил, только, показалось ей, как-то странно посмотрел на нее.

До вечера Люсю никто в «холодной» не тревожил. Потом загремел засов. Пожилой, хромоногий солдат с сивой щеточкой усов принес ей ужин – миску тушеных овощей и стакан жидкого морковного чая. Он дождался, пока Люська все съела, затем с усмешкой подмигнул ей.

– Такая красивая девчонка не должна коротать здесь ночь в компании с крысами. Вахмайстер добрый мужик и еще довольно крепкий. Скажи «да», и он возьмет тебя наверх, к себе. Много ли старику надо – немножко погладить, немножко ущипнуть. А?.. Так как? А хочешь – я сам к тебе позднее приду. Вот герр вахмайстер заснет…

Вот тут-то Люська струхнула уже не на шутку, а струхнув, сразу вдруг вспомнила о своем необычном даре «соловья-разбойника». Вдохнув побольше воздуха, она залилась во всю мочь оглушительным визгом. А потом схватила миску и запустила ею в хромого «соблазнителя». Теперь настала очередь испугаться охраннику. Увернувшись от удара, он проворно подхватил задребезжавшую по полу посудину и, сердито повертев в сторону Люськи возле виска пальцем, прихрамывая, выскочил за дверь.

У страха глаза велики – Люся решила забаррикадироваться. Она подтащила ко входу оба находившихся в «холодной» топчана, поставила их друг на друга, а сверху еще взгромоздила две табуретки. Хотела приспособить «для обороны» и стол, да не сумела осилить такую тяжесть. Ночь она коротала, беспрестанно прислушиваясь и вздрагивая – ей все казалось, что со всех углов крадутся полчища крыс, – устроившись на столе, на который она бросила тощие, с грязными подтеками тюфяки.

Утром снова загремел засов. Застывший в дверном проеме хромоногий охранник с изумлением наблюдал, как хмурая пленница, нимало не смущаясь, неторопливо принялась разбирать сооруженную ею громадную пирамиду. Протиснувшись бочком в узкую щель и поставив миску с какой-то жидкой кашицей на подоконник, он молча помог ей поставить все вещи на прежние места, подождал, пока Люся бросила тюфяки на топчаны, затем сказал, пряча улыбку в сивых усах: «Абер ду бист айне зер кюне унд щоне медхен» – «Ты очень отважная и красивая девчонка… Скажи – разве все русские женщины такие?»

Не дождавшись ни слова – Люська только зыркнула на него глазами, – продолжил с любопытством: «Загст мир, во хаст ду зо лаут винзельн гелернт?» – «Скажи, где ты научилась так громко визжать?»

Тут Люся наконец удостоила его ответом. Сделав для вида глубокий вдох, кротко осведомилась: «Желаете еще послушать? Могу повторить!»

«Найн, найн!» – всполошился охранник и мигом, забыв про миску, оказался у двери.

Вахман вызвал ее около полудня. В его кабинете она с удивлением увидела фрау Бергманн. Состроив постную, скорбную физиономию, та принялась сначала гневно стыдить и упрекать Люську в неблагодарности, а потом вдруг подошла к ней и неожиданно, сменив тон на примиренческий, почти просительный, сказала: «А сейчас, Люсья, мы поедем домой. Надеюсь, что теперь ты будешь хорошей, послушной служанкой».

Но самое удивительное и неожиданное ждало Люсю впереди. Когда, прибыв в усадьбу, она, как всегда, накрыла стол к обеду, фрау Бергманн соблаговолила усадить ее – холопку! – рядом с собой. (Раньше подобного никогда не случалось – Люся постоянно ела в одиночестве в кухне.) Затем, подождав, пока Люся уберет посуду, фрау Бергманн подсела к ней, лицемерно и грустно улыбаясь, завела доверительную беседу. И тут Люська поняла причины такой метаморфозы. Рассуждая о том, как всем сейчас, в эту проклятую войну, трудно, и как она понимает Люсю и сочувствует ей, и как люди все же должны, несмотря ни на что, быть добрее и терпимее относиться друг к другу, фрау Бергманн вдруг обронила: «Ведь я, Люсья, ничего плохого тебе не делала и не делаю, не правда ли? Надеюсь, что и ты, когда наступят для нас, немцев, черные дни, замолвишь за меня словечко…»

Так вот в чем дело! Трусливую фрау Бергманн испугала запальчивая Люськина фраза: «Все равно скоро русские будут здесь!» А может, кто-то из старушенций посоветовал ей «спустить дело на тормозах», смириться и не портить отношения с проклятой русской девчонкой. Ведь «красные варвары» действительно уже подступают все ближе и ближе к границам Рейха, они прут, как лавина, и кто знает, что станется, в конце концов, с милой Дейтчланд, со всеми ими. А тут, если русская служанка будет рядом, – все-таки какая-никакая гарантия выживаемости имеется. Если эту белобрысую, с неулыбчивыми глазами девчонку немножко обласкать, дать ей хотя бы небольшое послабление, ну, иногда еще заставить себя поиграть с ней в человечность, – глядишь, и она сделает для тебя что-то полезное. Спросит, к примеру, какой-нибудь свирепый комиссар у Люськи: «Ну, как твоя хозяйка? – не обижала ли она тебя, не ущемляла ли в чем?» – «Да нет, – ответит благодарная за оказанные ей благодеяния Люська. – В общем-то, все – о’кей! Даже обедать вместе с собою сажала…»

Словом, Люська все это мигом сообразила, а сообразив, не преминула тотчас же воспользоваться и хозяйской растерянностью, и собственным нынешним преимуществом. Она немедленно выставила перед фрау Бергманн требование о предоставлении ей выходных дней. И то, что Люся сегодня уже приходила к сестре, свидетельствует о том, что страх возмездия не отпускает фрау Бергманн. А пока этот страх силен в ней, значит и Люся будет иметь относительную свободу.

Ну, вот и все. Я перебрала лишних два часа и, увы, столько же урвала от собственного сна. Спокойной ночи!

4 ноября

Четверг

«Скучно, господа, жить на этом свете», – не помню, кто сказал сию фразу, но это так. Ах, как мерзко и пакостно на душе, каким немилым стал белый свет! Не радует газета – на каждой ее странице – ложь, ложь, ложь. Клеветой и враньем заполнены и радиопередачи. И нет просвета, нет того живительного «штраля», как говорит Роже, по которому бы проник к нам луч надежды. А как хочется знать правду – ту правду, о которой никогда не напишут, никогда не сообщат.

Родная сторона. Любимый край мой. Что там сейчас происходит? Что делается? Живы ли вы, мои дорогие братья и моя тетушка Ксения? Как хотела бы я быть сейчас с вами, переживать вместе и радость, и горе, и все житейские удачи и невзгоды. Но нет! Судьба распорядилась иначе. Распорядилась жестоко, неумолимо и бесповоротно. Разве может быть для человека что-то более худшее, чем утрата Родины и свободы. А ведь мы потеряли не только Родину и свободу, а также и все то, что когда-то составляло жизнь, – дом, семью, близких, привязанности, мечты и надежды. Люди без жизни. Люди-манекены.

Не менее страшны и потери личностные. Постепенно мы утрачиваем в себе – и это так мерзко! – самое главное – человеческое достоинство, волю, самоуважение. Под угрозой физических расправ мы перестаем возражать и возмущаться несправедливостью, перестаем сопереживать друг другу. Мы дошли до того, что все более равнодушно и безразлично реагируем на новые подлые выходки Шмидта, отвечаем на них безропотностью и покорностью. Эх…

Сегодня этот сволочной Шмидт опять избил Мишу. Причем на наших глазах и… и при нашем общем молчании, иначе говоря – при нашем общем попустительстве. Орал в бешенстве, налетал на него с кулаками, а мы трое – Леонид, Сима и я, не разгибая спин и пряча друг от друга глаза, всё бросали и бросали торопливо лопатами землю (зарывали на поле бураки), так сказать, демонстрировали свою холуйскую покорность. Тьфу!

Был бы здесь Василий – он, безусловно, не струсил бы, постарался как-то укоротить этому гаду лапы. Даже мама, даже мама не вытерпела бы, обязательно вмешалась. А вот мы трое смалодушничали, струсили, – выходит, «рабское» пересилило элементарную порядочность. Ах, как все это гадко и подло. Пожалуй, так стыдно, и мерзко, и отвратительно мне никогда еще не было. Я начинаю всерьез ненавидеть себя, уже ненавижу. Рабочий скот, настоящий бессловесный рабочий скот.

Но так ли уж мы виноваты и будут ли нас когда винить в этом? «Великогермания» сделала нас такими. Широкая, свободная русская душа оказалась в ином, чужом для нее измерении, где безнаказанно властвуют жестокость, насилие, беззаконие и произвол. Чужие люди не могут, не желают понять таинств души русской и не только жестоко смеются над ее лучшими чувствами, а стараются еще и смять, сломать их, подчинить своему накатанному, бесчеловечному режиму. Ох, как тяжело подчас это непонимание…

Своих же, родных русских людей видишь только… «в темной ночке, в сладком сне». Вчера видела сон, от которого и сегодня такое сумбурное состояние. За два года не испытывала подобной радости, подобной душевной легкости. Снилось милое сердцу Новополье – наши заняли его. Я разговаривала с ними, расспрашивала о братьях, о городе Ленина и плакала, плакала от счастья (утром вся подушка оказалась мокрой от слез). Я обошла все свои любимые местечки – побывала на луговине под тополями – почему-то два дерева засохли – стояли черные, словно обгорелые. Постояла на берегу Стрелки, возле мостков, где всегда мыла посуду, драила песком кастрюли, и так зримо, так отчетливо видела солнечные блики на ее темно-зеленой глади, так явственно слышала всплески и шум речной воды… А потом появились откуда-то брат Миша и моя самая близкая школьная подруга Нюра Емельянова, и снова радость, снова слезы…

Когда проснулась под утро и поняла, что все пережитое – только сон, – снова стало так мерзко, так пакостно, так неуютно и постыло на душе. Попробовала было тут же закрыть глаза, чтобы еще хотя бы на мгновение снова оказаться там, в милом далеке далеком, но… увы, увы. Буквально через несколько минут раздался условный негромкий трехкратный стук в окно – это Гельб приглашал на привычное свидание к молчаливым, беспрерывно жующим жвачку коровам.

Но слава Богу, кажется, дела у фрау Гельб пошли на поправку, так что скоро, вероятно, наши утренние встречи прекратятся.

5 ноября

Пятница

«Болит сердце не от боли…» Отчего оно болит? Словно предчувствует, что должно случиться что-то необычное, из ряда вон выходящее. Что же? Хорошее или плохое?

Увы, хорошего ждать, пожалуй, бесполезно. «…Грядущие годы таятся во мгле», но… не вижу свой жребий «на светлом челе». Будущее – черная пропасть, вечная, беспросветная кабала, если… если не случится то, о чем думаю и мечтаю все дни и ночи напролет, если не придут те, кого так жду, кто так бесконечно дорог и мил мне. Вот только суждено ли нам встретить их?

Сегодня чуть-чуть не произошло несчастье, чуть-чуть не оборвались было наши с Симой жизни во время катастрофы груженного сеном тракторного прицепа на окраине Мариенвердера. Но волею судьбы мы все же остались живы и даже невредимы, так как отцепившийся на крутом повороте дороги от переднего прицепа наш воз не счел нужным крушить стоящий на его пути немецкий дом, а лишь, перескочив с маху через канаву, сломал значительную часть аккуратного зеленого палисадника.

А в это время управляемый Шмидтом трактор продолжал мчаться по асфальту вперед, ежесекундно удаляясь от потерпевшего бедствие воза. До тех пор мчался, пока наши отчаянные крики не переполошили степенных прохожих, и те, в свою очередь, не принялись орать и махать руками в сторону удаляющегося трактора. Спавший крепким сном на верхотуре переднего воза Миша наконец проснулся и, не увидев позади себя второго прицепа с моей и Симиной физиономиями, тотчас же подал Шмидту сигнал бедствия.

В общем, все обошлось более-менее благополучно, но всю оставшуюся до Маргаретенхофа дорогу я невольно размышляла о бренности человеческого существования и о том, как много зависит в жизни любого из нас от его величества – СЛУЧАЯ.

Сегодня я, слава Богу, уже не работала на скотном дворе. Утром вышла сама фрау Гельб, с чем я ее и поздравила от души. За сеном выехали пораньше (несколько дней назад Шмидт, Леонид и Миша ездили косить за город, на прошлогодний пустырь). Я надеялась, что на пути встретим кого-либо из знакомых, но, к сожалению, дорога как туда, так и обратно, оказалась скучной. Увидели только Игоря, который, сидя на телеге позади своего старика-хозяина, помахал нам приветственно рукой. Во дворе усадьбы Насса я мельком заметила Джонни. Он возился со стоящей рядом с бричкой лошадью – то ли запрягал, то ли распрягал ее. Оглянулся на тарахтенье нашего трактора, но, видимо, не узнал нас, сидящих в кузове (я не решилась махнуть ему), равнодушно отвернулся.

Приехали домой до обеда и даже успели еще на поле – зарывать бураки. Вторую половину дня занимались разгрузкой сена, потом возили к свекольным буртам солому, затем снова зарывали бураки. Наш Адольф-второй, видимо, заболевает «горячечной лихорадкой» – беспрерывно суматошничает, мечется, подгоняет, торопит. Но от этого ничего путного не получается, наоборот, только больше бестолковой суетни.

Днем получили наконец письмо от Василия. Ему повезло – он остался в Мариенвердере и работает в какой-то автомастерской. Обещает вскоре навестить нас. А вот о дяде Саше и о Гале пока ничего не известно.

Сегодня я должна похвалить себя: наконец-таки написала письма – ответы Маргарите и Зое Евстигнеевой (от них обеих получила уже недели полторы назад), а также сочинила вежливо-бесстрастное послание М. Эйдемиллеру (миссию переписки с семейством Эйдемиллеров взяла, слава Богу, на себя мама, а Михаил в каждой своей приписке в письмах тети Мани передает мне приветы, а в последний раз выразил надежду получить от меня «хотя бы пару строчек»).

Ну, вот и все. Уже скоро полночь, и глаза мои упрямо закрываются… Увидеть бы снова хороший-хороший сон, увидеть бы того, о ком все еще продолжает иногда болеть и тосковать сердце…

9 ноября

Вторник

Ушли, растворились незаметно в небытии, отлетели в область преданий, а где-то там, далеко, в моей милой России, отгремели в торжественных маршах и салютах Великие Октябрьские праздники. Время стремительно несется вперед, одни события затмеваются другими, и только твердая рука Истории беспристрастно отметит на своих скрижалях все то, что происходило в эти дни там, на просторах моей необъятной Отчизны. А я, возвращаясь к минувшим дням, попытаюсь отобразить здесь нашу нынешнюю, никчемную жизнь, наши общие чувства, помыслы, надежды…

7 ноября

Воскресенье

Уже больше двух лет встречаем мы этот день без родных, без близких, в окружении равнодушных, враждебных людей, и второй год – на немилой, чужой стороне. Неужели и в следующем, 44-м, придется сидеть вот здесь, в этой убогой кладовке, с серыми, сквозь пропахнувшими разнородными запахами овощей, картофеля и квашеной капусты стенами – тут хранятся у нас запасы (недельные) продовольствия, – и снова произносить в мыслях горькие слова, снова зряшно укорять и клясть свою непутевую судьбину.

Настроение, как и погода, – пасмурное. Живо вспоминается все то, что происходило в этот день три года назад, то, что составляло тогда и смысл жизни, и радость праздника – «праздника нашей страны», как мы с гордостью произносили. Вспоминаются все лица, что окружали тебя, вспоминается вообще все, до мелочей. Даже самые, казалось бы, незначительные эпизоды вдруг так неожиданно, так ясно и выпукло всплывают в памяти…

Вот мы двое, веселые, оживленные, голодные, прибежали с демонстрации. Мы – это я и моя самая близкая подружка Нюра Емельянова. В доме по-праздничному чисто, тепло, аппетитно пахнет свежеиспеченными пирогами. Мама с тетей Ксенией еще не успели снять фартуки, хлопочут у плиты.

«Эй, девчонки, не хватайте куски! Сейчас сядем обедать. Помогите-ка лучше накрыть на стол», – с притворной строгостью говорит мама. А тетушка Ксения «понарошку» добродушно шлепает нас, увертывающихся с хохотом от нее, кухонным полотенцем. Вот она, присев на порожек, задумчиво, с какой-то тайной печалью смотрит на нас, говорит маме: «Ну что, Аня, вот и новое поколение нам на смену идет. Девчонки-то наши – как они вымахали за последнее время! Наверное, и парни уже на них заглядываются… У Веры зубки – прелесть, ну в точности как у меня». (Я давно уже заметила: все, что тетушка Ксения находит в моей наружности, на ее взгляд, хорошего – непременно «в точности как у нее».)

На этот раз за просторным, праздничным столом далеко не вся семья в сборе. Вечный бродяга Костя служит в армии в городе Бологое – это название часто повторяется теперь в нашем доме. Два дня назад Маргарита, уложив чемодан с гостинцами, уехала к нему на свидание, а с маленькой Гренадкой нянчатся сейчас все по очереди, но, конечно, больше всех – мама.

Нет за столом и Вани, он служит на Севере, на флоте, и, если все будет хорошо, весной обещает приехать на побывку. Недавно он прислал вместе с письмом фотографию – бескозырка ухарски сдвинута на бок, воротничок – гюйс, уголок полосатой тельняшки… Взгляд темно-голубых глаз под густыми, шелковистыми бровями исполнен незнакомого мне ранее достоинства и мужества. Этакий бравый моряк! (Вот уж кто действительно красив в нашей семье – так это Иван!)

Из братьев за столом лишь старший – Миша. Он опускает с колен озорную, не в меру расшумевшуюся Гренадку, одернув на ней платьице и слегка подшлепнув под зад, направляет ее, смешно, как утенок, переваливающуюся из стороны в сторону, вдоль стола: «А ну, беги к бабуле! Быстро. Кыш!» Он берет со стола пузатую бутылку с какой-то золотисто-пурпурной наливкой, подмигивает сидящей рядом тете Ксении: «Причастимся, тетушка? Тебе наливочки или что покрепче?» Обнося спиртным гостей, – а за столом, помимо всех нас, сидят еще мой двоюродный (со стороны мамы) брат Михаил со своим другом Гришей, а также двоюродные (со стороны отца) сестры Мария и Вера, – Миша на мгновение замешкался возле меня и Нюры. «А вы, девчонки, выпьете сладенького? Не желаете? Ну, как говорится, – вольному воля… Я подумал – в честь праздника…»

А нам и без какого-либо «причащения» весело. Выйдя из-за стола, мы заводим с Нюрой в соседней, большой комнате патефон, поочередно кружимся с нашим общим «взрослым» кавалером, обаятельным, белокурым Гришей, в зажигательной «Рио-Рите». Мы обе втайне слегка симпатизируем ему, а он, коварный, увы, отдает предпочтение моей взрослой, красивой кузине Марусе.

Потом, оставив веселую компанию за игрой в карты, мы отправляемся с Нюрой в кино, в нашу знаменитую «Кирху». Сегодня там идет фильм «Большая жизнь» с участием обожаемого всеми нашими девчонками Марка Бернеса. Я, конечно, тоже немножко влюблена в этого артиста. Его неправдоподобно светлая, словно бы выгоревшая на солнце прядь волос, а также голубые со стальным холодком глаза так напоминают мне вероломного Оськина!

А вечером наступают самые приятные минуты. Маруся увела всех гостей (в том числе и тетю Ксению с Ядькой) к себе – продолжать праздновать (она живет по соседству с нами), и в усталом доме пусто, тихо. Мама успела уже убрать со стола и перемыть посуду и теперь укладывает капризничающую Гренаду спать. Я слышу, как она тихонько напевает в спальне:

Спи, дитя мое родное,

Баюшки-баю,

Тихо светит месяц ясный

В ко-о-лыбель твою…

Сидя у теплого бока круглой печки, я с наслаждением погружаюсь в такой близкий, понятный мне мир милых, чужих людей. «Наши знакомые», Юрия Германа. Как я люблю эту непутевую, взбалмошную Тоню-Тусю, как досадую над ее промахами и ошибками, как сочувствую ее душевным переживаниям и как завидую чистоте ее нескладной любви. Переворачивая страницу за страницей, я с огорчением думаю о том, что роман скоро завершится, а так хотелось бы, чтобы книга была бесконечной! «Если мне, – думалось тогда, – придется пережить когда-либо такую же любовь, какая была у Антонины, я так же, как она, без раздумий порву со всеми условностями и показными приличиями, так же безоглядно пойду за любимым, хоть на край света…»

Ах, зачем это все было и зачем вспоминается теперь так часто, так безнадежно? Почему я не знала тогда, что тот светлый ноябрьский праздник был последним в моей жизни? А теперь… Все это ушло с грохотом фронта, со взрывами снарядов. Ушли и близкие, родные люди, и светлая, счастливая, беззаботная юность, да, пожалуй, ушла и сама жизнь, оставив взамен себя серенькое, никому не нужное существование. Почему не ушла я вместе со всеми? Да. Свежо предание, да верится с трудом! Господи, как тяжко на сердце, какая горькая полынь – обида гложет его… Сейчас там, на родной стороне – праздник. Люди ликуют, веселятся, и они вправе веселиться, так как знают, что заслужили это. Они радуются жизни, радуются настоящим и близким победам, в которые вложили и продолжают вкладывать свои силы и труд, и, возможно, забыли о нас, несчастных, отверженных изгоях. Я ничего так не хочу, только пусть бы кто-нибудь из близких или знакомых вспомнил вот сейчас, в этот день и в этот миг о нас, вспомнил бы тепло и без осуждения и послал бы привет от себя и от любимой Родины. Неужели никто, никто не вспомнит?

В нынешний праздник 7 Ноября у нас перебывало много народу – были Игорь и Нина с Маришей (полькой) от Насса, вся «гоп-компания» от Бангера, Иван-Великий и Василь из «Шалмана», Сашко от Клодта, сыновья Степана – Генка и Толька и, наконец, Янек от Нагеля с двумя совсем незнакомыми поляками. Павел Аристархович с Юрой не пришли – наверное, как и говорили, уехали в Готенхафен навещать какую-то старую, больную знакомую. Разговоры, естественно, велись об одном – где, когда, скоро ли? Между прочим, друзья Янека (они приехали из Мариенвердера) сообщили новость: будто бы Киев и Минск в наших руках. Очень хочется поверить в это, но я стараюсь сдержать рвущуюся из сердца радость – ведь уже столько было разочарований!

Однако позднее выяснилось, что сведения эти, правда только в отношении Киева, – верные. Ближе к вечеру, когда почти все гости удалились, я, Сима и Нинка решили сходить к Клееманну навестить Галю. И у железнодорожного переезда неожиданно встретили Василия. Он только что прибыл с 5-часовым поездом и направлялся к нам. Узнав, куда мы держим путь, Василий пошел с нами. «Если скряга Клееманн в духе – выпьем все по бокалу пивка. Сегодня я угощаю», – со щедростью заправского кутилы сказал он.

Вскоре нас догнали Михаил и Алекс Болтун от Бангера, а у поворота в деревню к нашей компании присоединились также «старый», его жена пани Ядвига и Юзя (польская семья, работающая у Клодта).

В баре, несмотря на воскресный день, было малолюдно. Группа стоявших возле входа безусых «гитлерюгендов» молча, с опаской посторонились, пропуская нас. Две сидящие за угловым столиком тощие фрау, задрав носы, презрительно отвернулись от «нечистых восточников».

На этот раз Василию не пришлось раскошелиться. Возле стойки вели о чем-то беседу с Клееманном двое английских пленных – наши старые знакомые от Степана – Фред и Боб. Они разом обернулись на наши голоса, заулыбались, подняли в приветственных жестах руки: «Добрый день! Здравствуйте. Ну, как жизнь – ви гет ес? – И без паузы торжественно закончили: – Поздравляем вас – вчера русские взяли Киев!»

Значит, все правда! Значит, поляки не соврали. У меня возникло острое желание схватить Боба и Фреда за руки, закружить их, расцеловать в оживленные, улыбающиеся лица. Но… не посмела.

Они поняли наше состояние. «За такую победу надо непременно выпить, – заявил Боб и принялся энергично считать, сколько ему заказать пива. – Да, да, ты не ослышался, старый грабитель, – именно десять кружек! – сказал он вконец изумленному Клееманну. – Это – все мои друзья, и у нас есть сегодня повод для пиршества».

Фред с Василием сдвинули два стола, и мы все, как порядочные, уселись за них. Заглянула в бар Галя с пустым подносом в руках, и Боб тут же, с молчаливого согласия Клееманна, усадил ее тоже за стол. Фред опустил монетки в прорезь стоящего в углу музыкального ящика, и оттуда вдруг полились чарующие звуки старого штраусовского вальса. И снова, снова мгновенно вспоминалась мне наша «Кирха», волшебное мерцание экрана в полутемном зале, а на нем – мчащийся по весенней, залитой солнцем лесной дороге экипаж, и улыбающееся лицо красавицы Карлы Доннер, напевающей под аккомпанемент соловьиного оркестра знаменитую мелодию. «Большой вальс»… Неожиданно запершило в горле, глаза наполнились непрошеными слезами. Почему-то показалось, что я дома, в России, что сижу с друзьями в каком-то ресторане и что это только для нас играет такая прекрасная музыка. Почему так показалось – не знаю. Ведь я еще никогда не бывала ни в каких ресторанах, но подумалось, что именно так должно бы все быть: накрытый белоснежной скатертью стол, вокруг доброжелательные лица друзей и много чудесной, берущей за сердце музыки…

Я, конечно, постаралась скрыть свое состояние, отвернувшись, незаметно смахнула ладонью нежданные слезы, но англичане наверняка заметили и поняли этот жест. Не обращая внимания на застывших в негодующих позах тощих «фрау», они громко и горячо стали заверять нас, что, слава Богу, война скоро закончится, что русские берут город за городом и их мужеством восхищается весь мир, что не сегодня завтра Германию ждет окончательный «капут» и мы все поедем по домам, прочь из этого вонючего дерьма, именуемого Грозз-Кребсом…

Но увы, скоро столь приятному нашему застолью суждено было прерваться. Выглянувший случайно в окно Клееманн сказал встревоженно: «Расходитесь, камераден, и как можно быстрей!.. Сюда направляется этот гнусный полицейский тип – Квашник!»

Поднялась легкая паника. Первыми дали тягу поляки. За ними выскочили за дверь Сима с Ниной и Василий (они сидели ближе ко входу). Как-то незаметно исчезли, словно испарились, Михаил с Алексом. Я же, как всегда, не успела. Увидев, как испуганные Клееманн с Галей, а с ними и Фред с Бобом «заметают следы», бросилась к ним на помощь. Распихать по стойке кружки и растащить столы оказалось делом одной минуты, но Квашник уже стоял на пороге.

Я столкнулась с ним в дверях. Высокомерный взгляд, тонкие губы злобно сжаты. На запястье единственной руки висит резиновая плеть, которой Квашник лениво поигрывает. «Ну вот, ты и попалась мне наконец, пся крев, холера», – с насмешливой издевкой говорит он и, чтобы я случайно не выскочила, носком ботинка упирается в противоположный дверной косяк. Он подозрительно окидывает взглядом помещение.

– Говори, что здесь делала? Что вы все тут, поганые поляки и русские свиньи, делали? Что за сборище организовали? Говори! Ну… Ну?!

Неожиданно у моего плеча возник Фред. Он был бледен, однако вид его отнюдь не казался испуганным или растерянным.

– Пожалуйста, не повышайте голос и выпустите эту девушку, – спокойно сказал он. – Она здесь ни при чем. Это я пригласил ее и всех остальных выпить за мое здоровье по бокалу пива. У меня сегодня праздник – день рождения. Вон хозяин бара вам подтвердит… Так что с меня и спрос. С меня одного – понятно? Отпустите девушку – уберите ногу!

И неожиданно Квашник сдался. Он не только послушно отвел свой башмак, но и сам, пропуская меня, посторонился, плотнее прижался к дверной притолоке. Я, конечно, не стала ожидать джентльменского предложения от этого типа покинуть зал, а, благодарно кивнув Фреду, тут же выскочила наружу.

Вся наша компания уже была далеко. Догоняя Симу с Нинкой и Василия, радовалась в душе: как все же хорошо, что Фред не струсил, оказался столь находчивым. Иначе не избежать бы и мне позорного и долгого – аж до самого Маргаретенхофа – «кросса» перед велосипедом поганца Квашника.

Вечером, проводив Василия, я, Миша и Сима ходили к Гельбу слушать радио. Странно, что в сводках Киев даже не упоминается, но зато передали другую приятную новость: «…В Крыму высадился советский десант. Идут большие кровопролитные бои за Днепропетровск…» Непонятным явилось сообщение о том, что в последние дни «неспокойно в Финляндии». Что значит – «неспокойно»? То ли сами финны поднялись на борьбу и пытаются гнать прочь со своей земли «славных германских вояк», то ли наши советские войска вошли в Финляндию и этим доставили беспокойство Вермахту?

Правда, не далее как сегодня днем сыновья Степана Генка и Толька говорили что-то о том, будто слышали от «англиков», что русские продвинулись в Финляндии уже на триста километров. Но никто из нас не придал их словам значения, посчитал обычной мальчишеской болтовней. А вдруг все это так и есть?

Передали также по радио, что в Италии продолжаются бои за Рим. Значит, англо-американцы тоже не бездействуют. Однако медленно. Так медленно…

Остаток праздничного вечера посвятила чтению «Истории государства Российского». Вроде бы все, что есть в книге, уже в какой-то мере знакомо, и все равно, читая ее, узнаешь многое заново, многое словно бы видишь со стороны, как бы из другого измерения. Сколько же тяжких, нечеловеческих испытаний выпало на твою долю, моя Россия, сколько кровавых, мрачных тайн сокрыто за пологом твоих столетий!

8 ноября

Понедельник

Опять целый день забрасывали землей бурачные бурты, и опять я в своих мыслях была далеко-далеко – в «тридевятом царстве, в тридесятом государстве» – в моей милой, никогда не забываемой России. Снова нахлынули воспоминания, такие светлые, такие горько-волнующие. Как я благодарна своей безотказной слушательнице Симе, которая терпеливо внимает моим бесконечным рассказам о тех, с кем надолго ли, мимолетно ли сводила меня жизнь.

Отчетливо и зримо, словно это было вчера, вспомнились последние предоккупационные недели, когда деревню заполнили отозванные на краткосрочный отдых, усталые, с серыми обветренными лицами, сквозь пропыленные бойцы. В нашем доме тоже остановились несколько человек. Мама топила для них баню, варила в русской печке наваристые щи и рассыпчатую картошку, ставила на стол большую сковороду с шипящими шкварками, кринки с молоком и простоквашей, миски с принесенными из погреба солеными, терпко пахнувшими укропом и чесноком огурцами и сочной, пересыпанной оранжевыми морковными звездочками, квашеной капустой.

Разомлевшие от парной бани, оттаявшие сердцами солдаты, по-домашнему, в нательных рубахах, располагались за столом и под грозный аккомпанемент дальнего военного грома вели неспешные беседы о семьях, о детях, о предстоящей уборке урожая и о том, как трудно придется на брошенных землях женщинам без их мужских рук. Потом разговор неизменно переключался на фронтовые дела. С горечью говорили они, как стыдно им, солдатам, отступать и какими виноватыми считают они себя перед жителями оставляемых врагу поселений, какая неразбериха творится подчас на передовой и как трудно им, почти безоружным, противостоять вооруженным до зубов фашистским армадам. «У немцев автоматы, – говорил один, – а тут – нечем воевать: зачастую одна винтовка на десятерых»… «Как-то прибыл состав с оружием, – вспоминал другой, – а когда раскрыли вагоны, в них оказались… валенки и шапки». «Наверное, высокое начальство полагает, что, как в пословице, фрицев можно шапками закидать», – мрачно шутил третий.

Мы с Нюрой прямо-таки изнывали от желания хоть чем-то помочь этим людям. Однажды подсмотрели, как несколько бойцов развесили для просушки на солнцепеке возле нашего двора выстиранное ими на речных мостках белье. И решились. С замирающими сердцами сняли с веревки полупросохшие, пахнущие мылом и речной тиной рубахи и кальсоны, закрывшись в комнате, торопливо тщательно прогладили все духовыми утюгами. После чего сложили аккуратно каждую вещь и в таком сложенном виде снова прикрепили защипками к веревке.

Ну не дурочки ли были? Ведь, когда вскоре подразделение получило приказ отправляться в путь, солдаты посрывали свое белье с веревки, так, вероятно, и не заметив оказанной им нами столь неуклюжей услуги.

А затем, на смену ушедшим, появились новобранцы. Это были совсем юные, обстриженные «под нуль», необстрелянные парни, в мешковато сидящих на них гимнастерках, с обмотками на тонких мальчишеских ногах, в больших, не по размеру, грубых башмаках. Они были шумны, веселы, беспечны и свято верили в то, что именно теперь, когда у них в руках оружие, дела на фронтах непременно наладятся и что наконец-то поганые фашисты побегут прочь с русской земли. Уже вскоре мы с Нюрой знали, что все они – недавние студенты ленинградских вузов, что прибыли сюда на учебу из разных мест страны и что все, как один, пошли на войну добровольцами.

Старшим у этих ребят числился безусый, страшно деловой и серьезный парень по имени Толя. В отличие от остальных новобранцев, он ходил в морском бушлате, на отвороте которого красовался значок отличного стрелка ГТО. Его напускной серьезности никак не соответствовало простецкое круглое лицо с веселой россыпью веснушек на вздернутом носу, с широко распахнутыми серыми глазами.

Толя не вступал ни со мной, ни с Нюрой в разговоры. Мне казалось, что он даже отчего-то сторонился нас. Но, зайдя случайно под вечер в большую комнату, я застала его стоящим возле моей книжной этажерки. Он держал в руках раскрытый томик Германа «Наши знакомые». Заслышав мои шаги, Толя смущенно улыбнулся, тут же захлопнул книгу: «Извините… Это – ваша? А я, знаете, так и не удосужился еще прочесть, хотя много слышал о ней. В библиотеке постоянно очередь была».

– Возьмите, – сказала я и почувствовала, как заныло сердце при мысли о расставании с любимой книгой. – Пожалуйста, возьмите ее, – повторила я твердо. – Я уже прочла, а вам… вам наверняка тоже понравится.

– Боюсь, что у меня не будет теперь времени для чтения романов, – сказал с сожалением Толя, но все-таки, сняв с плеча сумку, запихнул туда книгу. Он с благодарностью посмотрел на меня. – Я постараюсь вернуть ее вам. Обязательно верну. Вот война закончится…

А потом как-то случилось, что мы долго стояли и разговаривали с ним в коридоре, возле дверей. Просто случайно столкнулись в дверном проеме – он шел в дом, а я, наоборот, – на улицу. Просто остановились, просто слово за слово разговорились. Оказалось, что Толя старше всех новобранцев – скоро ему исполнится 21 год, – и что он уже не новичок во фронтовых делах: пошел добровольцем в армию через неделю после объявления войны. Был прикомандирован к экипажу морской пехоты (вот, наверное, откуда бушлат) и даже участвовал однажды в бою. Он рассказал, что сам – ленинградец, хорошо знает наши места, так как до войны жил с родителями на даче в Новых Заводах, и что несколько раз даже проезжали с друзьями на велосипедах мимо нашего дома.

Внезапно, без всякого перехода, Толя негромко сказал: «Вам, конечно, уже говорили и, наверное, не раз, что у вас очень красивые лучистые глаза».

Даже в наступивших густых сумерках было видно, как жарко покраснело при этих словах его лицо. Я же залилась горячей краской совсем по другой причине: мне вдруг показалось, что этот парень смеется надо мной – над моим досадным, как мне всегда представляется, недостатком. Ведь я всегда считала, что мне ужасно не повезло с цветом глаз. У двух моих братьев – у Миши и Ивана – глаза, как у мамы, – темно-голубые. У Кости тоже подходящие – голубовато-серые. А у меня, как нарочно, – и откуда только взялись такие? – зеленые! Словом, почти в точности как у нашего нахального, ленивого кота, прозванного мамой за воровской нрав «Негодяем». (Не хватает еще только, чтобы они, как у Негодяя, светились в темноте.)

Так вот, и в тот раз я ужасно расстроилась, вообразив, что Толя смеется надо мной. Но он был серьезен. Оправившись кое-как от смущения, Толя сказал: «Как жаль, что мы встретились с вами в такой обстановке. – И добавил уверенно: – Но мы еще увидимся. После войны. Теперь у меня есть повод для встречи…»

И мы с ним действительно встретились еще раз. Только какой страшной оказалась та последняя встреча!

Отряд новобранцев покинул деревню под утро, в августовскую предрассветную прохладу. И в тот же день мама, собрав в чемодан последние вещи, отправила меня в город, к тетке Ксении, пообещав быть следом. Фронт неумолимо приближался, земля под ногами беспрерывно гудела и сотрясалась от дальних взрывов снарядов, ночами горизонт светился огненными всполохами.

Город тоже был похож на растревоженный улей – улицы, площади, дворы забили беженцы – растерянные, суматошные женщины, хмурые старики, орущие дети. Я пробыла у тети Ксении два дня. Мамы все не было, и, беспокоясь за нее, я, вопреки уговорам тетушки, отправилась обратно. Как все изменилось за короткое время! От станции до дома я бежала по непрерывно сотрясающейся и гудящей под ногами земле. Вся деревня словно была окутана горьким, смрадным туманом. Снаряды рвались уже совсем близко, в иные мгновенья порывами ветра доносились до слуха глухие, дробные пулеметные очереди. В небе, надсадно завывая, пролетали немецкие «мессершмитты», на них четко различались черные кресты. Впервые я воочию увидела бомбежку. Я увидела, как из чрева низко пролетевшего над укрывшимся в молодом перелеске ремонтным заводом самолета посыпались короткие, наподобие сигар, обрубки, как навстречу им вздыбилась, взметнулась черной клубящейся тучей земля и как неторопливо, словно при замедленной съемке, стала оседать обломками конструкций, покореженными балками, рассыпающимся каскадом кирпичей, извести, клубами пыли.

Напротив нашего дома, в доме мельничихи, разместился наскоро оборудованный военный госпиталь. К нему часто подъезжали крытые брезентом грузовики, из которых женщины и мужчины в белых, заляпанных кровью халатах вытаскивали кричащих и стонущих людей в солдатской и командирской форме. Освободившиеся машины тут же загружались уже обработанными ранеными, – некоторые из них были похожи на сплошь обмотанные бинтами коконы, – незамедлительно направлялись в сторону Ленинграда.

Мама, конечно, отругала меня за самовольное возвращение. Она и сама, говорила, давно готова тронуться в путь – вон уже узлы приготовила с картошкой и с другим провиантом, – да останавливают заботы по хозяйству. Во дворе остается скотина – корова, теленок, два поросенка, овцы, гуси, куры, – надо заготовить для всех впрок корм, залить в поилки воду. «Мы ведь недолго задержимся там, в городе, – растерянно, вздрагивая от очередного близкого взрыва, твердила она. – Не может быть, чтобы немцев допустили сюда. Никто не позволит этого!»

– Сбегай-ка быстро на речку за водой, мы дополним поилки, – велела мне мама. – А я пока найду и приготовлю замки. – (Наивная, она полагала, что хлипкие ее запоры сохранят дом и двор от фашистских грабителей.)

Схватив коромысло и ведра, я побежала на речку. Возле ограды сада мельничихи, вдоль которой тянулась тропинка к реке, лежали, плотно прижавшись друг к другу, словно отдыхая, несколько человек в окровавленной одежде. Я не сразу поняла, что это – мертвецы. Лицо крайнего от изгороди было повернуто в сторону тропинки. Широко распахнутые серые глаза смотрели строго и укоризненно, будто винили, корили в чем-то кого-то. Грязная пилотка съехала на бок, обнажив короткие, светлые волосы. Он был без ног. Вместо них торчали из-под черного морского бушлата скрученные жгутами окровавленные обмотки… Толя! Я и узнала-то его только по бушлату, да еще по значку отличного стрелка ГТО. Смерть смела с лица веселые веснушки, изменила и обострила мальчишечьи черты – казалось оно, это лицо, бело-восковым, словно обсыпанным меловой пылью, скульптурно-торжественным, повзрослевшим на много-много лет вперед. Будто за короткие мгновения прощания с жизнью была прожита юность и наступила мудрая зрелость.

– Этих сегодня привезли. Бедняги, не дождались медицинской помощи, – с печальным вздохом сказала мама, когда я рассказала ей об увиденном. – Их позднее похоронят. За два дня, что существует госпиталь, в саду набралась груда трупов. Прошлой ночью всех зарыли тут же, на задворках. – Она притянула меня к себе. – Не реви и не дрожи так. Никто не знает, скольких нам еще предстоит оплакивать и останемся ли живы мы сами.

Когда мы наконец уходили, нет, не уходили – убегали с мамой от родного дома, от почти настигающего грохота снарядов и пулеметной трескотни, от страшного мельничихиного сада, я всей своей спиной ощущала устремленный словно бы на меня строгий, укоризненный взгляд серых неподвижных глаз…

В Ленинград, как я уже писала здесь, мы так и не попали.

Вот о таком мне вспомнилось сегодня во время работы. И снова привычные тоска, жалость и боль сжали сердце. Ведь все те люди, даже совсем малознакомые, которые незримо проходят в памяти, кажутся такими близкими, такими родными. Еще бы. Ведь они – свои, русские. И пусть! Пусть Алекс Болтун или Ваня СМЫК твердят что угодно, я все равно никогда не поверю их мерзостным измышлениям. Измышлениям о жестокости, насилии и издевательствах, творимых будто бы советскими воинами над нами, нынешними «восточными рабами». Измышлениями о том, какие страшные кары ждут нас на Родине. Разве способны вот такие, как этот сероглазый Толя, как Саша Еленик, как капитан Воронин, Николай Друченко, Ваня Скрипник или как те незнакомые солдаты, что сидели за нашим столом после жаркой бани, – разве способны все они на неоправданную жестокость? Нет! Никогда!

Алекс Болтун говорит: если сразу всех не расстреляют как изменников, то Сибирь, Сибирь ждет нас! Я ему отвечаю: пусть Сибирь, пусть Якутия, Колыма, Камчатка, Курилы – мне все равно. Лишь бы быть со своими, на своей земле, среди своих, русских людей.

15 ноября

Понедельник

Вновь появился на горизонте, как говорится, «возник на плаву» Ваня «Сидели мы на крыше». Вот уж о ком действительно можно сказать – непотопляемый! Явился вчера к нам пуще прежнего расфранченный – в широких серо-коричневых клетчатых брюках клеш, в каком-то немыслимом ярко-оранжевом, фасоном напоминающем гестаповский офицерский китель пиджаке, из кармана которого кокетливо торчал шелковый голубой платочек с вышитыми непонятными вензелями, а также с густо напомаженными, словно прилизанными волосами и с обычной лошадиной ухмылкой до ушей.

По своей наивности я подумала, что пережитая встряска с отправкой «нах арбайтзамт» в чем-то изменила Ивана и он стал другим. Но увы… На мой традиционный вопрос: «Как, Ваня, поживаешь?», он, осклабясь и поглядывая на всех быстро бегающими глазками, самодовольно изрек: «Живу хорошо – лучше всех! Сам себе хызяин. Кушаю вдоволь. Ах!.. Сыр, масло, ветчина – все открыто…»

– О Господи!

Ваня сообщил, что его «хызяева» (главным образом «хызяйка») приложили много усилий, чтобы вернуть его обратно, в свое поместье («арбайтзамт» отправил Ивана на свекольно-обрабатывающий завод), и когда им это удалось, на радостях одарили верного холопа разным «шмутьем».

– Кстати, костюмчик, что на мне, тоже подарила фрау, – хвастливо сказал Ваня и добавил многозначительно и не совсем понятно: – Фееричная женщина!

– А в честь чего эта немка так благоволит к тебе? – спросила пришедшая к нам незадолго до появления Ивана Вера. – Уж не крутишь ли ты с нею «шуры-муры»? А куда смотрит муж? Красивая ли хоть она?

– Красоту каждый понимает и видит по-своему, – неожиданно изрек Ваня и, кажется, сам удивился своему, столь мудреному высказыванию. – Красивой ее, пожалуй, и в молодости нельзя было назвать, так – смазливая… А что – муж? Он болен, хромой от рождения, она с ним с первого дня плохо живет… Вчера мы с фрау ездили на мотоцикле в лес за вереском, немного погуляли там, она рассказала все о себе. – Ваня еще больше расплылся в ухмылке. – Между прочим, мне разрешено пользоваться мотоциклом в любое время. Я и сегодня приехал бы на нем сюда, да жаль, еще плохо управляю. – И снова добавил с загадочным ржанием: – Фееричная женщина!

Вера вскоре ушла, пообещав прийти к нам после обеда (она заехала на велосипеде по пути в лавку), а Ваня, рассевшись на диване, достал из кармана неизменную гармошку, привычно заиграл тягучую «Комм цурик…». Я ушла в кладовку, достала свою тетрадь, но так и не раскрыла ее. Вместо привычного описания минувших за неделю событий на клочке бумаги складывалось иное:

Отцветают яблони и груши,

Сеют землю желтою листвой.

И гуляет по лесу Ванюша

Со своей «хызяйкой» молодой.

Позабыл все прежнее, родное,

Позабыл про девушку свою,

За подачки, за тряпье чужое

Немку полюбил «смазливую».

Подарила ему фрау брюки

И платочек шитый, голубой.

И Ванюша за две эти штуки

Променял на немку край родной.

По-немецки строил Ваня губки,

По-немецки песни распевал.

И вблизи немецкой бабьей юбки

Про Катюшу быстро забывал.

В это время Родина сражалась,

Гнала немца прочь с Земли родной.

Там Катюша средь огня металась —

Медсестра в шинели боевой.

Ловко Катя раны бинтовала,

Утешала раненых бойцов.

И не раз, в сражениях бывало,

Молодая проливалась кровь.

Вспоминала часто про Ванюшу,

Про степного сизого орла,

Про беседку, садик и про грушу,

Про того, чьи письма берегла…

Эх, Ванюши, быстро ж вы забыли,

Как Катюшам в верности клялись!

Зачеркнув все светлое, что было,

Вы нацистским фрау «в плен сдались»…

– Мы слушали вчера радио у Гельба, так вот, там передавали песню на мотив нашей «Катюши». Это ответ на ту, что ты недавно пел здесь. Называется «Ванюша». Я записала ее слова. Хочешь, спою? – сказала я, входя через полчаса в комнату и обращаясь к Ивану.

Ребята играли в карты, вели какой-то разговор. Леонид и Мишка с недоумением посмотрели на меня – ведь в субботу я как раз и не была у Гельба, ходили они вдвоем.

– Ну-ну, – сказал Ваня и заржал от предвкушаемого удовольствия. – Давай!.. Я люблю всякие такие песенки. Хочешь, подыграю на гармошке?

– Не надо подыгрывать, – строго оборвала я. – Слушай!

Заглядывая в бумажку, я обнародовала свой, только что созданный «опус», закончив, присела перед Ваней в реверансе: «Тебе посвящается…»

Как ни странно, но он ничуть не обиделся. Наоборот. Мне даже показалось, что вначале Иван действительно поверил в то, что песня исполнялась по радио. И лишь, заметив смеющиеся лица Леонида и Миши, догадался наконец, в чем дело. Удивленно тараща глаза, он восклицал: «Ах, это ты сама придумала, а говоришь – радио… Не может быть! Неужели сама?! Да ты же – сочинитель, как… как Крылов. Послушай, дай мне ее, спиши. Спиши обязательно! На карандаш… Нет, неужели это ты – сама?.. Я расскажу хызяйке, переведу ей…»

Вот так… Стоило мне еще ломать голову, портить бумагу!

Ну ладно, хватит об Иване и о его «хызяйке».

Есть еще одна новость. На днях наша «семья» чуть было не лишилась еще и Симы. В начале недели Шмидт получил «бефель»[92]послать на месячные курсы дояров (на фермах предполагается ввести какую-то механизацию) кого-либо из «восточников». Его выбор пал на Симу (удивляюсь, почему он меня оставляет в покое – ведь, когда фрау Гельб бывает в отъезде или болеет, именно я помогаю Гельбу). Сима, конечно, страшно расстроилась, изошла вся слезами. Во-первых, ее разлучили бы с Ниной, во-вторых, Шмидт заявил, что он далеко не уверен в том, что после окончания учебы Симу снова пришлют сюда – мол, могут направить в другое, более обширное поместье.

В четверг после работы Шмидт велел Симе в пятницу утром ждать его наготове с вещами, – дескать, он сам отвезет ее в Мариенвердер. В тот же вечер к нам уже прибыла на смену Симе некая Томочка, работавшая с недавнего времени у Нагеля. С этой Томочкой мы уже успели познакомиться – как-то ее привел к нам Янек. По ее рассказам мы поняли, что жизнь ее здесь, в неметчине, складывается до удивления легко и бесшабашно. За два неполных года Томочка «осчастливила» своим присутствием четыре сельских поместья и одну городскую фабрику. Наш Маргаретенхоф оказался шестым ее приютом, но, увы, не надолго.

Когда в пятницу утром она вышла с нами на работу (Сима в ожидании Шмидта рыдала дома) и впервые предстала перед грозными очами нашего «господина» в своей модной зеленой немецкой шляпке на томно наклоненной голове, с распущенным веером волос по плечам, то сразу стало ясно, что вся ее воздушная фигурка и личико, напоминающее форму треугольника (вершиной книзу), – страшно не понравились ему. По крайней мере, Шмидт встретил новую рабыню неласково, искоса оглядел ее со всех сторон и заявил, что незамедлительно отправит Томочку взамен Симы на курсы дояров. В ответ на ее нерешительный протест привычно заорал и пообещал завтра же утром совсем отослать на биржу труда. И действительно, Шмидт тут же послал меня за Симой, чтобы она выходила на работу, а вечером примчался к нам и категорически объявил, чтобы утром, с первым же поездом, Томочка убралась в Мариенвердер «нах арбайтзамт». Так что Сима напрасно проплакала четыре дня – ей суждено остаться.

Ну а Томочка… Томочка хоть немного развлекла нас всех своими рассказами о выпавших на ее долю всевозможных приключениях. Да, вот еще один прототип Адели из Брондау. Среди ее вещей, что размещаются в просторном немецком бауле, есть вместительная, перевязанная розовой ленточкой коробка, доверху набитая фотографиями «женихов» всех мастей. Томочка демонстрировала эти снимки нам с подробными – как это делала в свое время Аделька – к ним комментариями (правда, без мата). Кого только нет в этой ее коллекции «либлингов»! Среди множества фотографий немецких солдат и офицеров, английских и французских военнопленных, а также польских, русских и других «арбайтеров» я с удивлением, с недоумением, а затем с чувством неприязни к Томочке и с глубокой досадой от собственной легковерности обнаружила вдруг и фото… Альберта с Молкерая. Причем Томочка с гордостью рассказала, что нынешней осенью «гуляла» с ним и даже бегала к нему на свидание. (Ну, Альберт, ну, красавчик, ты еще улыбнешься мне! Ты еще прокартавишь мне свое излюбленное «кохана»! Это надо же! Ведь еще совсем недавно, когда я, проводив Веру, возвращалась домой, он, как всегда, словно бы случайно оказался возле дороги, снова завел какой-то пустяшный разговор, прозрачно намекал на то, как ему грустно и тоскливо коротать время в одиночестве и как он мечтает побыть хотя бы немного со мною наедине… Ах ты, доннер-веттер![93] Ну, погоди же, красавчик, – улыбнусь и я теперь тебе ответно! Как же! Жди больше!)

И вот эта новоявленная «Клеопатра», эта «жрица любви», оказывается, скоро выходит здесь замуж! Фотографию своего очень серьезного и очень добропорядочного (с ее слов) жениха Томочка показала тоже: с виду вполне нормальный парень, даже симпатичный – светлые глаза под темными бровями, темные гладкие волосы, на подбородке ямочка. Со своим будущим мужем Тома познакомилась с месяц назад, и он сразу же без памяти влюбился в нее. «Свадьба – дело уже решенное, – сказала Томочка. – Все будет „как у людей“ – с венчанием в церкви в Данциге».

Господи, ну куда же, куда смотрят эти «серьезные, добропорядочные» женихи! Слепнут и глохнут они, что ли, как кроты или как глухари, от своей «беспамятной» любви?

В субботу утром Томочка и не подумала утруждать себя ранним вставанием. Она беспечно отмахнулась от наших попыток поднять ее и, пока мы собирались на работу, продолжала сладко посапывать на диване, укрывшись до бровей Симиным пледом. Пока Шмидт самолично не примчался к нам и самолично же, со страшным «ором» и угрозами, не выпроводил ее, встрепанную, едва успевшую кое-как одеться, вместе с баулом, с зеленой шляпкой и с коллекцией фотографий «женихов» на станцию. Вот так, внезапно, как и появилась, исчезла из нашей жизни любвеобильная Томочка. Навсегда ли?

Ну, что еще? Вчера Вера, несмотря на свое обещание, так и не пришла больше к нам: или ее не отпустила хозяйка, или она прямым ходом, минуя наш дом, проследовала к Степану. (Утром она звала меня туда, но я, сохраняя данный самой себе «обет», отказалась.)

Воскресенье пролетело незаметно. С обеда испортилась погода, небо обложили тучи, пошел дождь (кстати, он лил и сегодня). Непогода, видимо, удержала дома тетю Таню из Почкау (на днях мама получила от нее записку о том, что в ближайшее воскресенье она намерена навестить нас). Из посторонних были только Игорь и сыновья Степана. Однако ничего нового они на этот раз не сообщили. До чего же потешные мальчишки, эти Генка и Толька! Они мне очень напоминают двух озорных прохиндеев-братьев, о которых читала в какой-то детской книжке. Явились, нацепив на тонкие мальчишеские, с обгрызанными грязными ногтями пальцы массивные золотые кольца и перстни. На строгий мамин вопрос – где взяли? – пояснили, что нашли эти драгоценности в сундучке у «бабци» (так они зовут свою бабку). Старший, Толька, картавя, оправдывался: «Сто зе им зря, этим кольцам, лезать-то в коробоцке?.. Вы, тетя Нюся, не беспокойтесь. Конесно, мы полозим их обратно. Вот вернемся домой – и полозим. Бабця и не заметит!»

Оба мальчишки уже довольно бойко болтают по-английски. Они подружились с Нинкой, относятся к ней покровительственно и несколько снисходительно и как истинные «джентльмены» каждый раз приносят ей какие-то «презенты». Вот и вчера притащили кулек сушеных абрикосов (наверняка выклянчили у пленных англичан), которые мы все вместе, сидя у теплого камина, тут же и съели.

К вечеру также пришли – не побоялись-таки дождя – Павел Аристархович с Юрой. Мы давно уже не видели их, а они – нас, обоюдно обрадовались. Во время поездки в Готенхафен Павлу Аристарховичу удалось раздобыть пачку натуральной чайной заварки и даже пару небольших коробок конфет, напоминающих по вкусу наши «подушечки». Поэтому мы пили чай комфортно, расположившись за столом с белой скатертью. Павел Аристархович поделился тем, что говорят «знающие люди» о киевской эпопее. Оказывается, там для гитлеровцев был уготован новый «котел», но они, крепко памятуя о Сталинграде, сумели-таки выскочить из него. После сдачи Киева боевой дух немецких вояк оказался сильно надломлен, и русские с ходу отбили еще несколько городов, в том числе и Житомир.

Довольно бестактно я спросила Павла Аристарховича, как относятся его знакомые – русские эмигранты – к тому, что в настоящее время советские войска взяли инициативу в свои руки и что фронт неумолимо, хотя и не так быстро, как бы нам хотелось, приближается к границам Рейха?

Павел Аристархович посмотрел на меня долгим, спокойным взглядом. В его глазах под припухшими, иссеченными, мелкими, старческими морщинами веками таились грусть и усталость.

– Так же, как и вы, – без тени рисовки ответил он, а помолчав, добавил нехотя: – Вероятно, отношение каждого живущего на чужбине русского человека к происходящим событиям соответствует уровню его душевных эмоций и нравственного потенциала.

Кажется, я поняла, что подразумевается под мудреными словами «душевные эмоции и нравственный потенциал». Тут и естественное опасение за собственную жизнь, и вполне оправданное смятение, связанное с ожиданием непредсказуемых жизненных изменений, и непрерывно растущая подспудно гордость. Пожалуй, главное все-таки – подспудно растущая день ото дня национальная гордость: сюда, в логово фашизма, который за короткий срок подмял под себя почти весь мир, а теперь сам терпит поражение за поражением, идут победителями, карателями и мстителями, а для многих миллионов порабощенных людей – жданными воинами-освободителями, посланцы далекой, казалось бы, навсегда и безнадежно утерянной более четверти века назад, но все равно никогда не забываемой, страстно любимой Отчизны. Конечно же, ветер грядущих, уже близких перемен вселяет в сердца бывших граждан России, ныне вынужденных ютиться по чужим углам эмигрантов, как новые светлые мечты и надежды, так и прежние опасения, тревоги и страхи…

Павел Аристархович словно бы угадал мои мысли: «Вам не следует думать, что для русской эмиграции безразлична судьба России, – глухо сказал он. – В первые, самые тяжкие месяцы войны, когда советские войска непрерывно отступали под натиском гитлеровских полчищ, здесь, на Западе, русскими эмигрантами был создан фонд помощи Красной армии, и каждый, кто мог, внес посильную лепту. Вы, вероятно, этого не могли знать. – Заметив удивление на наших лицах, он слабо усмехнулся. – Могу также добавить, что организацию этого фонда как раз взяли на себя те люди, что считались, да, вероятно, и сейчас считаются, самыми ярыми, махровыми врагами советской власти. Я, конечно, далек от мысли, что именно средства, собранные русскими эмигрантами, изменили ход военных событий в России, но как бы там ни было…»

Ушли они что-то уже около восьми часов. Прощаясь, Павел Аристархович, необычно волнуясь, неожиданно пригласил нас всех посетить 28-го ноября их скромную обитель. «У меня небольшой юбилей, – сказал он. – Сердечно прошу всех пожаловать на чашку чая. Вы доставите нам с Юрой огромное удовольствие. Окажите честь. Вы – единственные люди здесь, которые… с которыми… Словом, я надеюсь. Мы будем ждать вас».

Ну, что же. Кому-кому, а нашему другу – «бывшему» – следует «оказать честь». Он сказал: «небольшой юбилей», – значит надо подумать о подарке. Что же подарить?

Ого, уже десять минут первого. Пора, пора отправляться на боковую. Но запишу еще одно, о чем нельзя не сказать. Сегодня газета «Новое (Лживое) слово» впервые отважилась признаться, что Киев – наш (поздненько же решились они на это!). Но и все равно прямо о его сдаче не говорится: «…Бои ведутся в Киеве». И немного дальше: «…Бои ведутся Северо-Западнее и Западнее Киева». Ну а тут уж и дураку ясно, что столица Украины – наша! Еще сообщается, что 26-я годовщина Октябрьской революции была блестяще отмечена в Кремле и Сталин выступал с речью. Наверное, говорил о непременной грядущей Победе, о тех, кто своим трудом добиваются ее… Да, вздохнешь лишний раз – и все.

Но самое, пожалуй, интересное – это слова английского посла в СССР, произнесенные им в Москве, в том же Кремле, по случаю годовщины Октября: «…Народы Англии, Соединенных Штатов Америки и Советского Союза научились не только понимать, но и любить друг друга, и эту прекрасную гармонию никто и никогда не нарушит…» Вот это да! Как же они, господа редакторы, рискнули обнародовать столь опасную и неприятную для Вермахта фразу?

Получила сегодня письмо от Зои Евстигнеевой. Пишет, что ждет меня, что очень хотелось бы встретиться, поговорить. Уж не знаю, сумею ли я когда-нибудь выбраться к ней, соблаговолит ли Шмидт выдать мне «аусвайс» на столь дальнюю поездку?

Ну, вот и все. Сейчас отправлюсь наконец спать, но сразу уснуть, наверное, как всегда, не смогу. Значит… Значит, Киев наш. Точно наш! Цел ли тот полукирпичный-полудеревянный дом, что стоял на круче над Днепром, из окон которого «…Було видно, було слышно, як реве ревучий». И где он, тот, сероглазый, что когда-то рассказывал мне об этом, родном для него доме? И если он жив, если, вопреки всем преградам, добрался до своих, то помнит ли, вспоминает ли хотя бы изредка обо мне?..

17 ноября

Среда

Убит Райнгольд. В доме Гельба гнетущая тишина – не слышно ни плача, ни разговоров. Задернутые черными полотнищами окна комнат смотрят на улицу слепыми глазницами. За несколько часов – извещение принесли утром – Гельб осунулся, сгорбился, постарел сразу лет на двадцать. А на фрау Гельб просто больно глядеть: ее всегда пухлое, румяное, приветливое лицо под черной, сменившей белоснежный чепец накидкой словно бы закаменело в горе, стало похожим на безжизненную маску.

В обед я увидела в окно, как Гельбиха вышла из сеней с ведром поросячьего корма в руке и вдруг, будто забыв, куда шла, опустила ведро, остановилась в нерешительности и растерянности посереди двора. И такая глубокая, такая безысходная скорбь была в этот момент в наклоне ее головы, в поникших плечах и в опущенных бессильно руках!

– Подойди к ней, передай им от всех нас наши соболезнования, – глухим голосом сказала остановившаяся рядом со мной мама.

Я покачала головой. Нет. Не могу. Я не сумела объяснить маме охватившего меня неясного, но вполне определенного чувства виноватости по отношению к семье Гельба, ощущения собственной причастности к сразившему этих людей горю. Мне казалось, что им будет неприятно наше участие, а все слова сочувствия прозвучат фальшиво и неискренне. Но маму, видимо, не тревожили подобные сомнения. Она посмотрела на меня с холодной укоризненностью.

– О чем ты? Человеку плохо – ему надо помочь. Мы люди и должны всегда, несмотря ни на что, оставаться людьми.

Она вышла из комнаты. Хлопнула входная дверь. В окно я увидела, как мама спустилась с крыльца, подошла к Гельбихе. Одной рукой она обняла ее за плечи, другую, с расставленными тремя пальцами, вытянула перед собой. Я не слышала ее слов, но наверняка знала, что она говорит:

– Я тоже мать – муттер, дорогая фрау Гельб, и поэтому очень хорошо понимаю тебя – зер гут ферштейн – и сочувствую твоему горю. У меня самой три сына – драй зона – на фронте, и я не знаю – вайс никс, – живы ли они сейчас, увижу ли я их еще когда-нибудь. И ты, и я родили своих детей – киндеров – для жизни и счастья, и не моя, и не твоя вина, что наши мальчики погибают вдали от дома – вайт от хауза, – и мы, матери, не можем ничем помочь им, не можем даже быть рядом с ними в их смертный час, закрыть им глаза – ауген… Тебе не следует, дорогая фрау Гельб, так каменеть сердцем, ты поплачь, поплачь – вайнен, – растопи свое горе слезами…

И грузная Гельбиха вдруг послушно склонилась на мамино плечо, затряслась от беззвучных рыданий. Видно, в лихую годину все матери мира понимают друг друга без каких-либо переводчиков.

…Господи, что же происходит? Я так долго, так долго ждала, когда же и ОНИ заплачут. А сейчас я вижу, как страдает и плачет одна из НИХ, но меня почему-то это совсем, совсем не радует.

22 ноября

Понедельник

Ох, не зря так беспокойно было у меня на сердце все последние недели. Совсем не зря. Предчувствие подсказывало мне, что должно произойти что-то из ряда вон выходящее. Вот и произошло. Вчера заявился неожиданный гость, и у меня целый день такое сумбурное, такое лихорадочно-взъерошенное состояние, о каком «ни в сказке сказать, ни пером описать». Ну зачем он пришел? К чему мне снова эти тревоги, опасения, страхи, в конце концов, неизбежные домашние неприятности?

С утра все шло как обычно. Сима стирала, поэтому я была и за поломойку, и за подметалу, и за истопника (ведь за неделю-то сколько пыли и грязи накапливается). После того как навела повсюду «шик и блеск», принялась и себя «приводить в порядок». Притом особенно тщательно: отгладила костюм, раскрутила закрученные с утра «папильотки», соорудила прическу. Ведь, как нам в субботу стало известно, к «остарбайтерам» Бангера должны прибыть сегодня гости: к Клаве – ее подруга Саша с 15-летней дочерью Верочкой, а к Алексу – его довоенный друг – Валентин. По прихоти судьбы Саша с дочерью и Валентин работают тоже вместе, у одного бауера, где-то за Мариенвердером, и о местонахождении Клавдии и Алекса узнали чисто случайно.

Вообще-то, это известие вначале не заинтересовало меня: Сашу с Верочкой мы уже знаем – месяца два назад они приезжали к Клаве, – и к незнакомому Валентину, честно говоря, тоже любопытства не было. Друг Бовкуна… Наверное, так же недалек, болтлив и хвастлив, как и тот. Ведь недаром говорится: скажи мне, кто твой друг… Но в субботу Клава – она забежала к нам вечером с кульком муки, чтобы попросить маму испечь пирог, – так вот Клава сказала, что Валентин, в отличие от Лешки Болтуна, очень порядочный, симпатичный и мужественный человек. Он дважды бежал из плена и побывал даже в концентрационном лагере. Словом, если верить Клавдии, личность – весьма интересная и загадочная.

Утром я видела в окно, как Алекс с Нинкой ходили встречать своих гостей на станцию, и вскоре они, задрав носы, прошли всей компанией мимо нашего дома. Но, хорошо зная Бовкуна, я твердо была уверена, что позднее он непременно приведет своего друга к нам – чтобы похвастаться им. Это, говоря словами Алекса, – «хвакт».

Вскоре явилась Вера с печальной новостью. В Брондау умер пожилой – ему уже около пятидесяти – «восточник» – украинец, по фамилии Гречка. Через него, прямо через грудную клетку, переехала телега, доверху груженная бураками. Я не знаю Гречку, но мне искренне жаль его. Думал ли, гадал ли он найти смерть вдали от Родины, на чужой, постылой стороне. К тому же не в бою с врагом, а по такой нелепой случайности.

После обеда, только что мы устроились с Верой, Симой и Нинкой у теплого камина, прибежали Толя с Генкой, или «Гриша с Тишей», как в шутку называет их мама, которая когда-то читала Гренаде книжку про озорников-братьев с такими именами. Поскидав тесные пальтишки, уселись рядком на диване, по традиции принялись «презентовать» всех. «Тете Нюсе» – кусок английского мыла, Симе – английскую катушку белых ниток, мне – какой-то блестящий, совершенно ненужный английский ремешок к часам (другое дело, если бы еще и часы были в придачу!), Нинке – горсть изюма, а также – «двойки», «тройки» и «четверки» от английских карт. Потом братья принялись демонстрировать нам (однако же не подарили, как мы с Верой у них ни выпрашивали) атласные, красочно иллюстрированные карты, конечно, тоже английские. Затем, глядя на меня, вдруг разом выпалили сенсационную новость: «А сегодня к вам Падик придет! Англик наш. Велел тебе в пять часов дома быть».

Я не на шутку рассердилась. Что еще за «Падик» и что значит – «велел»? Мальчишки пояснили: «Падик – это Роберт. Так его зовут другие англичане, – и миролюбиво поправились: – Ну, не велел, не велел, – просто сказал, чтобы ты в пять часов была дома».

«Кончилась моя более-менее спокойная жизнь», – вот, кажется, первое, что непроизвольно пришло мне в голову после неожиданного сообщения Гриши и Тиши. И впрямь, утренней безмятежности как не бывало. Тревожные мысли о предстоящем, в общем-то, маложелательном свидании не покидали меня и тогда, когда мы шумно и азартно играли с мальчишками в карты, и даже тогда, когда пожаловали наконец сам пан Бовкун с Валентином, с Нинкой и с Верочкой. Но пришли они, так сказать, «для показа». Уже минут через пятнадцать Алекс взбаламутил всех подняться, так как гостям нужно скоро уезжать, а еще есть кое-какие дела. Вот уж поистине «Болтун»! А Валентин на первый взгляд и впрямь показался мне порядочным, умным, сдержанным в словах парнем. Хотя что можно сказать и как можно судить о человеке, если видишь его всего несколько минут.

Ну ладно, гости ушли. Вслед за ними отправились в «Шалман» навестить тамошнюю братию Леонид с Мишей. Вере не хочется покидать нас – она сгорает от любопытства своими глазами увидеть настырного «англика», узнать цель его визита, послушать, что он будет говорить. Но время подгоняет ее: ведь если не явится домой вовремя – получит нагоняй от своей «колдовки». Вера нехотя надевает пальто.

– Что он, раньше не мог прийти, этот ваш Падик-Гадик? – сердито говорит она Тольке и тут же громко хохочет над столь остроумной, как ей кажется, рифмой. – Глядишь, поиграли бы вместе в карты, поболтали…

– Раньсе не мозет – есе на улице светло, – обстоятельно объясняет тот. – Вдруг кто-нибудь из фрицев увидит. – И видимо, обидевшись за «гадика», добавляет: – А тебе-то сто до него? Ведь он не к тебе собрался.

Ушла и Вера. На часах – четверть пятого. Тревога моя возрастает. Мальчишки накинули пальто, нахлобучили шапки, выбежали на улицу. Они намерены встретить Роберта, чтобы затем вместе с ним вернуться к нам. И тут вдруг некстати заявляется Ваня СМЫК – как всегда, напомаженный, лоснящийся, с распахнутым до ушей ртом. Объяснил, что его «хызяйка» направилась навестить мельничиху, которая доводится ей какой-то родственницей, а он, Ваня, решил заглянуть на часок к нам.

О Господи, не хватало еще, чтобы этот «хызяйский» прихвостень увидел здесь англичанина! Ведь мы уже убедились: что знает Ваня – тут же узнают все в округе. Что же делать? Как выпроводить его? И вдруг я, к своему величайшему изумлению, слышу, как Нинка громко говорит:

– Послушайте, мы, кажется, забыли, что сейчас Квашник с полицаями должны нагрянуть! Ведь Шмидт вчера о чем предупреждал? – с четырех до пяти намечается проверка всех «остарбайтеров».

Уголком глаза я вижу, как Ваня поспешно прячет губную гармошку, которую только что извлек из кармана, как торопливо надевает и застегивает пальто: «Нет… Спасибо. Уж лучше я пойду… Как-нибудь в другой раз, – бормочет он. – Сегодня у меня нет „аусвайса“, ведь в деревню я с „хызяйкой“ пришел».

Ай да Нинка! Ну, молодец! Я благодарно подмигиваю ей, а Сима только бессильно разводит руками: дескать, ну и фрукт растет, что с нее дальше будет?

Снова на крыльце какая-то возня. Это вернулись Толька с Генкой, посиневшие, с красными носами – на улице мороз и сильный ветрюга. Они прошлись вдоль железной дороги, никого не встретили и решили ждать своего Падика здесь.

Стрелки часов показывают цифру «пять». И тотчас раздается тихий стук в окно. Мельком я успеваю подумать: вот она, английская точность. Мальчишки бросаются к двери и наперебой орут: «Пришел он, Падик! Вот он, англик наш!»

Входит Роберт, улыбающийся, несколько смущенный, с таким же красным, как у мальчишек, носом. Здороваемся. Я представляю ему маму (с Симой и Нинкой он уже знаком), предлагаю раздеться. Роберт выходит в коридор, чтобы повесить шинель, возвращается, и мне тотчас вспоминается пушкинское: «…Как денди лондонский одет». Да, вид у него, прямо скажу, респектабельный: куртка и брюки точно только сейчас из-под портновского утюга, кремовая рубашка с галстуком под тон ей выглядят безукоризненно, а ботинки надраены так, что хоть смотрись в них, как в зеркало.

Я указываю Роберту на диван, предлагаю сесть, но он медлит, выглядит немного встревоженным. Дело в том, говорит он, что сейчас, недалеко от железной дороги, ему повстречался незнакомый парень, по произношению, похоже, русский. Он сказал ему: «Камерад, если вы без отпускного документа – будьте осторожны. Мне доподлинно известно – сейчас в этот район нагрянет с облавой полиция…» Так вот, если мы действительно опасаемся полицейской проверки, то он, Роберт, должен тотчас покинуть нас…

Нинка при этих его словах фыркнула, и я не выдержала, невольно рассмеялась. «Да нет, – сказала, – останьтесь. Кажется, особых опасений нет. Хотя, впрочем, кто знает…»

Вопреки всем моим тревогам, вечер прошел неплохо. Даже, можно сказать, отлично. Роберт держался очень просто и естественно, сумел расположить к себе всех. Даже Лешка (они с Мишей вернулись вскоре) был с ним приветлив и по-своему радушен. Как раз подоспел ужин, и мама пригласила Роберта отужинать с нами. Он охотно, без «отнекиваний» согласился. Как почетному гостю – иностранцу, мама положила рядом с его тарелкой единственную нашу вилку, что привезли еще из дома (вторая где-то потерялась), и он ловко ею и ножичком орудовал. Потом, видимо, заметил, что остальных, особенно меня и Симу, смущает необходимость есть ложками, незаметно отложил вилку и, как ни в чем не бывало, тоже принялся уплетать жареную картошку ложкой.

Но главное впечатление, конечно же, не от ужина и не от способностей «английского денди» тотчас приноравливаться к окружающим и подражать им. Главное – это его рассказы. Сколько же хорошего, светлого мы услышали в этот вечер о своей Родине. Уж не знаю, откуда ему, англичанину, вернее ирландцу, известны такие подробности, может быть, он выдумал все это лишь для того, чтобы сделать нам приятное, – но мы слушали его с интересом и были так благодарны ему! «Ваша страна, – говорил Роберт, – сильна и могущественна сейчас, как никакая другая держава в мире. Напряженная военная жизнь бьет в ней гигантским ключом. Освобожденные от немецких захватчиков города тут же начинают отстраиваться заново. Все огромное население Советского Союза поднялось на борьбу за счастье, свободу и независимость своей Отчизны. В ряды бойцов встали девять миллионов славных советских девушек, из которых рождаются подлинные героини. Недавно в Лондоне шесть русских девушек удостоены почетных английских орденов. Им вручали награды под звуки Интернационала и под восторженные овации лондонцев…»

Я решила поделиться с Робертом своими сомнениями и опасениями. Как-то на днях к нам забежал вечером Ян от Нагеля и рассказал, что он встретил знакомого, «мудрого» поляка, который предсказывает, что скоро, очень скоро настанет час, когда англичане и американцы объединятся с Германией и повернут свое оружие против России. Тогда я рассердилась на Янека, мол, полно врать и плести небылицы, но в душе снова поселились тревога и страх: война тянется бесконечно, силы, по сути дела, одинокого в борьбе Советского Союза, какие бы победы он сейчас ни одерживал, постепенно ослабевают. И что ждет нашу страну впереди, а заодно и меня, всех нас, «восточных рабов»?

Лежа в тот вечер в кровати, я молилась: «Господи, помоги России! Не допусти, Господи, столь подлого вероломства со стороны союзников. Помоги, пожалуйста, нашим поскорей разбить фашистов!» Как хотелось мне тогда хотя бы на мгновение приподнять мрачную, непроницаемую завесу, что отделяет нас от будущего, чтобы воочию увидеть, что там, за этим пологом, чтобы знать, стоит ли жить дальше?

Такими вот сомнениями и опасениями я и поделилась с Робертом. Он улыбнулся, слегка дотронулся до моей руки: «Какой вздор! Подобного гнусного предательства ни английский, ни американский народы не допустят никогда. Наши страны навсегда останутся, должны остаться в дружбе». (Тут мне невольно с неприязнью подумалось: говорят о дружбе, а где конкретная помощь, где обещанный уже тысячу раз второй фронт?)

Разговор коснулся также личного, частного. Роберт рассказывал о своей семье, об ирландских традициях, интересовался нашей жизнью в России. Собрался домой в восьмом часу (мальчишек он выпроводил раньше, еще до ужина). Я вышла с ним в коридор, открыла дверь. Не отпуская моей руки, он сказал, что очень рад сегодняшнему вечеру, и хотел бы, если я не против, вскоре навестить нас еще. Наклонившись ко мне ближе, добавил тихо: «Знайте, я нашел вас и никому теперь не отдам…»

Вот эти его пугающие слова: «Я нашел вас и никому теперь не отдам» – и терзают меня весь сегодняшний день и вечер. Это они отняли у меня еле-еле приобретенное спокойствие и вселили в душу и в сердце такой хаос, сумятицу и неразбериху. Ну ладно, поживем – увидим. Сказанная этим ирландцем фраза еще не означает, что так все и будет. В конце концов, у меня и своя голова на плечах имеется.

Вот уже несколько дней не ходим к Гельбу слушать радио. Генрих не показывается у нас, Анхен – тоже. Гельба и его фрау мы видим только изредка и урывками – когда они отправляются на ферму или возвращаются с нее. (Раньше они всегда ходили так: шустрый Гельб – впереди, неторопливая, грузная Гельбиха – чуточку поодаль. А теперь, согбенные, молчаливые, идут рядком, касаясь слегка рукавами. Словно поддерживают друг друга, словно черпают один от другого силу.) А сегодня фрау Гельб, похоже, специально поджидала меня и Симу, когда мы возвращались с работы. У меня сжалось сердце при виде ее. Как она изменилась! Ее всегда пухлые, гладкие щеки старчески обвисли, тусклые глаза обведены коричневыми кругами.

– Не избегайте нас, – сказала она глухо, когда мы поравнялись с ней. – Никто не виноват в том, что случилось. На все есть воля Всевышнего.

Кроткая, всепрощающая фрау Гельб. Сказать бы ей, что это Гитлер, а не Всевышний, убил ее сына Райнгольда и что только он – Гитлер – обрек ее, старую немецкую женщину, на вечную, мучительную материнскую скорбь.

27 ноября

Суббота

Соскучилась я по тебе, мой дневник (хотя с момента последней записи прошло всего несколько дней). Соскучилась по своей тесной кладовке, по этой тусклой, под зеленым, надтреснутым колпачком лампе, что прилажена на гвоздике под подоконником, соскучилась по чуткому ночному безмолвию за занавешенным старым одеялом окном, по своей обгрызанной на конце ручке. Больше всего – по ручке и по тому удивительно-просветленному душевному состоянию, которое каждый раз снисходит на меня, стоит только взять в руки перо…

Сегодня видела удивительный сон, в котором вновь, до мельчайших подробностей пережила давний, начавшийся так удачливо и закончившийся так плачевно день. Я снова была с дедом Иваном на рыбалке на нашей речке Стрелке, вновь, оскользаясь на грязном снегу, тащила тяжелую сеть. Но об этом, пожалуй, стоит рассказать подробней.

Однажды, – это случилось в начале голодного 1942 года, когда дело уже шло к весне, – дед Иван притащил откуда-то в дом старый, прогнивший во многих местах сачок для ловли рыбы. «Надо бы починить его, – сказал он маме. – Когда сойдет лед, попробую закинуть. Авось, повезет – поймаю рыбку-другую на ушицу… А ты, – обратился он ко мне, – ты следи за рекой. Как очистится ото льда, так и пойдем с тобой. Смотри не проворонь».

Два вечера мы с Тасей, ползая по полу, ремонтировали сачок, стягивали суровой ниткой огромные дыры между ячейками. Я каждый день по несколько раз бегала на реку в надежде, что лед исчез, но возвращалась ни с чем. И солнце уже пригревало довольно чувствительно. На южных береговых откосах появились в рыхлом снегу первые проталины, с робко мерцающими кое-где золотистыми цветами мать-и-мачехи, а поверхность реки все еще была скована ноздреватым, местами вспучившимся голубовато-серым ледяным панцирем.

Но наконец, после одной из ветреных, беспокойных ночей, я пришла с коромыслом на плечах к проруби за водой и ахнула – лед исчез бесследно. Лишь кое-где под берегом торчали рыхлые грязные обломки. Освобожденная от ледового плена темно-зеленая вода плавно устремилась по течению, завихряясь вкруг черных свай мостков, вскипала белыми пузырями. Так вот отчего всю ночь слышался мне глухой, тревожный рокот. Это вовсе не было далекой стрельбой или бомбежкой, как нам думалось, а то крушился и дробился лед на реке.

Расплескивая воду из ведер, я ворвалась в дом: «Пора, ДедВан… Река свободна! Бери сачок».

И мы пошли с ним, таясь и крадучись, словно воры, чтобы – не дай Бог! – не заметили нас возившиеся возле бункера немцы. За поворотом реки, откуда уже не видно было домов, а следовательно, и нас невозможно было заметить, решили сделать первый заход. Размахнувшись, дед Иван забросил сачок на середину быстрины. Ячеистое полотно медленно скрылось в черно-зеленой глубине. Не успел дед для пущей важности плюнуть себе в ладони, как его тут же стремительно поволокло с берега в воду. Упираясь изо всех сил тощими, шаткими ногами на осклизлой глине, он заполошно закричал мне: «Помогай!.. Скорей помогай. Да жердину держи, жердину! Тяни! Тяни же ее на себя!»

Перебирая натруженными руками с резко выступившими синими жилами скользкий шест, дед Иван озадаченно бормотал себе под нос: «Ах, чтоб тебя, курат… Что-то мы с тобой, деваха, неладное зацепили… Не иначе мертвяка тащим».

При слове «мертвяк» меня прошиб холодный пот, руки и ноги тотчас сделались «ватными». Вцепившись изо всех сил в шест, я со страхом смотрела на воду. Вот показался у берега край обруча. За ним тянулся оплетенный тиной сачок. Вода хлестала из ячеек, как из решета. Нет, мертвяка в сети не было. Однако в темно-зеленой глубине мотни что-то с силой трепеталось, извивалось и билось. Оттащив сачок подальше от воды, мы вытряхнули его. На берег шлепнулись и тут же азартно заплясали, запрыгали, широко разевая хищные рты, три огромные, серебристо-зеленые щуки. Не веря себе, мы бросились к рыбе, пытались ухватить увертливую, скользкую добычу.

– Под жабры, под жабры хватай ее, заразу! – истошно орал дед Иван. – Смотри же, – упаси Христос! – не упусти обратно в реку!

Ах, что это была за рыбалка! Мне и раньше, еще до войны, приходилось участвовать в ловле рыбы, правда в основном в качестве зрителя и болельщика, когда летними воскресными вечерами компания взрослых деревенских парней, среди которых неизменно находился и кто-либо из моих братьев, в сопровождении ватаги подростков, галдя и перебраниваясь, тащили бредень вдоль речки. Кое-какая рыбешка, конечно, попадалась, но чтобы она шла в сеть так густо! Нет, такого я еще никогда не видела.

Дед Иван уже несколько раз закидывал сачок, и каждый раз в нем оказывалась крупная добыча – в основном щука, налим, плотва. «Наверное, рыба успела столь богато расплодиться за долгие месяцы войны, когда ее никто не тревожил в реке», – возбужденно рассуждали мы. Объемистая брезентовая котомка, что прихватил с собой дед Иван, была уже наполнена почти доверху. Я то тащила ее, безмолвно шевелящуюся, волоком вслед за дедом по снежно-глинистому месиву, то изо всех сил помогала онемевшими руками тянуть тяжеленный сачок из воды.

Остановиться бы нам! Унять бы, умерить этот несусветный охотничий пыл! Уйти бы вовремя, не оглядываясь и не сожалея, от щедрых берегов! Но нет. Азарт, а вернее, неуемная, голодная жадность овладели нами: уже много, слишком много было ее, этой рыбы, а хотелось все больше и больше. Мы оба промокли до нитки. В моих ботинках уже давно хлюпала, переливалась через край вода, но я не замечала холода. По лицу градом катился пот, щеки пунцово горели. «Вот еще разок закинем с тобой, деваха, и – будет, – возбужденно бормотал, спотыкаясь и оскользаясь на ходу, дед Иван. – Мать засолит рыбешку – надолго хватит. Небось не станем больше так бедовать».

Опорожняя в очередной раз сачок, я недостаточно далеко оттянула его от кромки берега. Из трех выловленных щук две, самые крупные, тотчас же проворно зашлепали к воде (непонятно, как они ее чуют?). Стараясь не упустить их, я, не раздумывая, плашмя бросилась на грязный снег. Одна рыбина, холодная, упруго бьющаяся, остро пахнущая речными водорослями и илом, оказалась подо мной, вторая же смачно плюхнулась в воду (успела-таки дошлепать!), лишь мелькнул под берегом серебристый хвост. От досады я чуть не разревелась, а дед Иван прямо-таки вышел из себя. «Ах, чтоб тебя, раззява! – непривычно грубо выговаривал он. – Какая же ты, право, деваха, неловкая! Упустить такую рыбину! Небось самая крупная из всего улова!»

Я не успела открыть рот, чтобы оправдаться, как вдруг…

– О-ля-ля!! Дас ист фиш? Хундаба!..[94]

На вершине берегового откоса стояли три незнакомых фрица, в шинелях и в касках, и с недоверчивым любопытством, удивленно и озадаченно смотрели на нас. Вот один из них – очкарик, с обмотанной черным платком шеей, – нелепо размахивая руками, съехал вниз по снежному откосу, пнул носком сапога мокрую котомку.

– Ист дас фиш? – повторил он вопросительно, поочередно оглядывая застывших в горестном предчувствии меня и деда Ивана, и, не дождавшись ответа, отогнул край брезента.

– Дас ист фиш! – заорал он в восторге в третий раз и, запустив руку в мешок, вытащил большого, слабо трепыхавшегося налима. – Кукен зи маль зихь, кукен! Абер дас ист натюрлих айне шонес фиш! Филь фише![95]

И те двое уже тоже скатились вниз, и, окружив котомку, совали в нее свои жадные лапы, и орали, и ржали, и выли от радости, завидя дармовую добычу.

– Что же вы делаете, ироды? – плаксиво сказал дед Иван, горько и жалко дрожа синими губами, когда фрицы, подхватив котомку, стали карабкаться по склону вверх. – Совесть-то у вас, мародеров, есть или вы всю ее провоевали? Не вы же ловили эту самую «фиш». Ну, возьмите, сколько вам надо, остальное-то оставьте… У нас маленький больной киндер, две больные фрау. Мы все кранк – больные. Как же так можно?

– Но, но! Никс мародер! – обернулся тот, что в платке, и очки его угрожающе блеснули. Съехав снова вниз, он издевательски похлопал деда Ивана по плечу. – Здесь кайн киндер, кайн фрау[96] – есть только один немецкий зольдат, а он мусст филь и шмект кушай…[97] Рыба – карашо. Немьецкий зольдат гаварит грозз фатер[98] «данке» – шпасиба. – С громким ржаньем он поспешил вслед за другими.

Они уже почти дошли до дороги – там стоял крытый брезентом грузовик. Теперь я поняла: это были проезжие немцы. Они увидали нас с машины, а возможно, их внимание привлекли наши азартные крики. Так вот, они уже почти дошли до дороги, как вдруг остановились. После короткого совещания один из них – это опять был очкарик, – размахивая руками, снова побежал к нам. Он молча и деловито выдернул из рук деда Ивана мокрый шест, который тот продолжал сжимать побелевшими пальцами.

– Ну, ну, грозз фатер, абер вайнен[99], плакать – никс карашо! Ти делает други сетка. Немецкий зольдат зельбст хотеть поймать фиш. – И побежал, волоча за собой сачок, оставляя на серо-голубом снегу бородатые ошметки тины.

А дед Иван действительно плакал. Мутные слезы текли по грязным щекам, стекали на морщинистую шею. Он размазывал их по лицу трясущейся ладонью. Мне стало так жаль его, маленького, несчастного, со сползшими с тощего зада мокрыми портами, что я тоже заплакала, горько и безутешно.

– Главное, сачок, паразиты, уволокли, – горестно сморкался и всхлипывал дед. – Теперь не половишь – где его еще взять? Вот и порыбачили мы с тобой, деваха… Был куш, а стал шиш. Хоть бы одну рыбешку, ироды, оставили.

– Одна-то щука есть, – сказала я, поднимаясь наконец с земли, с трудом распрямляя онемевшие и враз закоченевшие ноги. – Смотри, деда. Знаешь, я специально не вставала, чтобы они не увидали. Ну, смотри же…

Вдавленная в снежно-глинистое месиво рыба казалась мне теперь царским подарком. Она уже не взбрыкивала, а лежала смирно и лишь изредка, словно зевая, устало и нехотя открывала зубастую пасть.

– Ий-ех, чтоб те, курат! – горестно и сокрушенно махнул рукой дед Иван (он никогда не бранился, самым страшным ругательством у него было слово – «курат», что означало по-фински «черт») и как-то потерянно и виновато побрел по берегу к дому. – Ий-ех, деваха, обмишурились-то мы с тобой как! Что теперь матери, Таське, Женюшке скажем? Дай я хоть эту-то последнюю щуку спрячу под куфайку. Ведь увидят проклятые жлобы – враз отымут.

…Если когда-нибудь мы еще встретимся с вами, мои дорогие братья, я непременно расскажу вам и про ту давнюю рыбалку, и про то по-настоящему неутешное горе, которое мы с дедом Иваном тогда испытали. Только встретимся ли мы?

Теперь немного о текущих делах. Всю эту неделю занимались работами по двору: пилили дрова и складывали поленницы, убирали, чистили сарай и конюшню для лошадей. А сегодня Сима с мамой трудятся над панским бельем, мы же с Мишей получили задание – убрать и побелить курятник. Вот это работенка так работенка! Измазались, «избелились» мы оба с макушки до пяток, вечером вышли из курятника, похожие на снежные мумии. Мишка направлял шланг с бьющейся из него белой струей на потолок и на стены, а я, в длинном до пола, дырявом фартуке из мешковины, качала насос. И все это делалось в такт озорной, веселой песенке:

Ночка темна, Я боюся,

Да про-во-ди-и

Меня, Маруся.

Миша басом, с выражением, закатывая глаза, выводил:

Провожала-жала.

До вокзала-зала…

Куры истошно галдели, кудахтали, иные из них, мешая нам, бестолково лезли под шланг. Тогда Мишка направлял время от времени на какую-нибудь пернатую дуру белую струю. Курица трясла головой, чихала, мы хохотали. Ну, наконец-то закончили и с курятником, и с остальными панскими делами. Впереди – желанный день для себя.

Да, а ведь завтра нам предстоит идти на юбилей к Павлу Аристарховичу. Отправимся четверо, так как Мише и Леониду надо ехать со Шмидтом на какую-то пилораму. Я всю неделю думала-гадала, что же подарить нашему «бывшему», и ничего не придумала. Решила снять со своей «экспозиции» две открытки с видами Ленинграда. Одна из них – Дворцовая площадь с памятником Николаю I. Другая – Невский проспект возле кинотеатра «Аврора» с уходящей вдаль перспективой. Думаю, что Павлу Аристарховичу такой сувенир будет приятен. Кроме того, в конверт с открытками я вложила тот красивый английский ремешок для часов, что презентовал мне недавно Толька.

Сима с Ниной тоже ломают головы над подарками. Нинка попросила у меня лист бумаги и довольно сносно нарисовала на нем свой дом с палисадником, со скворечником на березе, и рядом извилистую речку. А чтобы «юбиляр» лучше понял ее рисунок, сверху крупно написала: «Это – Россия!!» А Сима в последний момент расщедрилась – извлекла из недр своего чемодана отделанные желтым янтарем запонки, которые она привезла из дома. Одна мама не задумывается о подарке. Она сразу решила, что преподнесет Павлу Аристарховичу связанные ею еще в России из овечьей шерсти теплые варежки. Сейчас она «колдует» в кухне – готовит на утро ржаное тесто и начинку для пирожков (В моей кладовке так вкусно пахнет жареным луком!)

Ну, что еще? Наконец-то позавчера получили весточки – одновременно от Гали и от дяди Саши. Галя сообщает в письме, что находится сейчас в небольшом городке Шробенхауз, что расположен в округе Дехау. Работает на железной дороге, их там несколько человек – русских женщин и девчонок, а руководит ими пожилой, в общем-то, спокойный, немногословный немец-мастер. Заменяют прогнившие шпалы на новые, очищают насыпи от травы и мусора. Живут железнодорожные «остарбайтеры» в дощатом бараке, спят на двухъярусных нарах. И все было бы ничего, но… голодно. Те девчонки, которые побойчее, пишет Галя, ходят иногда в хлебную лавку, где выпрашивают у покупателей куски, а она, Галя, пока этого не может. Правда, иногда живущая в соседнем доме немка приглашает ее вечерами помыть пол или постирать белье и за это кормит ужином. Еще пишет она о том, что в их барак частенько заходят вечерами и в выходные дни живущие поблизости «остарбайтеры» и поляки, кто-то, случается, принесет губную гармошку. Так что скучать не приходится. Словом, тон Галиного письма не такой уж мрачный, как я, по правде, ожидала, может быть, она и привыкнет там.

А письмо дяди Саши очень сдержанное. О себе и о своей работе он почти ничего не пишет, только интересуется нашими делами. Мы сделали вывод, что его отправили на какой-то военный объект, о чем он не может, не имеет права сообщить. Об этом свидетельствует и его обратный адрес: название города не указывается, вместо него – лишь несколько цифр. Вчера я написала им обоим ответы.

Ну, вот и все. Время опять позднее. Спокойной ночи.

28 ноября

Воскресенье

С полчаса назад вернулись из гостей, и мне хочется записать по горячим следам свои впечатления. Какие они? Необычный прием, новое знакомство, и разговоры, разговоры – такие резкие, такие тревожные… Но расскажу все по порядку.

Павел Аристархович с Юрой ждали нас к трем часам, мы и явились точно к этому времени. Юбиляр огорчился, что Леонид с Мишей не смогли прийти, так как это обстоятельство несколько нарушило порядок на праздничном столе. Дело в том, что места здесь были распределены заранее (чего у нас дома раньше, при ожидании гостей, никогда не делалось), а возле приборов лежали небольшие, предназначавшиеся конкретно для каждого гостя сувениры (вот о таком я вообще никогда не слышала).

Мама получила красивую, в виде лилового бархатного ромба игольницу. Сима – красочный деревянный «грибок» для штопки чулок. Нинка – маленькое, круглое, с изящным ободком зеркальце. Ребятам предназначались одинаковые светло-коричневые с золотыми полосками по краям мундштуки. А я… а меня ждал невиданный по щедрости подарок – элегантная белая, с серебряным тонким орнаментом на конце и с размашистой надписью по корпусу «Paris» самопишущая ручка. Какая прелесть! Павел Аристархович отдельно вручил мне флакон фиолетовых чернил, показал, как следует заправлять крохотный резервуар. (Сейчас пишу этой ручкой, и кажется, что слова сами собой льются на бумагу.)

Мы все, конечно (а в особенности я и Нинка), были рады таким прелестным, нежданным сувенирам, но в то же время ощущали и вполне понятную неловкость – ведь наши-то «юбилейные» подношения на фоне этих щедрых даров выглядели так бедно! Однако Павел Аристархович, казалось, был искренне доволен всеми нашими подарками, – по крайней мере, он и виду не показал, что ему что-то не понравилось. Наоборот. Нинкину картинку он тут же прикрепил к стенке над комодом, похвалил ее за умение, произнес дрогнувшим голосом, что отныне этот уголок России будет всегда с ним. Маме с Симой он галантно поцеловал руки и тоже сказал какую-то витиеватую любезность, наподобие того, что их душевные подарки – самые милые вещицы, которые ему когда-либо приходилось иметь. А из моего конверта он взял только английский ремешок, открытки же настойчиво сунул мне обратно в руки.

– Нет, нет, – сказал мягко и вместе с тем непреклонно. – Я не могу, не имею права лишать тебя, моя девочка, самых великих твоих ценностей. Пожалуйста, не сердись и не настаивай, я все равно не возьму их. Вот этот прекрасный ремешок – другое дело. Он как раз кстати – мой уже окончательно стерся.

Кроме нас четверых, в гостях у Павла Аристарховича оказались еще очень старая женщина Мария Арнольдовна и ее сын, как мы поняли, одинокий холостяк – Георгий Николаевич. Они приехали из Готенхафена, – по-видимому, это их навещали недавно Павел Аристархович с Юрой. Оба – несколько чопорные и церемонно-предупредительные в отношениях между собой, с нами – сдержанно-приветливые. Георгий Николаевич, полный мужчина, с овальной, словно яйцо, лысиной на совершенно белой голове, с крупным носом и с пронзительными карими глазами под кустистыми смоляно-черными бровями (красит он их, что ли?), пожимая всем руки, сказал, что они с мамой уже много наслышаны о нас и надеются, что очное знакомство с советскими соотечественниками доставит им обоим истинное удовольствие. При этих словах Мария Арнольдовна согласно покивала прозрачно-пушистой, словно наполовину облетевший одуванчик, головой, стеснительно улыбнулась нам. Кажется, ее очень умилила картинка с надписью: «Это – Россия», потому что она тотчас же подозвала к себе присмиревшую Нинку, усадила ее рядом с собой и принялась время от времени неловко поглаживать по темным Нинкиным волосам маленькой сухой ручкой.

Вскоре Павел Аристархович пригласил всех за стол. Был он сегодня необычно оживлен и любезен. Кажется, я впервые увидала его улыбающимся, и от этого, от улыбки, его всегда несколько суровое выражение лица смягчилось, стало по-стариковски добрым и доступным.

Да, надо не забыть сказать, что было на столе. В маленьких вазочках возвышались горками овощи – квашеная капуста с маслом и с луком, тертая морковь с яблоками и заправленная каким-то острым, необычайно вкусным соусом свекла. Хозяин и приезжие гости называли эти блюда «салатами». На горячее было подано также очень вкусное жаркое – тушеная картошка с мясом. Еще в самом начале пиршества мама попросила у Павла Аристарховича большую тарелку и выложила на нее из захваченной из дому укутанной полотенцами кастрюли теплые, не успевшие остыть ржаные пирожки с картошкой, а также с луком.

Однако кульминацией юбилейной трапезы явился доставленный из Готенхафена большой, очень красивый торт, украшенный консервированными сливами и вишнями и маленькими, разноцветными розами из крема. В торт были воткнуты 65 тоненьких свечей – ровно столько, сколько лет прожил юбиляр на белом свете. Когда эти свечи под восхищенные Нинкины и Юрины вздохи зажгли, Павел Аристархович принес из кухонного буфета темную бутыль с серебряной нашлепкой на горловине, разлил по бокалам пенящееся вино. Мы дружно все чокнулись, еще раз поздравили хозяина дома с днем рождения, пожелали ему долгих, счастливых лет жизни.

– От всей души мы желаем вам, Павел Аристархович, вернуться после войны в Россию, – начала было проникновенно мама и запнулась на полуслове, заметив как поспешно отвернулся он от стола, как горько дрогнули его седые усы. И дряхлая Мария Арнольдовна со своим старым одиноким сыном при слове «Россия» пригорюнились, тяжко и безнадежно вздохнули.

Конечно, как и при всяком застолье, и за этим столом велся разговор, и, конечно же, снова о России (вот он, этот разговор, и вызвал в душе столь сильное смятение, тревогу, неудовлетворенный протест). В частности, была поднята такая неподъемная для моего разумения тема, как – будет ли оправдана историей произошедшая в России революция 1917 года, или, вернее, нужна ли была России эта революция (?!).

На сей раз Павел Аристархович больше помалкивал (может быть, не хотел портить настроение ни себе, ни нам – своим гостям), лишь изредка вставлял короткие реплики. Зато говорил Георгий Николаевич, да как и что говорил! Сейчас мне трудно изложить его слова последовательно, но суть состоит в следующем: призывая трудящихся Питера к революционному восстанию, Ленин рассчитывал на немедленную Всемирную революцию. Он полагал, что победа революционного пролетариата в России явится примером для остального мирового пролетариата, который тоже не замедлит подняться на борьбу с эксплуататорами-капиталистами, что в конечном итоге приведет к созданию Всемирной республики Советов. И в этом заключалась ошибка Ленина, его жестокая ошибка. Россия оказалась не той страной, которая была бы способна поднять факел революционного лидерства.

– Однако же именно в России и произошла Социалистическая революция, – с недоумением заметила я. – Почему же вы называете ее «не той страной»?

– Да потому, что Россия не была социально подготовленной к этому. – Георгий Николаевич так стремительно обернулся в мою сторону, что нож выпал из его руки, со звоном стукнулся об пол. – В экономической и политической жизни она намного отставала от развитых капиталистических стран. А из учения Маркса – Энгельса явствует, что революция возможна только в передовой, высокоразвитой капиталистической стране… Кстати, и Ленин понимал, что Россия – не «та страна», но он понадеялся на революционный настрой народа после событий 1905 года. Впоследствии, убедившись, что судьба обрекла Советский Союз на одиночество среди капиталистического окружения, Ленин отказался от мысли быстрой Всемирной революции, а стал говорить о ней как об исторической перспективе. Будучи мудрым политиком, он старался наладить мирное сосуществование между СССР и капиталистическим миром… После смерти Ленина в партии и в правительстве начались разногласия, приведшие в дальнейшем к расколу. О «мировой революции» уже никто и не помышлял, началась заурядная борьба за власть.

Борьба за власть… Опять эти, уже слышанные нами однажды, нелепые, несправедливые слова. Что они, эмигрировавшие из России люди, знают о нашей классовой борьбе, о многочисленных явных и тайных врагах советской власти, которые всеми силами пытались подорвать мощь нашей страны, испортить нашу свободную, счастливую жизнь? Что они знают?

Неумело и от этого довольно грубо я попыталась возразить не в меру разошедшемуся бывшему «соотечественнику» (ах, почему здесь нет дяди Саши, или Василия, или, на худой конец, хотя бы Мишки, который, несомненно, был бы со мной заодно), но Георгий Николаевич не слушал меня.

– Потерпев крах в своих мечтах о быстрой победе мировой революции, – говорил он, – Ленин, конечно же, с горечью предчувствовал и неизбежный кризис основанного в Советском Союзе социалистического строя… Пройдет сколько-то лет, может быть, десятилетий, и революция в России изживет себя, а так называемое социалистическое общество снова переродится в буржуазное, причем это произойдет в самом худшем его варианте.

Господи, что он мелет! Я не нашлась сразу, что ответить на этот бред Георгию Николаевичу, а тут еще и мама несколько раз чувствительно больно толкнула меня под столом по ноге. Мол, замолкни и не связывайся – ты все-таки в гостях у чужих людей. Мол, не любо – не слушай, и врать не мешай. И Павел Аристархович тоже, словно предчувствуя неприятную вспышку, попытался перевести разговор на другую тему. Он оживленно и невпопад стал рассказывать о своей давней поездке в Данциг на спектакль какой-то заезжей русской театральной труппы.

А Георгию Николаевичу все никак было не уняться. Сердито насупив кустистые брови, он молча, нетерпеливо выслушал рассказ Павла Аристарховича и тут же снова принялся за свое.

– Вообще-то, идеи Октября по своей сути высокогуманны и прогрессивны, – говорил он, барабаня пальцами по столу, – однако из-за низкой социальной подготовленности советского общества все эти благородные идеи в конце концов подвергнутся всевозможным извращениям… – Ожидая возражений, Георгий Николаевич немного помолчал, затем продолжил значительно мягче: – Октябрьская революция имеет и свои неоценимые заслуги.

В первую очередь ее заслугу он видит в пробудившейся духовности простых людей, в том, что в забитом, дремучем народе проявилась пребывавшая в длительной спячке интеллектуальность. Об этом свидетельствует современная литература. Да и вообще, по его, Георгия Николаевича, наблюдениям, духовные запросы советских русских сейчас зачастую выше, чем у тех, кто живет на Западе…

Ну наконец-то, хоть в чем-то одобрил непримиримый «бывший» и революцию, и советскую власть!

После чая на столе появились карты, и стеснительная Мария Арнольдовна принялась обучать маму и Симу какой-то старой «благородной» игре. А я присоединилась к Юре и Нинке, которые, сидя на полу, рассматривали альбом с фотографиями.

– Начните с первого листа, – тихо сказал Юра и положил альбом мне на колени. – Там моя мама… Вот она.

С фотографии приветливо смотрела на меня улыбчивая круглолицая темноглазая девочка с большим бантом на вьющихся светлых волосах, в простеньком с белым кружевным воротничком платье. Она обнимала за плечи сидящих рядом с нею женщину и мужчину.

– Тут моя мама еще совсем девочка, – волнуясь, объяснял Юра. – Там дальше вы увидите и другие ее фотографии, но эта мне нравится больше всех… А здесь – ее родители.

– Ты помнишь свою маму, Юра?

Он неопределенно пожал плечами: «Дедушка уверяет меня, что я не могу ее помнить – она умерла, когда мне было всего несколько месяцев. Но мне кажется… Мне кажется, что я все-таки помню свою маму. В моей памяти это что-то очень красивое, теплое и мягкое».

Я переворачивала толстые, обведенные по краям золотом листы старинного альбома, и передо мной проходила череда чужих, незнакомых лиц – веселых и печальных, молодых и старых, красивых и обыкновенных. Невольно думала – ведь за каждым лицом, за каждым взглядом, за каждой улыбкой или хмуростью бровей скрывается свой особый мир – со своими неповторимыми радостями и печалями, заботами и тревогами, надеждами и разочарованиями… Где сейчас все эти люди, как они жили и продолжают ли еще жить, какими – ласковыми или суровыми – оказались их судьбы?

А вот наконец и Павел Аристархович. Молодой, обаятельный. Седины еще нет и в помине, и во взгляде непривычная нынешняя тоска, а теплый свет любви и счастья. Одной рукой он облокотился на кресло, в котором сидит, гордо откинув голову, молодая красивая женщина… Еще одна фотография – Павел Аристархович с Юрой. На песчаной дорожке, рядом с клумбой увядающих осенних хризантем, стоит маленький, пяти– или шестилетний мальчик в длинных «взрослых» брючках, в теплой вязаной курточке и в таком же с помпоном берете, держит за руку деда. На Павле Аристарховиче строгий, темный сюртук, похожая на нынешнюю шляпа-котелок. В глубине снимка виднеется часть какого-то здания с широким крыльцом, по ступенькам которого спускается, опираясь на палку, старая дама в накинутой на плечи шали.

– Здесь мы во Франции, – говорит Юра. – В этом доме живут русские люди. Он так и называется – «Русский дом».

– Русский дом? – Я озадаченно смотрю на Павла Аристарховича, и он, повернувшись от стола ко мне (они все играют в карты), объясняет:

– Да, именно так – «Русским домом» – зовут во Франции пансионат для эмигрантов из России. Его основала в середине двадцатых годов фрейлина императорского двора, княгиня Вера Кирилловна Мещерская, женщина очень образованная, владеющая несколькими языками. В эмиграции она открыла небольшой пансионат для благородных девиц, где вместе с ее дочерьми обучались дети знатных французов, англичан, немцев и даже американцев. Впоследствии одна из ее учениц, богатая англичанка, купила в подарок для Веры Кирилловны имение в небольшом городке Сент-Женевьев, что под Парижем, где и обосновался «Русский дом».

– Там и сейчас по-прежнему обучаются благородные девицы? – спросила заинтересованная Сима.

– Видите ли… Теперь там…

– Теперь это просто приют, или, вернее, богадельня, для состарившихся, немощных, никому не нужных, одиноких русских стариков, – жестко перебил Павла Аристарховича Георгий Николаевич и, встав из-за стола, принялся возбужденно вышагивать взад-вперед по комнате. – А оттуда, из пансионата, они, эти несчастные российские изгои, отправляются прямо на кладбище – благо оно близко – всего в каких-то десяти минутах ходьбы от богадельни. В чужой, немилой земле обретает последнее пристанище элита русской аристократии, а также изгнанные с Родины большевиками истинные патриоты России, не щадившие своих жизней за Веру, за царя, за Отечество…

Меня покоробили откровенная неприязнь и даже ненависть, прозвучавшие в словах Георгия Николаевича. Зачем же он так? Кто виноват в том, что блистательная «элита русской аристократии» сама, как от прокаженных, бежала от большевиков? Ведь видели же мы – и не раз! – в фильмах, как высокопоставленная знать давила друг друга на крымских пристанях и причалах, пытаясь проникнуть на готовящиеся к отправке за рубеж корабли, как лезла по головам женщин и детей к трапам, как, покидав все свои узлы, чемоданы и баулы, бросалась вплавь за отплывающим поспешно судном. А те, кто не щадил своих жизней «за веру, за царя и за Отечество», – ведь они (ну, если не все, так большинство из них) открыто не приняли советскую власть и именно потому оказались ее врагами. За что же теперь корить большевиков, обижаться на них?

– Павел Аристархович, – специально игнорируя Георгия Николаевича, обратилась я к нашему другу, «бывшему», – а почему вы, русские эмигранты, не попытались обратиться с просьбой к Советскому правительству о возвращении в Россию? Ведь уже миновало почти четверть века. Мне кажется, что…

– О, девочка, милая, как же ты несведуща, как, вероятно, несведущи все так называемые простые советские люди! – воскликнул Георгий Николаевич, остановившись передо мной и заломив руки. – А известно ли вам, мои дорогие соотечественницы, что Советское правительство дважды – первый раз после взятия Крыма, а второй раз – в середине двадцатых годов – объявляло амнистию для офицеров и солдат царской армии? Нет? Не известно? Впрочем, я так и предполагал… Так вот, явились с повинной не десятки и даже не сотни измученных в разлуке с Родиной и вздохнувших наконец-то с облегчением людей. Повторяю: не десятки и не сотни – их явились многие тысячи. И что же? Все они канули в безвестность, иными словами, были бесчеловечно, без суда и следствия, расстреляны чекистами.

– Это неправда! – сказала я с негодованием.

И мама с Симой тоже возмущенно подтвердили:

– Нет! Такого не могло, не может быть!

– Не могло? Вы полагаете – я лгу? – Лоб, щеки, шея Георгия Николаевича покрылись красными пятнами. Он достал из кармана платок, тщательно вытер им лицо. – А вы слышали о Дмитрии, – он назвал фамилию, но я ее не запомнила, – который, будучи в эмиграции в Англии, изучал труды Ленина, вступил в большевистскую партию, вернулся в Россию, чтобы помогать большевикам, и был немедленно отправлен в ссылку и расстрелян там… А русский поэт Гумилев? Его ведь тоже расстреляли. Талантливый стихотворец, светлый, чистый человек, он поверил в нерушимость обещаний, данных Советами, вернулся из эмиграции в Россию, чтобы жить и творить на родной земле, а его так же – к стенке! Не пощадили, не уберегли… – Георгий Николаевич помолчал, затем, не глядя ни на кого, устало, равнодушно сказал: – Между прочим, мы с мамой тоже были в числе тех, кто намеревался вернуться домой. Уже приобрели билеты на очередной пароход. Но к счастью, судно в рейс не вышло. М-да… К счастью или к несчастью…

– А кто-нибудь из вас тоже жил в «Русском доме?» – спросила мама, видимо, для того, чтобы как-то разрядить обстановку.

– Постоянно – нет, однако в нашу бытность во Франции и я с Юрой, и Георгий Николаевич с Марией Арнольдовной частенько бывали там, – ответил Павел Аристархович. – Тамошние жители – весьма достойные, интересные люди. Почти все обитатели пансионата, за крайне редким исключением, до конца остаются русскими подданными. Когда началась эта война, патриотический настрой среди русской эмиграции резко возрос. Молодежь добровольно вступала в армию де Голля, повсюду организовывались сборы в фонд помощи Красной армии. Тех, кто оказался на стороне немцев, открыто и демонстративно презирали и отвергали. Генерал Краснов, не простивший Советам своего изгнания, стал служить фашистам. С того дня его родственники и близкие вынуждены были забыть дорогу к «Русскому дому».

…В общем, пробыли мы в гостях до половины седьмого. Под конец и Георгий Николаевич умерил свой агрессивный пыл, успокоился, миролюбиво поддерживал беседу. Возвращались в темноте домой, отягощенные всем услышанным, раздираемые противоречивыми сомнениями и горькой досадой на собственную скудость мышления, а главное, на жалкую беспомощность в споре, на неумение дать достойный отпор на явные антисоветские измышления. Я несла с собой несколько номеров пожелтевших от времени журналов «Новая Россия», которые выпускались русской эмиграцией до войны в Париже (а может быть, и сейчас выпускаются). Их дал мне по совету Георгия Николаевича «для просмотра и ознакомления» Павел Аристархович.

Когда мы явились, Леонид и Миша уже оказались дома. Павел Аристархович послал им их «невостребованные» мундштуки и по куску юбилейного торта. Мишка сообщил мне, что в пять часов, едва они заявились домой, прибегали Толька с Генкой с запиской от Роберта, в которой он спрашивает, можно ли ему навестить меня сегодня в шесть часов?

– Мы решили не писать этому ирландскому пижону ответное любовное послание, – смачно жуя торт, разглагольствовал Мишка, – а просто велели пацанам передать ему на словах, что ты приглашена на двадцатипятилетний юбилей к весьма достойному русскому эмигранту, бывшему его Величеству или его Высочеству, от души веселишься сейчас там, вернешься домой поздно, а если «Высочество» понравится тебе, то и вообще до утра не явишься.

Вот гадики!

Раскрытая помятая записка лежала на столе: «Либе Вера. Дарф их коммен цу инен хойте абендс ум зекс ур цум безухен? Битте, шрайбен зи мир[100]. Роберт».

Мишу журналы не заинтересовали. Он бегло пролистал страницы и заявил, что на первый взгляд содержание – «муть»: ностальгические излияния «бывших», сопливые сантименты и, конечно, антисоветчина. Ладно. Потом и я пролистаю «для просмотра и ознакомления» эту «Новую Россию». А сейчас спать, спать… Великолепная парижская ручка моя настолько расписалась, что я даже боюсь взглянуть на часы. Спокойной ночи.

4 декабря

Суббота

Я не верю! Не верю…

Не верю! Все слова

Ваши – ложь и обман.

Нет для совести горшей потери,

Чем попасть в Ваш паучий капкан.

О Господь, мою веру упрочь ты,

Без нее мне так трудно дышать!

Правды чистой измятые клочья

Помоги воедино собрать.

В этом липком, коварном тумане

Нет просвета, не видно ни зги…

Разобраться в словесном обмане

Помоги мне, Господь, помоги.

Ты пошли ко мне тучку седую,

Свой наказ ветру буйному дай,

Помоги, все преграды минуя,

Полететь на Восток, в отчий край.

Дай взглянуть на родную Россию,

На поля золотистые ржи.

Напитаться дай новою силой,

Чтобы выдержать натиски лжи.

Я не верю… Я верить не стану

Этой гнусной и злой клевете.

И молиться в душе не устану

За того, кто мой Бог на Земле.

– Я знал, что ты придешь, – сказал Павел Аристархович, открывая мне дверь и помогая снять пальто в тесной прихожей. – Пожалуйста, проходи в комнату, садись. Вот сюда, поближе к огню. Грейся. Я рад видеть тебя. – Он положил на стол принесенный мною сверток с журналами, придвинул стул к маленькому изразцовому камину, в открытой топке которого тлел тусклым пламенем подернутый сизым пеплом уголь. – Садись… Как чувствуют себя мама, Серафима Михайловна?

– Павел Аристархович! – У меня не было ни сил, ни терпения вести с ним светскую беседу. – Вы же знаете, не можете не знать, что все это – неправда! Кто он такой – Раскольников? Никто из нас никогда ни от кого не слышал о нем. Мы все считаем, что это – самозванец и подлый клеветник. Такой же пакостник и мерзавец, как лжеписака Торопов из «Нового слова», только еще похлеще…

– Ты имеешь в виду «Открытое письмо Сталину» Федора Раскольникова? М-да… Я был уверен, что оно не пройдет мимо вашего внимания… В свое время и для меня, для всех русских эмигрантов откровения этого человека прозвучали как гром среди ясного неба. – Взяв лежащую на полу кочергу, Павел Аристархович неторопливо разворошил догорающий, мерцающий красными всполохами уголь, подбросил сверху еще пару брикетин. В ворохе огненных искр взметнулись, принялись жадно лизать глянцевитую поверхность угля оранжево-белые языки пламени. – Должен тебе сказать, что Федор Раскольников (его настоящая фамилия – Ильин) – не вымышленное лицо и не самозванец, как вы считаете. Он не только активно участвовал в Октябрьской революции, но и был одним из ближайших соратников и помощников Ленина. Умнейший человек, он редактировал в свое время «Правду», затем работал в Дании и в Болгарии в качестве полномочного представителя молодой Страны Советов. К сожалению, сталинская репрессия не обошла стороной и его. Раскольникова обвинили в измене Родине. Обманным путем его пытались вызвать для расправы в Россию, но он вовремя узнал о готовящейся против него карательной акции и отказался вернуться домой.

– Значит, тоже стал эмигрантом, «человеком без Родины»? Он живет сейчас во Франции?

Павел Аристархович внимательно и грустно взглянул на меня.

– Увы. Ильина-Раскольникова, как и многих истинных ленинцев, уже нет в живых. Молодой, энергичный, полный жизненных сил человек, он не выдержал ложных обвинений, сломался под тяжестью свалившегося на него клейма «врага народа». Он покончил с собой – ранним сентябрьским утром 1939 года выбросился из окна госпиталя в Ницце, оставив на произвол судьбы молодую, любимую им беременную жену… Я полагаю, что свое «открытое письмо Сталину» Раскольников написал в порыве душевного отчаяния и, скорее всего, не помышлял об его обнародовании. Парижский журнал «Новая Россия» опубликовал это «Письмо» через месяц после его смерти.

Я не знала, что сказать Павлу Аристарховичу, и сидела подавленная, внутренне опустошенная. Неизвестный мне Ильин-Раскольников, безусловно, ярый и непримиримый враг Сталина. Он называет его клятвопреступником, нарушившим заветы Ленина и предавшим интересы партии. Последние строки «Письма»: «…рано или поздно советский народ посадит вас на скамью подсудимых, как предателя социализма и революции, главного вредителя, подлинного „врага народа“, организатора голода и судебных подлогов», – буквально врезались в мозг, давят голову. И в то же время, если верить Павлу Аристарховичу, Раскольников не предатель. В самом деле. Разве может однажды предавший Родину человек продолжать любить ее с такою неистовой силой, что разлука с нею показалась ему горше смерти? Так где же правда? Неужели содержащиеся в письме страшные и немыслимые по своей сути обвинения в адрес нашего Сталина не ложь и не вымысел, а последний крик отчаявшегося, загнанного в тупик человека? Но мы же так верили, так верим…

– Ваш Ильин-Раскольников называет Каменева, Бухарина, Зиновьева и Рыкова верными соратниками Ленина. Но ведь они же признались в своей измене революции и партии. Они прямо заявили, что причастны к убийству Кирова и готовили убийство Сталина и всех остальных руководителей партии, причем действовали по прямому указанию изменника Троцкого… Об этом писалось во всех газетах, мы все читали их показания, – упрямо сказала я. – И еще. Раскольников обвиняет Сталина в том, что будто бы он «обезглавил» Красную армию и флот. Но вы, живущие в эмиграции, наверняка не знаете, что и Тухачевский, и Блюхер тоже намеревались свергнуть советскую власть и даже вели уже тайные переговоры с фашистами. Об этом также писали газеты. Кому же, в конце концов, верить? И если не верить никому, то как же тогда жить?

– Без веры жить нельзя, – убежденно и мягко подтвердил Павел Аристархович. – Без веры жизнь пуста и бессмысленна. Вера нужна для жизни. Однако – вера, но не заблуждения. Заблуждения – это трагедия души и сердца. – Он, как маленькую, погладил меня по голове. – Ты еще слишком молода и, безусловно, многого не знаешь о том, что происходило и происходит в политической жизни России. Как, уверен, не знает об этом и большинство русского народа. Видишь ли, брошенные Раскольниковым в «Письме» обвинения в жестокости относятся не столько к личности Сталина, сколько к явлению социалистической революции в целом, породившей эту жестокость. Стремясь преодолеть возникшие в партии расхождения и разногласия, Сталин в основу своей деятельности положил создание сильной государственной власти. Ради укрепления государства он считает допустимыми любые, даже противоречащие нормам морали средства.

– Вот вы же сами себя и опровергаете, – попыталась я поймать на слове Павла Аристарховича, – ругаете вместе с Ильиным-Раскольниковым Сталина и в то же время вроде бы не отрицаете его заслуг в укреплении страны… Вы, Павел Аристархович, говорите, что я слишком молода и многого еще не понимаю, но и вы, простите, многого не знаете о том, как мы жили до войны, какой был у всех радостный настрой и энтузиазм. Мы постоянно видели в кино, читали в книгах и в газетах о новых, грандиозных стройках, об успехах в колхозах, об открытиях в науке, о покорении Северного полюса, обо все новых и новых героях… Кстати, один из моих братьев плавал на ледоколе «Ермак», участвовал в экспедиции по спасению и возвращению на Большую землю «папанинцев»… Вы, конечно же, слышали о такой экспедиции?

Павел Аристархович с интересом посмотрел на меня.

– Твой брат? Весьма любопытно… Как-нибудь я попрошу тебя рассказать мне об этом подробней… Но сейчас вернемся к нашему разговору… Вот ты утверждаешь, будто бы Бухарин, Каменев и другие признались в своей измене. Что ж… Может быть, и признались. Человек слаб. В истории много есть примеров, когда безвинные жертвы оговаривали себя. По разным причинам. К примеру, под воздействием пыток. – (О Господи, что он говорит? «Под воздействием пыток…» Да что у нас, в нашей свободной стране – Средневековье, что ли?!) – Точно так же могли оговорить себя и Тухачевский, и сотни, тысячи других, обвиненных в измене Родине красных командиров. Раскольников прав, когда заявляет, что Сталин обезглавил армию, – ведь к началу войны Красная армия фактически оказалась без опытного командования: по разным причинам к этому времени было уничтожено восемьдесят процентов старшего командного состава. Лично я полагаю, что страшные поражения, которые имела Россия в битвах с фашизмом в 1941–1942 годах, – полностью на совести Сталина и его ближайшего окружения…

Вот в таком примерно духе и протекала за чашкой горячего суррогатного кофе наша вечерняя беседа. Павел Аристархович говорил еще о том, как много в жизни любого народа зависит от того, кто стоит у власти, а главное, как этот человек распоряжается своей властью – допускает ли демократичность правления или является полновластным диктатором.

– Хорошо, если диктатор умен, прозорлив и великодушен, – рассуждал Павел Аристархович, – а если он подозрителен, черств и жесток? Как политическая личность Сталин, безусловно, фигура великого государственного масштаба, а как человек он мелочен, скрытен и расчетлив. И именно диктаторство, неограниченная власть выявили в нем эти отнюдь не высокие качества. В каждом более-менее выдающемся человеке он прежде всего видит своего потенциального политического противника, что может посягнуть на его единоличную власть. Поэтому и расправляется жестоко…

Я слушала Павла Аристарховича и не могла ничего ему возразить. Что я знаю? Как смогу – и смогу ли? – опровергнуть эти страшные, кровавые проценты подсчетов? Я только твердила и твердила себе, что никогда не поверю, не позволю себе поверить в эти гнусные измышления о самом чистом для меня человеке. Не позволю себе поверить! И все же. И все же… Надо признаться здесь (иначе будет нечестно), что «Письмо» Ильина-Раскольникова перевернуло мне душу, что-то сломало в ней…

Я ничего не сказала Павлу Аристарховичу о наших с Мишей невеселых размышлениях в лесу, во время распилки деревьев (всю прошедшую неделю мы четверо – Леонид, Сима, Мишка и я – занимались расчисткой принадлежащего Шмидту лесного участка). Прочитав письмо Раскольникова, я вначале испугалась, никому не хотела говорить о нем и в смятении даже спрятала журнал подальше, под самый низ своего матраца. Но потом все-таки не выдержала и рассказала Мише (Симе не решилась, так как знала, что она тут же начнет «ахать» и, конечно, плакать). Мишка потребовал журнал, прочел тоже и поддержал меня в том, что о «Письме» никто, кроме нас двоих, не должен знать.

– Чушь, ту, май-то, собачья! – зло, растерянно сказал он, глядя на меня несчастными глазами. – Они, эти протухлые эмигранты, просиживают здесь штаны и от нечего делать, от досады, незнамо что и выдумывают. Надо же, как повернуть – Сталин – вредитель и враг народа!!! Сволочь махровая, ту, май-то, этот их Раскольников. Вот его-то как раз, май-то, и надо к стенке! Вот что… Ты права, я тоже так считаю, что не надо никому об этом…

А сегодня, когда Сима, впрягшись в брезентовые лямки, потащила волоком очередную партию сучьев к дороге, а Леонид, усевшись на поваленную трухлявую осину, чертыхаясь, пытался безуспешно раскурить отсыревшую самокрутку, Миша, улучив момент, подошел ко мне.

– Знаешь, я вот иногда думаю, – негромко сказал он, не глядя на меня и старательно обмахивая сухой, ломкой веткой снег с рыжего, ободранного носка клемпа, – просто приходит, май-то, иногда в голову такая вот белиберда… А что, если этот подонок – эмигрант… Ну, в общем, что, если этот Раскольников не врет, а говорит правду? Что же тогда наша партия? Скопище, май-то, палачей и предателей?..

Господи, как тяжело на сердце, какая сумятица в душе!

До сегодняшнего вечера все было еще более-менее сносно. Я тоже, как и Миша, считала, что автор «Письма» – отчаявшийся, изверившийся во всем эмигрант, который строчит небылицы лишь для того, чтобы как-то утихомирить свою злобу или чтобы выслужиться перед новыми хозяевами. Но оказалось, что он – наш, советский, к тому же еще, как сказал Павел Аристархович, истинный революционер, близкий соратник Ленина. Может ли он так страшно, и подло, и гнусно врать? Конечно, я никогда не поверю в эту мутную ложь. Но если… если хотя бы на минуту, хотя бы на мгновение предположить, что он прав… Что же тогда действительно представляет из себя наша партия?..

Домой я вернулась уже около восьми часов. Павел Аристархович с Юрой провожали меня. Чтобы не напороться ненароком на полицая (у меня не было «аусвайса»), шли по привычной, узкой, протоптанной в снегу тропинке, что тянется между железной дорогой и кладбищем, – Павел Аристархович впереди, мы с Юрой несколько поодаль. Луна ярко освещала надгробья, по которым скользили призрачные тени от деревьев. Казалось, что кто-то живой бродит в тоске и в смятении между могилами, и я старалась не смотреть в ту сторону.

Юрина ладошка доверчиво лежала в моей руке, и однажды я с удивлением почувствовала, как он, словно бы невзначай, в каком-то молчаливом порыве крепко прижался щекой к рукаву моего пальто. Сначала я подумала, что он боится кладбищенской тишины и мятущихся по плитам теней, но потом поняла, что это не было страхом.

Во время нашего с Павлом Аристарховичем разговора Юра сидел на полу вблизи от камина, спиной к нам, и, казалось, весь был поглощен игрой с оловянными солдатиками, которых он доставал и расставлял перед собой из потертой картонной коробки. Но, я заметила, он внимательно нас слушал. Когда я заговорила о всеобщем нашем предвоенном энтузиазме, о великих стройках, о покорителях Северного полюса – героях-папанинцах, мой взгляд случайно упал на Юру. Он сидел неподвижно, словно забыв на время о своих солдатиках. Вся его поза выражала напряженное внимание, край бледной щеки покрылся легким румянцем.

Они проводили меня до железнодорожного переезда. Прощаясь, Павел Аристархович сказал: «Я вижу, ты огорчена тем, что узнала. Ну, что же. Это понятно. Во всяком случае, мне это понятно. Когда рушатся идеалы, порой кажется – рушится жизнь. Однако все это не так страшно, как воспринято тобой сегодня. И ты в этом впоследствии убедишься – какие бы революционные бури и кровавые смерчи ни потрясали и не гнули Россию, – она останется незыблемой, вечной… Главное – оставайся ты всегда сама собой и старайся жить в ладу со своей совестью. При первой же возможности возвращайся на Родину, только на Родину… Я уже говорил как-то вам и повторяю снова: для русского человека без России нет жизни… – (Вот тут-то Юра и совершил свой непонятный поступок – на мгновение крепко прижался щекой к моему рукаву.)

…Сейчас я уже обо всем написала. Время позднее, вернее – раннее. Настало утро нового, воскресного дня, но обычной радости предстоящего отдыха нет и в помине. Где же взять, где обрести тот упомянутый Павлом Аристарховичем лад, при котором бы совесть почивала в безмятежии и в благолепии, а сомнения не глодали, как голодные псы, душу? Я не верю, я не хочу, не могу верить жутким откровениям убившего себя три года назад ранним сентябрьским утром в цветущем итальянском городе человека, который, несомненно, очень любил свою русскую Родину, любил ее больше жизни и, что тоже, вне всякого сомнения, был крайне несчастлив в этой безответной любви… Моя вера в честность, справедливость, мудрость и прозорливость Сталина по-прежнему остается прочной и непоколебимой, но порой я, как и Миша, страшусь своих неведомо откуда берущихся кощунственных мыслей, стараюсь гнать их прочь. Увы, это теперь не всегда и не сразу удается.

5 декабря

Воскресенье

Пишу опять, так как это самое лучшее, что есть в нынешней моей жизни. В доме пусто, тепло, царит гулкая тишина. Я – одна, поэтому расположилась со своей тетрадью за столом в «парадной» комнате. Леонид с Мишей ушли в деревню за свежими новостями, а мама с Симой и Нинкой отправились провожать тетю Таню, после чего намерены зайти в «Шалман», навестить Наталку, которая на прошлой неделе родила сына. В качестве приданого новорожденному они пожертвовали по старой простыне, из которых вчера мама строчила на машинке пеленки. Лешка Бовкун сказал, что будто бы к Наталке уже приходили ее хозяин Клодт с деревенским вахмайстером и предупредили ее, что ребенок будет с нею только три месяца, после чего его увезут в какой-то специальный детский приемник. Вот так… Отберут, как щенка у собаки.

Тетя Таня тоже пришла к нам с невеселой новостью и, пока сидела у нас, беспрестанно лила слезы. У Женьки с Дубоусовым какие-то серьезные неприятности (я толком не поняла – в чем там дело: то ли их обвинили в воровстве за неверность покинутые ими бывшие немецкие любовницы, то ли они действительно жутко проворовались), и сейчас оба отправлены в какое-то, по мнению тети Тани, очень ужасное место, откуда даже нельзя писать писем. Женька в короткой записке успел только сообщить ей, что их везут под строгим надзором куда-то на юг Германии, скорей всего в шахты, и чтобы она не беспокоилась о нем, а надеялась на встречу после войны в России (ага, вспомнил-таки, наконец, и Россию!). Да, вот таким для обоих ловцов призрачного, хмельного счастья оказался финал их сладкой и безбедной жизни. Я не злорадствую, просто в который уже раз убеждаюсь в правильности народной мудрости: на чужом несчастье собственного благополучия не построишь.

Сегодня у нас с мамой – торжественная дата – день рождения моего старшего брата Миши. Пережевывая в обед «печенье» из ржаной муки и отжимов сахарной свеклы, подавила тяжелый вздох, смахнула незаметно набежавшую слезу – и все. Мысленно пожелала ему всего самого доброго, а главное, ценить и хранить высшее человеческое благо – жить на родимой земле, то благо, которое так непростительно глупо упустили мы, нынешние «восточные рабы».

Дорогой Миша, наверное, и ты вспомнишь в этот день все то, что так светло и живо и так мучительно больно вспоминается теперь мне – и наш родной, отчий дом, и наши дружные застолья, и наши беседы, шутки… Сейчас я смотрю на лежащую передо мной фотографию – небольшой, не совсем четкий, словно в туманной дымке, любительский снимок, где мы сидим с тобой на нашей луговине под тополями. Я – с гитарой в руках, в накинутой на плечи шелковой шали с длинными-длинными кистями, которую отец в давние, трудные времена купил для мамы в «Торгсине». Ты – чуть позади полулежишь в траве, со снисходительной улыбкой обнимаешь меня одной рукой за плечи. Взрослый брат с юной сестрой, которой так хотелось выглядеть хоть немного старше! Я даже как будто слышу слова песни, какие тогда, подражая Ляле Черной, с цыганским надрывом в голосе, дурачась, напевала:

…Ах, ра-асскажи, ра-асскажи, ба-ра-дяга,

Чей ты родом, о-откуда ты?..

Ай, да я не по-о-о-мню, ай, да я не зна-а-а-ю…

Надо признаться, что эта фотография мне особенно нравится. Нечеткое изображение скрадывает детские черты лица, подростковую неуклюжесть движений, и я кажусь здесь себе почти взрослой, исполненной неведомого мне очарования и этакой небрежной вальяжности. Дурочка, куда и зачем спешила приблизить свою взрослость?

Итак, что же еще пожелать мне тебе, мой старший брат, в день твоего рождения? Не хочу, чтобы было как в песне: «…Если смерти – то мгновенной, если раны – небольшой…» От всей души желаю тебе хорошего здоровья, и чтобы смерть и все раны миновали тебя. Очень желаю тебе также успехов в ратных делах – скорейшей победы над фашистами и, конечно же, встречи с нами, с теми, кого, быть может, и ты тоже осуждаешь и называешь в душе презрительным словом – изменники. Пожалуйста, прошу тебя, не торопись ставить это позорное клеймо на наши имена, не отрекайся от тех, чьи жизни изуродовала, поломала и обездолила война, пожалуй, не в меньшей, а даже в большей степени, чем жизни тех, кто остается по ту сторону линии фронта. Не готовь слов унижений и оскорблений для нас, и без того уже до предела униженных и оскорбленных. Ведь, работая здесь на врага, мы по-прежнему остаемся патриотами своего Отечества, истинными советскими гражданами. И мы ни в чем не виноваты. Ни в чем.

Занятая на прошлой неделе своими переживаниями, в связи с преподнесенными нам с Мишкой журналом «Новая Россия» безрадостными открытиями, я совсем забыла записать здесь об еще одном визите Роберта. Неожиданно он заявился к нам вечером в понедельник, как и в прошлый раз, начищенный, наглаженный, благоухающий одеколоном. Я, естественно, не ждала его и подосадовала в душе за свой затрапезный, будничный вид – только-только успела после работы умыться и переодеться в старое, правда, чистое, но ставшее уже узким и коротким платье. Но гость, казалось, не обращал внимания на мою «экипировку». Он был оживлен, приветлив, воплощал в себе саму любезность и внимание.

Мы только что уселись ужинать. Роберт отказался разделить с нами трапезу, сослался на то, что сыт, и мне, чтобы как-то развлечь гостя, пришлось, не без досады, выйти из-за стола. За неимением стульев сели рядком на диване. Я тут же почувствовала на своем плече его руку и в смятении (ишь, какой прыткий!), протестующе дернувшись, пробормотала:

– Вот этого – не следует делать…

– Почему? – спросил он, в свою очередь смутившись, но руку все же убрал, при этом добавил тоном умного взрослого – глупому несмышленышу: – Ведь тут нет ничего плохого. Простите меня, если это вам неприятно. Я ни в коем случае не хотел вас обидеть.

Вскоре в комнату вбежала Нинка, явились также со своими стульями Леонид с Мишей, и со стороны Роберта агрессивных попыток больше не предпринималось.

Он пробыл у нас до восьми часов. Рассказал последние новости. В Италии, по его словам, англо-американцы продвигаются успешно. У русских на южных фронтах в настоящее время наблюдается некоторое затишье, якобы из-за отсутствия морозов. А зато на северных фронтах дело обстоит замечательно – до границы Латвии осталось взять один город (какой именно, он не смог назвать). В общей сложности, сказал Роберт, все – прекрасно, все – отлично, все – прима! Если так пойдет и дальше – война скоро закончится.

Его сообщение подняло настроение у всех. Тем более что ни в газете, ни по радио (накануне Лешка с Мишей ходили к Гельбу) ни о чем подобном не говорилось.

Собираясь уходить, Роберт предложил мне немного пройтись с ним. Я накинула пальто и, оглядев предварительно дорогу, – не видно ли на ней подозрительных личностей? – вышла с ним на улицу. Хорошо, что луна в тот миг спряталась за тучи, а окна Эрниной половины были плотно зашторены. Недалеко от железнодорожного переезда мы остановились. Взяв мои руки в свои, Роберт спросил:

– Так где же вы были вчера, моя недотрога? Мне передали, что вас позвал в гости молодой, элегантный русский принц. Вам было очень весело?

Я невольно рассмеялась: «Да. Очень. Тот, у кого мы были в гостях, действительно весьма достойный, элегантный, шестидесятипятилетний русский эмигрант, к тому же, кажется, холостяк».

– Ах вот как! – Роберт тоже засмеялся, крепко сжал мои руки. – Значит, наши сорванцы решили меня просто подурачить. Ну, я им задам! – Он помолчал, затем, глядя мне в глаза, спросил серьезно: – А тот ваш знакомый русский парень – его зовут Николай – вы знаете о нем что-либо? Он дал вам о себе весточку?

У меня от неожиданности язык прилип к гортани. Ничего себе, какая осведомленность! И какая к тому же бесцеремонность! Ну, знаете…

– Пока нет. Но непременно даст. Я жду. Вернее, я надеюсь. Молчит – значит нет возможности.

– Оставьте ваши надежды! – внезапно он мягко привлек меня к себе. – Обратите наконец внимание на меня. Я уже давно этого добиваюсь!

Дело начало принимать нежелательный оборот, и я, высвободив с усилием руки, изо всех сил уперлась ими в грудь новоявленного поклонника, решительно отстранилась от него.

– Роберт, извините, но я должна уже вернуться домой. У меня страшно замерзли ноги. – Я вышла с ним в легких туфлях и действительно, почти не ощущала закоченевших пальцев. – Давайте простимся. Всего вам доброго.

Но он не ушел и не отпустил меня до тех пор, пока мы не договорились о новой встрече (а зачем она, собственно, мне?). Я воспротивилась тому, чтобы он пришел в субботу или в воскресенье, так как в эти дни у нас иногда слишком много бывает посторонних.

– Хорошо, – нехотя согласился он, – тогда я приду к вам в начале следующей недели – возможно, опять в понедельник.

На этом мы наконец и расстались. Честно говоря, я не в состоянии сейчас разобраться в себе. С одной стороны, очень страшусь «засыпаться» – вдруг ненавистница Эрна прознает о том, что я встречаюсь с английским военнопленным, и донесет об этом куда следует. И вдруг нагрянет с внезапной облавой Квашник! А с другой стороны, моему самолюбию льстят ухаживание Роберта, его безупречная опрятность и истинные «джентльменские» манеры. С чувством благодарности вспоминаются его рассказы о положении на фронтах, о России, – и страх вроде бы улетучивается, и возникает смутное желание встретиться вновь. Не свидетельствует ли это о том, что у меня совсем нет воли? Ох, не знаю…

Ага, вот и наши возвращаются. Нинка уже взбежала на крыльцо, сейчас начнет колошматить кулаками в дверь. Пора заканчивать свою писанину.

12 декабря

Воскресенье

Павел Аристархович оказался прав, предполагая, что состоявшаяся в октябре в Москве конференция министров иностранных дел США, СССР и Англии является «прелюдией» для более высокой встречи руководителей трех союзных держав – Сталина, Рузвельта и Черчилля. В начале декабря эта встреча действительно произошла – на сей раз в Тегеране.

Английское радио не сообщает, было ли принято союзниками решение о скорейшей помощи Советскому Союзу в виде открытия с их стороны второго фронта, но зато, как я поняла, пространно разглагольствует о том, что совместная борьба против фашистской Германии сплотила три великие державы, и их дружеские отношения и сотрудничество будут непременно продолжаться и в мирное, послевоенное время. Ох, когда-то оно настанет, это мирное, послевоенное время? Ведь чтобы оно быстрее наступило, надо – я так мыслю! – помочь делом, а не только словами и обещаниями.

Эти новости принес Роберт. Он был у нас на прошлой неделе дважды – в понедельник и в четверг. Восторженно, как о великом полководце, отозвался о Сталине (за что я ему, конечно, безмерно благодарна), а Черчилля и Рузвельта осудил за медлительность и нерешительность. Принес с собой фотоальбомы с видами Англии и Ирландии, которые мы все вместе с интересом рассматривали. К каждому снимку Роберт давал подробные пояснения и вообще очень занимательно рассказывал о нравах, культуре и истории англичан и ирландцев.

Потом, по его просьбе, я показала свои фотографии. Ему понравилась та, школьная, где я, запыхавшаяся, встрепанная (пожалуй, больше встрепанная, чем все остальные девчонки), смиренно сижу рядом с Авениром Ивановичем с одной стороны и с Созонтом Исааковичем – с другой. Восьмой класс… Помню, перед уроком физики Вовка Ткаченко ни за что ни про что больно дернул меня за косичку, и я в общей переменочной суматохе и гвалте (учителя называли эти минуты «сумасшедшим домом») гонялась за ним, гогочущим, по партам, когда в класс вошел в сопровождении нескольких учителей фотограф (близился конец года, а в это время по установившейся в школе традиции делались «для памяти» коллективные классные снимки). Вот тут-то Авенир Иванович и схватил меня – пробегающую мимо – крепко за руку и усадил для успокоения рядом.

– Этот противный мальчишка был влюблен в вас, – сказал, посмеиваясь, Роберт, когда я показала ему на фотографии несколько высокомерную, с характерным для него ироничным прищуром глаз физиономию Вовки Ткаченко. – Дергать девочек за косички – первый способ выражения им симпатий. Уж я-то, поверьте, знаю! – (Вот уж, как говорится, угодил пальцем в небо! Никогда ни я, ни Вовка Ткаченко не симпатизировали друг другу: все в классе знали, что он был влюблен в длинноногую гордячку Нинку Ермолову, а я в то время, как и многие наши девчонки, была неравнодушна к новичку Симке Ольшанскому, единственному из всех наших мальчишек щеголявшему по школе в широких синих брюках клеш).

Роберт снова много рассказывал о России. «В Советском Союзе сейчас небывало возрос выпуск боевой техники, различного новейшего вооружения, – говорил он. – Оснащается новыми орудиями артиллерия. Против фашистов брошены быстроходные танки, самолеты». По его твердому убеждению, грядущий 1944 год явится годом полного разгрома гитлеровской Германии. Значительно приблизит финал и уже скорое открытие союзниками второго фронта, предположительно во Франции, в чем он, Роберт, тоже нимало не сомневается. Ах, если бы это было так! И хоть бы скорее, скорее! Уходя, Роберт настойчиво звал хотя бы немного пройтись с ним, но я не решилась: уж слишком яснолунными были оба вечера, и я побоялась, как бы не увидела нас в окно Эрна.

Теперь о сегодня. Наверное, из-за сильного мороза день прошел сравнительно тихо. Днем приходили только Вера да Михаил с Бовкуном от Бангера. Вера рассказала, что за последнюю неделю в Литтчено получены сразу три траурных извещения о гибели местных молодых ребят. А из разговора своей «колдовки» с заглянувшим в гастхауз вахмайстером она поняла, что вскоре в Германии намечено провести новую, чуть ли не тотальную мобилизацию в армию остающихся пока не у дел стариков и мальчишек – «гитлерюгендов». О Господи, много ли они, такие как Генрих, навоюют?

Кстати, Генрих снова частенько заглядывает к нам вечерами. Об обстоятельствах гибели Райнгольда он не распространяется, мы тоже стараемся не заводить разговоры на эту тему. Был Генрих и сегодня. Немножко поиграли с ним в шашки, причем под конец я даже, неожиданно для себя, умудрилась «запереть» его «в гальюне».

Ну, что еще? Все последнее время газеты выглядят весьма сдержанными. Правда, на днях промелькнула серия статей о том, что будто бы на Украине и в Белоруссии русские потерпели неудачу и их наступательные планы надолго сорваны. Неужели это правда?

Закончилась наша двухнедельная работа в лесу. С завтрашнего дня «керлам» предстоит заниматься распиловкой доставленной на хозяйский двор древесины, а нам с Симой складывать высокие, аж под самую крышу, поленницы. Вначале я с неохотой отправлялась на лесной «оброк», а сейчас жалею, что эта работа осталась позади. Уж больно хорош лес зимой! Заснеженный, чуткий, молчаливый, словно бы заколдованный в спячке, однако же полный скрытой, хлопотливой жизни. Конечно, пилка деревьев, обрубка сучьев и погрузка древесины на конную фуру – дело не из легких, но усталость компенсировалась ощущением хотя бы относительной свободы: Шмидт появлялся на участке редко, иногда – раз в два, а то и в три дня, и мы, слава Богу, были избавлены от его громогласного «ора».

Мне и Мише удалось обзавестись в лесу многочисленными пернатыми и мохнатыми друзьями. Регулярно, с первого же дня, приходило поглазеть на нас, на нашу работу, семейство быстроногих косуль. До чего же красивые и осторожные эти животные! Мы с Мишкой, естественно, загорелись желанием приручить хоть одну из них, а для этой цели оставляли за обедом корочки хлеба. Но не тут-то было. Косули упорно не хотели брать угощение из наших рук, а когда мы пытались приблизиться к ним – дружно, соблюдая неизменную дистанцию, отступали. И к оставленному на снегу кусочку подходили лишь тогда, когда никого из людей вблизи не было. Наиболее храбрая косуля отделялась от стада, фыркнув, подбирала трепетными, бархатными губами лакомое подношение.

А однажды какой-то белолобый детеныш не выдержал умопомрачительного хлебного запаха, легкими скачками решительно приблизился к моей протянутой ладони. Как же всполошилась тут его мамаша! Она несколько раз с силой топнула копытцем по снежному насту, вскинув тревожно голову, дважды издала резкий короткий звук. Ну, точь-в-точь как человеческая мать предостерегает от опасности свое неразумное дитя: мол, не подходи! Это опасно! Не верь человеку! Вернись! И белолобый постреленок, конечно, тут же развернулся на все сто восемьдесят градусов, вихрем помчался прочь. Только брызнули из-под тонких ножек в мою ладонь холодные крупицы снега.

А птицы… Я никогда не думала, что столько их разновидностей обитает в зимнем лесу! Дятлы, поползни, клесты, синицы, снегири, галки, вороны. Общительнее всех оказались поползни и синицы. Они запросто садились к нам на руки, деловито склевывали семечки, кукурузные зерна. (Однажды Миша втихаря, когда Шмидта не было дома, забрался в амбар, где набил семечками и разными зернами полные карманы.) К тому же среди них случаются такие привередливые! Попадется пустая семечка – тут же под сердитый щебет (мол, нечего обманывать!) отбрасывается в сторону. Незнакомое, умилительное чувство охватывает, когда ощущаешь на своей ладони холодное, царапающее прикосновение доверчивых коготков. Ведь стоило бы только ненароком сжать пальцы…

Подружились мы и с белками. Эти, как и синицы, и поползни, бесстрашно спускались к нам за семечками по древесным стволам, а затем, сидя на ближних ветках и задрав вверх пышные хвосты, потешно при помощи коротких передних лапок лущили семечки и ссыпали вниз шелуху. Некоторые, наиболее доверчивые зверьки в последние дни встречали нас уже при входе в лес, затем, оживленно цокая, летели по веткам деревьев вперед, оповещая остальных собратьев о нашем прибытии.

Водятся, конечно, в лесу и зайцы, но, к сожалению, нам не удалось увидеть их лежбища. Однажды, когда Шмидт с утра укатил на бричке в город, я с разрешения старой фрау взяла в лес Вольфа. Вначале мы с Мишей не хотели отпускать его с поводка, но пес, прыгая под сосной, где был привязан, так умильно смотрел на нас и так просительно взлаивал, что я не выдержала, отстегнула ошейник. И вскоре пожалела об этом. Волк тут же, под заполошный птичий гомон, умчался в глубину леса, откуда почти тотчас послышался уже знакомый мне азартный, визгливый лай. Через несколько минут он вернулся с перепачканной кровью мордой и положил на снег, возле наших ног, задавленного им зайчонка. Длинные, мягкие уши зверька были еще теплыми, а в открытых глазах-бусинках читались удивление, боль, немой укор. Как же мне стало жаль, прямо до слез жаль зайчишку! После этого разобиженный за людскую неблагодарность Вольф до конца работы промаялся на поводке под сосной. Уж не знаю, случайно ли так получилось, или действовал тут какой-то лесной закон, только в тот день ни косули, ни белки, ни птицы больше не приближались к нам.

На соседнем, принадлежащем Нагелю участке на прошлой неделе тоже начались работы по очистке леса от сухостоя. Оттуда в пятницу на звон нашей пилы и стук топоров приходили Янек и работающие в поместье пленные французы – знакомый уже нам с Симой Пьер, а также два других, прибывших в Грозз-Кребс недавно и почему-то облаченных в полуцивильную одежду – по имени Луи и Жан. После короткого знакомства (между прочим, Жан очень симпатичный парень – этакий белозубый шатен с карими глазами), конечно же, разговор зашел о самом главном – о положении дел на фронтах.

Собственно, ничего нового ни Ян, ни французы нам не сообщили – видимо, и сами ничего не знают. Пьер сказал только, что победы советских войск в Курской битве и на Днепре завершили коренной перелом в войне и что теперь немцы не помыслят наступать, а вынуждены перейти к обороне. Они с улыбкой смотрели на нас: «Русские – героическая нация! Весь мир восхищается вами».

Янек подтвердил то, что когда-то сообщил нам Леон, – о разрыве дипломатических отношений Советского Союза с находящимся в Лондоне польским эмигрантским правительством генерала Сикорского. «Напевно за измену», – с презрением сказал он. По словам Яна, в этом году вся «Польска» оказалась охвачена повстанческим движением, за что гитлеровцы объявили ее «зоной партизанской войны». Фашисты беспощадно уничтожают патриотов – установили своеобразную «кровавую таксу» – за одного убитого фрица расстреливают десять заложников. Еще Ян сказал, что на территории России сформировано польское народное войско, которое наравне с советскими войсками участвует в боях с немцами.

В свою очередь и Луи рассказал, что во Франции также набирает силу движение Сопротивления. Он и Жан тоже являлись участниками Национального фронта, были, как он выразился, то ли вольными, то ли свободными стрелками – франтирерами. В одной, казалось бы, пустяковой операции им не повезло – попались в лапы фашистам. Отсидели три месяца в лагере для военнопленных, затем их отправили на работу в Германию. Все трое крайне недоброжелательно отозвались о наших союзниках – англо-американцах. О Тегеранской конференции им ничего не известно, однако они считают, что второй фронт еще долго не будет открыт. Разве что союзники «раскочегарятся» к лету. Дескать, политика англосаксов ясна всем с самого начала: они специально тянут время, выжидают, чтобы два главных действующих лица – Советский Союз и Германия – выдохлись, измотали свои силы в кровавой схватке. А уж потом, под финал, выйдут с помпой на арену, объявят себя на весь мир победителями. (Как эти слова французов похожи на недавнее высказывание немца Гельба, а еще раньше – на замечание англичанина Джона.)

Янек с французами приходили к нам и на следующий день – в субботу, но, к общей досаде, разговора больше не получилось. Как раз нагрянул Шмидт – проверить нашу работу, – и они вынуждены были срочно ретироваться.

16 декабря

Четверг

Начинаю свои записи в новой тетради. Снова выручила Вера – стащила у своей «колдовки» две толстые книги «Кассабух». Какие-то они будут, эти записи? Судя по той, что я собираюсь в эти минуты сделать, – тревожные и малоприятные. Да, для тревог и волнений у всех нас, а у меня в особенности, повода сейчас более чем достаточно. Дело в том, что сегодня в нашем доме, говоря словами Бовкуна, «робыли обыск». Ничего не скажешь – достукались в просвещенной Германии!

А началось все с того, что в ночь со вторника на среду неизвестный вор снял с веревки, что протянута на задворках дома, рубашку Леонида. Все остальное, вывешенное вечером и схваченное морозом белье утром оказалось на месте, а вот Лешкина рубашка исчезла. Как говорится, отняли у нищего суму.

Явившись на работу, мы сообщили Шмидту о пропаже. Тот, естественно, всполошился и, конечно же, с ходу принялся обвинять во всех грехах «восточников». Мол, раньше в Германии никогда не случалось воровства, мол, немцы – честный народ, а это только русские и поляки способны тащить чужое. Откричав положенное, мрачно пообещал хорошенько всыпать тому «пензелю»[101], – если, конечно, удастся поймать его, – так всыпать, чтобы он «полные штаны напустил» – «ганц волль хозен мусст хабен!».

А после обеда Шмидт вдруг прибежал под навес, где мы пилили и складывали дрова, и грозно осведомился – все ли вчера были дома, не уходил ли кто из нас за пределы усадьбы? Получив утвердительный ответ, вроде бы немного успокоился и сообщил, что в ту же ночь в Хехтфельде обокрали двух бауеров. У одного так же сняли с веревки белье, а у другого утащили из амбарной клети заколотого накануне кабана. «Однако вся загвоздка в том, – сказал Шмидт, подозрительно и недоверчиво оглядывая всех нас, – вся загвоздка в том, что следы привели к вашему дому».

– Какая же тут загвоздка? – пожав плечами, спокойно ответила я. – Ведь вы же знаете, что у нас тоже исчезла с веревки рубашка Леонарда. Стало быть, вор оставил свои следы и здесь. Не по воздуху же он летал.

На этом будто бы все и закончилось. А после работы испуганная Нинка встретила нас с Симой возле водоразборной колонки и сообщила, что часа в четыре из деревни к нам пожаловал сам господин вахмайстер и вместе со Шмидтом учинили безобразный обыск.

– Представляете, все вещи перерыли, везде облазали – даже на чердаке и в сарае побывали, – тараторила Нинка, – в комнате перевернули матрацы, перетряхнули все чемоданы, сундучки и узлы. В кухне осмотрели кастрюли и сковороду, даже в духовку заглянули. В кладовке перевернули ящики, рассыпали по полу картошку. А господин вахмайстер велел дать ему ложку и даже в кастрюле со щами что-то искал.

– Они что-нибудь взяли? – спросила я Нинку и не узнала своего голоса, от страха у меня дрожали все внутренности, а в голове назойливо билась одна мысль: дневник… дневник… дневник… Ведь мои тетради там, в комнате. Они хранятся почти открыто. – Я тебя спрашиваю – они унесли что-нибудь с собой?

– Не-ет… Кажется, нет. – Нинка удивленно, испуганно смотрела на меня. – Почем я знаю, унесли или нет? Когда они стали рыться в чемоданах и в узлах, меня выгнали из комнаты. Потом, когда закончили, – позвали: «Убери все, – сказали, – приведи в порядок». А я нарочно ничего не стала убирать. Нарочно. Чтобы вы сами все увидели.

В доме повсюду царил форменный кавардак. Одеяла и подушки с постелей валялись на полу, вздыбленные соломенные матрацы имели такой вид, словно бы их тузили кулаками. Наши с Симой чемоданы, а также сундучки ребят были раскрыты, из них вывалилось на пол измятое белье. И в кухне, и в кладовке тоже все оказалось сдвинуто со своих мест, перевернуто, рассыпано.

Негнущимися, чужими ногами я подошла к своей кровати, опустившись на пол, заглянула за расхристанный чемодан. Мой плетеный из соломы саквояж не исчез, он был на своем месте, однако непривычно лежал на боку. Мне не было видно его содержимое, и я боялась протянуть руку: сейчас я потащу его, а он пустой… Что мне тогда делать? Удариться ли в бега сразу, немедленно или ждать, мучительно ждать, когда за мной придут? И если я убегу, то что будет с другими – с теми, о ком я так много и подробно рассказываю в своих тетрадях? Ведь они-то, другие, даже не подозревают о грозящей им опасности. Их возьмут вместе со мной или чуть раньше-позже, и они вряд ли узнают, кто истинный виновник их страданий и бед. О Боже…

С бьющимся гулко сердцем я потянула к себе саквояж. Он показался мне привычно тяжелым, но почему-то не двигался с места. Тогда я с силой рванула его. Зацепившийся за полуоткрытую крышку чемодана плетеный соломенный край с хрустом высвободился. Саквояж вылетел из-под кровати, его содержимое – том Пушкина, пачка дневников, подаренные Генрихом словари – рассыпалось по полу. Не веря своим глазам, я лихорадочно считала тетради – самодельные, сшитые мною когда-то из панских желто-серых бумажных кулей и плотные, в дерматиновой черной обложке «Кассабухи». Одна… две… три… четыре… пять… Кажется, все здесь… Господи, неужели все на месте? Не может быть! Одна… две… три… Машинально я снова и снова пересчитывала свои тетради и все никак не могла успокоиться. И лишь спустя некоторое время поняла: моим спасением явилась тупая немецкая пунктуальность. Перед теми, кто проводил у нас обыск, стояла конкретная задача: найти украденные у неизвестных нам бауеров белье и свиное мясо и, таким образом, выйти на след воров. Вот они, вахмайстер и Шмидт, и искали именно белье и мясо (недаром же вахман проверял, с чем сварены у нас щи). Безусловно, они видели мою сумку с книгами и тетрадями, просто не могли не видеть ее. Но, к величайшему счастью, содержимое саквояжа не заинтересовало их, прошло мимо их внимания. Ведь то, что было в сумке, не являлось искомым – снятым с немецких веревок бельем или украденным из чужой клети мясом.

Итак, да здравствует подлинно немецкая узконаправленная пунктуальность и исполнительность, и да продлятся дни пылко обожаемых мною в эти минуты пана Шмидта и господина вахмайстера!

Ну а если серьезно, то все же очень погано на душе и от учиненного нацистскими мерзавцами погрома, и от сознания собственной беспомощности, а главное – от полученного в нашу российскую физиономию еще одного морального плевка: мол, для нас, немцев, вы, «восточники», – рабы, поэтому мы и вольны делать с вами все, что нам заблагорассудится. И попробуйте искать на нас управу…

Управы, конечно, на этих арийцев нам не найти, но и оставлять данный эпизод с обыском без внимания все же не следует. На завтра мы с Мишей приготовили для Шмидта несколько горячих фраз, вот только дал бы Господь силы и храбрости до конца высказать все, не стушеваться.

Какие еще новости? Роберт в понедельник не приходил, как позднее выяснилось – из-за болезни. Во вторник вечером прибежали Толька с Генкой, принесли от него записку, в которой он сообщает, что заболел и должен в среду отправиться с вахманом в госпиталь, в Мариенвердер. Страшно сожалеет о том, что «милые его сердцу свидания» должны временно прекратиться.

Я написала коротенький ответ (мы переписываемся, естественно, на немецком), мол, сожалею о вашей болезни, желаю скорейшего выздоровления. Честно говоря, у меня отлегло от сердца от такого известия. Все-таки я и впрямь трусиха. Пока Роберт сидит у нас, я постоянно, что называется, на взводе: стараюсь казаться спокойной, а сама все время прислушиваюсь – не раздастся ли снаружи скрип шагов, немецкий лающий говор. Да к тому же, как я и опасалась, обстановка в доме снова постепенно накаляется. Правда, Миша в отношении Роберта выдерживает пока нейтралитет, а вот Лешка, хамелеон несчастный (!), если и держится внешне с ним более-менее дружески (Роберт постоянно снабжает его и Мишу английскими сигаретами), то со мной ведет себя по-хамски – разговаривает сквозь зубы, словно делает одолжение, а если нам приходится работать вместе, то либо по полдня дуется, молчит, либо принимается всячески подкалывать и ехидничать.

Все это меня, конечно, безмерно бесит. Кто я, в конце концов, ему – сестра, еще какая-нибудь близкая родственница? Уж если, как сказал однажды Миша, «ревнует», – так извините – повода к этому я никогда не давала. А если его беспокоит состояние моей нравственности – так пусть лучше о собственной больше печется – вон Ольга не сегодня завтра принесет ему наследника. О своей же нравственности я уж как-нибудь сама позабочусь!

Хорошо, что хоть мама с Симой меня не шпыняют. Им обеим Роберт, по-моему, симпатичен. У него редкий дар быстро устанавливать со всеми дружеские отношения. Но их тоже, естественно, страшат возможные мои неприятности. В понедельник, когда Роберт не пришел, а я, сидя в одиночестве в кухне, перелистывая словари, напрасно ждала его, мама, встав на пороге и прикрыв за собою дверь, сказала негромко:

– Не кажется ли тебе, что ты поступаешь нечестно по отношению к этому английскому парню? Ведь если человек тебе безразличен – зачем поощрять его ухаживания, зачем подавать ему какие-то надежды, завлекать его?

Ух как она это противошерстно сказала, в самую что ни на есть уязвимую точку попала! И в то же время – разве я поощряю? Ведь я ни разу сама не позвала его и ни в коем случае не пытаюсь тянуть сюда. Он первый проявил инициативу, и каждый раз сам ищет встречи… Завлекаю? Ну уж – не знаю… Конечно, мне очень приятно сознавать, что я нравлюсь, тем более такому видному парню (а кому это было бы неприятно?), и, конечно же, я тоже стараюсь выглядеть в его присутствии и интересней, и хоть чуточку привлекательней. Что же касается «подавать надежды» – вот уж тут я, по-моему, совершенно безгрешна. Да и какие, Господи, «надежды»? У меня одна надежда, одна, единственная, неизменная, – моя Россия. Уверена, что и для Роберта превыше всего его Родина – Ирландия. Зачем же она говорит такое? Досада взяла меня от этого ее замечания.

20 декабря

Понедельник

Как быстро, как быстро и невозвратно летит время! Осталось уже меньше недели до Рождества. Как-то мы проведем его? Хорошо, если бы все обошлось благополучно. Приедет ли ко мне Зоя Евстигнеева? Ее я жду больше всех, Маргарита в последнем письме тоже написала, что, возможно, сумеет вырваться к нам на пару деньков. Знаю, наверное, что придут Павел Аристархович с Юрой – вчера, в воскресенье, мама пригласила их, и они с удовольствием приняли ее приглашение. Предполагаю, что заявится и Роберт, и именно это обстоятельство заранее вызывает у меня беспокойство.

Как выяснилось, Роберт так и не лег для излечения своей ангины в госпиталь, а лечился у себя в лагере. В субботу он неожиданно, вопреки нашей с ним договоренности, заявился к нам. Пришел заметно осунувшийся, бледный, с обмотанной пушистым клетчатым шарфом шеей. Притащил, как добрый Дед Мороз, кучу рождественских подарков. Одарил всех. Маме вручил ваниль и «пульвер»[102] для рождественского «кухона», которые он обещал еще в прошлый раз. «Керлам» – традиционные сигареты. Симе с Нинкой – по плитке шоколада. Ну а мне – мне – то, что я даже и в мыслях не могла себе представить, – очень миленький парфюмерный набор в красивой упаковке, в котором находились: зубная щетка, две пасты, мыло, пудра, крем, какой-то лосьон и, наконец, небольшой флакон духов с весьма приятным ароматом. (Интересно, где он всю эту прелесть взял? Ведь подобных вещей в немецких магазинах сейчас нет и в помине. Неужели просил родных прислать из дома?) А вдобавок еще и пять плиток шоколада.

Я, конечно, пыталась возражать против столь щедрого его подношения, потому что действительно чувствовала себя неловко. Ведь сама я не в состоянии сделать ему подобный подарок. Лихорадочно прикидывала в мыслях – что бы такое ответно преподнести Роберту, но, увы, так ничего и не придумала.

– Мой для вас «гешенк» вы получите позднее, – бодро заявила я, решительно не представляя себе, как этот не существующий пока подарок будет выглядеть. – Просто сейчас я не готова: не ждала вас сегодня.

– О, не стоит беспокоиться, – сипло ответил Роберт. – Лучший мне презент – ваша искренняя улыбка. – И добавил просительно: – Вот если бы я смог получить когда-нибудь вашу фотографию…

– Увы, чего нет – того нет.

Усевшись на диван, Роберт сказал, что на днях он получил из дома письмо и посылку. В письме отец, мама, а также сестра и братья просят передать его русским друзьям самые теплые поздравления с праздником (ну, так и есть – я, кажется, правильно угадала в отношении подарка). Потом Роберт спросил – где и как я намерена встречать Рождество? – и, узнав, что, естественно, дома, – где же еще? – нерешительно поинтересовался – не будем ли я или кто другой из наших против, если он придет в этот праздничный вечер к нам? Захватит с собой бутылку яблочного вина – они сами втайне от вахмана изготовляли, – принесет также какую-нибудь музыку… Ну так как?

Мне показалось заманчивым видеть Роберта в Рождество у себя, тем более с музыкой, но, как всегда, страшила мысль – а вдруг грянет полицейская проверка? Вдруг вездесущий Квашник, вместо того чтобы сидеть возле теплого камина и «тринькать» пиво, возьмет в единственную руку-клешню свою неизменную резиновую плеть и отправится по морозцу знакомыми маршрутами выискивать и вынюхивать нарушителей из «остарбайтеров»?

Роберт понял мои опасения: «Мне думается, никакая опасность нам не грозит, – сказал он. – Немцы народ благочестивый – в рождественский вечер никто из них не решится покинуть свой дом».

Так-то оно так… Но мне все-таки не хотелось брать на одну себя ответственность за посещение «запретного» гостя, и я смиренно обратилась к сидящим за столом маме, Леониду и Симе: «Роберт просит разрешения навестить нас в Рождество. Обещает принести с собой гармошку, а возможно, аккордеон. Что сказать ему?»

– Пусть приходит, не жалко, – неожиданно милостливо изрек Лешка и, привстав, хлопнул рукой Роберта по плечу. – Давай, камерад, комм…

И мама тоже не смогла изменить присущему ей гостеприимству, приветливо, на свой русско-немецкий лад, пригласила Роберта: «Битте, приходи. Тебе ведь тоже хочется в хаузской-домашней обстановке побыть».

На счастье, никого из посторонних в субботу у нас больше не было, и вечер, как и в первый раз, проходил спокойно, в дружеской беседе. Мы успели раньше поужинать, еще до прихода Роберта, и мама собрала в комнате чай. Как раз явился хмурый Миша от Гельба, сказал, что по радио ничего существенного про советский фронт не передали, а наоборот, снова пели дифирамбы в честь «храбрых гитлеровских воинов». Мол, русские выдыхаются, несут в боях огромные потери, а доблестные солдаты фюрера проявляют чудеса выдержки, стойкости и отваги.

– Ерунда все это. Обычная немецкая пропаганда, – решительно заявил Роберт и добавил, что ему доподлинно известно о том, что сейчас повсюду русские активно наступают и что, возможно, уже к Рождеству ими будут освобождены вся Украина и Белоруссия. Господи, Господи, Господи, хоть бы эти его слова были правдой!

Вот так, за разговорами, шло время. Но под конец все же пришлось всем изрядно перетрусить. Часов в девять, когда Роберт собирался уже уходить и мы вышли с ним в коридор, раздался вдруг короткий, резкий стук в дверь. Мы замерли, озадаченно глядя друг на друга. На всякий случай у нас заранее все было условлено. Приложив палец к губам, я жестом велела Роберту снять с вешалки шинель, бесшумно провела его через кухню в кладовку. Затем подошла к наружной двери: «Кто там? – Вер ист да?» – и с облегчением услышала голос Генриха. Чтобы прийти немножко в себя и принять надлежащий вид, я помедлила секунду, затем откинула крюк.

Генрих возник на пороге в домашнем старом, с яркими заплатами на рукавах пуловере. В руках он держал большую, отдраенную до блеска кастрюлю, поверх которой стояла еще и накрытая белым вафельным полотенцем тарелка. От кастрюли, от тарелки и, казалось, от самого Генриха исходил восхитительный горячий чесночно-перцовый дух. Я поняла, что было в кастрюле и под полотенцем.

– О, Генрих, снова «вурстзуппе»[103] и «блютвурст»?[104] Как должно быть вкусно!

В субботу с утра в Гельбовом подворье царили хлопоты – там закололи к Рождеству кабана. Весь день фрау Гельб с Анхен занимались готовкой и консервацией. Об этом можно было догадаться по беспрерывно вьющемуся над трубой сизому дымку и по озабоченному, распаренному виду Анхен, когда она, простоволосая, в шлерах на босые ноги, выбегала из дому то в сарай за брикетом, то в погреб, где у них хранятся порожние стеклянные банки. (В отличие от наших русских обычаев, при которых свинина обычно хранится в виде солонины, здесь, у немцев, в натуральном виде остаются только пара окороков, вся же остальная туша – вот уж где не пропадает ни грамма! – подвергается кулинарной обработке – изготовляются разнообразные консервы, фарши, колбасы.) Вечером, когда все дела были завершены, супруги Гельб по традиции (в прошлом году произошло то же самое) прислали нам, «восточникам», свой рождественский гостинец – кастрюлю наваристого, жирного бульона, в котором отваривалась колбаса, – так называемого «вурстзуппе» – и несколько кружков ливерной и кровяной колбасы. Генрих не спешил домой. Сев на диван, он неторопливо рассказал нам о своей вчерашней поездке с отцом в Мариенвердер, на призывной пункт. На днях он получил оттуда повестку о досрочном вызове его в армию. Но так как недавно семью постигла тяжкая утрата – Генриху дали пока отсрочку. До весны. (Тут уж, видно, Гельб приложил все свое отцовское усилие.)

Я делала вид, что внимательно слушаю Генриха, сочувственно кивала и поддакивала ему, а сама словно бы сидела на углях: как чувствует себя там, в темной кладовке, невольный пленник? Не вздумал бы он выйти раньше времени из своего укрытия. Вдобавок услышала, как за стеной что-то глухо грохнуло, и не смогла больше выдерживать. Пробормотав Генриху извинения, – мол, в кухне ждут неотложные дела, – выскочила прочь…

В кладовке дверь была чуточку приотворена. В падающем сквозь узкую щель свете Роберт, негромко чертыхаясь, подбирал с пола рассыпавшуюся картошку.

– Я нечаянно задел эту дурацкую корзинку, – шепотом объяснил он, поднимаясь с колен, и, сев на подоконник, взял меня за руку. – Кто там к вам еще пожаловал?

Я объяснила и добавила, что теперь у нас появилась возможность угостить своих гостей в рождественский вечер домашней колбасой.

– Пусть этот немец подольше пробудет там, а вы не оставляйте больше меня одного здесь, – просительно сказал Роберт и ближе притянул за руку к себе. – Присядьте рядом. Здесь есть еще местечко… Не бойтесь же меня.

Я села на край подоконника, и Роберт тотчас же обнял меня. «Чтобы вы не замерзли… В щели окна сильно дует, – пробормотал он и повторил уже однажды сказанное: – Ведь в этом нет ничего плохого».

Конечно, в смятении думалось мне, в том, что парень обнимает девчонку, нет ничего плохого, а все же… Еще решит, что я стала такая уступчивая из-за его шикарного подарка. Еще возомнит о себе Бог знает что… Ну уж – нет… Я решительно отвела его руку, поднялась с подоконника: «Роберт, я лучше постою. Боюсь, что мы с вами нечаянно разобьем еще и стекло».

Так мы и беседовали с ним в темноте, за плотно прикрытой дверью, – он, сидя на подоконнике и не выпуская мои руки из своих, я – стоя перед ним в неловкой, напряженной позе. Роберт шепотом рассказывал о лагерных новостях… У Боба при недавней бомбежке погибли в Манчестере отец и сестра, и он сильно беспокоится о пошатнувшемся здоровье матери… Скоро к ним в лагерь пришлют нового вахмана, так как нынешнего посчитали вновь пригодным к воинской службе и опять забирают на фронт… Внезапно я услышала слово «Джон». «У Джонни, – говорил Роберт, – сейчас серьезный роман с Ольгой. Правда, они давно уже симпатизируют друг другу, но теперь у них все по-серьезному…»

Джонни и Ольга? Серьезный роман? Неожиданно это сообщение больно (уж не ревную ли я? – вот уж действительно – собака на сене) кольнуло меня. Сразу стала понятной та подчеркнутая отчужденность ко мне Ольги, когда я в последний раз была у Степана, ее вызывающая манера поведения. А я-то, дурочка, ломала тогда голову – что это с ней произошло, с чего бы такая холодность?

В коридоре хлопнула входная дверь. Я поняла, что Генрих ушел, и открыла кладовку. Щурясь от хлынувшего из кухни света, Роберт надел шинель, затем вошел в комнату попрощаться со всеми. «Ждите меня, – шепнул он мне на крыльце, – рождественский вечер, надеюсь, сделает меня счастливым. Я должен сообщить вам что-то важное».

И вот теперь, чем дальше движется время, тем все больше и больше охватывает меня беспокойство. Уберег бы нас Господь от полицейской облавы! И еще – о чем этот ирландец намерен вести со мной разговор?

Сегодня день прошел, можно сказать, «шаляй-валяй». Шмидт с Кларой с утра укатили на машине в Мариенвердер, и мы остались «хозяевами дел». Я, Сима, Леонид и Миша по приказанию старой фрау отправились открывать сверху бурты с бураками на поле за железной дорогой. Работа эта – не бей лежачего, и можно было бы протянуть время до обеда. Но поднялся холодный, резкий ветер, и мы справились с этим делом намного быстрее, чем хотелось бы. Закончили в десять часов. Еще с полчаса посидели на соломе, но была она, эта солома, сырая, местами обледенелая, так что удовольствия от подобного отдыха не получилось. Окончательно продрогнув, решили двинуть к дому. Мне не повезло: по пути я оступилась и совершила полет вниз с высоты железнодорожной насыпи, да так, что отбила себе всю заднюю часть. Мишка с Лешкой, конечно, хохотали, а мне было не до смеха – и сейчас еще больно сидеть на стуле.

Во дворе, стараясь не шуметь, чтобы не привлечь внимания Линды и старой фрау, прошмыгнули с ходу в конюшню, где Михель в качестве экскурсовода принялся рассказывать нам о повадках и нравах вверенных его попечению кобыл: какая из них еще доится, а какая лягается, к которой из них можно подойти смело, а какую следует остеречься. Просидели бы мы там в тепле (чуть не сказала «и в уюте») до самого обеда, да помешала «хвостдейтч»: заглянув на наши голоса в конюшню, недоуменно и строго подняла брови: «Что вы здесь делаете? Почему бездельничаете? Надо было зайти в дом и сказать, что работу на буртах закончили». Пришлось еще таскать из сарая на скотный двор бураки и резать их.

А после обеда возились со «свинячей» картошкой, доставали ее из ямы, отчего, кажется, насквозь провоняли спиртным запахом. Эта большая, похожая на траншею яма была доверху заполнена осенью горячим картофелем, что варился на дворе в огромных чанах в течение нескольких дней. Недавно траншею с одного края открыли, и теперь корм расходуется для свиней. Так вот, бродит там, что ли, эта картофельная масса, только спиртом разит – ужас как, даже на расстоянии пьяный запах ощущается.

Но вот и конец рабочего дня настал. Сейчас я, сидя в кладовке, заканчиваю свои записи, а рядом, в углу, загадочно пыхает накрытое сверху для конспирации рваным Мишкиным плащом «сооружение» – небольшой бочонок, упертый для надежности шестом в потолок. Это бродит, пыхает брага, которую наши «керлы» решили изготовить к Рождеству и к Новому году. Всю ночь с субботы на воскресенье они провозились на кухне – мыли, чистили и резали сахарную свеклу, которую заранее натаскали из панского амбара. Мише удалось достать дрожжей, и теперь они оба в нетерпении – получится ли что? Не взорвется ли бочонок раньше времени?

Да, а подарок-то Роберту я все-таки приготовила. Вчера, в воскресенье, в надежде что-либо купить мы с Ниной отправились в деревню, к фриезеру. Но его прилавки, как всегда, были почти пусты. Под запыленным стеклом виднелись пара колод игральных карт, несколько видов цветных расчесок, тяжелые, зеленые, вонючие кусочки мыла, маленькие, круглые зеркальца, вязальные спицы, связки стеклянных бус, еще какая-то мелочь.

– Что русская фрейляйн задумалась? – спросил меня вошедший в зальцу хозяин. – Желаешь выбрать своему жениху рождественский презент?

– Выбрала бы, да у вас тут, в Германии, нет ничего путного, – с досадой ответила я.

Фриезер с любопытством уставился на меня, затем, крякнув и сердито бормоча себе под нос: «Как это – нет ничего?», полез в стоящий за стойкой шкаф.

– Вот это тебе наверняка подойдет. На любой вкус! – провозгласил он и положил передо мной небольшой продолговатый пакет в красочной обертке. – За такой презент твой жених должен крепко расцеловать тебя.

– Что это?

– Хозетрегер – подтяжки, – важно заявил фриезер. – Сейчас таких днем с огнем нигде не сыщешь! Диезе фофлюхтер криег… – Эта проклятая война…

– Вот это да! Спасибо вам большое. – Меня вдруг осенило сделать подобные же подарки и Леониду с Мишей (они вечно ходят с опущенными штанами, так пусть же порадуются от моих щедрот), и я, глянув на этикетку и быстренько подсчитав в уме требуемую сумму, сказала просительно фриезеру: – Спасибо вам большое, господин Штокман. А не могли бы вы продать мне еще пару таких подтяжек?

– Сколько же у тебя женихов? – удивился фриезер и решительно отрезал: – Нет! И не проси лучше. Я и так тебе из личных своих запасов пожертвовал. За это с тебя лишняя марка. – Подумав, он еще раз подошел к шкафу, порывшись на нижней полке, извлек оттуда небольшой пухлый блокнотик в коричневой блестящей обложке с тисненным золотом рисунком играющего на флейте лесного фавна. Под обложкой, возле корешка, оказалось углубление, из которого торчал изящный коричневый карандаш. – Вот, можешь взять еще и это, – сказал и заржал игриво. – Но теперь уж мне с тебя причитается айн кюсс!

Рассчитавшись с фриезером, мы с Ниной на оставшиеся марки и пфенниги купили еще несколько расчесок, а также четыре пары круглых резинок для поддержания рукавов рубашек (ведь к нам придут еще и Павел Аристархович с Юрой, надо и им хотя бы небольшие сувениры преподнести). А для мамы с Симой приобрели по пачке иголок (у нас в доме всего две иголки, и они вечно куда-то теряются).

Я решила так: подтяжки и блокнотик вручу Роберту (все-таки он такую уйму принес мне подарков, а я вовсе не желаю быть его должницей), а Леониду, Мише, Павлу Аристарховичу и Юре – по расческе и по резинкам.

24 декабря

Пятница

Ну вот и долгожданный Сочельник наступил. Работали сегодня без обеда, до двух часов. Дома мы с Симой быстренько прибрались, поставили и нарядили елку. С утра, пока не было дома Шмидта, Миша сгонял в лес и принес оттуда небольшое, крепкое, с ядреным смолистым запахом зеленое деревце. Его мы и поставили в ведре с влажным песком в передний угол комнаты, между окном и Симиной кроватью, украсив разными бумажными цветами, фонариками, рюшами и ленточками, что вчера весь вечер мастерили с Ниной. А верхушку елки я дополнительно украсила яркой, красной пятиконечной звездой, которую сделала из картона и куска старой фланели.

В доме умопомрачительно пахнет пирогами. Вчера мама снова получила просьбу-приказ от старой фрау – испечь для панской семьи рождественские кухоны. Естественно, что она постаралась соблюсти экономию, в результате чего и собственная наша «семья» не осталась без праздничной ватрушки. Кстати, есть у нас еще мука и для завтрашней выпечки – пакет с ней, а также шмат масла, кулек сахара и банку малинового джема притащила на днях Вера. Она тоже надеется прийти в Рождество к нам. Наверное, будет также и Галя – последние два дня Миша работал у Клееманна и пригласил ее к нам. Так что предполагается «нешуточное» веселье.

Первые, кстати, незваные и нежданные гости заявились уже сегодня, часов в восемь вечера, когда я еще мылась в кухне. Это – Иван-Великий и Ваня-Черный из «Шалмана» – оба свежевыбритые, принаряженные, в чистых рубашках.

Из-за них, из-за этих гостей, я даже толком не сумела вымыться. Леонид и Мишка тотчас стали рваться в кухню, барабанить в дверь, торопили меня поскорей впустить их в кладовку, так как им срочно потребовалось открыть брагу и пиво (небольшой восьмилитровый бочонок пива Миша вчера притащил от Клееманна, заплатив за него почти вдвое больше номинальной стоимости). Так мне и пришлось раньше времени вылезти из своего таза.

С открыванием браги у ребят все обошлось более-менее благополучно, а вот с пивом опять получилась неувязка: пробка вылетела из бочонка, и половина пива оказалась на полу. Надо было видеть их общую растерянность и досаду, слышать сверхэмоциональные возгласы! Ребята с гостями уселись за столом в кухне (маме они сказали, что никто из них пить много браги не собирается, только, мол, попробуют, как получилось), и началась заурядная пьянка. Долго ли, коротко ли «гуляли» они там, только результат уже вскоре сказался. Первым заявился в комнату Леонид, косноязычно заявил, что ему «плохо», растянулся на диване и через несколько минут принялся опять форменным образом «драть козла»[105]. Вторым, вслед за Леонидом, пожаловал в комнату Мишка, и все с небольшими вариациями повторилось. Допробовались!

Остальные же – два Ивана – оказались более-менее в нормальном виде. Чтобы не оставлять гостей в одиночестве, мы с Симой присоединились к ним. Сидели, разговаривали, пели песни. Вообще-то, голоса у них очень хорошие, особенно у Ивана-Черного, и под конец мы здорово спелись с ними. Ушли они уже около 12 ночи. К этому времени и Лешка с Мишкой – эти два несчастных кутилы – немного очухались, пришли в себя. Мы все их дружно отлаяли и добились от них обещания, что завтра они и в рот не возьмут эту дурацкую брагу. После чего все угомонились, легли спать, а я отправилась проторенной дорожкой в кладовку, достала свою тетрадь… Расскажу о еще одной, интересной встрече, что произошла тоже сегодня.

Примерно около половины седьмого вечера, когда подошла моя очередь для мытья и я уже наполовину разделась, в наружную дверь постучали. Из кухни мне было слышно, как Миша с кем-то негромко по-немецки переговаривался на крыльце. Потом он позвал меня: «Выйди на улицу. Тебя Генрих зачем-то хочет видеть».

Пришлось снова натянуть платье и обуться. Генрих стоял возле своей калитки, сухо кивнул мне: «Русский парень ждет тебя там. – Он махнул рукой в сторону усадьбы Бангера. – Просил меня позвать тебя».

Русский парень. Кто такой? Почему он сам не зашел в наш дом, а попросил посредничества? У меня от волнения спазма перехватила горло, сильно забилось сердце. Может, это… Господи, о чем я? Ведь его уже давно нет здесь и не может быть.

Я сказала Мишке, что уступаю ему свою очередь (он, бессовестный, сразу обрадовался: ведь ему не пришлось возиться, греть воду – таз был уже наполнен), сама, накинув пальто, вышла на улицу. Впереди на дороге маячила в снежной круговерти чья-то мужская фигура. Нет, это не он… Ниже ростом, и походка не та. Подойдя ближе, узнала: Роже. Он был в потертой ватной фуфайке с «ОСТом» на груди, в смешной шапке-ушанке.

– Добрый вечер, – приветливо сказал Роже, протягивая мне руку. – Поздравляю вас с наступающим праздником. Я хотел было сам зайти к вам, для этого надел вот этот мантель, да в последний момент передумал: вдруг мой визит окажется для вас нежелательным или придется некстати. Поэтому попросил вашего соседа, немецкого парнишку, – он как раз возвращался к себе из деревни – узнать, дома ли вы и не сможете ли повидаться со мной… Разрешите еще раз поздравить вас с Рождеством. – Роже достал из кармана и протянул мне маленькое, с оранжевым из папье-маше ободком зеркальце и небольшую оранжевую связку стеклянных бус (точно такие я видела накануне в витрине у фриезера). Потом он полез за пазуху и бережно извлек оттуда помятый бумажный сверток. – Это – тоже для вас. Извините за скромность. Ах!.. – Из развернутого кулька посыпались на снег ярко-малиновые, по форме напоминающие миниатюрные граммофончики соцветия. – Увы, не донес. Какая жалость!

– О Роже, большое спасибо вам за внимание. Этот цветок – прелесть! Я знаю – его зовут у нас «декабристом», он цветет только зимой. До войны в нашем доме тоже были такие. – Нагнувшись, я подняла со снега несколько измятых, холодных лепестков. – Не огорчайтесь. Еще раз большое вам спасибо.

Я видела – у Роже было отличное настроение. Он сам объяснил причину своего благодушия: «Вам известно, что происходит сейчас на фронтах? Немцы бегут из России, как настеганные. Советские войска ведут бои за Житомир и за Белую Церковь. Скоро вся Украина и Белоруссия снова будут свободными. Какое счастье, что есть на свете отважный русский народ, который, по сути дела, единственный из многих народов сумел перешибить хребет оголтелому фашизму…» В обрушившейся на мир ужасной войне, убежденно говорил Роже, во многом повинны правительства Англии, Соединенных Штатов Америки и Франции. Они не только знали об агрессивных помыслах Гитлера, но и всячески поощряли, подталкивали его к агрессии. Правящие круги Англии, Франции и Америки надеялись, что фашистская Германия никогда не нападет на них, а начнет войну с Советской Россией и с другими социалистическими странами, и даже поставляли ей всевозможное вооружение и продовольствие. Они предали национальные интересы не только своих, но и других, порабощенных гитлеровцами народов, и сейчас жестоко расплачиваются за это.

Мы уже дошли до железной дороги и теперь снова возвращались к нашему дому, как вдруг со стороны усадьбы Бангера показались в мутной снежной мгле двое. Послышался негромкий немецкий говор. Я узнала голоса самого Бангера и его фрау.

– Сюда идет лидер деревенского гестапо с женой! – встревоженно сказала я Роже. – Они увидят нас…

– Не бойтесь. Я – с «ОСТом», – спокойно ответил Роже. – Говорите со мной по-русски. Называйте хотя бы Иваном…

– Ах, Иван, я очень рада тебя видеть, но, знаешь, мне-то подумалось, что это пришел другой – тот, которого я жду, жду и, наверное, никогда уже не дождусь, – громко, с неподдельным чувством, по-русски произнесла я первое, что пришло мне в голову, когда супружеская пара поравнялась с нами и Бангер искоса посмотрел на нас.

– Умница, – зи зинд зер клюг, – смеясь, похвалил меня Роже после того, как Бангер с женой удалились. – Ну а теперь нам надо проститься. Я и так здорово задержал вас…

– Обождите минутку, Роже! Я сейчас. – Стремглав я взбежала на крыльцо (мы уже стояли возле нашего дома), под недоуменные и удивленные взгляды мамы и Симы достала из-под кровати свою сумку, развернув приготовленный для Роберта пакет, вытащила оттуда блокнотик с фавном. После этого снова устремилась к двери. Ничего… Надо ведь и Роже тоже оказать внимание. А Роберт обойдется и одним «хозетрегером»…

– Вот, Роже, это – вам, – сказала я и протянула ему свой сувенир. – С праздником вас. С Рождеством и с Новым годом… Желаю вам большого человеческого счастья и быстрейшего возвращения на Родину.

– Благодарю вас, – произнес Роже, рассматривая и листая в снежном сумраке блокнотик. – Но я не вижу тут никакой записи… Пожалуйста, напишите для меня несколько слов. – Он вытащил из гнезда и подал мне тоненький коричневый карандашик, раскрыл блокнот на первой странице: – Ну… Пожалуйста…

– Хорошо. Я напишу вам по-русски. – Склонившись, я смахнула рукой налетевшие на бумагу снежинки, написала в уголке листа: «Отважному французскому моряку Роже с искренним уважением от русской девушки Веры».

Расставаясь, Роже сказал, перейдя на «ты»: «Ты отличная девчонка, Верона, и очень жаль, что наши пути никогда не сойдутся».

Вот и все об этой встрече, и вообще о сегодняшнем, вернее, о вчерашнем дне. Ведь уже наступило раннее рождественское утро. Поэтому я поздравляю себя с праздником и отправляюсь наконец спать.

28 декабря

Вторник

Опять навалилась тоска – дикая, испепеляющая душу, беспросветная. Я не знаю, что со мной происходит, но только наступил период какой-то апатии: все вокруг безразлично, все постыло, все, кажется, утратило всякий жизненный смысл. Ни о чем не хочется думать, ничто не интересует. И лишь одно, лишь одно волнует бесконечно – неужели все и навсегда потеряно, и нам уже никогда, никогда не жить больше прежней, счастливой, свободной жизнью, не видеть свою милую, любимую, далекую Отчизну? И так страшно делается при этой мысли, так больно сжимается сердце, так невыносимо хочется плакать. До рвоты опротивело все и вся, что находится здесь, на чужой, немилой стороне. И эта тесная, с установленными вдоль стен скамейками кухня, и холодная, убогая, с устоявшимся подвальным запахом овощей и сырости кладовка, и скрип старой, промерзшей груши у крыльца, и торчащий в окне шпиль деревенской кирхи…

Вчера вечером – мы уже собирались ложиться спать – прибежала встревоженная Вера: очень заболела тетя Даша, наверное, что-то не в порядке с желудком или с печенью, потому что у нее почти беспрерывная рвота и высокая температура. А немка-надсмотрщица грозится, что, если она в ближайшие дни не поправится, – ее поместят в лечебницу для «восточников». Я отдала Вере хранившиеся у меня от моего прежнего посещения деревенского «Коси-коси сено» несколько серо-голубых таблеток и остатки принесенной Гельбихой травы. Дай-то Бог, чтобы эти снадобья помогли тете Даше, надо же ей хотя бы еще раз повидать свой тысячу раз вымечтанный и выстраданный Псков…

Сегодня день тянулся медленно-медленно, минуты и часы ползли черепашьим шагом. Наверное, оттого, что пришлось заниматься разными делами, в основном по хозяйству. Сима вместе с Линдой в панских хоромах гладили после большой стирки белье. Мама с Нинкой чесали в амбаре овечью шерсть. Леонида Шмидт услал на мельницу, а вслед за ним укатил и сам туда, а мы с Мишей таскали на скотный двор и резали солому и бураки.

И опять я вся была в воспоминаниях. О чем? Да все о том же – о моем родном Новополье, о наших раздольных русских полях, о речке Стрелке с ее прохладными водами, о нашем небе, голубом, северном, о наших привольных песнях и о былом счастье. Снова вспомнилась школа – тот желтый двухэтажный дом, где так беззаботно прошла половина моей коротенькой жизни. Вспомнила опять всех – и учителей, и учеников – своих товарищей и подруг. Да. Многое отдала бы я сейчас, чтобы встретить хоть кого-нибудь из них. Хоть кого. Неужели я здесь одна, а все остальные там, на той стороне?

И опять до конца работы все рассказывала и рассказывала моему невольному слушателю Мишке о «…делах давно минувших дней, преданьях старины глубокой…». И не верилось самой – было ли все это или только пригрезилось однажды в прекрасном радужном сне? Но я все равно не верю, что нынешнее наше рабское существование продлится долго. Я знаю, что придет время, и мы снова обретем утерянную Родину, и еще будем жить и трудиться для нее. Вот в это я верю, твердо верю! И это будет!

Под вечер на скотный двор заглянула Клара – специально явилась похвалиться своей новой меховой горжеткой. Оказывается, этот дорогой презент прислал ей из России, как своей предполагаемой невесте, сынок Клодта, тот самый белобрысый Вильгельм, что так любит фотографировать казни русских партизан и партизанок.

– Будущим летом Вилли приедет в отпуск, и мы с ним поженимся, – хвастливо заявила Клара и, видимо заметив мою усмешку и поняв ее смысл, добавила с вызовом: – А мне плевать с высокой горы, будут ли тут к тому времени русские или американцы, – мы все равно поженимся! Жизнь при любых режимах не кончится, а любовь и семья все-таки важнее всех мировых проблем, вместе взятых.

Мне подумалось: ай да Клара, ай да разумница! Вот она-то, эта немецкая мещаночка, не пропадет ни при каких режимах! Только неизвестно, дождется ли ее белобрысый Вильгельм своего очередного отпуска, доживет ли до него? Ну а если и не дождется, не доживет, – потеря для его невесты небольшая. Не Вилли – так другой, не другой – так третий. Всех немецких вояк, конечно, не перебьют, кто-то из них и вернется домой, ну а уж тут Клара со своей смазливой физиономией не растеряется, никому не даст обойти себя.

Вслух я, естественно, ничего этого не сказала Кларе, только поддакнула в тон ей миролюбиво: «Конечно, стоит ли считаться ради любви и семьи с какими-то мировыми проблемами! В конце концов, Германия сама сотворила свою судьбу… Конечно, выходи замуж, Клара, да поторопись, не упусти своего шанса».

Внезапно Клара перевела разговор на другую тему: «Эрна рассказала мне, что в Рождество у вас было много гостей – своими песнями и музыкой вы не давали детям и ей спать. Между прочим, фатер очень рассердился, когда узнал об этом! Наверное, твой жених тоже был у вас? Ведь у тебя есть жених? Ты-то сама еще не собираешься замуж? Кстати, откуда у вас появилась гармоника и кто так здорово играет на ней?»

Пришлось признаться любопытной хозяйской доченьке, что – да, гости в рождественский вечер у нас действительно были, правда не так много, как показалось притаившейся за стеной Эрне… Ну а женихом, таким, положим, солидным и надежным, как Вильгельм, я, к сожалению, пока еще не обзавелась. Правда, один… Нет, пожалуй, два… А скорей всего, три парня у меня есть на примете (вот они-то, кстати, и играли поочередно на гармонике), но, знаешь, пока не могу никак решиться. Один – слишком маленького роста, у другого – нос чересчур велик, а третий… третий шепелявит при разговоре… Понимаешь, не могу сделать выбор! Уж лучше подожду тоже до лета. А там – к черту все проблемы, и мировые, и государственные, и – да здравствует супружеская жизнь!

Вот так я болтала с Кларой, а у самой… У самой аж зубы заныли от тревожной досады. Эта чертова Эрна, конечно, не оставила, не оставит без внимания наше рождественское застолье, уж донесет, вернее, уже, наверное, донесла куда следует о непотребном поведении неуправляемых «остарбайтеров». Теперь надо ждать каких-то неприятностей. И обязательно следует поостеречься! Необходимо прекратить пока всякие встречи и свидания в доме.

Кстати, я все еще не рассказала здесь о минувшем рождественском празднике. Собиралась сделать это сейчас, но, пожалуй, отложу до следующего раза. Уже поздно, а ведь, если распишусь, опять будет не остановиться. Итак, если получится – до завтра.

29 декабря

Среда

Но продолжу, однако, дальше.

В Рождество, 25 декабря, я встала, конечно, совсем не выспавшаяся – ведь накануне легла в постель почти под утро. Быстро прибралась, привела себя в порядок, так как ждали гостей с утреннего (в 9:30) поезда. Однако «…напрасны ваши ожиданья». Паровоз просвистел, умчался дальше. Немногочисленные пассажиры торопливо разбрелись по дорожкам и протоптанным в снегу тропинкам, – кто в деревню, кто на хутора, а к нам – никого. Зоя не приехала. Обидно. Оставалась еще надежда на дневной, двухчасовой поезд, но и здесь получилась осечка – Маргарита тоже не явилась. Вдвойне, конечно, обидно, но делать нечего. Теперь оставалось ждать вечерних гостей. Предосторожности ради мы пригласили всех к пяти часам, когда уже стемнеет.

Днем заглянул Игорь, а за ним прискакали братья Генка с Толькой. Мальчишки рассказали о том, как они праздновали накануне Сочельник у пленных англичан. Из русских пригласили вначале только семью Степана, но потом Джонни сбегал за Ольгой и Ниной. Джон с Робертом играли попеременно на аккордеоне – шутили, пели, танцевали, словом, веселились на славу. Роберт, дурачась, церемонно приглашал на танго и фокстроты «бабцю», а Джонни, конечно же, крутился с Ольгой.

Позднее, часа в три, пожаловал – вот уж кто некстати так некстати! – Ваня СМЫК. Играли в карты, затем я гадала всем четверым, при этом врала несусветно. Игорь с мальчишками уже давно ушли, а Ваня, словно бы приклеенный, все сидел со своей гармошкой на диване и только шнырял повсюду за мной глазами. Странное дело: с того дня, как я прочитала ему свое, совсем не лестное для него стихотворение, Ваня вдруг воспылал ко мне пламенной симпатией, если не сказать больше (на что, признаюсь честно, я совсем не рассчитывала). Об этом я догадываюсь по его недвусмысленным взглядам и вздохам, а также еще и потому, что теперь Ваня почти совсем не упоминает в разговорах о «фееричной женщине» – своей «хызяйке».

Наконец он ушел. Я подмела пол, подошла к зеркалу. И тут же в дверь постучали. Первыми пожаловали Павел Аристархович с Юрой в уже знакомых нам «парадных» черных костюмах и с бабочками. Почти сразу за ними прибежали Вера с Галей (они встретились на выходе из деревни). Затем друг за другом явились Михаил от Бангера и Янек от Нагеля. Их, правда, никто не звал, но уж коли пожаловали – стали тоже гостями. Ровно в пять часов раздался условный трехкратный стук в окно, и я вышла, чтобы встретить Роберта. Дождавшись, когда он повесит в коридоре шинель, провела его в комнату, представила тем, кто его не знает, как общего нашего друга и союзника. Роберт захватил с собой гармонику, при виде которой Вера бурно захлопала в ладоши.

Мы только что уселись за стол, когда снова в дверь постучали. У меня сердце сразу покатилось в пятки. Неужели это Шмидт решил проверить своих неблагонадежных «остарбайтеров» или все-таки нагрянул с дубинкой Квашник? На всякий случай Роберт с Яном, прихватив с собой свои шмутки и гармонику, неслышно, на цыпочках, удалились в кладовку, а мы быстренько убрали со стола лишние тарелки. Однако, к счастью, тревога оказалась ложной – это прибыл к нам с вечерним поездом Василий. Ну, слава Богу…

Снова расположились за столом, и на этот раз до конца праздника нас уже никто больше не тревожил. Если сказать коротко – вечер прошел хорошо, даже очень. Обстановка сложилась самая дружеская, было много разговоров, шуток, смеха. И стол для нынешнего нашего положения оказался вовсе не плохим. «Гвоздем» его, конечно, были ватрушка и пирог с малиновым джемом. По примеру Павла Аристарховича, я с Симой и Нинкой приготовили овощные салаты. Мама приберегла презентованную семейством Гельб кровяную колбасу – «блютвурст» – подала ее с картофельным пюре. Кроме того, каждый из приглашенных принес что-то с собой. Роберт притащил фляжку яблочной самодельной настойки и кулек сушеных абрикосов, а Павел Аристархович – бутылку пенящегося вина с серебряной нашлепкой на горловине и коробочку тающего во рту безе (где он только раздобыл это?).

Роберт взял в руки гармонику и, лукаво улыбаясь, плавно заиграл вдруг нашу российскую, раздольную – «…Из-за острова на стрежень». Знакомая мелодия прозвучала так неожиданно и так больно отозвалась в сердце и в памяти, что я опять чуть было все не испортила. Дрогнувшим голосом высказала вслух свои мысли: «А знаете, вот сижу сейчас здесь и вспоминаю наше русское застолье. Родной дом… Лампа под зеленым абажуром над столом, а вокруг – все свои, близкие…» И тут пошло. Сима, приложив платок к глазам, быстро вышла в кухню. Вздохнула тяжело мама, зашмыгали носами Вера с Галей, у меня тоже сильнее запершило в горле.

Поняв наше настроение, Роберт отложил музыку, принялся утешать всех, как мог. Призывал нас надеяться и верить в скорое освобождение, уверял, что осталось совсем уже недолго ждать, что русские и союзные войска победоносно идут вперед, ежедневно наступают, а Германия выбивается из последних сил. Потом Роберт снова играл, мы танцевали. Даже Павел Аристархович церемонно пригласил меня на вальс, а затем по-старомодному – вытянутые в сторону ладонь в ладонь – вальсировал, пристукивая молодецки каблуками, попеременно то с раскрасневшейся Симой, то с мамой.

Позднее, когда опять все сидели за столом, Галя, заалев лицом, сказала: «А ведь, правда, как хорошо нам всем вместе! Знаете, мне сейчас подумалось вот что: давайте никогда, никогда не расставаться. Во всяком случае – надолго. Пусть после войны у каждого будут свои семьи, а все равно давайте встречаться – когда в Киеве, когда в Ленинграде, а когда во Ржеве или в Ярославле. – Она посмотрела на Павла Аристарховича и на притихшего Юру, затем перевела взгляд на Роберта. – Павел Аристархович, вы с Юрой, конечно же, после войны будете жить в России?.. А ты, Роберт, – ведь ты тоже приедешь к нам из своей Ирландии, правда? Захочешь встретиться с нами?»

Павел Аристархович, насупившись, промолчал, Роберт же, выслушав мой перевод, проворно отозвался: «О’кей! Непременно. О’кей».

– Ох, Галя, – протяжно вздохнула мама. – Кто знает, где мы будем после войны, как все у каждого из нас сложится…

Разошлись уже около полуночи. Вера с Галей остались у нас ночевать, остальные отправились по домам. Роберт предложил мне немного прогуляться с ним, и мы, наверное, еще с час, – благо ночь была безлунной, дорога – пустынной, а окна Эрниной половины дома сонно темнели задернутыми шторами, – прохаживались с ним от крыльца до железнодорожного переезда и обратно. Так вот, он сказал мне то, что я хотела и страшилась от него услышать. Взволнованно и от этого несколько высокопарно признался, что полюбил меня с того самого майского дня и что серьезно связывает со мной в мыслях свои послевоенные планы и надежды. На его робкий вопрос – как я к нему и к его словам отношусь – я не смогла в этот момент огорчить его и ответила, что он, Роберт, для меня, пожалуй, тоже небезразличен, но что говорить сейчас, пока идет война, о своих чувствах – мне кажется – преждевременно.

И тут он поцеловал меня и этим внес в мою душу столько смятений, столько новых тревог и сомнений! К чему я затягиваю этот узел? Да, он мне действительно нравится, иногда, как сегодня вечером, даже очень, но я же не люблю его. Хотя… Вот он опять целует меня, и должна признаться, что мне это отнюдь не противно…

В этот момент снова, как это нередко теперь случается, зашевелилась где-то в глубине моего «я» мой двойник, мое зеркальное отражение, – я даже назвала ее ареВ, – мой бдительный, беспощадный страж – особа ужасно недоверчивая и архикритичная. «Вот-вот, – произнесла она брюзгливо, – слушай больше этого заморского денди! Говорит, как о решенном деле, о своих планах, а твои-то он принимает во внимание? Или он мыслит, что стоит ему только свиснуть, и ты побежишь за ним, сломя голову?»

– Роберт, – сказала я, слегка отодвигаясь от него, – а вы, наверное, забыли о тех непреодолимых препятствиях, что стоят и, по-видимому, всегда будут стоять между нами. Мы – чужие: ваша родина – Ирландия, моя – Россия. – Я вспомнила, что читала где-то о фанатичной религиозности католиков. – Кроме того, у нас разные вероисповедания. Мы никогда не…

– Пустяки все это, поверьте мне! – прервав меня, воскликнул он и снова привлек к себе. – Ничто не сможет стать для нас преградой, если мы любим друг друга. По крайней мере, для меня… Судьба сделала мне подарок, и я ни за что не отступлюсь от него! Вы первая девушка, которую я полюбил.

Ах, как хотелось бы мне поверить словам этого парня, пусть даже и нелюбимого, ведь не каждый же день доводится слышать такое. Но тут опять высунулась ареВ: «Врет ведь твой Падик-Гадик, врет и даже глазом не моргнет! – насмешливо проворчала она. – Как же, первая любовь ты у него! Жди больше! Сама, дурочка, подумай – он, взрослый мужчина, объездил почти весь свет, столько и стольких повидал! Да одна его служба во Франции чего стоит! Ведь читала же ты и не раз – француженки знают толк в любовных делах. Даже самая замухрышистая из них – не тебе чета! А то развесила уши…»

– Не надо сейчас об этом, Роберт, – сказала я снова и уже более решительно отстранилась от него. – Вы, наверное, не совсем поняли… Понимаете, для меня нет ничего на свете и важнее, и милее, и желаннее, чем моя Родина – Россия. Без нее я не смогу просто жить. Поэтому нам лучше, наверное, расстаться.

Он вновь принялся горячо уверять меня в своих чувствах, обещал разрушить все препятствия и преграды, но… Но тут любовным объяснениям внезапно пришел конец, причем весьма и весьма прозаически. Скрипнула легонько дверь (мы стояли возле нашего крыльца), на пороге, освещенная падающим из кухни блеклым светом, появилась мама в старом цветастом халате и довольно бесцеремонно, сердито и решительно велела Роберту идти домой, а мне – отправляться спать. В коридоре она чувствительно больно шлепнула меня по заднему месту, занесла ладонь для повторного шлепка, но я сумела перехватить ее пальцы.

– Пожалуйста, не дерись! – шутливо шепнула я ей в ухо. – Этот, как ты его называешь, «английский пижон» только что просил у меня руку и сердце.

– Перца я тебе всыплю хорошего, вот что! – грозно пообещала мама. – Где тебя черти носят?! Вон у Эрны, за стеной, давно уже какие-то шорохи слышатся… Наверное, она проснулась и выследила вас! Что, не терпится попасть в концлагерь? – И тут же не удержалась, полюбопытствовала: – Ну и что? Что ты говорила насчет «руки» и «сердца»?

– Не волнуйся. И то и другое осталось при мне.

Галя с Верой еще не спали (они лежали поперек моей кровати, а ноги – на стульях), шушукались в темноте. Я нырнула к ним, в серединку, под теплое одеяло. Они сразу шепотом завопили, – мол, я – как ледышка, совсем заморозила их, стали брыкаться. Затем успокоились и забросали меня вопросами: «Почему так долго? О чем мы говорили столько времени? Как он вел себя, этот рыжий „гадик“, – конечно же, лез с поцелуями?»

Я сначала отвечала им, потом понарошку захрапела, притворилась, что уснула. Они разобиделись, но вскоре по их ровному дыханию я убедилась, что они спят… А мне не спалось! Я маялась в тесноте и в духоте и не могла сомкнуть глаз. Со страшной силой тянуло в кладовку, к своей тетради, но я боялась, что мама проснется и уж тогда и вправду задаст мне хорошего «перца».

На второй день было воскресенье, однако Галя и Вера поднялись ни свет ни заря, так как им необходимо было поспеть на свои места к семи часам. Я провалялась в постели до девяти, а затем до вечера не знала, куда себя деть от душевного смятения. Почему-то было ужасное настроение – никого не хотелось видеть, ничего не хотелось делать – даже писать. Приходили тетя Таня с сыном Сашкой (его отпустили к ней на Рождество), была вся «братия» от Бангера, а также Иваны – Великий и Черный из «Шалмана» и Игорь. Часа в четыре прибежали Генка с Толькой с запиской от Роберта, в которой он вперемежку с пылкими любовными признаниями спрашивал, можно ли ему прийти сегодня к нам? Я тут же прошла в кухню и, присев к столу, написала ему скорый ответ, что – нет, нельзя: мол, слишком много у нас сегодня постороннего люда. Приврала к тому же, что произошел неприятный разговор с соседкой-немкой: мол, она вчера через окно засекла нас и обещает донести на меня в участок. Подумав, сделала приписку, что очень прошу Роберта не приходить к нам ни под Новый год, ни первого января, так как опасаюсь неприятностей не только для себя и для него, но и для других. Пообещала, если сумею, сама как-нибудь побывать у Степана.

А когда Генка с Толькой удалились, поплакала в кладовке от досады, от жалости к себе, от сжимающей сердце глухой, тяжелой тоски.

…Ах, отчего да почему

На глазах слезинки?

Это просто ничего —

По любви поминки…

Продолжение следует.

В довоенном Петергофе. Вера Федорова (крайняя слева) с подругой Аней Емельяновой, двоюродными сестрами Марией, Надеждой, Ядвигой и тетей Ксенией

Вера Федорова с мамой Анной Петровной и средним братом Константином

В стрельнинской школе перед войной. Вера Федорова во втором ряду сверху вторая справа

Старший брат Михаил Федоров.

Во время войны служил в Ленинграде в блокадной команде Смольнинского района

Средний брат Константин Федоров.

Во время войны был заместителем командира по разведке в партизанском отряде Никитина в Белоруссии

Младший брат Иван Федоров.

Воевал на Кольском полуострове в зенитных войсках

Вера Федорова в Германии. 1943

Анна Петровна Федорова (мама Веры) в саду около дома в деревне Новополье после войны

Вера Федорова (Фролова). 1947–1948

Вера Федорова (Фролова) в яблоневом саду в деревне Новополье.

Послевоенные годы

Вера Фролова с мужем Павлом в деревне Новополье. 1948

Вера Федорова (Фролова) с двоюродной сестрой Ядвигой Галинис. 1947

Вера Фролова со своей матерью Анной Петровной, старшим братом Михаилом Федоровым (крайний слева) и мужем Павлом Фроловым. 1948

Семейная фотография. 1958–1959

Дети Веры и Павла Фроловых: сын Вячеслав и дочь Ирина. 1957

Вера Фролова с дочкой Ириной. 1955

Вера Фролова с мужем Павлом и детьми: сыном Вячеславом и дочкой Ириной. 1957

Вера Фролова. Конец 1950-х – начало 1960-х

На одной из ежегодных встреч выпускников стрельнинской школы в послевоенные годы. Вера Фролова во втором ряду пятая слева, ее муж Павел – четвертый справа

Встреча с читателями газеты «Заря коммунизма» в Нижнем парке Петродворца в 1970-е годы. В центре Вера Павловна Фролова

На празднике фонтанов в Петродворце представители районной газеты В. П. Фролова и редактор Ю. В. Иванов

9 Мая. Возложение цветов к братской могиле на Стрельнинском кладбище. Рядом с Верой Павловной внучка Аня. 1985

Малолетние узники: Вера Павловна Фролова, Рэмила Викторовна Губарева, Полина Григорьевна Федотова (председатель общества малолетних узников в Стрельне) и Наталья Евсеевна Тимофеева

В Сестрорецке у памятника М. Зощенко.

Начало 2000-х

80 лет, поздравления от родных. 2004

Вера Павловна Фролова с главным редактором издательства «Ореос» Татьяной Борисовной Ивановой

В стрельнинской библиотеке: Елена Ивановна Симонова (заведующая Библиотекой им. Ю. Инге до 2014 г.), Вера Павловна Фролова, Зоя Николаевна Журба (заведующая библиотекой в Сертолово)

Примечания

1

Текст книги печатается по первому и единственному полному изданию дневников, подготовленному Верой Павловной Фроловой совместно с издательством «Ореос» в 2005 г.

В настоящий том вошли первые две части книги «Ищи меня в России», охватывающие временной период с 1942 по 1943 г.

2

…Возвращайся. Я жду тебя,

Если ты для меня… (нем.). – Здесь и далее – примечания автора.

3

Прочь!.. Прочь! (нем.)

4

Совсем немного (нем.).

5

Не беспокойся (нем.).

6

Немец из народа (нем.).

7

Церкви (нем.).

8

Морг – единица измерения, наподобие русской «сотки» (нем.).

9

Искаженное от «фольксдейтч».

10

Не работают (нем.).

11

Гуляют и спят (нем.).

12

Шалопай, бездельник (нем.).

13

Дояр, человек, работающий на ферме (нем.).

14

До свидания (нем.).

15

Рабочий день (нем.).

16

Встать! Быстро! Ты поедешь в Германию… Однако быстро! (нем.).

17

Хорошо! Ты тоже поедешь вместе… Хочешь в Германию? Давай-давай, быстро! (нем.).

18

Если вы обе не будете готовы – я буду стрелять (нем.).

19

Хочешь ты…? Я буду ждать (нем.).

20

Однако довольно… Уже время! Марш вперед! (нем.).

21

Русские свиньи (нем.).

22

Проклятые большевики (нем.).

23

Гитлерюгенд – молодежная нацистская организация.

24

Да здравствует победа! (нем.)

25

Ах, Боже мои, Боже мой (нем.).

26

Правильно, все правильно (нем.).

27

Человек! (нем. уничижительное)

28

Германия, Германия – превыше всего (нем.).

29

Хорошая шерсть! (нем.)

30

Всегда медленно! (нем.).

31

Полдника (нем.).

32

Возьмите, пожалуйста (нем.).

33

Башмаки на деревянной подошве (нем.)

34

Пожалуйста, пожалуйста (нем.).

35

Глупые русские (нем.).

36

…рожь, рожь! (нем.)

37

Слабо и плохо (нем.).

38

Добрый вечер (нем.).

39

Обождите минутку (нем.).

40

Родина (нем.).

41

Воскресенье (нем.).

42

Встать, стоять (нем.).

43

Оставьте меня! Что вы делаете? (нем.)

44

Пойдем вместе! Посмотри сама! (нем.)

45

Парни (нем. насмешливое).

46

Ничего нет (нем.).

47

Вкусно, Анна! Очень вкусно (нем.).

48

Моя сестра… а это… наша тетя (нем.).

49

Один поцелуй (нем.).

50

Юбки (укр.).

51

На биржу труда (нем.).

52

Тотчас, немедленно (нем.).

53

…Глупый…старик (нем.).

54

Подойди-ка сюда (нем.).

55

Вилами (нем.).

56

Ступай в кошкину ж…у (финск.).

57

Вы, девушки, русские? – Это очень хорошо.

Русские сейчас повсюду, а Германия идет к концу.

Скоро мы снова будем ходить свободно

И грязную Германию не будем больше видеть.

Итак, до свидания!

Итак, до свидания!

58

Шлеры – обувь наподобие сандалий с деревянной подошвой.

59

Быстрее-быстрее! (нем.)

60

Собачья кровь (польск.).

61

По заднему месту (польск.).

62

Откройте глаза! (нем.)

63

Войдите (нем.).

64

Отпуска (нем.).

65

Доброе утро (нем.).

66

Пошли гулять? (нем.)

67

Прошло? (англ.)

68

Все равно (польск.).

69

Это наш дом… Моя мама – хозяйка дома, а я – ее дочь. Мы вернулись… (нем.)

70

Должны каждый день уборку делать и белье стирать (нем.).

71

Этот свинарник (нем.).

72

Манерка (устар.) – походная фляжка.

73

Моя доченька (нем.).

74

Стрелять (нем.).

75

Немножко сумасшедший (польск. – нем.).

76

Что знаю – то знаю… Но это – все правда (польск.).

77

С золотыми волосами (нем.).

78

Праздничный (свободный от дел) вечер (нем.).

79

Поход на Восток (нем.).

80

Поход на Запад (нем.).

81

Сядь, обними, поцелуй,

Может быть, в последний раз,

Завтра мы будем счастливы,

Поверь, мир вокруг прекрасен… (польск.)

82

Большая работа (нем.).

83

Боши (фр.) – презрительно «немцы».

84

Товарищи (нем.).

85

Бурак (обл.) – красная свекла.

86

Навестить (нем.).

87

Нашу свадьбу (нем.).

88

Приказ (нем.).

89

Испугалась (укр.).

90

Полковника (нем.).

91

Простите (смилуйтесь), господа (польск.).

92

Приказ (нем.).

93

Гром и ветер (нем. бранное).

94

Это рыба? Восхитительно!.. (нем.)

95

Посмотрите же, посмотрите! Это действительно прекрасная рыба! Много рыбы! (нем.)

96

Здесь нет детей и женщин… (нем.)

97

…немецкий солдат… должен много и вкусно кушать (нем.).

98

Старику (нем.).

99

Однако плакать – нехорошо (нем.).

100

Дорогая Вера, можно ли мне навестить Вас сегодня в шесть часов вечера? Напишите мне (нем.).

101

Негодяю (нем.).

102

Пульвер – небольшой пакетик с ароматными специями.

103

Колбасный суп (нем.).

104

Кровяная колбаса (нем.).

105

В простонародье так говорят о сильной рвоте.

Content

Вера Фролова
Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1942–1943

От автора

Часть I 1942 год

Апрель

11 апреля

25 апреля

4 мая

5 мая

7 мая

8 мая

8 мая (вечер)

9 мая

10 мая

1 августа Суббота

2 августа Воскресенье

8 августа

10 августа Понедельник

11 августа Вторник

12 августа Среда

13 августа Четверг

14 августа Пятница

16 августа Воскресенье

22 августа Суббота

23 августа Воскресенье

26 августа Среда

28 августа Пятница

31 августа Понедельник

1 сентября Вторник

3 сентября Четверг

5 сентября

6 сентября Воскресенье

8 сентября Вторник

15 сентября Вторник

17 сентября Четверг

19 сентября Суббота

20 сентября

21 сентября Понедельник

23 сентября Среда

25 сентября

26 сентября Суббота

27 сентября Воскресенье

1 октября

3 октября

5 октября

7 октября

9 октября

10 октября

11 октября Воскресенье

12 октября

14 октября

16 октября

18 октября Воскресенье

20 октября Вторник

21 октября

24 октября

25 октября Воскресенье

27 октября

29 октября

30 октября

3 ноября

5 ноября

6 ноября

10 ноября Вторник

12 ноября

29 ноября Воскресенье

1 декабря Вторник

5 декабря Суббота

6 декабря

9 декабря Среда

13 декабря Воскресенье

16 декабря Среда

19 декабря Суббота

22 декабря Вторник

23 декабря 19:30

25 декабря Пятница

27 декабря Воскресенье

29 декабря

31 декабря

Часть II 1943 год

1 января

3 января

11 января

15 января

18 января Понедельник

22 января Пятница

24 января Воскресенье

28 января Четверг

31 января Воскресенье

1 февраля

4 февраля

7 февраля 8:30 вечера

10 февраля

13 февраля

14 февраля Воскресенье

17 февраля

19 февраля

22 февраля Понедельник

25 февраля

28 февраля Воскресенье

5 марта

7 марта Воскресенье

9 марта

12 марта

14 марта

16 марта

18 марта

20 марта

23 марта

26 марта

28 марта Воскресенье

30 марта Вторник

4 апреля Воскресенье

8 апреля Четверг

11 апреля

15 апреля Четверг

17 апреля Суббота

19 апреля Понедельник

22 апреля

25 апреля

1 Мая

2 мая Воскресенье 10 часов вечера

5 мая

7 мая

9 мая

10 мая

11 мая

15 мая Суббота

17 мая Понедельник

22 мая Суббота

27 мая Четверг

29 мая

30 мая Воскресенье

5 июня Суббота

7 июня Понедельник

10 июня Четверг

12 июня Суббота

10 июля Суббота

12 июля

17 июля Суббота

18 июля Воскресенье

То же 18 июля 10 часов вечера

24 июля Суббота

25 июля Воскресенье

1 августа Воскресенье

2 августа Понедельник

8 августа Воскресенье

11 августа Среда 23 часа 15 минут

15 августа Воскресенье

18 августа Среда

22 августа Воскресенье

26 августа Четверг

5 сентября Воскресенье

7 сентября Вторник

9 сентября

18 сентября Суббота

19 сентября Воскресенье

23 сентября Четверг

27 сентября Понедельник

30 сентября Четверг

3 октября Воскресенье

6 октября Среда

9 октября Суббота

11 октября Понедельник

17 октября Воскресенье

20 октября Среда

23 октября Воскресенье

31 октября Воскресенье

4 ноября Четверг

5 ноября Пятница

9 ноября Вторник

7 ноября Воскресенье

8 ноября Понедельник

15 ноября Понедельник

17 ноября Среда

22 ноября Понедельник

27 ноября Суббота

28 ноября Воскресенье

4 декабря Суббота

5 декабря Воскресенье

12 декабря Воскресенье

16 декабря Четверг

20 декабря Понедельник

24 декабря Пятница

28 декабря Вторник

29 декабря Среда

Примечания