Эрик-Эмманюэль Шмитт

Соперница

© Г. А. Соловьева, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Войдя в оперный театр, Энцо едва не упал в обморок.

Каждый раз с ним происходило одно и то же. Внутри взрывался шар, наполненный кислородом, раздувая изнутри, расширяя грудную клетку, заставляя ребра раздаться, вписывая их в овал зрительного зала, превращая Энцо в гигантское тело, которое заполняло собой все пространство от партера до люстры, захватывая бельэтаж, ярусы и галерку. В этой всеобъемлющей пустоте он вовсе не ощущал собственной малости – напротив, становился пропорционален залу; альвеолы его легких сплетались с многочисленными ложами и ярусами, кровь смешивалась с бархатным пурпуром кресел, блеск позолоты отзывался эйфорией пробежавших по коже мурашек. Почувствовав себя всесильным великаном, Энцо пошатнулся от нахлынувшего восторга.

Когда-то давно, в Римини, он шел по пляжу, цепляясь за руку деда, и тот вдруг наставительно произнес:

– Над сердцами итальянцев властны только церковь и опера. Одних волнуют витражи собора, других приводит в трепет оперный занавес.

– Дедушка, а ты что предпочитаешь?

– Оперу, мой мальчик, потому что она воплощает страсть, чувство, безмерность, пафос и неистовое безумие. А вот для твоей бабушки превыше всего церковь, молитва, горящая свеча, покаяние. – Дед со вздохом добавил: – Стоит выбрать одно, теряешь другое.

Несколько лет спустя, тоже благодаря деду, который его растил, Энцо открыл для себя оперу. С тех пор он дрожал, вопил и трепетал от восторга, непрестанно слушал и смотрел записи оперных спектаклей, перебирал старые, выцветшие театральные программки и ходил на выступления знаменитых певцов, изредка заглядывавших в их приморский городок. Россини, Беллини, Верди и Пуччини стали для него богами, которым следовало поклоняться; эта новая религия вскоре полностью завладела им, постепенно отдаляя от бабушки с ее Библией и четками. В итоге он отложил в сторону подаренные четки и прибрал к рукам ее старинный театральный бинокль. Его друзья были поглощены футболом, но Энцо волновали только оперные арии. В двадцать лет он покинул Римини и перебрался в Милан, где стал водить группы туристов.

Тем нравился юный гид – худой, сутуловатый, со впалой грудью, взъерошенной шевелюрой и мягкими чертами тонкого бледного лица; лишь очки в черепаховой оправе придавали ему солидность.

Благодаря экскурсиям он мог часто бывать в оперном театре: днем, наскоро показав группе собор и картинную галерею, он знакомил туристов с «Ла Скала», а вечером вновь спешил туда на спектакль. За два года театр не утратил для него очарования: чем чаще он посещал этот храм музыки, тем острее становился его слух, тем лучше он воспринимал любые голоса даже вне сцены, как в то утро, когда занавес был опущен, оркестровая яма пуста, а в тишине шелестели призрачные тени.

– Для любого певца выступление в миланском «Ла Скала» – это посвящение, – заявил Энцо группе французских туристов.

– Это почему же?

Седовласый шестидесятилетний мужчина в очках с захватанными стеклами и бежевых шортах-бермудах с раннего утра засыпал гида вопросами.

Энцо прищурился, задетый за живое. Француз, понятное дело, возмущен тем, что миланская сцена считается более престижной, чем парижская. Но почему бы трехцветному петушку не подивиться тому, что итальянский язык с его четкими гласными и резкими согласными благоприятнее для вокала, чем французский, затененный гнусавыми «н» и «м» и омраченный проглоченным «р»? Юноша гордился тем, что живет на родине бельканто.

– Но почему именно в «Ла Скала»? – Дотошный турист скептически хмыкнул.

Что в этом театре такого, чего нет в других многоярусных сооружениях с их торжественной чопорностью, пунцовым колоритом, гигантской, продуваемой сквозняками сценой и неизбежной закулисной суетой?

– Главное преимущество «Ла Скала» – это его публика и его прошлое! – воскликнул Энцо. – Публика искушенная, знающая, требовательная – некоторые сказали бы, пристрастная. А прошлое – потому что совершенство притягивает совершенство. Все великие певцы, все великие певицы мечтают только об одном: подняться на подмостки «Ла Скала». Приглашение выступить здесь – это все равно что Нобелевская премия по оперному искусству! Эти стены видели Карузо, Джильи, Флагстад, Дель Монако, Шварцкопф, Паваротти, Сазерленд, Кабалье, Доминго… и прежде всего – много раз – божественную, недосягаемую Каллас!

В партере раздался странный звук, будто кто-то смачно плюнул.

Все обернулись. Но в зале никого не было, лишь где-то ближе к сцене сидела, уставившись на занавес, пожилая женщина. Должно быть, показалось, подумали туристы.

– Мария Каллас, – продолжал Энцо, – исполнила в «Ла Скала» главные партии в нескольких операх, в том числе Виолетту в «Травиате», и эта роль стала для нее судьбоносной.

– В каком году? – не унимался зануда.

Кажется, он пытается подловить меня, подумал Энцо, – душит вопросами, но не для того, чтобы получить информацию, просто хочет продемонстрировать мою несостоятельность.

– В тысяча девятьсот пятьдесят пятом, – ответил он. – В мае пятьдесят пятого года, под руководством дирижера Карло Марии Джулини[1]. Оперу для Марии Каллас ставил Лукино Висконти. Мир еще не видел более поразительного перевоплощения.

И вновь кто-то звучно плюнул.

Обернувшись, Энцо ряд за рядом оглядел партер. Похоже, кроме старушки, в зале никого не было. Разве что кто-то спрятался между рядами кресел, вжавшись в пол… Энцо махнул рукой, положившись на охрану, и продолжил:

– Говорят, что в третьем акте, во время арии «Addio del passato», там, где сопрано обычно стремятся взять финальную верхнюю ноту ласкающим слух прелестным тембром, Мария Каллас, напротив, рискнула сделать звук резким, ведь для нее это был крик страдания, рыдание умирающей от туберкулеза женщины.

– У нее не было выбора! Если бы она попыталась взять верхнюю ноту красивым звуком, все бы тотчас поняли, какой у нее ужасный голос.

Сомнений не осталось: реплика донеслась из партера. Внезапное грубое замечание неприятно поразило собравшихся. Прервав рассказ, Энцо недоуменно оглядел зрительный зал, неподвижную женщину с бледным восковым лицом, затем снова обежал глазами зал. После чего продолжил, уже не так уверенно:

– Дамы и господа, излишне уточнять, что в то время широкая публика вряд ли была готова принять столь новаторское решение или столь высокие художественные стандарты. С сожалением должен вам напомнить, что Марию Каллас здесь и освистывали, и превозносили.

– Это правда! – рявкнула старуха, облаченная в пальто из искусственного меха под леопарда.

Нос надменно вздернут, на щеках красные пятна, пугающе черные глаза тревожно расширены. Ее трясло. Гнев придал ей неожиданную для ее возраста энергию.

– В Каллас здесь швыряли пучки редиски. Бабах. Прямо на авансцену! Пакеты с репой! Бабах! Они отскакивали от рампы. Здесь, в Милане, зеленщики благодаря Каллас просто озолотились. Зрители закидывали сцену овощами, так что вполне хватило бы на кастрюлю минестроне. В конце концов, не все же тугоухие!

Посягательство на одну из его святынь вывело Энцо из ступора.

– Каллас совершила революцию в опере, и именно это оскорбляло традиционалистов! – выкрикнул он. – Сегодня, оглядываясь назад, мы можем точнее оценить ее вклад. Теперь величие этой певицы куда очевиднее, чем при ее жизни.

К сожалению, стоило Энцо повысить голос, как тот начинал ему изменять: предательски не слушался и срывался, превращаясь в придушенный и вместе с тем пронзительный поросячий визг. Осознав позорную осечку противника, старая дама, облизнув губы, выдала заключение:

– Разве может судить о вокальном искусстве человек, который не владеет ни собственным голосом, ни дикцией!

Она грозно наставила на туристов указательный палец; видно было, что бархат перчатки совсем протерся.

– Оставьте нас с Каллас в покое! За свою жизнь я встречала по меньшей мере сотню певиц с куда более яркими вокальными данными, чем у нее! Конечно, у Каллас был сильный голос, иначе ни один режиссер не выпустил бы эту гречанку на сцену, но при этом громкий, как пожарная сирена или мотоцикл без глушителя! Именно так, тут ни убавить ни прибавить. Этот тембр отдавал перекопченной, обугленной ветчиной, нашпигованной пряностями. А ведь звучание сопрано должно быть молочно-медовым, лучистым.

– Как вы смеете критиковать Каллас!

– Юноша, я ее слышала. Мы с ней ровесницы, мы одновременно выступали на одних и тех же сценах. И уж я-то знаю, о чем говорю.

– Но кто вы, синьора?

– Я соперница Марии Каллас.

В зале воцарилась тишина. Туристы затаили дыхание. Властный, надменный, не терпящий возражений тон старой дамы ошеломил их. Казалось, они готовы полностью согласиться с ее доводами, ведь, несмотря на возраст, она излучала столь зажигательный пыл. Старуха вновь приняла величественную позу, – казалось, она расправила складки пышного платья с кринолином, хотя на ней было всего-навсего тесное потертое пальтецо; она возобновила безмолвный диалог с занавесом, своим олимпийским безразличием давая понять, что разговор окончен и она желает, чтобы ее оставили в покое.

– Что ж, пора обедать, – объявил Энцо, обращаясь к группе.

Туристы неохотно подчинились и потянулись к выходу из зала. Шестидесятилетний тип, задававший тысячу вопросов, подбежал к Энцо:

– А кто эта дама?

– Насколько мне известно, соперницей Марии Каллас была Тебальди[2].

– А… да, Рената Тебальди, понимаю… Так мы, значит, разговаривали с самой Ренатой Тебальди?!

– Рената Тебальди скончалась много лет назад.

– Так кто же эта женщина?

– Синьор, я понятия не имею.

Энцо избегал взгляда шестидесятилетнего француза в бермудах и сандалиях, понимая, что тот разочарован и в то же время страшно доволен тем, что ему наконец удалось поставить гида в неловкое положение, чего он и добивался с самого утра.

Вместо того чтобы согласно плану экскурсии сопровождать группу в тратторию, Энцо ускользнул, пообещав подойти позже. Как только туристы покинули театр, он поспешил вернуться в зал. Старуха не сдвинулась с места, она сидела в центре партера в седьмом ряду – идеальное место для обзора, что явно свидетельствовало о принадлежности к касте знатоков.

Он подошел к ней с почтительной неспешностью. Ее волчьи глаза заметили молодого человека и удерживали его в поле зрения.

Он поклонился:

– Простите, я тогда не узнал вас.

Старуха поджала губы, тяжелые сухие веки дрогнули. Он искренне взмолился:

– Я не хотел вас обидеть.

Смиренное раскаяние Энцо, оробевшего и в то же время преисполненного почтения, заставило старую даму разжать челюсти. Она была при полном макияже – поистине боевой раскрас: иссиня-черные волосы, землисто-коричневые изогнутые брови, розовато-бежевый тональный крем, кармин на губах, лазурь на морщинистых веках. Все это производило дерзкое и вместе с тем отталкивающее впечатление, своего рода невероятный вызов, который, отрицая дряхлость, одновременно ее подчеркивал. Свет, падавший на яркий грим, выявлял морщины, складки истончившейся кожи, на которой местами, как пыль, скапливались крупицы пудры.

Энцо, склонившись к ней, готовился услышать потрясающее откровение.

– Кто вы? – вновь спросил он.

Она вздернула подбородок.

– Не уверена, что вы достойны это узнать. – Она отвернулась. – Учитывая ваши вкусы…

Энцо принялся оправдываться:

– Но, синьора, мне нравится не только Мария Каллас, мне нравятся многие певицы.

Она осторожно покосилась на юношу, чтобы убедиться, что тот не лжет. Стремясь узнать хоть что-нибудь о ней самой, он продолжал настаивать; у него так разыгралось любопытство, что он решился временно предать своего кумира.

– Уверяю вас: я никогда не считал, что на свете существует лишь одна Каллас или что история оперы начинается с нее и ею заканчивается.

– Разумеется, нет!

– Я обожаю оперу. Позвольте мне узнать о вас, раз уж мне выпала честь познакомиться с вами.

Острый взгляд старухи сфокусировался на полудетском лице, потом на тщедушном теле юноши, дрогнул, затуманился и устремился к оркестровой яме.

– Все это было так давно, – смягчившись, пробормотала она, явно растроганная. – Un bel dì, vedremo…[3] – спотыкаясь, выдавила она. Пожелтевшую роговицу увлажнила слеза, застряв в складке багрового века. – Un bel dì, vedremo… Эту арию я пела здесь. Мне было двадцать два года, я разучивала партию мадам Баттерфляй, и мне во второй раз предстояло выйти на сцену «Ла Скала».

Она напела:

Un bel dì, vedremo

Levarsi un fil di fumo

Sull’estremo confin del mare.

E poi la nave appare[4].

Закруглив фразу, она улыбнулась воспоминаниям. Что касается Энцо, он был в восторге оттого, что у этого древнего создания вдруг прорезался молодой голос. Глаза старой дамы расширились, и она уставилась в пространство.

– Бедная мадам Баттерфляй ждет корабля, который привезет ее возлюбленного. Un bel dì… В ясный день… Этот ясный день так и не наступил. Я ждала его всю свою жизнь. И сегодня, спустя четыре десятилетия, я все еще жду и жду. Ясный день – какая нелепая шутка! Когда ты молод, ждешь, чтобы начать жить; когда стареешь, ждешь смерти. Собачья жизнь!

Позабыв об Энцо, она что-то неразборчиво бормотала. Ее мечтательная задумчивость граничила с беспамятством.

Энцо был озадачен. Могла ли эта синьора в самом деле быть соперницей Каллас? Он знал всех сопрано, меццо и контральто, блиставших на послевоенной сцене, – этой даме достаточно было просто назвать свое имя, и он тотчас бы понял, кто перед ним. Но что, если это сумасшедшая? Мифоманка?

– Синьора, кто вы? – повторил он.

Она не реагировала на вопрос, произнося обрывочные фразы, смысл которых был внятен ей одной. Попытки Энцо вывести ее из оцепенения не увенчались успехом, и он с грустью заключил, что дама, похоже, страдает старческим слабоумием.

Внезапно она замолчала, одернула пальто, подтянула перчатки, встала и пошла, с трудом пробираясь между рядами. Дойдя до пологого пандуса, она, с усилием переставляя ноги, двинулась вверх, туда, где стоял назойливый француз, решивший за ними понаблюдать. Нахмурившись, она уставилась на него:

– Заявиться в «Ла Скала» в шортах… Какое святотатство! А в церковь вы тоже ходите в таком виде? Фу!

Мужчина, опешив, потупился.

– И прекратите ваши издевки, – добавила она.

– Простите, что? – пробормотал он.

– Оставьте этого юнца в покое. – Она указала на Энцо. – Да, он гей, как и вы, но у вас нет шансов: для него вы слишком стары.

Пожилой месье поперхнулся от удивления. Что касается Энцо, тот страшно смутился, его щеки и шея стали пунцовыми.

Старуха сделала еще несколько шагов. Она уже собиралась распахнуть обитые бархатом створки двери, как вдруг привалилась к стене и со стоном рухнула.

Когда Карлотта пришла в себя, над ней склонились четверо пожарных[5], один симпатичнее другого: выпяченные пухлые губы, жемчужно-белые зубы, смуглая кожа и густые черные волосы. У нее при виде этих парней сразу поднялось настроение, тем более что они, казалось, не сводили с нее глаз.

– Синьора, с вами все в порядке? – Один из них теплой рукой пощупал ее пульс на запястье. – Вы очнулись?

Карлотта хотела ответить, но горло ее сжалось, и она не смогла издать ни звука.

На блестящих от пота лбах пожарных, склонившихся над старушкой, прорезались озабоченные складки.

– Синьора, ответьте, ответьте! Пожалуйста!

Уверенная, что на сей раз голосовые связки будут ей повиноваться, Карлотта намеренно не спешила с ответом. Разве в ее возрасте может выпасть лучший шанс одним махом покорить четверых молодцев? Поэтому она молчала, усугубляя их беспокойство. Тот, кто проверял пульс, нацепил ей повыше локтя манжету, манжета надулась, и ей показалось, что руку вот-вот сплющит.

– Хороший признак, ваше давление нормализуется, – с гордостью отметил пожарный.

Он улыбнулся, что привело ее в замешательство. Но старший из четверки был встревожен:

– Афазия – результат ушиба головы. Возможно, из-за падения… Давайте отвезем ее в больницу.

При этих словах Карлотта запаниковала и тут же обрела дар речи.

– Нет-нет, все в порядке… – Она выдержала паузу, чтобы не спугнуть своих спасителей. – Это… ничего страшного. Вагальная реакция[6].

Они выдохнули, успокаиваясь. Она была тронута тем, что они так тревожатся за нее.

– И часто у вас возникает вагальная реакция? – спросил один из них, явно не в восторге от ее состояния. Длинные ресницы, затенявшие зрачки, делали его неотразимым.

– Частенько, – пробормотала Карлотта, зардевшись, словно поделилась интимным секретом.

Он кивнул, не сводя с нее глаз. Карлотта просто расцветала в окружении этих юношей. Поза, в которую они ее усадили, – со слегка приподнятыми ногами – доставляла ей несказанное удовольствие, оживляя каждую клеточку тела. Как давно над ней не нависал мужчина… Да что там, целых четыре отборных экземпляра… Она внутренне хихикнула и откинулась на спинку кресла, наслаждаясь этим божественным состоянием.

– С кем из ваших родственников нам следует связаться?

Вопрос ошеломил Карлотту. Родни у нее не осталось… Они что, не понимают, сколько ей лет? Ее мать скончалась пятьдесят лет назад.

– Сын? Дочь? Внуки, которым можно позвонить по телефону?

А, вот что они имели в виду, говоря о родственниках, подумала она.

– Может, друзья?..

Что за странная мысль! Какие друзья здесь, в Италии – стране, которую она покинула десятки лет назад?

Она помотала головой.

Атлет с ресницами египетской царевны повернулся к коллегам:

– Если нас кто-нибудь подменит на дежурстве, мы доставим ее в больницу.

Какая забота! Карлотта, преисполненная благодарности, все же почуяла ловушку: больница означает конец вечеринки, она лишится восхитительного общества юной четверки. Просканировав взглядом зал театра, где она возлежала, и окруживших ее людей, она увидела, что позади пожарных топчется гид.

– Мой племянник! – воскликнула она.

Пожарные повернулись к Энцо:

– Это вы нас вызвали?

– Мой племянник! – настойчиво повторила Карлотта.

Подобная перспектива решения проблемы вполне устраивала пожарных, которым не терпелось поскорее покончить с этим вызовом и отправиться на следующий.

– Можно на вас положиться? – спросили они Энцо. – Очевидно, все дело в вагальной реакции, однако организм должен восстановиться.

– Мой племянник в курсе! – отчеканила Карлотта, по возможности громко.

Мужчина с девичьими ресницами, касаясь Карлотты, будто она принадлежала ему, проинструктировал Энцо:

– Так, пусть она полежит еще минут десять с поднятыми ногами, чтобы возобновился приток кислорода к мозгу и сердцебиение пришло в норму.

– Понятно, – сказал Энцо.

Все четверо пожарных повернулись к Карлотте:

– До свидания, синьора, выздоравливайте.

В знак благодарности Карлотта выдавила несколько невнятных слов, с грустью глядя на ангелов-хранителей, возвышавшихся над нею на крепких ногах. Шеф бригады взял заполненный Энцо листок, и они двинулись к выходу. Топот армейских ботинок эхом разносился по залу «Ла Скала», более привычному к приглушенному стуку туфель на шпильке и лаковых ботинок; снаружи хлопнули дверцы фургона, взвыла сирена, такая же дерзкая, как они сами, и помчалась прочь, пока не затихла, растворившись в уличном шуме.

Энцо опустился на колени рядом с Карлоттой. Она с удовольствием обернулась бы вампиршей, высасывая свежую кровь из этого малыша. Опасаясь, что он подслушает ее мысли, она решила отвлечь его внимание.

– Долго я пробыла без сознания?

– Три или четыре минуты. Как раз подоспела помощь.

– Даже так! – просипела она не то с изумлением, не то с гордостью.

На мгновение они замолчали. Ее тронуло смущение молодого человека.

– Как только мне удастся подняться на ноги, вы сможете вернуться к работе… синьор…

– Энцо Понци.

– …сможете вернуться к своим делам, Энцо.

– Без проблем. Мои туристы обедают. Вы… вы… – Он боялся закончить фразу.

Она подбодрила его взглядом.

– Вы одна в Милане, синьора Берлуми?

Карлотта вздрогнула:

– Как вы узнали мое имя?

Он указал на ее сумочку, лежавшую рядом.

– Простите, мне пришлось достать ваш паспорт, чтобы заполнить бланк для пожарной бригады.

Карлотта недовольно поморщилась.

Он негромко повторил вопрос:

– Вы одна в Милане, синьора Берлуми?

– Я здесь уже два дня. В отеле. Я только что прилетела в Милан из Аргентины.

– …где вы и живете постоянно.

– Откуда вам это известно? – огрызнулась она.

– Из ваших документов… В них указан адрес в Аргентине.

Карлотта терпеть не могла, когда люди пытались что-то о ней разузнать, и вовсе не потому, что у нее были какие-то особые секреты, а из принципа. Эта дикарка с детства держала глухую оборону, не поддаваясь на уговоры посторонних.

– Мой дед боготворит вас, синьора Карлотта Берлуми.

– Ваш кто?..

– Да, мой дед. Мне передалась его страсть к опере. Много раз он упоминал ваше имя с нескрываемым восхищением и восторгом.

– Ах…

Карлотта не могла решить, радует это ее или раздражает. Скорее всего, и то и другое. Привязанность поклонника льстила ее самолюбию, но эта хвала относилась к ушедшей прекрасной эпохе. Дед был ею очарован, а внук испытывает к ней жалость. Какая деградация!

Она попыталась подняться на ноги. Энцо пришел ей на помощь, придвинув кресло.

– Не вставайте так резко. Поберегите сердце.

Карлотта мысленно ругнулась. Ее сердце! Стоило любому нахалу заговорить о ее сердце, и она чувствовала себя рухлядью, которой место на свалке. В прежние времена ни один молокосос не посмел бы упомянуть о ее сердце, а тот, кто отважился бы на это, не заручившись ее одобрением, схлопотал бы пощечину.

– Спасибо… э-э…

– Энцо.

Он раздражал ее: милое мальчишеское имя, весь такой милый, сама любезность, безупречное внимание – все напоминало о том, что срок годности у нее истек.

– Спасибо, Энцо.

Она села. Мальчик прав: нужно унять одышку. Он поднял сумочку и аккуратно положил ей на колени. Она бормотала что-то себе под нос, униженная, несчастная, разъяренная. Сейчас он распрощается с ней и уйдет. А что еще он может сделать? Зачем ему тратить время на дряхлую старуху, которая и на ногах-то не стоит? Что ж, прощай, Энцо. Ступай к своим французам, обжирайся, а потом, когда наступит ночь, отправляйся к приятелям, таким же красавчикам, как ты сам.

Он поклонился ей и заглянул в глаза:

– Вам нужен племянник на время вашего пребывания в Милане?

– Что, простите?

– Только что вам понадобился племянник. Эта роль мне прекрасно подходит.

– Алло, дедушка? Представляешь, я дни напролет сопровождаю Карлотту Берлуми!

– Какую такую Карлотту?

– Карлотту Берлуми, певицу.

– Боже мой, так она не умерла?

– Если и так, то хорошо это скрывает.

– Карлотта Берлуми… О, Энцо, ты возвращаешь меня в далекое прошлое. Как она теперь выглядит? Со страхом жду твоего ответа…

– Очень стильно. Прекрасно сохранилась. Ты ведь слышал, как она поет?

– Да!

– И ты говорил, что она тебе нравилась…

– Карлотта Берлуми? Безумно… Она была… она была… Как бы это объяснить? Она была…

– Соперницей Каллас?

– Соперницей Каллас? Ну знаешь… Во многих отношениях она даже превосходила ее.

– В чем именно?

– Ладно, я закругляюсь, сюда идет твоя бабушка, лазанья ждать не может. Я позвоню тебе позже. Целую, мой мальчик.

– Умереть в «Ла Скала» – это было бы шикарно!

Энцо разразился хохотом, услышав это заявление. Вот уже битый час посетители бара с завистью наблюдали за этой странной парой: хилый пижон и пожилая дама, которые болтали без умолку. Карлотта Берлуми уже выпила три «Манхэттена», украшенных мараскиновой вишенкой, а Энцо, привыкший к бережливости, все еще цедил фруктовый коктейль с кубиками льда, позвякивавшими в высоком стакане. Ему все больше нравилось то, что он определил как чувство юмора Карлотты Берлуми. На самом деле юмор у нее как раз напрочь отсутствовал, ведь это качество предполагает скромную отстраненность; комизм заключался в том, что до предела категоричная и невероятно самовлюбленная старуха болтала обо всем, не боясь кого-то шокировать, выставить себя в смешном свете или наговорить глупостей, уверенная, что изрекает истину в последней инстанции. Когда какой-нибудь безрассудный смельчак пытался ей возразить, она либо игнорировала его, либо затыкала ему рот, повышая голос.

Она продолжала:

– Только представь заголовки: «Великая певица Карлотта Берлуми заканчивает свою карьеру там же, где начинала, – в миланском „Ла Скала“». Эта новость в один миг облетит весь мир.

Энцо, уверенный, что лишь немногие вообще помнят, кто такая Карлотта Берлуми, и что это известие вряд ли вызовет ажиотаж в прессе, не решился умерить ее энтузиазм и предпочел уклониться от дискуссии.

– Так вы дебютировали в «Ла Скала»? – спросил он.

– Почти. Я пробовалась на роли в нескольких итальянских театрах. В этом преимущество природного голоса: выходишь на сцену совсем юной.

Под «природным голосом» она подразумевала естественную постановку голоса. Карлотта родилась в Кастильоне-делле-Стивьере и с раннего детства подражала матери и бабушке – те сутки напролет шили, стирали, гладили и беззаботно, как пташки, распевали, не зажимая горло, с опорой на диафрагму и безупречным тембром в головном и грудном резонаторах. В семнадцать лет Карлотта приняла участие в любительском вокальном конкурсе в Ломбардии, и этого оказалось достаточно, чтобы жюри отметило ее и препоручило профессору Кампогальяни[7], преподававшему в Мантуанской консерватории. В начале карьеры, в возрасте двадцати лет, она исполнила партию Мими в пяти различных постановках «Богемы», затем трижды Аиду, а также Чио-Чио-Сан в «Мадам Баттерфляй» Пуччини и наконец получила ангажемент в «Ла Скала».

– Это была «Аида». Мы с Тебальди выступали по очереди.

– И как вам Тебальди?

Карлотта пожала плечами:

– Она не могла взять до третьей октавы[8]. Ее попытки звучали так отвратительно, будто кто-то прихлопнул муху на столе.

– И все же это была сама Тебальди! – возразил Энцо.

Он с трудом удержался, чтобы не крикнуть: «Все знают, что соперницей Каллас была именно она! Разве можно говорить о ней пренебрежительно?» – но ограничился лишь замечанием:

– Тебальди… Какой тембр! Какой диапазон голоса!

Но Карлотта, закусив вишенкой, повторила:

– Она была не в состоянии взять до третьей октавы. А как можно спеть Нильскую арию[9] без этого до? Ей пришлось взять верхнюю ноту с подъездом.

– Как это – с подъездом?

– Она притворялась, что поднимается к кульминации на глиссандо, скользя от ноты к ноте, и останавливалась именно тогда, когда нужно было держать это до. То есть с подъездом. – Скользнув пальцем по бокалу, Карлотта рассмеялась, удовлетворенная демонстрацией. – Маэстро Виктор де Сабата[10] говорил, что Тебальди утонула в Ниле, а я перешла Нил вброд, не замочив ног. – Она сплюнула в кулак вишневую косточку и добавила: – Как можно поклоняться певице, у которой нет верхнего до? Все равно что аплодировать безногому спринтеру!

В глазах Энцо вспыхивали озорные искорки. Он со смехом спросил:

– А как в таком случае вы объясните фантастическую карьеру Тебальди?

– Я не могу это объяснить. Однако она выбирала исключительно те партии, где не было сверхвысоких нот, чтобы люди не поняли, чего не хватает ее голосу. Но меня-то не проведешь!

Вопрос о Ренате Тебальди был закрыт, и обсуждать его больше не имело смысла. Тем не менее Карлотта сама вернулась к этой теме, спросив Энцо:

– А где умерла Тебальди?

– Дома, в Сан-Марино.

– Бинго! Налоговый рай… А от чего?

– Скончалась после тяжелой и продолжительной болезни.

– Что?

– Так говорят, когда не хотят произнести слово «рак».

– Да, «умер от рака» звучит куда хуже! Люди напоминают свечу, которая догорает и гаснет. Идеальный вариант – уйти в переполненном зале, внезапно, в центре внимания, в престижном театре. Например, в «Ла Скала».

– Кажется, вы вините меня за то, что я вызвал помощь?

– О нет… совсем нет…

Карлотта смотрела на него, ее глаза затуманились. Энцо решил, что она мысленно благодарит его за заботу, а она с тоской вспоминала, как четыре парня с их теплом и энергией склонялись над ней.

– «Красиво пойте, красиво живите, красиво умрите». Так советовал мой учитель Этторе Кампогальяни. Я пела красиво, красиво жила, теперь мне полагается красиво умереть.

Энцо ничего не ответил. Заметив, что ее бокал пуст, Карлотта заказала четвертый «Манхэттен», попросив добавить в коктейль побольше красного вермута.

– Каллас прекрасно обставила свою кончину. Да, признаю, это ей действительно удалось. Пела она не слишком красиво, жила тоже так себе, но зато умерла прекрасно.

Энцо удивился, что Карлотта вообще упомянула Каллас.

Она продолжила:

– Неплохо придумано – отдать концы не где-нибудь, а в Париже. Шикарно и очень умно, раз тебе довелось сыграть героиню «Травиаты», которая именно в Париже и умерла. И потом, она ушла молодой – а это мастерский ход. – Карлотта мельком взглянула на свое искаженное отражение в коническом стакане. – К сожалению, мне не хватило смелости. Я не отличаюсь храбростью, поэтому предпочла потихоньку стареть. А теперь уже слишком поздно.

– Слишком поздно для чего?

Карлотта поморщилась:

– Чтобы умереть молодой!

Она пригубила смесь бурбона, вермута и ангостуры[11]. Прищелкнула языком.

– Каллас покинула этот мир одинокой, безутешной… Это тоже был потрясающий, интуитивно найденный ход.

– Простите, что?..

– На сцене мы, певицы, проводим время в страшных мучениях. Этого требуют оперные сюжеты, да и сами композиторы, ведь муки героинь позволяют им писать душераздирающие арии или душещипательные молитвы. Кончина Каллас была преждевременной: потеряв своего любовника Онассиса, она умерла от горя, как героини, которых играла на сцене и которые превратили ее в легенду. – Карлотта отставила бокал и заключила: – Отличный ход. Просто гений рекламы!

Энцо с трудом сдержал возмущение: неужели Карлотта Берлуми считает, что Каллас ускорила или даже организовала собственную кончину?

Карлотта уставилась на него:

– Да, так и есть! Вы ее не знали: она все всегда организовывала – голос, внешность, жизнь, смерть.

Карлотта откинулась в кресле. Она вспомнила. Когда она впервые встретила Каллас, ей и в голову не пришло, какую опасность представляет собой амбициозная молодая певица, просчитывающая все до мельчайших деталей. В ту пору Карлотта прониклась сочувствием к этой толстой близорукой гречанке: очки, безвкусная одежда, лишний вес, скованность манер и в придачу престарелый муж. При виде этой Марии Менегини-Каллас, сжимавшей в руках гротескно лилипутскую по сравнению с массивным телом сумочку, сразу хотелось сунуть ей монетку в карман фартука и похвалить за отличную уборку туалетов. В ту пору она говорила на ломаном итальянском, да еще с причудливым акцентом – в детстве она жила в Соединенных Штатах, а потом, в отрочестве, – в Греции. Услышав, как она исполняет партию Джоконды на «Арена ди Верона», Карлотта безудержно аплодировала ей, ведь чтобы на потеху толпе исполнять на огромных площадках такие оперы, как «Джоконда», «Макбет», «Турандот»[12], а также творения Вагнера с их предельными нагрузками на связки, нужны атлеты с зычными голосами. Так что для выживания профессии необходимы могучие девушки, способные заглушить раскаты грома! Тем более что среди них встречаются истинные самоцветы, жемчужины, ангелы, все эти средиземноморские сопрано с их золотисто-пшеничным тембром, и прежде всего она сама, Карлотта Берлуми, восходящая звезда итальянского вокала. Поскольку Мария Менегини-Каллас выходила лишь на замену, выступая в не самых престижных залах, где поневоле довольствовались начинающей певицей с не слишком привлекательными внешними данными, зато с сильным голосом, Карлотта в тот год ни на миг не рассматривала ее как соперницу: они выступали в разных лигах. Все равно что сравнить сидр с шампанским! С другой стороны, два года спустя Карлотте уже следовало бы заподозрить, что кое-что изменилось, когда у служебного входа в миланский «Ла Скала» она столкнулась с молодой, стройной, темноволосой женщиной с роскошным макияжем. Та крикнула ей вслед: «Эй, Карлотта, ты что, меня не узнаешь?» Нет, Карлотта не узнала тучную гречанку в этой худощавой, элегантной, утонченной женщине с безупречным итальянским, которую этот эпизод от души позабавил.

В тот день, дивясь метаморфозе гречанки, Карлотта не догадывалась, что аплодирует будущей сопернице. Занятая собственной карьерой, она вовсе не обращала внимания на Марию Каллас, которая отказалась от фамилии мужа Менегини[13] (Карлотта полагала, что ей следовало отказаться заодно и от самого мужа). В ту пору в ресторанах, где артисты собирались после спектакля, много сплетничали о Каллас: из надувного слона выпустили воздух, кит превратился в Одри Хепбёрн, – словом, типичная история для дамских журналов. Однако Карлотта была слишком занята, чтобы обращать внимание на досужую болтовню, ведь ей приходилось зубрить оперные партии, подолгу репетировать арии с концертмейстером, потому что сольфеджио ей не давалось, а дирижеры критиковали ее за ритмические огрехи.

«Это ваш оркестр аккомпанирует мне или наоборот? Может, вы споете за меня до третьей октавы?» Эта фраза обычно помогала положить конец спору. Маэстро знали, что даже если Карлотта вступит не вовремя, исполняя арию, то с лихвой компенсирует упущенное, выдав в финале эффектную, наполненную высокую ноту, которая заставит забыть все предыдущие сбои, поразит публику и приведет в восторг оперных фанатов. И лишь когда директор «Ла Скала» объявил, что в «Весталке» Спонтини ей предстоит выступать поочередно с гречанкой, Карлотта наконец-то осознала, насколько возросла популярность Марии.

– Что?! Меня будет сменять Каллас?! – воскликнула она.

– Дублировать вас обеих станет турецкая певица[14], которая училась в Анкаре у Джаннины Аранджи-Ломбарди[15]. Вы с Каллас будете чередоваться.

– Это рискованно…

– Для кого?

– Для нее. Для «Ла Скала». Ее освищут, ведь у нее не самый лучший голос.

– Не волнуйтесь, у нее найдутся поклонники.

– Ну, если вы так считаете… Мне-то все равно – не мне страдать от последствий. Первый спектакль, конечно, за мной?

– Нет, премьеру петь будет Каллас.

– Простите, что вы сказали?

– Это просьба режиссера.

– С каких это пор режиссеры вмешиваются в назначение актерского состава?

– С тех пор, как режиссера зовут Лукино Висконти[16]. Этот волшебник кинематографа решил разделить с «Ла Скала» свое видение оперы и свою славу.

– Мне это снится?

– Более того, дирижер также настаивает на кандидатуре Каллас.

Ошеломленная Карлотта подумала, что дирекцию «Ла Скала» поразило массовое безумие. Разумеется, необходимо учитывать мнение дирижера, однако что за бред, будто режиссер тоже должен иметь право голоса! И вообще, кто такой режиссер? Крикун с мегафоном, который указывает певцу, с какой стороны войти на сцену и куда выйти. А еще режиссер напоминает хористам, когда у них выходной, а когда состоится выступление. Вот и все! Вокальные дела его вообще не касаются. На любой оперной сцене Италии Карлотта знала, где следует встать, чтобы ее голос был лучше слышен в зале, и, встав на определенное место, не сдвигалась ни на йоту, даже если это вызывало недовольство режиссера, даже если тенор пытался ее потеснить. Что касается костюмов, то для каждой новой оперы она привозила свои собственные наряды, с любовью сшитые для нее матерью и бабушкой, и надевала их независимо от стиля и сюжета. В тот день, когда постановщик спектакля попытался заставить ее вырядиться в другой костюм, едва не разразился скандал. Воспользовавшись предлогом, что действие оперы «Тоска»[17] перенесено на сто лет вперед[18], в Италию времен Муссолини, постановщик запретил Карлотте надеть ее обычное платье в стиле Директории – с высокой талией и квадратным вырезом, навеянное нарядами Полины Боргезе. Когда он заявил, что Карлотта выставит себя на посмешище, тем более что на остальных актерах будут обычные зимние пальто, она ответила, что смеяться будут над ними, потому что по сюжету действие происходит в июне 1800 года[19]. Однако зрители приняли сторону режиссера.

Карлотта разузнала, как Каллас пробивалась в «Ла Скала»: приходя в театр первой и уходя последней, интриганка внимательно следила за тем, что говорят режиссер и дирижер, явно стремясь завоевать их расположение. Вахтер рассказал Карлотте, что Каллас даже сидела на репетициях оркестра, участвовала в обсуждениях светового решения; она платила светотехнику, платила пианисту за дополнительные репетиции – за то, чтобы тот проанализировал каждую каденцию и каждую фиоритуру, а потом днем, когда театр пустел, выходила на сцену, чтобы отточить свои жесты и повторить мизансцены.

– И вот что на самом деле любопытно! – воскликнул вахтер. – В результате и вправду кажется, что перед тобой львица, которая подчиняется только своим инстинктам!

Да эта Каллас просто интриганка! Типичная карьеристка, приспособленка! Теперь Карлотта узнала ее секрет и поняла, почему Каллас так много работает: она близорука, как крот, стоит ей снять очки – и она перестает различать жесты дирижера. Поэтому в ее интересах все зазубрить, а перемещаясь среди декораций, считать шаги, чтобы не свалиться в оркестровую яму. Карлотта сразу же сообщила всем в театре, что, притворяясь перфекционисткой, гречанка пытается скрыть свои недостатки. К тому же добиваться расположения постановщика и дирижера равносильно предательству профессии – все равно что лизать зад начальству.

– Да ладно, мы им нужны больше, чем они нам! Певцы должны с опаской относиться к тем, кто не выходит на сцену и не обращается к публике напрямую, – твердила она. – Недаром люди шутят, что для певца режиссер – как презерватив: с ним хорошо, а без него еще лучше.

Карлотта не изменила своим привычкам. Когда однажды на репетиции маэстро Джулини раздраженно попросил ее не вязнуть в речитативе, а режиссер Висконти попытался скорректировать жестикуляцию, Карлотта дала им достойный отпор:

– Не ждите от меня танца живота, я не синьора Каллас. Я буду петь, одеваться и двигаться так, как хочу, и это мое последнее слово. В противном случае я просто откажусь петь.

Постановщик и дирижер судорожно вздохнули, и на этом перепалка закончилась. К Карлотте стали относиться с холодком, но ее это мало волновало: она полагала, что публика с присущим ей здравым смыслом восстановит равновесие.

И действительно, в вечер премьеры половина публики старательно освистывала Марию Каллас, зато другая половина аплодировала ей стоя. Карлотта не присутствовала на этом действе – она решила, что не станет смотреть спектакль, а может, не хотела сталкиваться с соперницей. Ее поклонники с ликованием сообщили ей, что в тот вечер в театре штормило.

На следующий вечер Карлотту Берлуми никто не освистывал, после каждой спетой арии ей аплодировали, причем не только ее поклонники. Это был успех. Она решила, что одержала победу.

И все же странная публика продолжала на одном спектакле освистывать Марию Каллас, а на другом аплодировать Карлотте Берлуми, однако при этом обсуждали лишь пение гречанки. Карлотту это смущало: да, ее чествовали, соглашались, что у нее превосходный голос, который она использует весьма эффектно, но все же она не вызывала у зрителей буйного восторга. По словам типа, возглавлявшего клаку Карлотты, некоторые люди скорее предпочтут купить билет на спектакль с Каллас, чтобы ошикать ее, чем потратить те же деньги, чтобы услышать Карлотту. Провал Каллас вызывал больше восторга, чем триумф Берлуми.

Загнанная в угол, она убедила себя, что это всего лишь мода, феномен, сила которого объясняется его мимолетностью.

– Каллас? Это ненадолго! Вот увидите: скоро о ней уже никто не вспомнит…

Склонная к праздности и лени, Карлотта в силу своего темперамента была скорее готова выкинуть проблему из головы, чем хорошенько поразмыслить, и потому, уверенная, что Каллас – не более чем временная помеха, просто перестала думать о ней, тем более что ее собственные любовные дела складывались просто замечательно. От матери и бабушки молодая женщина унаследовала убеждение, что не стоит беспокоиться о мужчинах, ведь в конечном итоге оказывается, что все они ветрены и непостоянны, склонны к перемене мест, особенно если появляется ребенок (своего отца она не видела ни разу в жизни). Поэтому певица вела свободную жизнь, так же легко меняя любовников, как театры по окончании гастролей. Она редко к кому-то привязывалась, ей была чужда сентиментальность пуччиниевских героинь, и мужчин она воспринимала как гурман, смакующий новое блюдо в ресторане. Уход партнера скорее ранил ее самолюбие, чем доставлял любовные страдания. Впрочем, и это длилось недолго.

Когда в Милане ставили «Весталку»[20], она уступила ухаживаниям слонявшегося за кулисами певца Матео Данте. У него был бас-баритон. В постели Карлотта предпочитала обладателей низких голосов, на поверку они были эффективнее теноров: те вели себя как примадонны. Матео Данте? Голос второсортный, зато первоклассный любовник. Поскольку на сцене она играла жрицу, отказавшуюся от брака и давшую обет целомудрия, этот прохвост с ненасытным сексуальным аппетитом саркастически приговаривал: «О моя девственница!» – когда ее губы касались некоторых частей его тела. Гримируясь в своей уборной, Карлотта не раз отмечала, что ее глаза сверкают похотливым блеском – следствие послеобеденных забав с ненасытным вокалистом, – и хихикала, считая, что сексуальные забавы ничуть не противоречат ее трактовке роли Юлии, хранительницы храма.

– Если зрителям нужна девственница, пусть идут к Каллас, – заявила она своему отражению. – Старик Менегини вряд ли способен утомить ее в постели.

И здесь Карлотта никак не могла взять в толк поведение коллеги: когда та, не блистая красотой, довольствовалась этим старикашкой, это еще куда ни шло, но теперь-то она вскружила голову всем!

Как только со Спонтини в «Ла Скала» было покончено, Карлотта вернулась к своему обычному репертуару – Верди и Пуччини. Когда подворачивался контракт, Матео Данте периодически присоединялся к ней, однако уже не столь охотно. Она отдавала себе отчет, что вскоре с ним придется расстаться, и это ее огорчало, ведь такому потрясающему любовнику не так-то просто найти замену.

И вот воскресным утром в Модене, где они провели ночь в отеле, Матео, который должен был уехать на рассвете, чтобы выступить в концерте, выскользнул из номера, не потревожив Карлотту, что с его стороны было особенно предусмотрительно, поскольку накануне она пела Маргариту в «Фаусте» Гуно и последнее трио ее крайне утомило.

Где-то к полудню Карлотта решила приоткрыть веки и увидела, что на перине из гагачьего пуха лежит газета. Она невольно покосилась на разворот, где рядом были помещены две фотографии – Каллас и еще какой-то женщины. К несчастью, Карлотта не сразу узнала себя: на втором снимке она увидела располневшую рыночную торговку с невозмутимым, ничего не выражающим пунцовым лицом: туника, облегавшая намечающийся животик, открывала толстые руки, обвитые лентами. Когда до нее дошло, что это она сама, было слишком поздно: она уже успела все разглядеть. Зато Мария Каллас в дымчатом воздушном платье с рассыпавшимися по плечам бесконечно длинными печальными черными волосами казалась невесомо-прозрачной и стройной.

В сопроводительном тексте автор развивал намеченную сопоставлением снимков тему. Карлотта Берлуми представляет прошлое оперы – это певица с ретроградными взглядами, беспечная канарейка, способная лишь издавать гармоничные рулады, а вот Мария Каллас – та заново творит лирическую трагедию, воплощая неистовых и страстных героинь, отдаваясь пению телом и душой.

Заметка заканчивалась так: «Берлуми символизирует привычный комфорт – домашние тапочки, супчик на плите; это провинциальная звезда, которую вы в полудреме слушаете, устроившись в кресле, удобно положив ноги на кофейный столик».

– Вот ведь стервец!

Карлотта имела в виду Матео Данте. Этот провокатор специально оставил газету, давая понять, что уходит от нее. Она пришла в ярость. Какой хам! Она сама собиралась расстаться с ним, а этот извращенец ее опередил! Неслыханная наглость! Ей следовало быть начеку, два-три хориста из «Ла Скала» предупреждали: «Будь осторожна, Матео вознесет тебя до небес, но потом втопчет в грязь». Но откуда взялись эти гнусные измышления?! Может, он сам подделал этот экземпляр газетенки? Подретушировал фотографии? Да, точно, Каллас никак не могла выглядеть такой аристократичной, а она, Карлотта, такой заурядной! Ублюдок, сатир, чудовище! Она отомстит! Она разрушит его карьеру. Что ни говори, карьера-то для него важна! У него совершенно банальный, невыразительный баритон, похожий на сотню тысяч других. Природа подгадила этому певцу, сместив его лучший орган в нижний регистр.

– Сатанинское отродье! – со смехом выдохнула она, кипя от ярости.

Это все от зависти! Матео завидовал ей, балдел от ее голоса, но косо посматривал на успехи певицы. Вот почему она не стремилась удержать своих любовников. Ей следовало бы выбирать представителей иной профессии, а не вокалистов; вот Каллас вышла замуж за… чем, собственно, занимается этот Менегини? Кто же он – банкир, адвокат, торговец, гробовщик? Не важно. Отныне Карлотта тоже скорее предпочтет в постели сапожника, чем актеришку куда ниже ее по рангу.

Карлотта собрала вещи и отправилась на вокзал. В киоске она купила газету, ту самую, которую ей подкинул Матео Данте, король обманщиков, чтобы порвать с ней. В поезде она открыла ее на том самом развороте. И статья, и обе фотографии были на месте. Ах, этот негодяй не слишком заморачивался… Она снова взглянула на газету, на сей раз хладнокровнее. Ну, бумага, всего лишь бумага… Через неделю в эту газетенку будут заворачивать свеклу. А через месяц выбросят и забудут. Для очистки совести Карлотта с легкостью убедила себя, что на самом деле «Весталка» ей совсем не нравится, Спонтини ее раздражает, впредь она не станет браться за эту партию и, возможно, сядет на легкую диету.

Через несколько дней она начисто забыла и об этом инциденте, и о намерении похудеть. Жизнь продолжалась. Она подписала новый контракт. Ей аплодировали. Ей платили. Она пела.

Однажды в воскресный день всплыла подсказка. На афише, возвещавшей выступление Каллас в «Тоске», Карлотта заметила имя Матео Данте, напечатанное мелким шрифтом: бас-баритон играл ризничего; comprimario, как значилось в программке, – это крошечная роль второго плана, ни одного соло. Все стало яснее ясного: Матео переметнулся на сторону противника. Каллас его подкупила. Значит, это она, посулив роль, предложила ему так унизить Карлотту Берлуми? А может, Каллас сама заказала эту позорную заметку? Стало быть, теперь она пользуется влиянием, и куда более мощным, чем полагала бесхитростная Карлотта.

В тот день она впервые всерьез задумалась о том, что Мария Каллас замыслила ее уничтожить.

В последующие недели это подозрение периодически закрадывалось, но так и не оформилось окончательно. Чтобы разузнать все наверняка, Карлотта провела небольшое расследование. Приехав в Рим, она пригласила в «Кафе Греко» на Виа Кондотти, где, кстати, не было ничего греческого, острую на язык Зазу, парикмахершу ростом не выше церковной скамьи, которая моталась из театра в театр, навострив уши, пересказывая последние сплетни и получая в качестве вознаграждения кофе и мороженое. Карлотте нравилось общаться с ней, потому что обезьянье личико Зазы забавляло ее – не важно, говорила та или молчала. Расположившись за круглым столиком в зальчике с гранатово-красными стенами, они живо болтали. Карлотта перевела разговор на Каллас. Не заделался ли Матео Данте во время постановки «Тоски» любовником примадонны? Вероятно, преобразившись, та завела любовника или любовников? Однако Заза заверила, что Каллас, храня верность старику Менегини, не изменила своего отношения к мужчинам.

– Но…

– Да?

– На самом деле она питает особый интерес к одному человеку. Мне кажется, она влюбилась. Точно. Достаточно посмотреть на нее, когда он к ней обращается. Похоже, она втюрилась!

– Но кто он?

– Герцог.

– Что?!

– Итальянский аристократ. Лукино Висконти.

Карлотта подскочила на банкетке, которая пронзительно скрипнула.

– Заза, ты все это выдумываешь, чтобы доставить мне удовольствие?

– Нет, не выдумываю. А что тут такого?

Убедившись, что парикмахерша не шутит, Карлотта расхохоталась. Заза побагровела:

– Не понимаю, что тут смешного.

– Лукино Висконти – ты издеваешься, что ли?!

– А что? Он хорош собой. Изысканные манеры. Очень богатый.

– И очень гомосексуальный.

Счастливая Карлотта опустилась на бархатную банкетку. Восхитительная перспектива: Каллас гоняется за недоступным избранником.

Заза рявкнула:

– Как ты смеешь? Это аристократ, настоящий синьор, такой мужественный, с низким голосом. С чего ты это взяла?

Внезапно посерьезнев, Карлотта положила ладони на мраморный стол:

– Я это чувствую. Когда мужчины не обращают на меня внимания, я предполагаю, что они такие…

– Какие?

– Они не для нас.

– Ну, если не для тебя, так, может, для другой! Ты ведь не станешь утверждать, что все мужики от тебя без ума?

– Я вижу мужчину, который вежливо смотрит на меня честными глазами и не пробуждает во мне греховных мыслей. Как-никак, с вашим герцогом Висконти я репетировала «Весталку». Могу сказать, что целомудренность моей героини его ничуть не возбудила.

– Неблагодарная! Я видела фотографии спектакля: благодаря Висконти вы с Каллас обе там такие красивые.

Карлотта вспыхнула, ошеломленная тем, что ее снимок в недоброй памяти «Весталке» мог произвести такое впечатление, но все же продолжила:

– Да, нас приукрашивают, но это еще не значит, что действительно считают красивыми. Ты ведь знаешь, что есть кутюрье, которые возвеличивают женщин, хотя не испытывают к ним желания. Они создают таких женщин, какими хотели бы выглядеть сами. Так, значит, Каллас запала на Висконти! Какой фарс! Но не стоит выводить ее из заблуждения.

В последующие месяцы Карлотта испытывала сладостное удовлетворение, снова и снова обдумывая эту сплетню. Мысль о сексуальной неудовлетворенности Каллас – муж вышел в тираж, виртуальный любовник вздыхает по мальчикам – помогала ей мириться с упорными слухами об успехах и достижениях соперницы. Певица чаровала толпы по всему миру – в Нью-Йорке, Лондоне, Вене, Париже, мелькала в кинохронике и на журнальных обложках.

– Ради всего святого, какого импресарио она наняла? Кто ведает ее контактами с прессой? Вот ведь манипуляторша!

Ангажементы Карлотты ограничивались Италией, к тому же их количество неуклонно сокращалось: из «Ла Скала» к ней больше не обращались; провинциальные театры не жаждали ее приглашать; RAI избегало транслировать ее концерты по радио; звукозаписывающие фирмы не спешили распахивать перед ней студии, хотя продажи пластинок росли, а в домах появились проигрыватели. И все же там, где Карлотта выходила на сцену, она имела огромный успех, и ей казалось, что она поет не хуже, чем прежде. Так что же происходит? Всплыла страшная догадка: ее продвижению препятствует Каллас. Когда-то Карлотта блистала на сцене «Ла Скала», а теперь гречанка, сохранившая горькие воспоминания о выступлении соперницы в «Весталке», добилась ее изгнания, опасаясь конкуренции. В зарубежных театрах – в Вене, Париже, Лондоне, Нью-Йорке – она сумела оклеветать ее перед режиссерами. Что же касается престижных сцен Италии, где Карлотта прежде выступала с таким успехом, гречанка, вероятно, пригрозила руководству, что станет петь там лишь при условии, что они откажутся от сотрудничества с Карлоттой. В общем, Каллас мешала сопернице петь.

Карлотта, которая всю жизнь чуралась навязчивых идей и не лелеяла обид, инстинктивно отвергла мысль о возможности подобного заговора и постаралась проверить интуитивную догадку, прежде чем с кем-либо ее обсуждать. Всякий раз, когда в ресторане ей доводилось пересечься с тенором или баритоном, которые выступали вместе с Марией Каллас, она внимательно их выслушивала: оперные солисты ненавидели певицу, страдали от ее маниакального профессионализма, от оскорбительной покорности дирижерам, от ее непомерных гонораров, которые уменьшали их собственные. На фоне ажиотажа в прессе все они были в ярости оттого, что по их карьере будто прошлись ластиком, который стер их с лица земли.

Карлотта бесстрастно спросила коллегу:

– Она говорила обо мне?

Тот, поколебавшись, ответил:

– Э-э… нет.

Ну разумеется! Гречанка далеко не дура! Вот и доказательство! «Да» выглядело бы неуместно, а «нет» показывает, что Каллас незаметно плетет свою паутину, скрытно от всех, и что главенствующее место в ее мыслях и поступках занимает соперница.

Однажды в мае 1955 года Карлотта по стечению обстоятельств попала на спектакль с участием Марии Каллас. Тогдашний любовник Карлотты – Алессандро, преподаватель сольфеджио с нечесаной шевелюрой, который учил ее чтению нот с листа – навык, которым она так и не овладела, – купил билеты на вечернее представление «Травиаты» в постановке Лукино Висконти. Карлотта никогда бы не согласилась принять приглашение Алессандро, если бы безотчетное любопытство не подтолкнуло ее пойти послушать соперницу. Она была уверена, что голос Каллас не подходит ни для первого акта – там требуется колоратурное сопрано, ни для второго, предназначенного для лирического сопрано, ни для последнего акта, где должно звучать сопрано lirico spinto[21]. Карлотта нехотя признавала у Каллас лишь расплывчатую тесситуру драматического сопрано. Предвкушая удовольствие, она приготовилась лицезреть поражение Каллас.

Все, что ей довелось увидеть в тот вечер в «Ла Скала», Карлотте крайне не понравилось. Прежде всего, ей казалось, что она сидит не в оперном театре, а в драматическом или даже в кинозале; судьба персонажей затмевала вокал, публика следила за развитием сюжета, будто это мелодрама, которую проецируют на экран заштатного кинотеатра. Виолетта (стразы и черный атлас) предстала благородной и невинной жертвой, Жермон – отъявленным злодеем, Альфред – роковым красавцем. Сидевшие в зале зрители были настолько увлечены разворачивающимся на сцене действом, что ко второму акту все они, включая спутника Карлотты, достали носовые платки.

Карлотта молча кипела от негодования. Черт побери, это что угодно, но не опера! Опера – это идеальные голосовые связки, создающие прекрасные звуки, это нескончаемое удовольствие, такое же удовольствие, как изысканное блюдо или игристое вино, а вовсе не боль, трагедия, ядовитая сентиментальность и эротика на грани истерии. Приятное развлечение обернулось чем-то чудовищным, чрезмерно экспрессивным. Просто невыносимо. До боли.

В последнем акте Карлотта расслабилась, ибо предвидела, что произойдет: гречанка, истощив силы, вот-вот сорвется и публика поймет, что это самозванка. Виолетта угасала, Карлотта чувствовала, что у Каллас, бледной, изможденной, измученной, не осталось резервов, что она вряд ли сможет вытянуть финал, ее энергия ушла на два предыдущих акта. Голос подернулся траурной пеленой. Стоя перед зеркалом, Каллас скорее выталкивала обрывки фраз, чем пела «Addio del passato», прощаясь с ушедшей юностью; но публика, одураченная ее актерским мастерством, решила, что это такой прием, и устроила певице овацию. Когда вернулся Альфред, возлюбленный Виолетты, голос Каллас взмыл со вновь обретенной силой, но вскоре опять стал затухать. Карлотта сгорала от нетерпения: соперница вот-вот сфальшивит, пустит петуха, сорвет связки; она нутром чувствовала, что Каллас выдыхается… Однако с фантастическим мастерством измученная певица сумела доползти до конца сцены предсмертной агонии и триумфально взять последнюю высокую ноту в тот момент, когда перед взором умирающей Виолетты вспыхивает свет. Вот ведь гадина!

Карлотта была потрясена. Зрители вскочили в едином порыве и бурно зааплодировали. Ее любовник, забыв про нее, выкрикивал: «Браво! Браво!» Карлотта, не в силах вынырнуть из накрывшей ее черной волны, выплеснула негодование на Алессандро:

– Это неприлично, это разрушительно, это не опера, это… это… я даже не знаю что. Мы с этой дамой по-разному понимаем нашу профессию. Она ни на миг не позволяет слушателю в зале спокойно наслаждаться мелодией или предвкушать восторг кульминации, нет, она запрещает ему радоваться, она выплескивает эмоции прямо в лицо, заставляет поверить, что перед ним шлюха, затем жертва, а потом умирающая. Какое отношение это имеет к бельканто?! Просто голова раскалывается! В театр ходят не для того, чтобы страдать. Когда я пою, я счастлива. И другие, надеюсь, тоже… А эта Каллас – чистая отрава! В конце концов, «Травиата» – это прекрасные арии, которые обожает вся семья, а не эта жуткая история, которой нас сегодня потчевали. Слава богу, я не пою «Травиату», иначе тотчас вычеркнула бы ее из своего репертуара: играть проститутку, которая ползет по комнате, харкая кровью, жалкое зрелище! Мне нравится петь, а не играть. От этих персонажей с их тремоло и конвульсиями просто разит, от них не отделаться, мне это противно. Думаешь, приятно, когда сегодня ты японка в «Мадам Баттерфляй» и тебе малюют лицо белилами, а на следующий день мажут черной краской, потому что ты негритоска в «Аиде»? Я все это терплю, поскольку эти роли позволяют мне продемонстрировать мои си-бемоль и до третьей октавы. Особенно си-бемоль… В принципе, лучшее в «Травиате» – это начало: когда поднимают бокалы. Это идеальный момент! Люди поют, потому что отлично поужинали, это просто, непосредственно, радостно. Остальное – ты да я да мы с тобой… А ты заметил, как эта тронутая отощала? Конечно, это удобно, когда нужно напялить модное платье или сыграть чахоточную… Скажи по правде, ты хотел бы переспать с этой грудой костей… хотел бы, правда? Просто скажи мне! Эй, Алессандро! Я с тобой разговариваю!

Понимая, что, если не успокоить Карлотту, разверзнется ад, Алессандро прижал ее к себе и до рассвета несколько раз доказал, что ему нравятся только женщины в теле. Утром он даже произнес любимую фразу Карлотты: «Каллас? Это ненадолго! Вот увидишь: скоро о ней никто и не вспомнит…»

Однако дальнейшие события опровергли этот прогноз: слава Каллас росла день ото дня. Только теперь это была уже не известность оперной певицы, а слава кинозвезды. О платьях, прическах, туфельках, кулинарных предпочтениях и прихотях Марии Каллас судачили все. Особенно изобретательна Каллас была по части капризов: она, которая прежде так стремилась всем угодить, ко всем подлизывалась и заранее продумывала каждый шаг, превратилась теперь в неистовую фурию; ныне она уже не стеснялась устраивать сцены, выдвигать требования, хлопать дверьми, она оскорбляла директоров оперных театров, кричала на фотографов, отменяла интервью с журналистами. И эту истеричку называли la Divina[22], абсолютная Дива!

– Абсолютная – да, абсолютная лгунья!

Карлотта была потрясена ее способностью одурачить всех. Поймут ли когда-нибудь люди, что Каллас просто водит их за нос? Что у нее вовсе не прекрасный голос, а какая-то клейкая каша вместо голосовых связок? Что, не в силах вытянуть весь репертуар сопрано, она просто вязнет в нем? Что образ капризной звезды вырос из комплекса неполноценности близорукой толстушки? Что у этой коровы вовсе не природная худоба? Карлотта воспринимала Каллас не как величайшую певицу двадцатого века, а как непревзойденную иллюзионистку.

В то время как Мария Каллас продолжала свое восхождение, карьера Карлотты Берлуми шла на спад. И в результате у Карлотты исчезли последние сомнения в том, что эти два процесса связаны между собой. Если Каллас идет в гору, хотя поет плохо, а Берлуми скатывается все ниже, хотя поет куда лучше, чем гречанка, то это лишь потому, что та перекрыла ей дорогу. Кто, как не она, нашептал журналисту: «С тех пор как в опере царствует la Divina, невозможно мириться с Карлоттой Берлуми. Череда пузатых теноров и упитанных сопрано, которые выдвигаются на авансцену, распевая свои арии, – разве это не анахронизм?»

Не в силах избавиться от этих мыслей, Карлотта назначила Зазе встречу в «Кафе Греко».

– Каллас вредит нам, – сказала она.

– Кому это «нам»? – скривившись, спросила Заза.

– Нам, певцам и певицам.

– Она, конечно, привлекает к себе внимание, обделяя других. Но с другой стороны, обеспечивает работой костюмеров, ведь для каждой постановки с ее участием режиссеры заказывают новые костюмы.

– А как ты объяснишь тот факт, что у такой певицы, как я, выступлений становится все меньше?

– Хммм?

– Ты не ослышалась, Заза: я получаю меньше ангажементов, чем раньше. Меньше, чем когда я только начинала.

– Всегда хочется чего-то новенького…

– Что?..

– Молодые приходят на смену старым.

– Я не старая!

– Но и не самая молодая. Всегда есть кто-то помоложе. И со временем молодежь все прибывает…

Карлотта нахмурилась. У этой Зазы не только мордочка обезьянья, но и мозги: приводить такие идиотские аргументы, вместо того чтобы согласиться, что именно Каллас мешает ей добиться успеха! Карлотта не виновата в своих неудачах; она прекрасно сознает, чего стоит, и к тому же она интересная личность, наделенная многими достоинствами; очевидно, ее несчастья проистекают из того, что ее упорно, злобно, тайно преследует чудовище. Если Карлотту бросает любовник, то в этом повинна только Каллас. Если ей редко предлагают новую работу, то за этим стоит Каллас. Если ее больше не вызывают на бис, то и тут происки Каллас. Если ее обходят стороной, то только из-за нее. Каллас, везде Каллас, в оперных театрах, в газетах, на телевидении, а теперь она умудрилась угнездиться в голове Карлотты.

«Сначала Каллас была одержима мной, теперь моя очередь…» – с тревогой думала она.

Однажды утром в своей любимой ежедневной газете «Corriere della Sera» Карлотта наткнулась на статью, в которой распинали Марию Каллас: жестокие, справедливые, точные удары следовали один за другим, обличая раздутую репутацию, которую приобрела гречанка. Настоящая экзекуция! С каждой направленной против певицы фразой Карлотта возвращалась к жизни. В заключение журналист обратился к читателям с призывом: «Перестаньте зацикливаться на Марии Каллас и бегите скорее аплодировать талантам, за которыми будущее итальянской оперы»; далее следовали пять имен, и среди них имя Карлотты Берлуми!

Она перечитывала статью столько раз, что в итоге выучила ее наизусть. Она то и дело мысленно повторяла выводы журналиста. Взяв автора на заметку, Карлотта спросила у друзей, не знают ли они, как связаться с этим Лючио Да: она хотела бы его поблагодарить. Ей сказали, что этот неприятный тип вряд ли оценит ее признательность, однако она может увидеться с ним в Болонье, с пяти до семи вечера он обычно торчит в кафе «Виттория».

К счастью, на следующей неделе ей как раз предстояло солировать в «Реквиеме» Верди в Болонье. Карлотта явилась в кафе. Спросила, здесь ли Лючио Да, и официант указал на тощего тридцатилетнего парня в заношенном свитере, обсыпанном табачным пеплом.

– Это вы Лючио Да?

– Прошу прощения?..

– Это вы написали статью о Каллас в «Corriere della Sera»?

Журналист начал озираться в поисках запасного выхода; его лицо нервно подергивалось.

– Спасибо вам огромное! – воскликнула певица. – Тысячу раз спасибо! Я Карлотта Берлуми.

Он удивленно поднял брови.

Карлотту было не остановить:

– Наконец-то нашелся человек, наделенный слухом! Чьи уши не забиты хвалебной рекламой! Наконец-то появился смельчак!.. Тот, у кого… – Она хотела сказать «у кого есть яйца», но в последний момент сдержалась.

Тем не менее, похоже, ее импульсивный напор отчасти сработал, потому что парень ей улыбнулся. Она упорно цитировала lazzis[23], которыми он пересыпал свой текст:

– «Голос Каллас на высоких нотах тремолирует так сильно, как ветер раскачивает белье, развешанное на веревках над неаполитанскими улочками».

– Можно было бы добавить, что грязи в ее пении побольше, чем на этих самых улочках, однако, боюсь, как бы тамошние мафиози меня не пристрелили.

Они вместе посмеялись. Он пригласил ее присесть за его столик.

– Что вы пьете? Простите, я боялся, что вы наброситесь на меня из-за этой статьи. Последние десять дней на меня из-за нее то и дело нападают.

Они были едины в своей неприязни к Каллас. Странно, как ненависть сплачивает людей! В последние годы Карлотта крайне редко с кем чувствовала себя так непринужденно, как с этим человеком.

– Эти кретины поражаются ее разносторонности, заявляя, что она soprano assoluta[24], – продолжала Карлотта, – раз она поет весь женский репертуар. Но это не так, ведь арии она исполняет не одним голосом, а тремя разными.

– Именно! – подхватил Лючано Да. – Одно и то же горло выдает три разных голоса: в высоком регистре – пронзительный, серебристый, головной; в среднем регистре – грубый, изношенный; в низком регистре – грудной голос, ужасно тяжелый, так могла бы петь бородатая женщина в цирке.

– Это гидра, чудовище, ее только на ярмарке показывать.

– Этот голос не имеет ничего общего с бельканто, – заявил он. – Для бельканто нужны здоровые связки, искусно отшлифованные, дающие полную однородность тембра по всей тесситуре.

Карлотта вообразила, что он говорит о ней, и, охваченная приливом теплых чувств, принялась обмахиваться веером.

Под конец он сказал, поднимая бокал:

– Каллас? Это ненадолго!

В этот момент Карлотта окончательно потеряла голову; забыв о непрезентабельной внешности газетного писаки, о его многодневной щетине, неряшливой одежде, грязи под ногтями, она переспала с ним в тот же вечер.

В ту субботу Милан заливало золотое солнце. Карлотта Берлуми, в приподнятом настроении после изысканного завтрака, принесенного ей в номер щеголеватым рыжеволосым официантом, решила подарить Энцо свою запись «Мадам Баттерфляй». Она отправилась в торговый центр с кондиционированным воздухом, где продавались книги, фильмы и компакт-диски. При изобилии альбомов поп-групп и эстрады выбор классической музыки оказался таким скудным, что она вскоре ушла оттуда ни с чем.

Когда Энцо присоединился к ней, она спросила, есть ли здесь магазин, специализирующийся на настоящей музыке, в частности на бельканто. Он привел ее в лавочку в пассаже неподалеку от «Ла Скала», владелец которой заклеил витрину оперными афишами и портретами певцов. Повеселев, Карлотта вспомнила, что, когда только начинала свою карьеру, эта тесная лавочка уже пользовалась популярностью среди любителей оперы. Она просияла, увидев, что витрина пестрит знакомыми именами: Россини, Доницетти, Беллини, Бизе, Гуно, Делиб, Вагнер, Верди, Пуччини. В сущности, ничего не изменилось, и, поскольку давно почившие Верди и Пуччини не сочиняли новых произведений, развеска не утратила актуальности. Так как барочная музыка наводила на Карлотту смертельную скуку – в прежние времена старинные арии использовались в первые годы обучения только для распевки, – а произведения современных композиторов она презрительно игнорировала («И вы называете это музыкой?»), ей оставалось сравнивать различные интерпретации довольно ограниченного оперного репертуара. Для нее достоинства студийной записи или выступления сводились к голосам, которые она могла оценить. На входе она вдруг подумала, что даже спустя десятилетия ее здесь могут узнать и, попросив диски со своими записями, она рискует выставить себя на посмешище. Поэтому она решила схитрить. Она подошла к кассе, за которой стояла продавец-консультант – блондинка с лошадиной челюстью.

– У вас есть записи «Мадам Баттерфляй»? – спросила Карлотта.

– Конечно, добрый десяток.

– А какую из них вы порекомендуете?

– Каллас.

– Но, синьорина, у Каллас было не лирическое сопрано, а драматическое, а Пуччини предназначал партию мадам Баттерфляй для лирического сопрано. Дайте мне версию с лирическим сопрано.

– У нас есть Леонтина Прайс, Мирелла Френи, Виктория де лос Анхелес…

Карлотта задержалась взглядом на алых деснах, толстых и влажных губах, крупных зубах. Отпрянув, она прищурилась и спросила с безразличным видом:

– А нет ли у вас записи с Берлуми?

– С кем?..

Энцо подоспел на помощь:

– С Карлоттой Берлуми!

Он произнес это имя тоном знатока, подчеркнуто уважительно. Дылда с соломенными волосами включила компьютер, ее пальцы с поразительной скоростью забегали по клавиатуре, вернулись назад, снова нажали «Enter»… Карлотта недоумевала, в чем смысл этих манипуляций.

– Нет, – заключила продавщица, поднимая голову, – такой записи не существует.

– Существует. Она датируется пятьдесят вторым годом.

– Тысяча девятьсот пятьдесят вторым? Это что – грампластинки? Мне придется поискать в старых каталогах.

Карлотте не понравилось замечание про грампластинки, но она смолчала: главное – результат. Кроме того, стоит ли спорить с кобылой, которая позволяет себе демонстрировать воспаленные десны и кривые передние зубы.

Наклонившись к девушке, Энцо любезно вставил:

– Пока вы смотрите каталоги, синьорина, я хотел бы воспользоваться случаем: покажите мне записи Карлотты Берлуми. Концерт, опера, что угодно, все, что у вас есть.

Карлотта вздрогнула, осознав, что ее карьера на ниве звукозаписи ограничилась двумя-тремя пиратскими виниловыми пластинками с ужасными оркестрами. Пролистав буклеты, перебрав каталожные карточки в коробке, потом новые буклеты, продавец-консультант закрыла последний каталог.

– Извините, синьор. На этого исполнителя ничего нет. Я не нашла ни одного переиздания. Это кто вообще?

– Соперница Марии Каллас! – выпалил Энцо, задыхаясь от возмущения.

– Да неужели? – удивилась она.

– Вам придется сменить профессию! – трубным голосом возгласила Карлотта.

Девушка вздрогнула от оскорбления.

– Невозможно знать все.

– Поэтому можно не знать ничего!

Раздосадованная продавщица выхватила с полки какой-то толстый том.

– Хорошо, я проверю по моему Лючио Да.

– Что?! – воскликнула Карлотта.

– Лючио Да! Это словарь-справочник, посвященный певцам, библия вокального искусства.

Девушка несколько раз просмотрела страницы на букву «Б». По спине Карлотты пробежала ледяная дрожь. Энцо внимательно посмотрел на нее и спросил:

– Вы никогда не встречались с Лючио Да? Это выдающийся оперный критик второй половины двадцатого века, составивший исчерпывающий справочник. Он умер три года назад.

– Правда? Тем лучше…

Энцо не мог понять, относится ли это «тем лучше» к успеху Лючио Да или к его смерти.

Продавщица победоносно объявила:

– Карлотта Берлуми… здесь такой нет!

– Что?.. – пробормотал Энцо. – Тогда посмотрите статью про Марию Каллас, Лючио Да наверняка упоминает там Карлотту Берлуми.

– Мне некогда перелистывать эту статью, там сорок страниц и все про Марию Каллас!

Карлотта схватила Энцо за руку:

– Идемте!

Она кивнула девушке, приветливо улыбнулась ей и уже с порога бросила:

– До свидания и спасибо, синьорина Пародонтозо.

Тогда в Болонье, проведя ночь в обществе Лючио Да, Карлотта похвалила его, назвав непревзойденным любовником, а затем в ликующем настроении отправилась на репетицию «Реквиема». «Вот увидишь, Мария Каллас, колесо фортуны повернется. Я, в свою очередь, стану диктовать журналистам и критикам, что́ им о тебе говорить, и для тебя настанут чертовски трудные времена». В предстоящей битве Лючио Да казался ей главным призом: он восхищался ею и выказывал отвращение к гречанке, что компенсировало некоторые его недостатки, в том числе неуклюжесть в постели. В любом случае, ради того чтобы побороться с Каллас и отвоевать себе место под солнцем, Карлотта готова была пойти на уступки.

Когда они встретились вечером, она попыталась выяснить, где журналист слышал ее пение, ведь он не скупился на похвалы в ее адрес. Он загадочно молчал, словно играя в какую-то игру. Каждый раз, когда она называла тот или иной театр или оперу, он, прищурившись, уклончиво отвечал:

– Возможно…

– Так ты придешь послезавтра в собор на «Реквием»?

– Реквиемы меня угнетают.

– Но все же! Есть Верди. И есть я.

Он улыбнулся:

– Я и забыл – есть Верди, а есть ты.

Они провели вместе еще одну ночь, которая, по меркам Карлотты, вновь оказалась весьма посредственной, но той Карлотте, что так думала, пришлось заткнуться. Карьера превыше всего!

На следующий день репетиция в базилике Сан-Петронио[25] закончилась раньше, чем предполагалось, и Карлотта, войдя в кафе, направилась к столику, за которым обычно сидел Лючио Да. Не увидев его, она спустилась в туалет в подвале, чтобы припудрить нос. Проходя мимо телефонной будки, она услышала знакомый голос. Журналист, поглощенный разговором, оправдывался:

– Но я рад, что опубликовал эту статью. Одни меня оскорбляют, другие благодарят. И в результате все говорят именно о ней. А что я думаю на самом деле? Да какая разница, что я действительно думаю? Я хочу, чтобы говорили обо мне, только и всего. И в этом плане Каллас – роскошный локомотив… Конечно, она исключительная певица. Конечно, она лучшая… Что? Кто те люди, которых я перечисляю в конце статьи? Не имею ни малейшего представления… Я никогда их не слышал, просто собрал мнения нескольких старых маразматиков. Конечно, провокация… Забавно, потому что со мной связалась одна из тех, кого я назвал, – Карлотта Берлуми. Она убеждена, что я ее обожаю. С какой стати? Да, старина… Ты догадался? А, ты ж меня знаешь… да-да! Отличный перепихон, поверь мне. Певица, может, и никакая… но перепихон отличный.

Не в силах больше слушать, Карлотта выскочила из кафе. Она решила скрыться, сменила гостиницу и заперлась в номере. Стоя под душем, она рыдала, не понимая до конца, унижена ли больше как оскорбленная певица или как женщина, предложившая себя хаму-любовнику.

Появился ли Лючио Да в тот вечер в ее прежней гостинице? Во всяком случае, на концерте в Сан-Петронио он так и не показался, и больше она его никогда не видела.

После этого эпизода в голове Карлотты все встало на свои места: отныне за любым негативным событием она видела лишь одну причину – Марию Каллас. Теперь ее собственная судьба одновременно и ужасала, и обнадеживала Карлотту: ужасала потому, что редко кто на свете сталкивается со столь беспощадным врагом, а обнадеживала потому, что существование обрело необыкновенную ясность. Карлотта знала, чем объясняются ее проблемы и неудачи; козел отпущения был найден. Будь Каллас не гречанкой, а еврейкой, Карлотта стала бы фанатичной антисемиткой. Она пыталась найти места, куда гречанка еще не успела протянуть свою всесильную руку: деревенские залы, провинциальные оперные театры, салоны буржуа-меломанов, где имелся рояль. И, занимаясь своим ремеслом в укромных, зачастую плохо оборудованных, порой обшарпанных залах, она чем дальше, тем больше злорадствовала, что сумела ускользнуть от преследования. Здесь она не может перекрыть мне дорогу, не может помешать людям рукоплескать мне; я существую и противостою сопернице. Постепенная деградация Карлотты на сценах заштатных театров превращалась в своего рода победу.

Что касается мужчин, то она решила реже проявлять сердечную склонность, что позволило ей чаще заниматься сексом. Она привлекала и отвергала любовников, прячась от чувств, которые могла к ним испытывать, опасаясь, что, если кто-то из них займет место в ее жизни, Каллас в конечном итоге отнимет и его.

С тех пор Карлотта украдкой неустанно следила за соперницей: читала газеты, интересовалась новостями и слушала записи, которые крутили по радио; надев темные очки и шляпу с широкими полями, она даже покупала пластинки Каллас. Присматриваясь к слабостям и недостаткам певицы, она подмечала признаки грядущего упадка, ожидая момента, когда публика наконец воспримет все непредвзято, подтвердит ее выводы и свергнет Каллас с престола. Карлотта не ошиблась, заметив, что голосовые связки греческой певицы создают неконтролируемое вибрато, поэтому на некоторых длинных нотах возникало впечатление, что она тремолирует. Участившиеся выступления породили проблемы звуковой эмиссии, и вокальные недостатки Каллас стали настолько вопиющими, что час торжества был явно не за горами.

На званых ужинах Карлотта никогда не упускала возможности уязвить врага:

– Я случайно услышала один из ее концертов по радио: жалкая картина! Умопомрачительное вибрато. Форсируя звук и широко открывая рот, она больше не может контролировать звучание голоса. Мышцы живота, которые прежде ей верно служили, заплыли жиром; она больше не может держать опору на диафрагму.

Тем не менее слушатели, даже профессионалы, по-прежнему вели себя как бараны, блеяли «браво» и в восторге били копытами. Какая мерзость!

Карлотта была в Риме, когда в прессе появились сообщения, что Каллас скоро выступит в опере «Норма». В местной газете заранее восхваляли спектакль, утверждая, что именно о такой постановке мечтал композитор Беллини, который еще в 1834 году писал: «Опера должна вызывать слезы, внушать ужас и притягивать пением смерть». Эта фраза потрясла Карлотту. Притягивать пением смерть?.. Не важно! Она пойдет на спектакль, и там что-то произойдет. Что именно? Она не знала, но предчувствовала.

На протяжении нескольких недель в арендованной квартире в Трастевере она, откопав бабушкины рецепты, практиковала магические ритуалы по наведению проклятия. Начала с ритуала замораживания: вывела тушью на белой бумаге имя Марии Каллас, положила листок в миску с водой и поставила в морозильную камеру; это должно было нейтрализовать присутствие Каллас и заморозить ее способность причинять вред. Затем она использовала классический прием, заставляющий врага замолчать, – сшила куклу, набила ее опилками, начертила углем инициалы певицы, вышила большой рот и приделала к ее голове плотный шерстяной шиньон, потом воткнула булавку прямо в горло, сунула проклятую куклу в заговоренную банку и спрятала в самом темном углу дома, в кладовке, где стояли метелки и чистящие средства.

Торжественный вечер, которым открывались представления «Нормы», должен был сопровождаться радиотрансляцией, на премьеру были приглашены знаменитости, влиятельные персоны и известные политики. Поскольку билеты продавали только на верхние ярусы, Карлотта с помощью Зазы вышла на административный отдел, ведавший приглашениями, легко затащила в койку секретаря, распределявшего контрамарки, и в итоге получила откидной стульчик в первом ряду с правой стороны, напротив литавр в оркестровой яме. Персонажи светской хроники с презрением отказались бы от такого места, но ее оно вполне устраивало: она сможет наблюдать за Каллас в непосредственной близости.

Второго января 1958 года в Римский оперный театр съехались сливки общества. Президент Республики, представители знати, чьи имена значились в Готском альманахе[26], миллиардеры, крупные промышленники – все они, а также артисты театра и кинозвезды, такие как Анна Маньяни и Джина Лоллобриджида, удостоились фотовспышек, перед тем как поднялся занавес и на сцене появилась самая яркая звезда – Мария Каллас, la Divina.

«Норма» началась. На опушке священной рощи друидов Франко Корелли[27], настоящий атлет, с внушительной мужественной внешностью, совсем не похожий на типичных толстых и коротконогих теноров, под гром аплодисментов исполнил арию Поллиона, продемонстрировав голос не менее сильный, чем его мускулистые бедра. Но это была лишь закуска: публика ждала Каллас. Она предстала в одеянии жрицы, стройная, элегантная, сияющая, с веткой омелы в руке. Время замерло. Изменилась даже наполненность тишины. Каллас говорила музыкой. Каждое слово было прожито, прочувствовано, пронизано эмоциями, которые принадлежали не певице, а героине, величественной, исполненной достоинства женщине. Публика, узнавшая, что муж жрицы Поллион разлюбил ее и за ее спиной объявил, что страстно любит другую, переживала за эту Норму. Карлотта была обезоружена: она готовилась с презрением взирать на соперницу, но столкнулась лицом к лицу с галльской жрицей, которая вызвала у нее сострадание. Затем жрица начала возносить обращенную к Луне молитву «Casta Diva»; эта благородная, чувственная ария с ее извилистой мелодией обычно становится камнем преткновения для сопрано, но Каллас, казалось, просто мечтательно выговорила эту молитву, с невероятной гибкостью и пластичностью сливая ноты в единую линию. Несмотря на строгую точность исполнения, ария звучала как вольная импровизация.

Карлотта чувствовала себя все неуютнее. Пение Каллас было прекрасным. Невыносимо прекрасным. Пластичный, подвижный, идеально модулированный голос одновременно и приводил слушателей в отчаяние, и утешал. Воодушевляя, он в то же время успокаивал, поскольку воплощал жизнь во всей ее полноте и уязвимости. В голосе Каллас, мощном и вместе с тем надломленном, соединялись сила и хрупкость. Какой контраст между сумеречным звуком и ясностью мелодической линии! Это напряжение сотворило пленительное чудо. Карлотта понимала, что то, что лично ее не устраивает в пении Каллас, может очаровывать: этот несовершенный голос соединял в себе разные голоса. Он мог звучать прозрачно, чувственно, тепло, мягко, мог быть хрустально-небесным, вкрадчивым, нежным, героическим. Этот хриплый голос нес в себе тысячу голосов, он не подражал им, не имитировал, но преображался посредством тончайших изменений цвета. Роскошь этого меланхолического тембра рождалась из ласкающего слух сожаления, прежде всего сожаления о том, что он не был простым, кристально чистым, мягким. Светлая ностальгия окрасила его золотистым янтарем, в нем кружились мечты.

Карлотта покорилась обольстительному обаянию Каллас, но вдруг что-то вывело ее из оцепенения. На галерке раздалось шиканье. За пустяковый огрех зрители грубо освистывали певицу.

Шокированная такой реакцией, Карлотта в негодовании резко обернулась. Каллас тоже восприняла этот свист как удар и гневно воззрилась на галерку. Но вместо того чтобы нейтрализовать возмутителей спокойствия, это, напротив, раззадорило их; шум усилился. Большинство зрителей старались заглушить голоса недовольных, принимаясь при любой возможности аплодировать и кричать «браво».

Карлотту охватили сомнения. Инстинктивно она была готова поддержать коллегу. Но настойчивость возмутителей спокойствия заставила ее взять себя в руки: вспомнив, что ненавидит женщину, разрушившую ее жизнь, она, наэлектризованная всеобщим волнением, начала наслаждаться мучениями соперницы.

Выпав из роли, гречанка перестала быть Нормой – она снова стала Марией Каллас, самой прославленной и самой противоречивой в мире дивой. Теперь пела Каллас, а не жрица храма Весты.

И тогда Карлотта вновь стала Карлоттой.

Каллас сражалась достойно. Она с блеском провела финал акта. На последнем аккорде энтузиазм публики достиг апогея: la Divina выиграла партию.

По обычаю солисты вышли на поклон перед занавесом, который приоткрыл рабочий сцены. Мария Каллас появилась рука об руку с Франко Корелли. «Виват! Ура! Браво!» – кричали восхищенные зрители, аплодируя стоя, затем сквозь овацию прорезались шиканье и свист. La Divina поклонилась, лучезарно улыбаясь зрителям.

Внезапно ее лицо застыло, глаза расширились: в первом ряду с правой стороны она увидела Карлотту, которая не аплодировала ей; Карлотта, единственная в партере, все еще сидела на своем месте, скрестив руки, и сверлила ее свирепым, пылающим ненавистью взглядом.

Не выдержав напора, Каллас дрогнула, потом на ее лице вновь появилась трагедийная маска. Певица скрылась за занавесом. Зрители настойчиво призывали ее вернуться на сцену, но она больше не появилась.

Карлотта шепнула соседям, которые топали ногами, скандируя в унисон:

– Бесполезно. Она не вернется.

– Что, простите?..

Карлотта встала и вышла из зала. В фойе она взяла бокал шампанского. Сливки общества постепенно стекались к буфету, чтобы перекусить и обсудить постановку. Никто не заговорил с ней, никто ее не узнал. Но для Карлотты это не имело никакого значения! Она не ощущала унижения, потому что знала то, чего не знали остальные: в этот вечер Каллас больше не сможет петь.

Антракт затянулся.

Все удивлялись, что так долго не дают звонка, жаловались на задержку. Постепенно, исчерпав темы разговора, зрители по собственной воле покинули фойе. Вечер затягивался. Публика начала проявлять нетерпение.

На авансцене над оркестровой ямой появился мертвенно-бледный человек и объявил, что в связи с форс-мажорными обстоятельствами они вынуждены закончить спектакль. Вспыхнули протесты. На него набросились с упреками. Он поспешно удалился. По рядам пробежал слух, что Каллас, укрывшаяся в своей гримерке, заявила, что у нее несмыкание связок, и отказалась возвращаться на сцену. Так вот кто виноват!

Президент Республики спешно покинул театр, приглашенные с глухим ропотом удалились, а заплатившие за билет зрители, выплескивая недовольство, сгрудились на улице у служебного выхода, решив дождаться гречанку, чтобы выразить свое негодование. Назревал самосуд.

Обрадованная Карлотта отправилась домой – понятно, что скандала не будет, поскольку Каллас сможет добраться до отеля «Квиринале»[28] по тайному подземному переходу, известному только певцам. Она лежала, опьяненная сказочными воспоминаниями: свист, возмущенные крики, негодующие вопли, а главное – взгляд, тот взгляд, которым они обменялись, изменивший соотношение сил, насмешливый взгляд, которым Карлотта наградила соперницу: «Ты желала моей погибели? Теперь твоя очередь!» Мысленно она еще раз поблагодарила бабушку за действенность ее проклятия.

В ту ночь она спала сном праведника, в ее случае удовлетворенного мщением.

Эхо этого инцидента, как лесной пожар, охватило всю страну. В мгновение ока скандал приобрел национальный масштаб – Мария Каллас посмела оставить ни с чем президента Республики, который на предыдущей неделе сделал ее кавалером ордена «За заслуги перед Итальянской Республикой»![29] Затем инцидент вышел на международный уровень. Газеты, журналы и телеканалы от Европы до самой Америки раздували скандал, потому что, хотя мало кто помнил имя президента Джованни Гронки, Марию Каллас знали все.

В Риме у отеля «Квиринале» выстраивались толпы жаждущих освистать певицу, на стенах появлялись ядовитые граффити, ходили оскорбительные сплетни: мол, высокомерная Мария Каллас не могла смириться с успехом тенора Франко Корелли, тщеславная примадонна больше не переносит критики, она жаждет бесконечных оваций и восторгов.

В последующих спектаклях партию Нормы исполняла другая певица, Анита Черкетти[30]. Карлотта была бы не прочь воспользоваться возможностью заменить соперницу, но, увы, она по глупости пренебрегла этой партией; кантабиле Беллини, подвижное, с обильной орнаментикой, его мелодии, рассчитанные на долгое дыхание, – все это требовало больше работы, чем оперы Верди или Пуччини, тем более что в «Норме» на фоне редких аккордов оркестра голос звучал практически одиноко. И конечно, в этом репертуарном пробеле была повинна Каллас, а не собственная лень Карлотты: она не могла уделять время романтическому бельканто, чтобы заработать на жизнь, ей приходилось петь партии, которых от нее требовали, – ее ведь не содержит богатый ублюдок!

Через неделю Марию Каллас и ее мужа Джованни Баттисту Менегини видели на выходе из отеля «Квиринале» в окружении усиленной охраны; они покинули полуостров на самолете.

Карлотта наслаждалась каждым мгновением этого фиаско. Однако после отъезда Каллас она обнаружила, что ее повседневная жизнь ничуть не изменилась. В течение нескольких месяцев ее карьера развивалась все так же вяло, в крупные театры ее не приглашали и, несмотря на аплодисменты и редкие «бисы», о ней вообще не вспоминали. Она занималась своей работой так же незаметно, как пекарь печет хлеб. Каллас, подобно Аттиле, сжигавшему все на своем пути, уничтожила ее.

Узнав, что Рената Тебальди, уставшая от соперничества и постоянных сравнений с Марией Каллас, решила переехать в Северную Америку, Карлотта ухватилась за эту идею: лично она отправится в Южную. Но почему туда? Прежде всего, она была счастлива отдать Соединенные Штаты на откуп Тебальди, чтобы не изнурять себя постоянным соперничеством с певицей, не обладавшей высоким до. А еще она получила туманный запрос из Мексиканской оперы – то ли в Мехико, то ли в Чихуахуа. И наконец, некогда у нее был пылкий любовник, боливийский предприниматель, которого занесло в Италию, – он потряс ее своими постельными подвигами, и она заподозрила, что латиноамериканские мачо щедро наделены достоинствами, ради которых не грех сменить полушарие.

Жизнь в Аргентине протекала приятно. Пропахший сигарами импресарио добывал для нее контракты, голосовые связки обеспечивали Карлотте достойные гонорары, к тому же она регулярно получала сообщения о том, что ее соперница мало-помалу выбывает из игры. Каллас познакомилась с миллиардером Аристотелем Онассисом, развелась с Менегини и, обуреваемая пылкими чувствами, все меньше времени уделяла оперной карьере, которая шла на спад со скоростью света; в тридцать пять лет, в возрасте, когда ей только предстояло достичь вершины, она сражалась с голосом, перестававшим подчиняться, отменяла выступления, пела крайне редко, отваживаясь исполнять всего две партии, Норму и Тоску. У нее осталась лишь горстка преданных поклонников; журналисты, критики и широкая публика осуждали певицу за то, что для Карлотты было очевидно с самого начала: плохо сбалансированные регистры, размытый, чтобы не сказать тусклый тембр, металлические высокие ноты и назойливое вибрато. Уже говорили не об искусстве Каллас, а о ее вокальном декадансе. В Париже в 1964 году она в последний раз спела «Норму», пропуская ноты и замыливая пассажи; в конце второго акта она лишилась чувств и впала в коматозное состояние. Позднее в Лондоне она еще раз рискнула исполнить «Тоску», после чего окончательно сошла со сцены в возрасте сорока двух лет.

– А ведь я предупреждала, что погрешности вокальной техники вынудят ее покинуть профессию. Она была уверена, что ее голос – это социальный лифт, а в итоге оказалась на лестнице!

Карлотта, раньше всех поставившая верный диагноз, наслаждалась местью, исполняя все те же партии, что и в начале своей карьеры! Конечно, она выступала во второсортных театрах южноамериканского континента, не слишком продвинутого в музыкальном отношении, но все же ее хвалили, ей аплодировали! Карлотте Берлуми, как она и предрекала, удалось сохранить голосовые связки в приличном состоянии, поэтому до шестидесяти лет она неизменно исполняла роли влюбленных девушек…

Мария Каллас, жившая затворницей в своей парижской квартире, узнала из газет, что Онассис, которого она так любила, бросил ее, чтобы жениться на Джеки Кеннеди, вдове убитого президента. Все, что ей осталось, – это уныние, слезы, одиночество и горечь. В пятьдесят три года у нее остановилось сердце.

В тот день Карлотту обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, она вздохнула с облегчением при мысли, что и лично она, и планета Земля избавились от этой самозванки; с другой – испытывала толику сострадания к покинутой всеми женщине с надтреснутым голосом, которая умерла в одиночестве, без любви, за задернутыми шторами квартиры на авеню Жоржа Манделя, как Виолетта в «Травиате», которую она когда-то воплотила на сцене. Эта неожиданная жалость, несомненно, была вызвана тем, что Карлотта в тот момент переживала дорогостоящий развод со своим мужем-импресарио, за которого вышла замуж забавы ради.

Она постепенно расставалась с профессией. Но ее заставлял остановиться не голос – по-прежнему звучавший уверенно, хоть и жестковато, – а ноги. Бедра и лодыжки отекали, и певице стало трудно стоять на протяжении всего спектакля, а юные героини ее репертуара были не склонны рассиживаться в кресле…

Она покинула сцену и нашла вакансию в Рио-Куарто, где открылась консерватория. Там, опасаясь за будущее, она вышла замуж за Диего Гонсалеса. Владелец автомастерской, простоватый и не слишком привлекательный внешне, но с деньгами и хорошим сексуальным аппетитом, был без ума от нее, поэтому Карлотту не тревожило то, что она стареет и теряет привлекательность. «У каждого свой Онассис», – повторяла она с улыбкой.

Но стоило в консерватории студенту-тенору упомянуть о Марии Каллас, как она тотчас отреагировала:

– Вы хоть слышали, как она поет?

– Да, на пластинках…

– О, прекратите. Не ведитесь на пение рекламных сирен. Фирмы звукозаписи пытаются убедить вас, что звезды, чьи пластинки они продают, лучше других. Каллас – это всего лишь жуткая тарахтелка.

– Конечно, есть и более мягкие, бархатистые тембры. Но ведь у Каллас был самый обширный диапазон голоса[31].

– Неправда!

– Как неправда? Три октавы!

– Такой диапазон встречается у многих певцов. Однако они ведут себя разумно и выходят на сцену только в партиях, которые укладываются в их тесситуру, то есть в те ноты, которые наименее утомительны для их голосовых связок. Таким образом они могут петь на протяжении нескольких десятилетий. Каллас хотела объять необъятное, причем немедленно, она отказывалась ограничивать себя, что было чистым самоубийством. И вас это восхищает?! Вы восхваляете террористку, которая подорвалась на собственной мине. Да, она хотела петь все подряд и, поскольку пела все подряд, продержалась недолго.

– Да это не важно: уж лучше десять лет петь, как она, чем тридцать лет, как другие! – выпалил студент.

Карлотта немедленно отчислила юношу из своего класса и упорно противилась его восстановлению, хотя это был способный вокалист. С тех пор среди студентов распространился слух, что лучше не упоминать всуе имя Марии Каллас, если учишься у Карлотты Берлуми. Та истолковала это молчание по-своему, решив, что новое поколение перестало слушать записи греческой дьяволицы. Каллас? Я же вам говорила. В один прекрасный день о ней и не вспомнят.

Диего Гонсалес, ублажая Карлотту, скончался в постели от сердечного приступа, что она сочла бестактным и неромантичным. После этого неприятного эпизода она стала уделять больше внимания преподаванию, но не ради денег – ведь она унаследовала состояние Диего, – а для того, чтобы упрочить свой авторитет. Каким она была преподавателем? Ректор консерватории выразил это в одной фразе: «Она работает не как учитель вокала, а скорее как барыга на конской ярмарке, который делает ставку на верную лошадку».

Карлотта время от времени задавалась вопросом, почему ученики, выпущенные ею за тридцать лет работы (за исключением двух сопрано), так и не смогли попасть в оперную труппу или поступить в престижную консерваторию; она отмахивалась от напрашивающегося вывода, утверждая, что в такой глуши, как Рио-Куарто, вряд ли попадаются золотые голоса; в своих педагогических методах она не усомнилась ни единожды. У нее был дар – поставленный от природы голос, но, поскольку Карлотта, по сути, понятия не имела, откуда он у нее взялся, она мало что могла объяснить студентам. Ведь мы учим других тому, чему научились сами.

В августе ей пришлось покинуть консерваторию: хоть она и скостила себе возраст в документах, как-никак девяносто лет давали о себе знать. Она отправилась в Италию, стремясь освежить воспоминания.

Практически никого из тех, кого она знала, там уже не осталось, но она была рада погрузиться в родную среду. Что касается перспективы близкой кончины, то она решила, что подумает об этом позже, как выдастся часок, и уж точно – когда придет ее час. Когда Карлотте исполнилось пятьдесят три, она, пережив Каллас, уже могла считать себя бессмертной…

– Алло, дедушка!

– Здравствуй, мой мальчик. Представь, у меня из головы не выходит твоя встреча с Карлоттой Берлуми.

– Мы каждый день пьем с ней чай в кафе «Беккари».

– Невероятно!

– Мне кое-что неясно… Не могу отыскать ни одной ее грамзаписи, а в справочнике Лючио Да она даже не упоминается.

– Лючио Да? Напыщенный идиот!

– Если бы не ты, я бы никогда о ней не услышал. Дедушка, но как получилось, что о ней совершенно забыли? Ты ведь сам говорил, что она не просто была соперницей Каллас, она ее превосходила.

– Умм… Я так говорил?

– Если бы ты мне о ней не рассказывал, я бы вообще решил, что это просто химера.

– Карла Берлуми – химера? Это не в ее стиле. Какая женщина, боже, какая женщина!

– Расскажи мне еще…

– Я… ах, вот незадача, твоя бабушка меня зовет, она терпеть не может, когда я болтаю с тобой по телефону. Может, ревнует? Пока, мой мальчик, до встречи.

Самое унизительное для стареющей красавицы заключается в том, что круг ее поклонников год от года сужается. После шестидесяти ее как женщину воспринимают только гомосексуалы, а гетеросексуалы видят в ней лишь старую развалину. Карлотта повторяла эту фразу всякий раз, когда в кафе появлялся Энцо, чтобы выпить чаю в ее обществе. Она не знала, что и думать об этом молодом человеке, которого в прошлом ни за что бы не взяла в любовники. Однако его пылкость, вежливость и галантную учтивость она воспринимала как признание своей женственности. Карлотта никогда не понимала, почему значительная часть зрителей-мужчин, наслаждавшихся лирическим искусством, обожают оперных див и в то же время не жаждут их как женщин. В силу профессиональной необходимости она мирилась с таким положением вещей: не стоит кусать руку, которая тебя кормит, напоминала она своим мужьям всякий раз, когда те отпускали критические замечания в адрес педиков.

В тот день с ее губ сорвался вопрос:

– Почему геям так нравится слушать пение женщин, но не нравится к ним прикасаться?

Этот вопрос не смутил Энцо, поскольку он уже давно размышлял на эту тему.

– Поющая женщина посылает в зал свое тело – звучащее, лирическое, соблазнительное, чарующее тело, которым наслаждаются слушатели. Оно сексуально, но в меру: оно щедро дарит себя, не принуждая слушателя к действию. В голос я могу влюбиться безнаказанно.

– А когда поет мужчина?

– Я не схожу с ума по певцам.

– Как? Вы равнодушны даже к тенорам?

– Особенно к тенорам. Слушая Доминго или Паваротти, я чувствую себя униженным. Они не сомневаются в собственной мужественности, она из них буквально сочится. Это производит на меня впечатление, завораживает и вместе с тем отталкивает.

– А вот я была способна переспать с мужчиной только ради его голоса. Пусть даже потом, конечно, приходилось разочаровываться.

Правда, Карлотта умолчала об одном обстоятельстве: романы по всевозможным поводам она заводила в таком количестве, что нынче ей трудно было вспомнить всех своих любовников. Несколько раз за последние годы она пыталась составить список, но терялась в воспоминаниях и в конце концов, отказавшись от подсчетов, просто согревалась теплом отгоревших страстей.

– Потрясающий «Миланезе»![32] – воскликнул Энцо, набросившись на десерт, благоухающий ванилью.

– Да, это так. Рома совсем чуть-чуть и идеальная карамелизация.

Кондитеры здесь были отличные – Карлотта, которая с возрастом полюбила сладости, это весьма оценила. Кафе «Беккари» напоминало зимний сад: буйно разросшиеся зеленые растения отражались в зеркалах на стенах, превращая оранжерею в настоящие джунгли.

У Энцо звякнул телефон, пришло сообщение.

– У меня потрясающая новость, – сказал он. – Я рассказывал о вас друзьям, и они вывели меня на dottore Гримальди. Он должен сюда подойти.

Карлотта, заинтригованная его волнением, спросила, кто такой этот доктор Гримальди.

– Это нынешний Лючио Да.

– А-а…

Карлотта попыталась скрыть недовольство. На протяжении десятилетий она мысленно проклинала Лючио Да; вдобавок только что ей стало известно, что этот подкупленный Каллас писака в отместку исключил ее, Карлотту Берлуми, из своего музыкального справочника.

Энцо вскочил, взволнованно приветствуя доктора Гримальди. Высокий мужчина со скульптурными чертами лица и приглаженными кустистыми бровями, чья лишенная растительности макушка сверкала под люстрами зала, пылко поцеловал руку Карлотты, что та оценила, а затем сообщил, какая для него честь познакомиться с ней. Обрадованная неожиданно лестным обращением, Карлотта постаралась быть максимально любезной.

– Милая синьора, – заговорил он, – к моему большому сожалению, я не могу остаться с вами, я просто пролетал мимо.

Карлотта рассмеялась: забавно, что этот облысевший мужчина употребляет выражение «просто пролетал мимо». Он наклонился к ней, мужественный, теплый, обволакивающий.

– У меня к вам просьба. Если бы вы согласились, то оказали бы мне огромную, поистине великую честь, доставили бы мне радость, которая, уверяю вас, потрясла бы меня до глубины души. Но если это вас не заинтересует, откажитесь от моего предложения без всяких реверансов, я пойму.

– Синьор Гримальди, я буду рада дать согласие.

Карлотта почти не кривила душой, тем более что ей понравились его идеальной формы брови и капризно изогнутые крылья носа.

– Что ж, вы меня воодушевили. Я искренне надеюсь, моя дорогая Карлотта Берлуми, что вы примете участие в работе жюри вокального конкурса, победителям которого будет вручена премия Каллас.

Карлотта откинулась в кресле и хрипло пробормотала:

– Премия Каллас?..

Энцо, понимая, что доктор Гримальди допустил оплошность, нарочито непринужденно вставил:

– Карлотта, разве я вам не говорил? Помимо прочих обязанностей, доктор Гримальди руководит Фондом Марии Каллас…

– …который учредил премию Каллас, – продолжил тот. – По итогам международного конкурса она присуждается лучшей певице мира.

Карлотта, с трудом выговаривая слова, воскликнула:

– Она… она… она создала эту премию?!

– Эта гениальная женщина думала не только о себе, – откликнулся доктор Гримальди. – Перед смертью она выделила часть денег на этот фонд, чтобы артисты могли получить признание. Какая щедрость! Наша премия уже открыла многих талантливых певцов. Все великие чем-то обязаны Каллас. Вручение премии будут транслировать несколько европейских телеканалов.

В горле Карлотты что-то булькнуло.

Мужчина с горячностью произнес:

– Премия Каллас – это прекрасная возможность напомнить публике о вашем месте в оперном искусстве! В конце концов, вы были коллегой Марии Каллас!

Комната начала заволакиваться пеленой, Карлотта задыхалась, ее охватило беспокойство.

– Кол-ле-га?.. – с трудом выдохнула она.

Энцо повел себя безупречно: догадавшись, что его спутнице совсем худо, он перехватил инициативу, горячо поблагодарил доктора Гримальди, пообещал, что они вместе с Карлоттой все обдумают и незамедлительно дадут ответ, но главное – они больше его не удерживают, ведь у него так много работы.

Доктор Гримальди снова поцеловал руку Карлотты, отпустил несколько комплиментов, каждый из которых казался еще банальнее предыдущего, и, щелкнув каблуками, ушел.

Разгневанная Карлотта Берлуми боялась, что не сможет сдержать гнев: врачи говорили, что ей следует опасаться апоплексического удара, так как сердце может отказать в любой момент. Откинувшись в кресле, вцепившись в подлокотники, сдвинув колени, она напрягла шею и заставила себя размеренно дышать, чтобы восстановить самообладание. Вдох. Выдох. Вдох. Раз. И раз. И два. Вот… Она расправила юбку артритными руками. Как всегда, Каллас отравила ей радость… Даст ли она Карлотте хоть день передышки? Неужто придется бороться с соперницей до последнего вздоха?

Энцо предложил ей выпить чая и с милосердной улыбкой протянул несколько конфет. В целом поведение юноши было весьма похвальным: стоило плешивому болвану упомянуть Каллас, как Энцо вступил в разговор и сумел удержать ее от вспышки ярости.

– Дед! – вдруг крикнул Энцо.

Он вскочил и бросился к старику, который робко вошел в чайный салон.

– Энцо, ты говорил, что бываешь здесь каждый день после обеда, вот я и решил сделать тебе сюрприз.

Они обнялись. Энцо подвел его к столику и с гордостью представил спутнице.

Карлотта, желая сделать приятное мальчику, промурлыкала:

– Добрый день, синьор.

Тот опустился перед ней на колени:

– Карлотта, ты меня не узнаешь?

Его поведение изумило и Энцо, и Карлотту. В голосе старика звучало лихорадочное волнение, он утратил самообладание. Съежившись, дрожа, он смотрел на нее сияющими глазами.

– Ты не узнаешь меня? Фабрицио? Фабрицио Понци. Из Римини.

Благожелательно настроенная Карлотта порылась в памяти.

– Римини… Я пела в Римини.

– В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году.

– Верно, в пятьдесят шестом я пела Мими в «Богеме».

– Ну же… Я Фабрицио!

– Синьор, я не могу помнить всех зрителей в Римини.

– Я Фабрицио! Карлотта, я ведь был не просто зрителем.

Карлотта покачала головой, не в силах вспомнить.

– Карлотта, я был…

Он смущенно повернулся к Энцо, призывая его отойти в сторону, но Энцо, утративший дар речи, не реагировал. Решив смириться с его присутствием, Фабрицио продолжил:

– В конце концов, мой внук уже мужчина, он поймет. Карлотта, целых три недели я был твоим… верным рыцарем.

– Моим…

Слова показались ей такими же нелепыми, как и этот старый пердун.

– В общем, Карлотта, неужели ты не помнишь парня, который работал на пляже? Приносил матрасы и зонтики?

– Да, – сказала Карлотта, успокоившись. – Его я очень хорошо помню.

– Это я, Карлотта!

Карлотта уставилась на него, осмотрела с ног до головы и простонала:

– Боже мой! Этого не может быть!

Фабрицио просиял, довольный тем, что она его узнала.

– Мой бедный Фабрицио, что с тобой случилось?

– Ничего…

– Ну да! Ты был высокий, смуглый, у тебя были длинные вьющиеся темные волосы, ты…

– Карлотта, я постарел.

– Почему ты постарел? – Она посмотрела на него сурово, неожиданно враждебно.

– Почему?.. – повторил он, ошеломленный.

– Как ты смеешь являться в таком виде? Думаешь, мне это нравится? – Она ткнула в него пальцем. – Думаешь, мне приятно узнать, что я спала с… этим? – Ее глаза наполнились слезами. Она прошептала: – Фабрицио – одно из моих самых дорогих воспоминаний, глубоко в сердце как одну из радостей своей жизни я хранила те три недели, когда была счастлива, три недели, когда у моих ног, в моей постели был самый красивый и стройный парень на всем побережье, тот, кого жаждали все женщины. И тут появляешься ты, и я вижу вот это. – Она отвернулась, возмущенная, опустошенная. – Ты запятнал мое воспоминание.

– Карлотта…

– Уходи. Не настаивай. Я буду говорить только с тем Фабрицио, которого знала, а не с его дедом. Уходи. Во имя прошлого, убирайся с глаз моих!

Энцо вскочил, оскорбленный тем, что Карлотта своим эгоистичным поведением оскорбляет деда. Но Карлотта, опередив его вмешательство, резко встала, решив покинуть кафе. На предельной скорости, доступной ее скованному артритом телу, она бросилась к выходу, пошатываясь от нахлынувших эмоций. Ярость и сила воли помогли ей пробиться к светлому проему меж двух колонн. Подавшись вперед, она увидела какую-то старуху с искаженным от напряжения лицом, которая шла ей навстречу.

Соперница

Карлотта агрессивно прорычала:

– Простите, дайте пройти.

Старуха остановилась, угрюмо уставившись на нее. Карлотта сделала резкий жест, повелевая назойливой особе убраться с дороги, но та повела себя точно так же. Внезапно до Карлотты дошло, что она стоит не у выхода из кафе, а перед зеркалом, огромным настенным зеркалом, и древняя развалина с кричащим макияжем – это она сама. Вскрикнув от ужаса, она рухнула на пол.

Через несколько дней в церкви больницы, где умерла Карлотта, отслужили мессу. Присутствующих было раз-два и обчелся: Энцо, его дед, медсестра и рыжеволосый мальчик-рассыльный из ее гостиницы. После длительных поисков Энцо удалось связаться с соседом Карлотты. Аргентинец подтвердил, что никто из знавших эту даму, ни приятели, ни ученики, не счел нужным отправиться в Милан на похороны. Поэтому юный гид взял на себя труд после отпевания, проведенного здешним кюре, лично произнести панегирик покойной. Проследив творческий путь Карлотты по тем отрывочным сведениям, которые удалось собрать, он заключил:

– Карлотта Берлуми посвятила свою жизнь опере, и ничто не доставляло ей большего наслаждения, чем оперное искусство. Поэтому в память о Карлотте прозвучит молитва из «Тоски» – «Vissi d’arte, vissi d’amore».

Из динамиков вырвался бархатистый голос – он взмыл ввысь, лаская каменные своды. «Я жила искусством, жила любовью; я никогда никому не причиняла зла», – напевно шептала певица. То ли исповедь, то ли мольба – пронзительно-острое ощущение присутствия страдающей женщины, ее долгое дыхание, голос, который, порой захлебываясь от эмоций, проникал в душу слушателя и в смятении вопрошал: «Так почему? Почему, боже мой? За что мне это?» Какой смысл в искусстве, если мы по-прежнему страдаем от жестокости мира?

Это было не просто пение, но полет души, в которой соединились все человеческие устремления, – души, принесенной в жертву во имя красоты и никак за это не вознагражденной. Дыхание вырывалось из земных глубин и возвращалось туда. Пьянящий голос не был безупречно послушным: даже когда певице удавалось его обуздать, в этих звуках прорывался крик. Крик укрощенной боли.

Пронизанные его мощью и отчаянием, Энцо и его дед прослезились.

Дед наклонился к внуку:

– Мальчик мой, неужели тебе в конце концов удалось раздобыть ее записи?

Энцо поджал губы и скорчил гримасу. Люди в темных костюмах подняли гроб. Тело Карлотты Берлуми медленно покидало часовню под звуки «Vissi d’arte» в исполнении Марии Каллас; по лицам священника, мальчиков-хористов и даже привычных к подобным церемониям гробовщиков текли слезы.

Примечания

1

Карло Мария Джулини (1914–2005) – итальянский оперный и симфонический дирижер, в послевоенные годы основал оркестр RAI в Милане. После того как его заметил великий Тосканини, а потом Виктор де Сабата, Джулини стал главным дирижером «Ла Скала», а после серии спектаклей «Травиаты» в постановке Лукино Висконти, где пела Мария Каллас, сорокалетний маэстро обрел мировую известность. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Рената Тебальди (1922–2004) – итальянская оперная певица, обладавшая лирико-драматическим сопрано редкой красоты и силы. Поклонники Тебальди считали, что ее тембр роскошнее, чем у Каллас, голос больше по объему и куда сильнее. Дискуссии в прессе лишь подогревали интерес к соперничеству. Известно, что 16 сентября 1968 года Каллас пришла за кулисы Метрополитен-оперы, чтобы поздравить Тебальди с удачным выступлением. Последние концерты Тебальди дала в 1976-м. Газеты, где сообщалось о ее кончине, пестрели заголовками: «Умерла соперница Марии Каллас».

3

Знаменитая ария Чио-Чио-Сан из оперы Джакомо Пуччини «Мадам Баттерфляй» (1904).

4

В ясный день желанный

пройдет и наше горе.

Мы увидим в дали туманной

дымок вот там, на море (ит.).

5

В Италии первую медицинскую помощь могут оказывать и пожарные, имеющие соответствующую лицензию.

6

Вагальная реакция – вызванная сильным стрессом кратковременная, преходящая потеря сознания из-за внезапного снижения артериального давления, частоты сердечных сокращений и мозгового кровотока.

7

Этторе Кампогальяни (1902–1992) – итальянский композитор и педагог, преподавал вокал в консерваториях Пармы и Милана, а позже работал в оперной школе при «Ла Скала». Среди его учеников числятся такие знаменитости, как Рената Тебальди, Рената Скотто, Мирелла Френи, Ферруччо Фурланетто, Руджеро Раймонди, Лучано Паваротти, Карло Бергонци, Антонио Каранджело и Джулиано Бернарди.

8

Предельно высокий звук для лирического и лирико-драматического сопрано.

9

Ария Аиды из третьего действия одноименной оперы Верди «O cieli azzuri». Аида, ожидая Радамеса, поет, что он придет проститься с ней и «темные водовороты Нила станут ей могилой».

10

Виктор де Сабата (1892–1967) – итальянский оперный дирижер и композитор, в 1929–1957 годах – главный дирижер «Ла Скала».

11

Ангостура – популярный в Венесуэле крепкий алкогольный напиток (экстракт кожуры померанца, кореньев горечавки, имбиря, аптечного дягиля, коры хинного и ангостурового дерева, мускатный орех, гвоздика, кардамон, орех, галгант, корица, цветы муската и сандалового дерева).

12

«Джоконда» (1876) – опера Амилькаре Понкьелли на либретто Арриго Бойто по пьесе Виктора Гюго. «Макбет» (1847) – ранняя опера Джузеппе Верди на либретто Франческо Марии Пьяве и Андреа Маффеи по одноименной трагедии Шекспира. «Турандот» (1927) – последняя опера Джакомо Пуччини, написанная на сюжет комедии Карло Гоцци.

13

Джованни Баттиста Менегини (1896–1981) – итальянский промышленник, большой любитель оперы, импресарио, а затем и супруг Марии Каллас, старше ее на 28 лет. Их развод состоялся в 1960 году, что не помешало ему, воспользовавшись завещанием 1954 года, после смерти певицы отсудить у наследников все когда-то подаренные им драгоценности и половину ее состояния.

14

Судя по всему, речь идет о турецкой певице-сопрано La Diva Turca – Лейле Генджер (1928–2008); критики часто сравнивали ее с Марией Каллас, причем не в пользу последней.

15

Джаннина Аранджи-Ломбарди (1891–1951) – итальянская певица, блистательное сопрано. Покинув оперную сцену в зените славы, она преподавала в Миланской консерватории, а затем в конце 1940-х годов в Анкаре. Среди ее учеников была и Лейла Генджер.

16

Итальянский режиссер Лукино Висконти (1906–1976), сын герцога Висконти ди Модроне, в 1940–1950 годы много работал в театре и осуществил несколько постановок на оперной сцене, в частности поставил в «Ла Скала» «Весталку» Спонтини (1954), «Сомнамбулу» Беллини (1955, 1957), «Травиату» Верди (1955), «Ифигению в Тавриде» Глюка (1957) с Марией Каллас.

17

«Тоска» (1900) – единственная опера, написанная Пуччини на историческую тему; либретто Луиджи Иллики и Джузеппе Джакозы по одноименной драме Викторьена Сарду; действие оперы происходит в эпоху наполеоновских войн.

18

Перенос действия опер в другое временное пространство – по сей день весьма распространенный прием в современном оперном театре (например, в 2022 году режиссер Пол Каран поставил в Мариинском театре «Тоску», также перенеся действие в эпоху Муссолини). Однако в середине ХХ века постановщики не отступали от прописанного в либретто сюжета, тем более что в тексте оперы неоднократно упоминается Наполеон Бонапарт.

19

В либретто «Тоски», созданном на основе пьесы Викторьена Сарду, точно зафиксированы место и время действия: Рим, церковь Сант-Андреа и замок Св. Ангела, 17 июня и утро 18 июня 1800 года, вскоре после победы Наполеона над австрийскими войсками в битве при Маренго.

20

«Весталка» (1807) – музыкальная трагедия Гаспаре Спонтини. По сюжету главная героиня-патрицианка Юлия, жрица храма Весты, разрывается между долгом и любовью к римскому полководцу Лицинию.

21

Сопрано lirico spinto – лирическое сопрано с ярко выраженной вокальной атакой.

22

Божественной (ит.).

23

Насмешки (ит.).

24

Soprano assoluta – певица с голосом необыкновенной силы и диапазона, способная исполнять репертуар, предназначенный для разных типов женских голосов (меццо-сопрано, драматическое, лирическое и колоратурное сопрано).

25

Базилика Сан-Петронио – собор на Пьяцца Маджоре в Болонье, один из крупнейших храмов Италии, где находится самый старый орган в мире.

26

Готский альманах – ежегодный справочник по генеалогии европейской аристократии, издававшийся с 1763 по 1944 год.

27

Франко Корелли (1921–2003) – один из величайших оперных певцов в истории, героический тенор, обладавший мощным голосом и совершенной вокальной техникой. Герберт фон Караян говорил о нем: «Голос героической силы и необычайной красоты, исполненный мрачной чувственности и таинственной грусти, но прежде всего – голос грома и молнии, огня и крови…» 9 апреля 1953 года Корелли впервые выступил с Марией Каллас в Риме; «Норма» имела грандиозный успех. Впоследствии Корелли и Каллас вместе пели в «Аиде», «Тоске», «Норме», «Весталке», «Федоре», «Пиратах» и «Полиевкте». Корелли неизменно поддерживал Марию Каллас в самых различных обстоятельствах.

28

«Квиринале» – старинный отель, расположенный на Виа Национале, в том же квартале, что и Римская опера, в нескольких минутах ходьбы от театра. Изначально этот дворец, построенный в 1573 году, служил летней резиденцией папы римского Григория XIII.

29

Орден «За заслуги перед Итальянской Республикой» – высшая награда Италии.

30

Анита Черкетти (1931–2011) – итальянская оперная певица, драматическое сопрано.

31

Диапазон Марии Каллас составлял почти три октавы (от фа-диез малой октавы до ми третьей). В рецензии на концерт, который она дала 11 июня 1951 года во Флоренции, критик Рок Феррис написал: «Ее контр-ми и контр-фа взяты в полный голос».

32

«Миланезе» – классический итальянский кекс с изюмом и цукатами.

Content

Эрик-Эмманюэль Шмитт
Соперница

Примечания