Лачин Хуррамитский

RAF, и особенно Ульрика Майнхоф

памяти Ингрид Шуберт

Кто не берётся за оружие — тот умирает. Кто не умирает — того погребают заживо: в тюрьмах, бездушных каменных стенах новых домов, детских садах и переполненных школах, в новеньких, с иголочки, прекрасно обставленных кухнях, бесчисленных спальнях дворцов…

Ульрика Майнхоф

Когда я думаю обо всех этих событиях, всё это кажется мне специально придуманной легендой, поэмой, литература переплетается с жизнью, смерть — с типографскими гранками, настоящее — с прошлым и будущим, причём будущее — это мы, сегодняшние…

2013 г.[1]

Предисловие ко второму варианту

О РАФ, и особенно Ульрике Майнхоф, я собирался написать статью примерно в 7000 слов. Не вышло — велика тема, а вышло ок. 48000 слов, опубликованных в электронном журнале «Новая литература». Заодно в ходе работы выяснилось, что тема не просто велика, а грандиозна, это не роман, а эпос. В художественной литературе объятие темы потребует не «Братьев Карамазовых», а «Ругон-Маккаров» или даже «Человеческой комедии». Словами Варлама Шаламова о сталинских лагерях, для полного разбора темы понадобятся «два Достоевских или три Льва Толстых». Потому работа продолжилась, поначалу непроизвольно, как сбор новой информации. Словами из романа Германа Мелвилла «Моби Дик, или Белый кит», настольной книги одного из командиров РАФ Гудрун Энслин, «Есть такие предметы, разобраться в которых можно, лишь принявшись за дело с методической беспорядочностью» (глава LXXXII, «Честь и слава китобоя»).

Второй вариант больше первого в 2,3 раза. Устранены многие десятки неточностей. Аналитическая часть сильно переработана. (Публикация первого варианта в «Новой литературе» сохраняет значение как иллюстративный материал: более 100 фотографий, самая большая подборка в Рунете, если не Интернете в целом. Многих из них в Рунете больше нет.)

Процитированные источники обнародованы в русском и немецком Интернете. Простейший способ их найти на немецком: в конце статей немецкой Википедии на тему РАФ даны ссылки — на интервью, статьи, монографии, отчёты медкомиссий, судебные протоколы, полицейские рапорты. Желающим уличить во лжи: «я готов пятьдесят раз подряд метать с вами копья и берусь каждым копьём выбивать вас из седла, проломив ваш боевой шлем» («Моби Дик», XXIV, «В защиту»).

О затраченном времени, при всей преданности художественной литературе, жалеть не приходится. Ибо, заменив «китобойный промысел» на «левая герилья» (герилья — партизанская война, исп.), скажу словами из «Моби Дика»: «Чем глубже погружаюсь я в изучение китобойного промысла, проникая в своих исследованиях к самым его истокам, тем сильнее поражают меня его слава и древность. Когда же я обнаруживаю, что столь многое количество полубогов, героев и всевозможных пророков так или иначе содействовали его возвеличению, меня пронизывает гордое сознание того, что и сам я, хоть и на весьма незначительных ролях, всё же принадлежу к этому славному братству» (LXXXII, «Честь и слава китобоя»).

«Что же до меня самого, то, если во мне ещё есть что-то, доселе скрытое, но важное и хорошее; если я когда-либо ещё заслужу истинное признание в этом тесном, но довольно загадочном мире, которым, быть может, не так уж напрасно горжусь; если в будущем я ещё совершу что-нибудь, что, в общем-то, скорее следует сделать, чем оставить несделанным; если после моей смерти душеприказчики или, что правдоподобнее, кредиторы обнаружат в моём столе ценные рукописи, — всю честь и славу я здесь заранее припишу китобойному промыслу, ибо китобойное судно было моими Йельским колледжем и Гарвардским университетом» («Моби Дик», XXIV, «В защиту»).

Что до меня: если во мне есть нечто скрытое, но важное и хорошее; если я заслужу признание в этом тесном, но загадочном мире; если совершу нечто, что скорее следует сделать, нежели забросить; если после моей смерти кредиторы обнаружат в моём столе ценные рукописи, — всю честь и славу надлежит приписать левой герилье, ибо её история стала моим университетом.

В работе над книгой помогли (в алфавитном порядке) Згонников Пётр Тимофеевич, Синичкин Евгений Эдуардович (авторы «Новой литературы») и Тарасов Александр Николаевич. Згонников сделал десятки замечаний, часть коих учтена, и, как психиатр по образованию, выправил ошибку, когда я позорным образом перепутал двух немецких психиатров. Синичкин сделал ок. 300 пространных замечаний, составивших едва ли не целую книгу (многие учтены). Тарасов взял на себя труд трижды прочесть 2 редакцию, в результате чего сделал ок. 370 замечаний (почти все учтены). (Ряд сведений приведён из статей Тарасова в форме почти дословных цитат, незакавыченных.)

Надобно, однако, признаться:

«…всякое дело рук человеческих, объявленное законченным, тем самым уже является делом гиблым.

Ибо мелкие сооружения доводит до конца начавший архитектор, истинно же великие постройки всегда оставляют ключевой камень потомству! Вся эта книга — не более как проект, вернее, даже набросок проекта» («Моби Дик», XXXII, «Цетология»).

Предисловие

История РАФ (Rote Armee Fraction, Фракции Красной армии), действовавшей в 1971–1998 гг., признана Западом самой мрачной и запутанной страницей истории послевоенной Европы. Мрачной — можно оспорить, или добавить «героической», «романтической», «легендарной», но что запутанной — бесспорно.

О РАФ повествуют тысячи статей, монографий и художественных произведений суммарным тиражом в миллионы экземпляров, ок. 40 художественных и документальных фильмов, о каждом её руководителе — ряд книг. 95 % этого написано и снято жульём и невеждами. Александр Тарасов писал как-то о самой, на его взгляд, грубой ошибке пишущих о РАФ по-русски — один из них перепутал пол детей Майнхоф, приняв дочерей за сыновей. Назову ещё ошибку такого рода — в одной из статей Фредерик Краббе, брат Ханны-Элизы, превратился в её сестру, Фредерику (так среди рафовцев появился свой поручик Киже — Фредерика Краббе). Но встретил я и худшее — один из авторов принял двух видных рафовцев, Баадера и Энслин, за одного человека, смешав воедино их биографии, и это при том, что они разного пола (только вот не помню, в образе мужчины он их «слил воедино», или женщины).

Не лучше обстоит дело и с фотографиями. Под видом портрета какого-либо из рафовцев выставляются фотографии актёров, сыгравших их в кино, без пояснений (особенно с этим не повезло Энслин). Одна из фотографий Астрид Проль часто выдаётся за портрет Майнхоф. Снова вспоминаются Ханна-Элиза и Фредерик — одна из фотографий Ханны-Элизы подписана «Фредерика Краббе».

Эмблема RAF

В Германии РАФ знают несравненно лучше, но именно в ФРГ — и США с Израилем — о них опаснее всего писать правду, и именно в них рафовцы оклеветаны более всего (в этих государствах РАФ продолжает считаться преступной организацией). Причины этого и приёмы очернителей будут разобраны ниже.

Попытаемся выяснить:

1. Откуда на Западе 1970–1990‑х взялись красноармейцы?

2. За что их «сажали», сводили с ума и убивали на Западе, а советские СМИ называли «провокаторами» и «агентами ЦРУ»?

Западный Берлин в 1950‑е годы

3. Чем немецкие красноармейцы особо неприятны многим людям?

4. Почему российские СМИ их особенно ненавидят и замалчивают? Русская литература о них беднее не только немецкой, но и английской, французской, итальянской и испанской (то же касаемо переводов).

5. Какие подтасовки и клевета идут в дело в разговоре о них?

6. Чего они хотели и чего добились?

7. Какие уроки можно извлечь из их деятельности?

8. Какое отношение имеет РАФ к сегодняшней постсоветии? В частности, к России?

Насколько удадутся ответы, судить не автору. Но «…вы либо сделаете для себя необходимые выводы, либо всегда будете испытывать недоверие к одной из самых жутких, но от этого ничуть не менее правдоподобных историй, какие только остались в памяти человечества» («Моби Дик», LXXVI, «Стенобитная машина»).

Историческая справка

Германия 1949–1990 гг. состояла из западной Федеративной Республики Германии (ФРГ), члена НАТО, и восточной Германской Демократической Республики (ГДР) советского образца.

Столицей ФРГ был Бонн.

Западный Берлин имел статус самоуправляемого образования под руководством «Межсоюзнической комендатуры» — оккупационных властей США, Великобритании и Франции (каждая оккупационная сторона имела своего коменданта). Войск и дипломатических отношений не имел. Его граждане имели отдельные паспорта. Валютой была марка ФРГ.

Главные действующие лица

Ульрика Мария Майнхоф

Родилась 7 октября 1934 г. в Ольденбурге. Потомок классика немецкой литературы Фридриха Гёльдерлина. Праправнучка поэта и профессора филологии Карла Гис Брехта. Правнучка известного теолога профессора Юлиуса Кёстлина (1826–1902). Внучатая племянница основоположника немецкой африканистики, знаменитого лингвиста и миссионера Карла Майнхофа (1857–1944). Отец, Вернер Майнхоф, доктор искусствоведения, директор музея; мать, Ингеборга Майнхоф, философ и доктор искусствоведения (большая редкость для тогдашних женщин).

Двоюродный дед, классик африканистики, возможно, был съеден каннибалами во время очередного путешествия по Африке. Вероятно также, что двоюродный дед Ленина, известный ихтиолог Веретенников, съеден бенгальским тигром во время научной командировки в Индию. Совпадение редчайшее — двоюродные деды, известные учёные, съедены в научной командировке, в обоих случаях это недоказуемо, хотя весьма вероятно, оба поклонники сказок (Карл Майнхоф собирал африканские, Веретенников написал статью о пушкинской «Сказке о золотом петушке») — и для довершения сего невероятия остаётся, чтобы Майнхоф тоже стала классиком леворадикального движения.

Ульрика Майнхоф

В 1940‑м Ульрика остаётся без отца. Ингеборга Майнхоф сближается с 20‑летней студенткой Ренатой Катариной Римек. В 1943‑м Римек переселяется к ней.

По окончании Великой Отечественной земля Вюртенберг оказывается в советской зоне; в городе Йене, где пребывает Ингеборга Майнхоф, размещён советский военный гарнизон. Ингеборга, как дипломированный нацистский философ и искусствовед, регулярно проходила идеологические переаттестации, в подтверждение, что её тексты соответствуют требованиям нацистского государства. В советской оккупационной зоне с такой биографией нельзя было получить работу по специальности. Ингеборга с двумя дочерьми и Римек перебираются в американскую оккупационную зону, в Бад-Бернек, где преподают в начальной школе, а летом 1946‑го — в Ольденбург, где многие знали покойного Вернера Майнхофа. Женщины устраиваются лекторами на курсах повышения квалификации школьных учителей.

В 1949‑м Ингеборга умирает от рака трахеи. Опекуншей сестёр Винке (1931–2017) и Ульрики становится Рената Римек. Помогает сёстрам и дед со стороны матери, ежемесячно переводя им небольшие суммы денег.

В 1946–1952 гг. Ульрика учится в ольденбургской католической школе Либфрауэншуле, некоторое время в школе Рудольфа Штайнера в Вуппертале. Мечтает стать монахиней или сестрой милосердия, спасающей раненых на фронте. Школьницей сбегает с уроков, относя продукты беженцам из бараков на окраинах. «Ты закончишь жизнь или в канаве, или в монастыре», сказала ей как-то монахиня из школы. (Настоящие христиане, из коих была маленькая Ульрика, этим и кончают. Но: «Живи Иисус сегодня, он был бы партизаном» (священник Камило Торрес Рестрепо, основатель Теологии освобождения). Этого монахиня не учла, впрочем, сказано это будет годами позже.)

Учителя отмечают также большие литературные способности Майнхоф.

Под влиянием Римек она вступает в организацию «Братство святого Михаила», готовясь стать монахиней, подвизающейся в зонах военных конфликтов. На неё сильно влияют труды Бертрана Рассела.

В 1952‑м Ульрика с матерью переезжают в Вейльбург, в земле Гессен, где Римек становится профессором педагогического института и преподавателем на курсах повышения квалификации учителей, а Ульрика — местной знаменитостью среди сверстников, основателем школьной газеты «Спектрум».

С апреля 1955‑го учится в Марбургском университете (философия, педагогика, психология и немецкая литература). В конце 1955‑го переходит к изучению истории искусств и историографии. Живёт замкнуто, в небольшой меблированной комнате. Регулярно посещает университетскую церковь, чей пастор Карл Бернхард Риттер (1890–1968) и основал вышеупомянутое «Братство святого Михаила». В университете встречает школьного товарища Вернера Линка и по его совету начинает посещать лекции профессора марксиста Вольфганга Абендрота, видного деятеля социал-демократической партии. Последний учит, что даже наилучшее капиталистическое общество всегда будет хуже самого плохого социалистического. Абендрот сильно воздействует на Майнхоф.

С лета 1956‑го читает публикации противников ядерной войны Роберта Юнгка (1913–1994; не путать с Юнгом), Карла Бехерта (1901–1981), христианских пацифистов (особенно Фридриха Фёрстера) и антифашистских теологов Карла Барта (1886–1968) и Дитриха Бонхёффера (1906–1945).

В конце октября, после встречи с западногерманскими коммунистами в Восточном Берлине, вступает в Коммунистическую партию Германии, когда уже начались судебные процессы против её членов (с августа КПГ запрещена). Майнхоф преступила закон. В результате с ней разрывает жених, Лотар Вайлик. Но это мелочи жизни. «И посмотрим, заставите ли вы меня свернуть. Меня заставить свернуть? Это вам не под силу, скорее вы сами свихнётесь; вот оно, превосходство человека», «И нет ни преград, ни поворотов на моём железном пути!» («Моби Дик», XXXVII, «Закат»). Железный путь начался, в 21 год, в середине жизни. Остановок не будет.

(Впрочем, партия её тоже не удержит. Не удержит и христианство. Остановок не будет вообще.)

Вследствие «затхлой мещанской атмосферы» университета Майнхоф переводится в зимний семестр 1957‑го в университет Мюнстера, католического центра земли Вестфалия. Тут её жизнеописатели иногда вспоминают, что Мюнстер когда-то был очагом леворадикального движения Германии — в 1534–1535 гг. он принадлежал мельхиоритам, основателям Мюнстерской коммуны. Добавим, что родилась Майнхоф на 400‑летие восстания. Есть ещё две связующие черты, о них будет сказано позже.

В Мюнстере на Майнхоф сильно влияет испанский философ-марксист Мануэль Сакристан Лусон, позже переводивший на испанский сочинения Майнхоф. Майнхоф регулярно пишет статьи для двух студенческих христианских журналов, выступая противником ядерного оружия с позиций Нового завета. Получает Национальную стипендию для одарённых студентов. В том же 1957‑м поступает в докторантуру.

В характеристике, данной учителями, отмечается: «Исключительные способности к филологии». Но, как и Ницше, в научном мире Майнхоф не приживётся, даже филологическом, где они перспективнее всех, более того — оба особо запрезирают именно своих латентных сослуживцев. Возможно, в том вина не самой филологии, а её представителей.

В апреле 1958‑го основывает «Студенческую рабочую группу за Германию, свободную от ядерного оружия». В листовке призывает к сопротивлению ядерному вооружению, сравниваемому с нацизмом: «Мы не хотим снова признавать себя виновными перед богом и человеком за преступления против человечества».

На базе университета по инициативе профессоров, учёных, деятелей искусства, студенческих объединений и профсоюзов создан антивоенный, антиядерный комитет. В него вошли видные политики (например, будущие бургомистры Западного Берлина Генрих Альбертц и Вилли Брандт (будущий канцлер)). В конце мая 1958 г. в 10 университетах страны проходят массовые антиядерные демонстрации и митинги протеста против милитаризации ФРГ. 20 мая на митинге 23‑летняя Майнхоф впервые выступает с речью. В дальнейшем выступает часто и с неизменным успехом, обнаружив большой ораторский дар. Многие признаются, что после неё им неловко выходить на трибуну. В июне подготавливает антиядерный конгресс в Западном Берлине. Основывает студенческий журнал «Аргумент». В июле вступает в Социалистический союз немецких студентов (CCНС), молодёжную организацию Социал-демократической партии Германии (СДПГ). С ноября по декабрь — член студенческого совета университета, но исключена после публикации её статьи о студентах-неофашистах. Выступает в «Аргументе» за безъядерную Центральную Европу, критикует политику правительства Конрада Аденауэра как «возрождение воинствующей немецкой мании величия и духа мести».

«Не дай политике проглотить себя», предостерегает подопечную Римек. Но: «И посмотрим, заставите ли вы меня свернуть. Меня заставить свернуть? Это вам не под силу, скорее вы сами свихнётесь; вот оно, превосходство человека». (Энслин, поклонница «Моби Дика», неслучайно станет соратницей Майнхоф.) Римек не понимает, что герилья уже начата, пока ещё неосознанно и без оружия.

(Сама Римек в конце 1950‑х становится активисткой пацифистского движения, в 1960‑м — соосновательницей «Немецкого союза мира».)

В 1959‑м Майнхоф избирается председателем студенческого союза университета и председателем янтиядерного комитета журналистов. Член «Комитета против ядерной смерти» — руководства университетского «Движения против атомной опасности». Публикует статьи в студенческих изданиях, участвует в радиопередачах, митингах и конференциях. 3–4 января в Западном Берлине, на Студенческом конгрессе против ядерного оружия, благодаря Майнхоф в итоговую резолюцию включены требование переговоров с ГДР и осуждение антикоммунизма режима Аденауэра. В ответ СДПГ исключает из ССНС сотрудников журнала «Конкрет», представлявшего ССНС на конгрессе.

В июне Майнхоф организовывает «Конгресс за демократию — против реваншизма и милитаризма». Подготовленная ею резолюция призывает к отмене военной службы, исключению из бундесвера бывших офицеров вермахта, переговорам с ГДР о постепенном воссоединении в нейтральное безъядерное государство.

25 марта решено разместить в стране ядерное оружие США и Великобритании — ФРГ лишается безъядерного статуса, в дальнейшем может стать ядерной державой. Противники ядерного оружия, во многом благодаря исключительной активности Майнхоф, добиваются проведения всенародного референдума по этому вопросу, пройдя все инстанции, но накануне голосования власти запрещают референдум — без объяснения. (Объяснение простое — согласно опросам, 80 % населения против ядерного оружия, страна охвачена антиядерными демонстрациями.) Участников антиядерного движения клеймят «подкупленными Советами» и официально ставят на учёт как «подрывных элементов».

С апреля 1959‑го Майнхоф — автор журнала «Конкрет» (название журнала из «бунтарских» соображений писалось со строчной буквы). С владельцем «Конкрета», Клаусом Райнером Рёлем, её познакомил друг из ССНС Рейнхард Опиц, в Гамбурге, ещё в сентябре 1956‑го.

Руководство СДПГ считает Майнхоф одной из 13 «ключевых фигур», ответственных за сильное полевение студентов.

26 июля — 4 августа присутствует на VII Всемирном фестивале молодёжи и студентов в Вене. Заинтересована Ницше, Бернини и архитектурой Ренессанса. Планирует защитить докторскую диссертацию в Гамбурге. С конца августа месяц пребывает в Йене (ГДР), занятая диссертацией об Эрхарде Вайгеле (1625–1699, математик, физик, астроном и философ, учитель Лейбница). В письме сестре высоко оценивает уровень образования граждан ГДР, но критикует догматизм правящей Социалистической единой партии Германии.

С октября, с 25 лет — единственная женщина из 7 человек редакционного отдела «Конкрета». Критикует применение пыток властями Франции в алжирской войне, поддерживает Кубинскую революцию. Начинает читать Мао Цзэдуна. Первая ведущая статья Майнхоф, «Мир делает историю», приветствует встречу Хрущёва и Эйзенхауэра в надежде на конец холодной войны.

С декабря 1960‑го прерывает работу над диссертацией, полностью отдавшись общественной деятельности. Все шестидесятые годы — ведущий автор «Конкрета», колумнист (каждый номер открывается её колонкой), в 1962–1964‑м — главный редактор. Владелец «Конкрета» Клаус Рёль считает её «мощной интеллектуальной машиной», способной вытянуть журнал. Расчёт Рёля блестяще оправдывается — «Конкрет» становится знаменитым, самым популярным журналом среди студенчества, выходя 200‑тысячным тиражом. Заодно под воздействием Майнхоф «Конкрет» настолько левеет, что уже 20 июня 1960 г. СДПГ прерывает с ним отношения.

Много позже Рёль напишет о Майнхоф в автобиографической книге: «С первого взгляда у меня возникла острая антипатия к ней. У меня сложилось чувство, что она испытывала то же по отношению ко мне. Она произвела на меня впечатление неинтересного человека, во всяком случае, не моего типа и не моего вкуса: слишком прямолинейная, без каких-либо минимальных норм приличия». А по позднейшим отзывам Майнхоф, при знакомстве Рёль показался ей скользким и ненадёжным циником. Майнхоф тут заслуживает больше доверия: Рёль дал характеристику тогда, когда хвалить её стало опасно.

Впрочем, пока, с 1959‑го, Майнхоф живёт с Рёлем, в декабре 1961‑го они вступают в брак. Будучи беременна на большом сроке, Майнхоф страдает от невыносимых головных болей, нарушений зрения и косоглазия. Учитывая, что её родители довольно рано умерли от рака (отец в 38 лет, мать в 40), медики советуют ей написать завещание. Дабы не навредить наркозом будущим близнецам, Майнхоф отлагает операцию, несмотря на дикие боли. Она также отказывается делать аборт. «У неё была железная воля» (Ян-Карл Распе, из речи на суде). (Буржуазные авторы пишут, что Майнхоф была плохой матерью, умалчивая, что минимум 90 % матерей на её месте легли бы на операцию сразу, не вынеся мучений.)

Беременность прерывают с помощью кесарева сечения в сентябре 1962‑го. Теперь, когда жизнь детей — Регины и Беттины — в безопасности, Майнхоф ложится на операцию. Операция на открытом мозге — по подозрению в опухоли — длится почти 5 часов. Гамбургский нейрохирург Рудольф Каутцкий обнаруживает за правым глазом Майнхоф доброкачественную опухоль, и зажимает её металлической скобкой. Майнхоф проводит в больнице 3 месяца. Мигрень и проблемы со зрением постепенно проходят.

Из всей этой истории Майнхоф выносит отвращение к наркотикам, с тех пор рвёт связи с любым потребителем даже лёгких наркотических средств.

Параллельно с этим в статье «Человеческое достоинство» Майнхоф расценивает планируемое правительством чрезвычайное законодательство как госпереворот, ибо оно противоречит конституции.

В первой половине шестидесятых известность Майнхоф стремительно растёт. Её начинают приглашать на ТV. В 1960‑м участвует в спонсируемом ГДР «Немецком союзе мира», для создания единой нейтральной Германии, в связи с чем знакомится с восточногерманским политиком Альбертом Норденом.

Министр обороны Франц-Йозеф Штраус, лидер Христианско-социального союза, подаёт на «Конкрет» и лично Майнхоф в суд, за фразу «Как мы спрашиваем своих родителей о Гитлере, так однажды наши дети спросят нас о Штраусе» (Майнхоф, «Гитлер в вас», май 1961‑го). Адвокатом Майнхоф выступает Густав Хайнеман, бывший министр внутренних дел, ушедший в отставку как противник милитаризации ФРГ. Единственное, чего добивается на суде Штраус, — дополнительной рекламы для Майнхоф, ставшей известной всей стране. (В октябре 1964‑го она вновь проедется по Штраусу как по «самому печально известному немецкому политику».)

В ноябре 1963‑го после покушения на Кеннеди публично рекомендует федеральному правительству освободиться от «старшего брата» США и проводить независимую внешнюю политику.

Во второй половине шестидесятых — одна из самых известных западногерманских журналистов, именуемая «самым блестящим пером ФРГ», «первым пером Германии», «самым острым политическим пером». Главное дело: борьба с готовящимся чрезвычайным законодательством (реставрацией десятков гитлеровских законов). Другие темы: права мигрантов, женщин. (К современному воинственному феминизму это не имело отношения, речь шла о равноправии полов. 17 августа 1946 г. Советская военная администрация в Германии издала приказ о равной оплате труда мужчин, женщин и молодёжи за одинаковую работу (впервые в немецкой истории), подтверждённый законом ГДР от 27 сентября 1950 г. о правах женщин, охране матери. Но в ФРГ 1960‑х подобного прогресса ещё не наблюдалось.)

В июне 1964‑го представитель компартии ФРГ Йозеф Ангенфорт, настороженный радикализмом Майнхоф, требует изменить название «Конкрета» и пересмотреть его содержание, иначе компартия разорвёт с ним. Юпп Ангенфорт (все называют его по молодёжной кличке) сам вроде бы не робкого десятка, и неоднократно бывал под арестом, но Майнхоф — для него уже слишком. В ответ Майнхоф и Рёль выходят из партии. «Меня заставить свернуть? Это вам не под силу, скорее вы сами свихнётесь; вот оно, превосходство человека». Далее Майнхоф действует как независимый журналист, в «Конкрете» позволяет себе критиковать редакцию. Её статьи выходят с фотографией паспорта и подписью автора.

Часто появляется в политических телепередачах. Известно: если участвует Майнхоф, смотрит вся молодёжь. Телерадиокомпания НR ценит её доклады как «тщательно подготовленные» и «концептуально продуманные», в частности, о холокосте и Варшавском гетто. Известный немецкий критик и публицист Марсель Райх-Раницкий (1920–2013, самый авторитетный литкритик ФРГ 1988–2001 гг.) позднее вспомнит, что, рассказывая ей о преступлениях нацистов в радиопередаче о Варшавском гетто, заметил слёзы у неё на глазах.

В 1965‑м Майнхоф даёт интервью в связи со студенческими волнениями в Свободном Университете Западного Берлина (на одном из университетских мероприятий студенты оттолкнули ректора от микрофона и перехватили контроль над собранием, раздавали листовки, где преподаватели объявлялись «профессиональными импотентами»).

«— Нам стало известно, что некоторые студенты Свободного университета планируют раздачу листовок против профессора Зильбаха. Можно ли назвать это угрозой или террором?

— Нет. Очевидно, речь идёт о намерении некоторых студентов выразить своё мнение несколько экстравагантным способом, пользуясь своим правом на оппозиционное мнение. Это чрезвычайно напугало профессора Зильбаха…».

В июле 1966‑го НR не принимает критику чрезвычайного законодательства со стороны своего же сотрудника, историка и знатока нацизма Иоахима Феста (1926–2006). Майнхоф организовывает акцию протеста. Дело доходит до полиции, и тут выясняется, что телефонные разговоры Майнхоф прослушивались. Она уходит из НR.

Обсуждает с журналистом Петером Кулмасом книгу об эмансипации и браке.

Гудрун Энслин

Родилась 15 августа 1940 г. в городке Бартоломе на юге Германии. Праправнучка Гегеля (сокурсника и друга молодости предка Майнхоф Гёльдерлина (и Шеллинга)) с отцовской стороны. Четвёртая из 7 детей евангелического пастора, видного теолога и художника Гельмута Ойгена Энслина и его супруги Ильзы.

Детство провела в Туттлингене (в той же земле, Баден-Вюртемберг). Росла в религиозной атмосфере. Гельмут Энслин — теолог политически левой ориентации. Гудрун с детства слышит разговоры на две темы — Библия и социальная несправедливость во всём мире. В школе она отличница. Подростком участвует в евангелистских организациях, организовывает приходскую работу для изучения Библии.

В 1958‑м как лучший ученик религиозной гимназии королевы Екатерины в Штутгарте послана на год на учёбу в США, в среднюю школу в Уоррене (штат Пенсильвания). В 1959‑м сдала экзамены на отлично, вернулась в ФРГ.

По воспоминаниям знавших Энслин, её главные черты — жажда мученического подвига, смерти за идею, крайний максимализм, ненависть к компромиссам. В 18–20 лет она отбрасывает пуританство в поведении, даже становится нудисткой, религиозные догмы спадают шелухой, но культ пострадавших за правду, мучеников, и идея справедливости — лучшее из Библии — остаются в сохранности. (Библейскими образами пропитан и излюбленный ею роман Мелвилла.) Нобелевский лауреат 1999 г. писатель Гюнтер Грасс, знавший Энслин начала шестидесятых, описывал её как человека с «врождённой ненавистью к компромиссам, верящего в Абсолют, совершенное решение».

Гудрун Энслин

«Ты начинаешь различать проблески смертоносной, непереносимой истины, той истины, что всякая глубокая, серьёзная мысль есть всего лишь бесстрашная попытка нашей души держаться открытого моря независимости, в то время как все свирепые ветры земли и неба стремятся выбросить её на предательский, рабский берег.

Но лишь в бескрайнем водном просторе пребывает высочайшая истина, безбрежная, нескончаемая, как бог, и потому лучше погибнуть в ревущей бесконечности, чем быть с позором выброшенным на берег, пусть даже он сулит спасение. Ибо жалок, как червь, тот, кто выползает обратно на сушу. О грозные ужасы! Возможно ли, чтобы тщетны оказались все муки?» («Моби Дик», XXIII, «С Рождеством Христовым!»).

(Это не совсем по-христиански — и любопытно, что именно эта глава носит самое «христианское» название в романе. Между тем, приводя цитату, я не думал об этом, просто так вышло. Символично, учитывая, что разговор идёт об Энслин.)

С 1960‑го, как и вышеупомянутые классики, учится в Тюбингенском университете (официально Университет Эберхарда и Карла) — педагогика, германистика, славистика, социология. Как и Майнхоф, стипендиат Национальной стипендии для одарённых студентов.

В феврале 1962‑го сближается с однокурсником Бернвардом Веспером, также стипендиатом Национальной стипендии для одарённых студентов, сыном известного поэта 1910–1930‑х Вилли Веспера. С 1963‑го замужем за ним. В том же году они основывают издательство «Новая литература» в Тюбингене. Издают антологию «Против смерти. Голоса немецких писателей против атомной бомбы» (германоязычных авторов из не одной только Германии), сборник стихов испанского поэта Херардо Диего. Из-за материальных затруднений не всё запланированное удаётся издать. Об этих трудностях и важности подобных планов для немецкой культуры Энслин пишет в сентябре 1963‑го в статье, вышедшей в газете «Немецкое слово».

В 1964‑м, сдав госэкзамен на учителя начальной школы, переводится в западноберлинский Свободный университет для изучения немецкой филологии. Как отличница получает стипендию Немецкого национального академического фонда. Пишет диссертацию о писателе, литкритике и музыковеде Хансе Хенни Яансе (1894–1959). Доктор наук Эрнст Хейнц скажет, выступая свидетелем на её судебном процессе: «За 52 года работы со студентами я не встречал столь необыкновенного студента. Она была талантлива, открыта и добра».

В 1964–1965‑м вместе с Веспером активно действует в СДПГ, из которой вышла Майнхоф в 1964‑м (борьба с готовящимся чрезвычайным законодательством, против союза с США во Вьетнамской войне, за право демонстраций). Впрочем, как и Майнхоф, Энслин считает партию недостаточно левой — и в 1966‑м выходит из СДПГ. На каникулах бесплатно работает в детских приютах.

Андреас Берндт Баадер

Родился 6 мая 1943 г. в Мюнхене. Потомок известного немецкого философа и теолога Франца Ксавера фон Баадера, автора термина «пролетариат». Сын историка, доктора наук и директора мюнхенского архива Берндта Баадера. Племянник известного в то время актёра и танцора Михаэля Крёхера, с коим долгое время постоянно общался. Воспитывался бабушкой, затем матерью.

В июне 1962‑го — участник т. н. «швабингских беспорядков» в Мюнхене. 21 июня в богемном районе Швабинг группа юных уличных музыкантов продолжает играть после 10:30 вечера, и городской советник вызывает полицию. Офицер полиции Антон Хейгл арестовывает 5 музыкантов. В результате ночью и последующие 4 дня идут уличные бои с участием 40 000 человек с обеих сторон, в том числе конной полиции. Прибывает молодёжь из других городов — старшеклассники, студенты и молодые рабочие. Арестовано ок. 400 человек, многие приговорены к тюремному заключению и штрафам. Большинство жалоб на полицейских безрезультатны. При этом бунтовщики не выдвигали политических требований, заявляя лишь о культурном самоопределении. Много позже историк Штефан Хемлер назовёт случившееся предвестием 1968 г.

Андреас Баадер

Это событие даёт толчок политическому развитию 19‑летнего юноши. «Знаешь, это ненормальная ситуация, если полиция борется резиновыми дубинками против поющей молодёжи», — говорит Баадер матери.

В 1963‑м переезжает в Западный Берлин, дабы избежать воинской службы в империалистическом государстве. Некоторое время работает на стройке. Живёт с художницей Элинор Мишель (1939–2007), в 1965‑м у них рождается дочь. (Воспитал последнюю муж Мишель, художник Манфред Хенкель (1936–1988).)

Пытается организовать приют для беспризорников, но местные власти заявляют, что детдом будет «портить внешний вид района» (бездомные дети, надо полагать, вид района не портили).

В 1966‑м на экраны выходит фильм итальянского режиссёра Джилло Понтекорво «Битва за Алжир» о борьбе алжирских городских партизан против французских колонизаторов в 1954–1962 гг. Во Франции фильм запрещён до конца десятилетия. Героика городской герильи оказывает большое впечатление на Баадера (фильм становится любимым для многих леворадикалов мира).

Ян-Карл Распе

Родился 24 июля 1944 г. в Зеефельде (Австрия). Потомок знаменитого писателя Рудольфа Эриха Распе, автора «Барона Мюнхгаузена». Сын крупного фабриканта, умершего в 1944‑м. Детство провёл в Восточном Берлине. Переехал в Западный Берлин к дяде и тёте в 1961‑м.

Вначале учился в Свободном университете на химика, перевёлся на факультет социологии.

Хольгер Майнс

Родился 26 октября 1941 г. в Гамбурге-Эймсбюттеле. Сын представителя торговой буржуазии Вильгельма Юлиуса Майнса (1907–1986). (Впрочем, вырос он в рабочем районе, и, как видно будет из дальнейшего, рабочая среда на него повлияла.) В детстве — член международной Христианской ассоциации скаутов, в 1957‑м — участник встречи («съезда») участников ассоциации в Саттон-Колфилде (Великобритания).

Ян-Карл Распе

С 1962‑го — студент Университета изобразительных искусств Гамбурга. В 1964‑м — участник оформления ряда спектаклей одного из гамбургских театров. Осенью того же года становится помощником оператора и оператором в телекомпании RIVA в Унтерфёринге.

17 сентября 1966 г. открывается Немецкая академия кино и телевидения в Западном Берлине. Майнс в числе 35 студентов, отобранных из 825 абитуриентов. Снимает документальные короткометражки, в частности, о больных туберкулёзом. В том же году участвует в демонстрации Социалистического союза немецких студентов против войны во Вьетнаме.

Хольгер Майнс

Хорст Малер

Родился 23 января 1936 г. в Хайнау. Сын дантиста. Правнук брата великого композитора Густава Малера. Как и Майнхоф, Энслин и Веспер, студентом был стипендиатом Национальной стипендии для одарённых студентов.

В 1962‑м пишет статью, где призывает ФРГ выйти из НАТО, но опубликовать её не удаётся. С 1964‑го — западноберлинский юрист. С того же года поддерживает контакты с представителями СССР и ГДР.

Хорст Малер

30‑летним становится первым немецким адвокатом, выигравшим дело в Европейской комиссии по правам человека (подав жалобу на длительное предварительное заключение финансового брокера Карла-Хайнца Вемхоффа). Самый известный в стране адвокат левых взглядов.

Прелюдия к хронике (1948–1969)

…народ (ФРГ — Л.) полуинформаторов и полуинформируемых, из которых первые говорят только половину того, что знают, а вторые получают только половину того, что должны знать. Народ, отягощённый предрассудками, окружённый разными табу, затянутый в корсет иллюзий так, что уже не способен ни верно оценивать свои выгоды и преимущества, ни трезво осознавать свои интересы.

Ульрика Майнхоф,

«Захолустье — и мелкотравчатое к тому же»

1955–1966

Ревизионизм СССР — обуржуазивание, тяга к мирному сосуществованию с капитализмом, отказ от мировой революции — влияет на коммунистические партии Запада, отказавшиеся от вооружённой борьбы. И западные революционеры уже не доверяют «парламентским коммунистам» пятидесятых годов, «игрокам в оппозицию», «шлюхам Системы» (Майнхоф, «Социал-демократия и ГКП», 1968 г.).

Западногерманская официозная «левая» СДПГ (вроде КПРФ) в 1966‑м становится союзником полуфашистов, «христианских демократов», войдя в правительство Кизингера, гитлеровца с 1933 г., сотрудника Геббельса. «Мирные коммунисты» (образца Зюганова и С. Кара-Мурзы) окончательно опозорились в глазах леворадикалов.

Как мы видели, Майнхоф ушла от промосковских псевдолевых примерно тогда же, в 1964‑м. В 1966‑м из СДПГ выходит 26‑летняя Энслин. Марксиста Абендрота, учителя Майнхоф в Марбурге, СДПГ сама исключает из своих рядов. Итальянского издателя Джанджакомо Фельтринелли (1926–1972) в 1958‑м исключают из итальянской компартии за публикацию «Доктора Живаго» Пастернака — а чуть позже он погибает в вооружённой борьбе с капитализмом, оказавшись более радикальным левым, чем ИКП.

В 1971‑м, уже подпольщиком, Майнхоф скажет о «мирных левых» с той убийственной иронией, что отличает её сочинения: «…их практика главным образом представляет собой только конкурентную борьбу интеллектуалов, соревнующихся друг с другом в лучшем понимании Маркса перед мнимой судейской коллегией (явно не рабочим классом, поскольку сам их язык уже исключает участие рабочего класса в обсуждении). Для них неприятнее, если их уличат в неверном цитировании Маркса, чем во лжи относительно их собственной практики. Страницы в своих примечаниях они указывают почти всегда верно, количество членов, которое они приписывают своим организациям, почти никогда не соответствует истине. Они боятся упрека в революционном нетерпении больше, чем продажности своих буржуазных профессий; для них важно получать бесчисленные учёные степени за исследование трудов Лукача; для них подозрительно, когда агитируют, используя учение Бланки» («Концепция городской герильи», глава 3).

Жан-Поль Сартр

Движение «молодых левых» Франции, Германии, Италии, США и Японии, порвав с официозными псевдолевыми, порождает студенческие бунты 1967–1972 гг.

На молодых левых влияют идеи латиноамериканской герильи (партизанской войны). Из герильи пятидесятых наиболее известна кубинская, победившая, но герилья охватила весь континент: Никарагуа, Парагвай, Венесуэлу. В шестидесятых — новый всплеск герильи, ставшей городской. Сочинения её теоретиков — аргентинца Эрнесто (Че) Гевары, бразильца Карлуса Маригеллы (1911–1969), перуанца Луиса де ла Пуэнте (1926–1965), колумбийца Фабио Васкеса (1940–2019) (тексты бразильца Карлуса Ламарки (1937–1971), возможно, тогда ещё не «дошли» до Европы), а также Мао Цзэдуна, Герберта Маркузе, Сартра и Режиса Дебре (1940 г. р.) — становятся подспорьем для европейских леворадикалов.

Второй источник новой леворадикальной идеологии — антифашизм. «Новые левые» (особенно немецкие и итальянские) опасались возрождения фашизма. «Не фашизм, а основа для его преодоления будет вновь вытравлена из новейшей немецкой истории» (Майнхоф, «Человеческое достоинство», 1962 г.). «Двусмысленная позиция политической, экономической, юридической и военной элит относительно фашистского прошлого и их явная поддержка геноцида во Вьетнаме оставляли без ответа вопрос, сможет ли возродиться фашизм в Германии» (Лутц Тауфер, интервью с заключенными рафовцами в 1992 г., «Они хотят нас сломить»). Выход фашистской диктатуры ожидался не из радикальных неонацистских групп, а из недр капитализма, как результат переворота, совершённого в интересах финансовой олигархии реакционной частью госаппарата. Это случилось в Греции 1967 г., где воцарились «чёрные полковники» генерала Патакаса, коим США выделили 7,5 млрд долларов (об этом статья Майнхоф «Путч — как учебное пособие»). США опробовали этот вариант в Сальвадоре в 1961‑м, в Бразилии, установив фашистский режим 1964–1985 гг., в Гватемале в 1970‑м, в Чили в 1973‑м, приведя к власти Пиночета, копировавшего нацистов вплоть до покроя одежды, в Уругвае того же года, в Аргентине в 1976‑м, то же случилось в Боливии 1980–1981‑го при Луисе Гарсиа Месе. В 1976‑м фашистский переворот лишь случайно не удался в Португалии. Власти Италии шестидесятых стояли на пороге этого варианта, напуганные популярностью компартии. Вышеупомянутый Джанджакомо Фельтринелли стал левым партизаном, именно опасаясь фашизации Италии.

Герберт Маркузе

Итак, две опоры леворадикалов — антифашизм и национально-освободительные движения. Они — бойцы Сопротивления Второй мировой, борющиеся с послевоенным фашизмом, и партизаны «третьего мира» на Западе. Американские «Уэзермены» называли себя пятой колонной Фронта национального освобождения Южного Вьетнама в США. Через несколько лет Хорст Малер заявит на суде: члены РАФ чувствуют себя не столько немцами, сколько пятой колонной третьего мира.

Режи Дебре

Образец поведения — латиноамериканские герильерос, объект солидарности — вьетнамцы.

1948–1966

Соединив истории концы,

Узнают молодые журналисты,

Что их демократичные отцы —

В недавнем прошлом убеждённые фашисты.

Дмитрий Косяков, «Поэтический номер» (о РАФ)

Группа западногерманской левой интеллигенции постепенно убеждается, что ФРГ правят гитлеровцы. «Слишком много старых нацистов сидит в армии, полиции, судах, министерствах — словом, в руководящих государственных структурах» (Майнхоф, «Захолустье — и мелкотравчатое к тому же», 1964 г.). Правительство ведёт себя так, «Будто нацизм был лишь мелкой досадной оплошностью» (там же). «…штаб чиновников принял — nolens volens — Федеративную республику от фашистов, он подчинил бундесвер офицерам, которые — по возрасту и здоровью — наверняка маршировали перед Гитлером; сохранил учителей, начинавших уроки нацистским приветствием» (Майнхоф, «Против кого? (Ещё раз о германском Законе о чрезвычайном положении)».)

Карл Рудольф Вернер Бест известен военной Европе как «палач Дании», лично виновен в уничтожении минимум 8000 человек. Руководил также созданием концлагерей в земле Гессен, карательных отрядов (айнзатцгрупп СД) в Польше. Гитлер называл его «нацистом с крепким кулаком». В 1948‑м приговорён датским судом к смертной казни, но приговор заменён на 12 лет тюрьмы, притом освободился он через 3 года «по состоянию здоровья». (С этим самым состоянием здоровья он проживёт ещё 38 лет.) С 1953‑го — высокооплачиваемый юрист в концерне Сименса. В 1969‑м вновь арестован по обвинению в убийстве 8723 человек в Польше, но быстро отпущен.

Карл Оберг, группенфюрер СС, организатор массовых убийств во Франции, приговорённый французским судом к смерти, вытребован властями ФРГ и тут же амнистирован. Получает почётную генеральскую пенсию.

Та же история с ближайшим помощником Оберга, Гельмутом Кнохеном.

Теодор Оберлендер, глава эсэсовского батальона «Нахтигаль», истреблявшего мирное население Украины, — министр обороны в ФРГ. Заочно осуждённый в ГДР как военный преступник, вышел в отставку, но не осуждён.

Иоганн Кремер, врач-палач Освенцима, приговорённый к смерти в Польше, благоденствует в Западной Германии.

Ганс-Мартин Шлейер — бывший член гитлеровской партии, строил заводы при помощи рабского труда военнопленных, руководил утилизацией обращённых в рабство славян (восточных, западных и южных), осуществлял геноцид восточноевропейских евреев. Ныне Шлейер — председатель Федерального союза немецких работодателей и Федерального объединения германских промышленников, член правления «Дрезден-банка». Мультимиллионер.

Густав Адольф Шеель — наставник Шлейера в годы его молодости, нацист с 1929‑го, Имперский руководитель студентов, с 1944‑го генерал полиции и Имперский руководитель преподавателей вузов. По политическому завещанию Гитлера назначен Имперским министром культуры. В 1940‑м организовал депортацию евреев Карлсруэ в концлагерь Гурс. В 1948‑м приговорён к 5 годам трудовых лагерей, но в том же году помилован.

Виалон, госсекретарь федерального министерства развития, при Гитлере заведовал конфискацией и реализацией еврейского имущества, будучи главой финансового управления Рейхкомиссариата Остланд в Риге.

Ойген Герстенмайер, военный преступник и друг Отто Скорцени (любимца Гитлера) — председатель бундестага (парламента).

Вольфганг Френкель при Гитлере был судьёй Имперского суда в Берлине, известным жестокостью отношения к антифашистам. Минимум в 17 случаях ужесточил приговоры чрезвычайных трибуналов, заменив тюремное заключение смертной казнью. В 1962‑м стал федеральным прокурором ФРГ. После того как ГДР опубликовала обличающие его документы, ушёл в отставку, но к суду не привлечён.

Герман Хёхерль при Гитлере репрессировал антифашистов как прокурор, но не менее успешно, чем судья Френкель. В 1961–1965 гг. — министр внутренних дел ФРГ.

Хайнц Райнефарт, генерал-эсэсовец, руководил «Боевой группой Райнефарта», занятой массовым уничтожением населения Варшавы. В 1961‑м судебный процесс над ним прекращён «за недостаточностью улик» До 1969‑го — бургомистр города Вестерланда.

Ганс Шпейдель, гитлеровский генерал, начальник оккупационных войск во Франции, до 1955‑го представлял ФРГ в НАТО, с того же года — начальник управления вооружённых сил Министерства обороны. Требовал вооружить ФРГ не только тактическим ядерным оружием, но и стратегическим.

Ганс Глобке — основной автор антисемитских Нюрнбергских законов о гражданстве и расе. После войны — статс-секретарь, глава Федеральной канцелярии канцлера и его ближайший юридический советник с 1953‑го. В 1963‑м заочно приговорён Верховным судом ГДР к пожизненному заключению как один из главных преследователей евреев при Гитлере. После этого ушёл в отставку, но перед судом не предстал.

Генрих Штиге — соучастник бессудного убийства Карла Либкнехта в 1919‑м. Судим за это, но оправдан. На четверть еврей, по нацистским Нюрнбергским законам не имеет права служить в армии, но, как убийца знаменитого революционера, в 1939‑м принят на службу в военно-морской флот, в 1944‑м получил звание корветтен-капитана. После войны вновь судим, но вновь оправдан. Менеджер фирмы Degussa. В 1963‑м вышел на пенсию.

Герман Вильгельм Сушон — соучастник бессудного убийства Розы Люксембург в 1919‑м, лично застрелил её. Служил в авиации Третьего рейха, стал полковником. Нынче — один из руководителей протестантской организации в Штутгарте. Живёт на широкую ногу — арендует замок в Крайльсхайме.

Эрнст Юлиус Вальдемар Пабст — уже не соучастник, а руководитель бессудного убийства Либкнехта и Люксембург. В 1920‑х активист австрофашистского движения. Принимал в Австрии Геринга, с коим подружился. Встречался с Муссолини. В 1931–1933 гг. руководил «Обществом по изучению фашизма», пропагандировал опыт Муссолини. При Гитлере стал крупным торговцем оружием, главой военного завода Waffenfabrik Solothurn; закупал оружие для вермахта из нейтральных стран. В 1955‑м вернулся из Австрии в ФРГ. Продолжает заниматься оружейным бизнесом. Сотрудничает с Ахимом Остером, сотрудником военной контрразведки ФРГ. Состоит в ультраправой организации «Немецкое сообщество». Постоянно публично заявляет об оправданности своих действий в прошлом. (В 1970‑м он скончается в без малого 90 лет.)

Фридрих Фёрч — гитлеровский подполковник, в Великую Отечественную выполнял спецзадания по уничтожению населённых пунктов, в случае падения Ленинграда должен был возглавить операцию по уничтожению города. В ФРГ стал генерал-лейтенантом и генеральным инспектором бундесвера (вооружённых сил).

Алиса Орловски, благодаря своей жестокости — из самых известных надзирательниц концлагерей (Равенсбрюка, Майданека, Плашова). Заполняла грузовики женщинами для отправки в газовые камеры. Могла бросить ребёнка в грузовик, как багаж. В Плашове так отличилась жестокостью (в частности, битьём узниц хлыстом по лицу), что комендант лагеря Амон Гёт доверил ей на хранение документы о расстрелах (тот самый Гёт, что показан в фильме «Список Шиндлера», расстреливающий узниц с балкона). В 1947‑м приговорена к пожизненному заключению, но через 10 лет освобождена. (В 1975‑м её наконец вновь начнут судить, и в 1976‑м она умрёт в 73 года, не дожив до вынесения приговора.)

Людвиг Эрхард, творец «немецкого экономического чуда», ранее устраивал «экономическое чудо» для Гитлера, доведя до смерти сотни тысяч узников концлагерей.

Карл Фридрих Отто Вольф — начальник личного штаба Гиммлера, один из авторов идеологии и символики СС, личный представитель Гиммлера в ставке Гитлера. По его приказам уничтожено ок. 300 000 мирных жителей. В 1946‑м приговорён к 4 годам тюрьмы, отсидел 3 года. В 1950‑х вернулся к тому же уровню личного благосостояния, что при Гитлере. В 1964‑м его вновь осудят, приговорив к 15 годам тюрьмы, но через 7 лет выпустят по состоянию здоровья, после чего он проживёт ещё 13 лет.

Военным преступником является и министр внутренних дел Баварии Альфред Зайдль.

Фридрих Флик — финансист эсэсовцев, одним из первых начал финансировать Гитлера, друг Гиммлера. В 1947‑м осуждён на 7 лет. Досрочно освобождён, ныне — вновь глава огромной промышленной империи.

Президент ФРГ Генрих Любке проектировал бараки концлагерей.

Сам федеральный канцлер, Георг Кизингер — член партии Гитлера с 1933 г., сотрудник министерства пропаганды Геббельса, разработчик антисемитской пропаганды, призывавшей к геноциду евреев.

Три первых послевоенных начальника полиции Кёльна — гестаповцы и руководители карательных отрядов (эйнзацгрупп и зондеркоманд), осуществлявших геноцид славян.

Из 1200 палачей Бабьего Яра, чья вина документально установлена, осужден 1 % (12 преступников), из коих только один повешен в 1945‑м, остальные получили несколько лет тюрьмы в 1967‑м.

Сотрудничавшие с Гитлером концерн Флика, фирма Дёгусса (переплавлявшая в слитки золотые коронки убитых в концлагере Треблинка) — процветают по-прежнему; «рурские господа» (концерн Круппа, «ИГ Фарбениндустри»), финансировавшие приход фюрера к власти, — тоже, вдобавок вычёркивая из бюджета статьи о пособиях для нуждающихся рабочих.

2 июля 1965 г. выходит книга главы комиссии ГДР по расследованию нацистских преступлений Альберта Нордена (с коим, как уже говорилось, познакомилась Майнхоф в 1960‑м) «Коричневая книга: война и нацистские преступники в Федеративной Республике», с данными о 1800 активистах нацистской партии, ныне крупных бизнесменах, политиках и ведущих должностных лицах ФРГ. Книга отвергнута правительством ФРГ как «коммунистическая пропагандистская работа», хотя оглашённые в ней данные не опровергнуты. Второе издание книги со скандалом конфисковано на Франкфуртской книжной ярмарке 1967‑го. Третье издание, в коем перечислено уже более 2300 преступников, относится к лету 1968‑го. (Позднейшие независимые исследования покажут, что информация была точной, за исключением считанных недоразумений. Книга переиздана в 2002‑м и полностью опубликована в Интернете.)

Обвинительные приговоры фашистам единичны, и они смехотворные. Например, комендант концлагеря Дахау Михаэль Липперт и генерал эсэсовец Зип Дитрих получили по 1,5 года тюрьмы. Всё равно как получить 15 суток за убийство одного человека.

Известный публицист Фриц Тойфель вспоминал, какое неизгладимое впечатление в 1963‑м на него, тогдашнего абитуриента, произвели судебные процессы над гитлеровцами во Франкфурте-на-Майне и Штутгарте. Тойфелю бросилось в глаза сходство между судьями и подсудимыми — это были единомышленники.

До 1953 г. осуждены только 730 нацистов, из коих лишь 6 получили пожизненный срок, а 609 отделались штрафами или пробыли в тюрьме символическое время. Остаётся добавить, что 90 % процессов против нацистов проведено именно до 1953‑го.

Дитрих Киттнер, известный публицист, бард, актёр и режиссёр театра в ФРГ 1970‑х:

«Казалось бы, государственные учреждения Федеративной Республики Германии должны по всей строгости закона преследовать малейшие проявления неофашистской деятельности: ведь неслыханные преступления гитлеровского фашизма ещё так свежи в памяти. Тем более что такая деятельность запрещена конституцией и законодательством страны. Но сколько препятствий приходится преодолевать государству, да еще капиталистическому (правда, провозглашающему себя демократическим и правовым), чтобы проводить в жизнь положения своего основного закона, может порой подумать какой-нибудь наивный человек.

В действительности всё иначе. В духе нерушимых традиций образца 1933 года нацистские сборища в ФРГ проходят под охраной полиции. Пожертвования организациям — хранителям нацистских традиций относятся к “общественно полезным” и не облагаются налогом. Коричневые партии получают прямые субсидии из Бонна, то есть из средств налогоплательщиков. И не реже, чем раз в квартал газеты сообщают, как в очередной раз тому или иному нацистскому преступнику вынесен оправдательный приговор.

…судьи Гамбурга отказались преследовать одного эсэсовского главаря, по собственному признанию собственноручно топившего еврейских детей. По мнению судей, его действия нельзя рассматривать как убийство, дескать, отсутствовали характерные признаки такового. Во-первых, о коварстве не было и речи, так как матерям, у которых он отнимал детей, было совершенно ясно, что он их тут же убьёт. О жестокости, якобы, тоже не может быть речи, так как он “только” топил свои жертвы. Беспримерный цинизм!

Юристы Гамбурга упустили из виду ещё один признак, по которому действия обвиняемого можно квалифицировать как убийство: “произвольное присвоение себе права распоряжаться человеческой жизнью”, “низменные побудительные мотивы”, а если конкретнее: “расовая ненависть”. Азы правоведения, известные любому студенту юридического факультета, очевидно, не пришли в голову высококвалифицированным судьям Гамбурга. К таким приговорам у нас уже привыкли, и никакого общественного резонанса гамбургский процесс не вызвал.

Столь вопиющие факты, свидетельствующие о терпимости, да какой там терпимости — поддержке коричневой нечисти официальными лицами, нельзя объяснить только атмосферой круговой поруки, именуемой старыми нацистами чувством “товарищества”. Федеративная Республика охотно предоставляет высшие государственные посты лицам, в свое время бывшим никак не наивными юнцами, а активно проводившим в жизнь гитлеровскую преступную политику. Причём порой более рьяно, чем требовала сама нацистская партия» («Когда-то был человеком…».)

«Нацистские профессора, врачи, юристы занимали посты вплоть до администрации федерального канцлера (вкупе с самим канцлером — Л.). После войны лишь одного судью нацистских трибуналов предали суду — и того оправдали. (В 1945‑м нацистские трибуналы повесили за «паникёрство» тысячи немцев — Л.) Когда я учился в университете, у меня был профессор права, которого мы все очень любили и лишь потом узнали, что он из теоретиков “фюрерского государства”, разрабатывавший юридическое обоснование тому, что Германию должен возглавлять фюрер. Или директор нашей городской больницы — с его дочерью я был очень дружен, а через несколько лет узнал, что он соучастник массовых убийств в Польше». (Ганс-Кристиан Штрёбеле, вице-председатель парламентской фракции «зелёных» 2000‑х, бывший адвокат Андреаса Баадера.)

Многие нацистские судьи не только не осуждены (не осудили вообще никого), но и остались судьями. Как подытожил драматург Рольф Хоххут, из них не пострадал «ни один-единственный».

(В Австрии происходило то же, японских фашистов судили ещё реже, а правительство Испании даже в 1980‑х фашисты (франкисты) заполняли не меньше, чем нацисты в ФРГ 1960–1970‑х.)

Постепенно реставрируется гитлеровский режим. В 1948‑м спецслужбы ФРГ вместе с Великобританией и Италией подключаются к секретной операции ЦРУ против СССР под названием CARTEL, призвав к выполнению операции лиц, сотрудничавших с Третьим рейхом, основным союзником избрав пронацистскую ОУН (б) с её первым руководителем Миколой Лебедем. 4 января 1951 г. Верховный комиссар США в Западной Германии Макклой подписывает первый указ о помиловании нацистских преступников, осуждённых на 12 нюрнбергских процессах. В том же году канцлер Конрад Аденауэр заявляет: «Пора положить конец вынюхиванию нацистов». (В 1936‑м Аденауэр получил щедрую государственную пенсию, на которую выстроил дом, позже вступил в нацистскую благотворительную организацию, в 1940‑м затребовал себе французских военнопленных для строительства дома, получая от государства деньги на их содержание; после войны тщательно избегал людей, хоть как-то связанных с сопротивлением Гитлеру.) В том же 1951‑м союзники разрешают ФРГ образовать Министерство иностранных дел, и 66 % его сотрудников набираются из бывших членов нацистской партии. В том же году создаются политические суды против коммунистов. Адвокаты ограничены в правах: не получают всех материалов дела, не могут их копировать etс. В феврале 1951‑го вокрешена организация «Стальной шлем», с 1933‑го входившая в СА, в октябре — «Киффхойзербунд», для пропагандирования военных традиций Германии. В мае 1951‑го более чем 150 000 нацистам возвращаются имущественные права, связанные с бывшей государственной службой (например, пенсии). Более того, работодатели по закону обязаны выделять 20 % средств на приём на работу именно этих людей. В 1955‑м реабилитированы все гитлеровские чиновники и военные. Они подлежат восстановлению на прежних должностях; если это невозможно, им выплачиваются пенсии.

19 сентября 1959 г. упразднены «дисквалификации», выдававшиеся в процессе денацификации против бывших служащих Третьего рейха. В 1961‑м реабилитированы эсэсовцы, включая офицеров, хотя СС признано на Нюрнбергском процессе преступной организацией. Запрещаются антифашистские организации — «Объединение лиц, преследовавшихся при нацизме», «Национальный фронт демократической Германии», «Демократический женский союз», «Союз свободной немецкой молодёжи», «Комитет борцов за мир», «Культурбунд», «Союз друзей Советского Союза», «Общество по изучению культуры Советского Союза». Суды преследуют всех членов этих организаций, даже и не ведущих общественной деятельности. Депутатская неприкосновенность не срабатывает — например, член запрещённого 26 апреля 1951 г. «Союза свободной немецкой молодёжи» депутат Юпп Ангенфорт лишён иммунитета и приговорён к 5 годам каторжных работ, вдобавок во время ареста избита его жена. В том же году в нарушение конституции созданы политические суды, разбирающие дела о «коммунистической пропаганде», с резким ограничением прав подсудимых. В ней подозреваются, в частности, побывавшие в ГДР. (Когда ещё летом 1950‑го на общегерманскую встречу молодёжи в Восточный Берлин приехали 10 000 западногерманских юношей и девушек, на обратном пути их задержала полиция ФРГ, и они жили в палатках почти 2 дня, пока их всех не зарегистрировали; в дальнейшем многие из них остались без работы.) Вслед за Коммунистической партией Германии запрещаются её «дочерние» организации, плюс организации, которых власти также посчитали дочерними.

В 1953‑м Закон о собраниях ограничивает право на собрания и манифестации. В 1956‑м запрещено ввозить в ФРГ марксистскую литературу и запрещена Коммунистическая партия Германии (в 1968‑м возникло её миниатюрное кастрированное подобие, Германская коммунистическая партия, чья программа лишена слов «революция» и «диктатура пролетариата»). ФРГ становится первым государством послевоенной Европы, где антикоммунизм облечён в юридические формы правительственной политики. В 1957‑м четвёртый Закон об изменении уголовного права вводит уголовную ответственность за устные и письменные выступления против ремилитаризации ФРГ. В 1960‑м дополнение к Закону о воинской повинности даёт правительству право проводить в мирное время всеобщую мобилизацию — без одобрения парламентом. В 1961‑м Закон о цензуре почтовых отправлений легализует перлюстрацию (вскрытие писем). Восстанавливаются нацистские законы об измене, посягательстве на безопасность страны, «О защите государства и партии от предательских посягательств». В 1964‑м бундестагом принят закон о регулировании права на создание общественных союзов. Изменения, внесённые этим законом в Уголовный кодекс, обеспечивают уголовное преследование как членов запрещённых организаций, так и поддерживающих их лиц.

Параллельно власти постоянно отказывают в требованиях запрета фашистских организаций (ведь они за капитализм, как и правительство). Например, очень уютно живётся ХИАГ, «организации взаимопомощи бывших членов СС» — среди её членов есть депутаты бундестага, она выпускает газету «Фрайвиллиге».

«Денацификация» официально закончена 1 января 1964 г., но она и раньше проводилась в мизерном масштабе.

Федеральная служба по охране конституции напичкана нацистами — по иронии судьбы, именно в её задачи входит борьба с неонацизмом. В частности, один из её создателей, глава отдела по сбору информации — бывший офицер гестапо (где также заведовал сбором информации) Эрих Венгер. Он же подавлял партизанское движение во Франции.

Федеральная разведывательная служба (БНД): буквально реликт нацистского периода — состоит только из гитлеровцев. Создал её, под началом администрации США, один из высших чинов СС, генерал абвера Райнхард Гелен. (Неудивительно, что БНД 3 года держало под сукном информацию о местонахождении одного из главных организаторов холокоста Адольфа Эйхмана, пока последнего не разыскали самостоятельно израильские спецслужбы.)

В результате всего этого гитлеровцы составили 85 % чиновников ФРГ.

Сплошь из военных преступников состоит и высшее офицерство.

Более того — на антифашистской пропаганде тоже часто наживаются нацисты, в том числе эсэсовцы. Например, труды Ханны Арендт (1906–1975), известнейшей антифашистки, немецко-американского философа еврейского происхождения, живущей в США, выходят в ФРГ в либеральном издательстве «Пипер Верлаг». Глава издательства Ганс Рёсснер в восторге от её произведений. В частности, издаёт её труд о «легендарном» нацистском палаче Адольфе Эйхмане. Встречается с ней, постоянно переписывается. Письма старомодно церемонные: «Высокоуважаемая милостивая фрау! То, что Вы пишете о гуманизме и истине, принадлежит к озарениям, о которых следует долго говорить…». По свидетельству вдовы Рёсснера, портрет Арендт стоял на его письменном столе до его смерти в 1999‑м. Арендт, надо думать, была в восторге от столь услужливого издателя и почтительного корреспондента, не подозревая (да так и не узнала), что Рёсснер — коллега того самого палача Эйхмана: он тоже эсэсовец, автор докторской диссертации «Объевреивание немецкой духовной жизни», бывший глава подразделения науки и искусства в Главном управлении имперской безопасности Третьего рейха. (Эту историю выяснил немецкий историк Михаэль Вилдт, изложив её в книге «Поколение обязательных».)

Даже Красный крест ФРГ, уж на что, казалось бы, безобидная организация, спонсирует нацистских преступников и предупреждает их в случае опасности, если их разыскивают правоохранительные органы других стран (именно других, ибо местные органы сами из нацистов и состоят).

(Есть сильный роман Фредерика Форсайта «Досье ОДЕССА», с массой документальных сведений на эту тему. Форсайт знаменит дотошностью при сборе материала. Думаю, это лучший его роман, хотя «День Шакала» известнее.)

Преступления гитлеровцев тотально замалчиваются. Большинство молодёжи не знает о существовании евреев, считая их мифическим библейским народом. О замалчивании геноцида советских народов говорить излишне. Учебники истории не говорят о фашизме. Беата Кларсфельд, немецкая журналистка, получившая известность борьбой за разоблачение нацистов, узнала о холокосте только в 1960‑м, в 21 год, в Париже. (Многие западные немцы, приезжая в Россию девяностых, смотрели фильм о войне «Семнадцать мгновений весны» разинув рты, как откровение.)

Есть интересная фотография от 3 мая 1945 г. — немка, проходя с сыновьями мимо тел 57 погибших красноармейцев, закрывает глаза одному из детей. Это вроде бы правильно, но после войны фотография приобрела зловещий смысл — точно так же немцы военного времени стараются скрыть от нового поколения, что они натворили, «пройти мимо» в миллион раз большего количества трупов, чем на этом фото.

«Фашизм, его преступления и война (мой отец тоже был солдатом вермахта) были запретными темами, и это давило на всех, создавая глухую атмосферу зажатости и молчания. Я уже тогда смутно догадывалась, что в основе всего этого лежит чудовищная вина, о которой никто не говорит вслух. Мы, дети, слышали и о лагере, и о газовых камерах, и о печах, где сжигали трупы. Но нам никто ничего не говорил, мы знали это только из случайно подслушанных разговоров взрослых. Если взрослые замечали наше присутствие, разговоры, всегда ведшиеся полушёпотом, тут же прекращались. Мы не знали точно, что происходило раньше, мы только пытались составить себе представление об этом по обрывкам фраз: “все же знали, что стало с этими людьми в автобусах”, или “все же чувствовали этот запах”» (из речи на суде члена РАФ Биргит Хогефельд в 1995‑м. Все цитаты из Хогефельд оттуда же.) В деревне, где жила Хогефельд, располагался концлагерь; в близлежащем городке Хадамер проводилась «эвтаназия» — уничтожение неизлечимо больных.

Большинство людей старше 40 лет и не скрывают, что остались гитлеровцами. «Соседи могли подойти к тебе и сказать в лицо: “При Гитлере тебя отправили бы в газовую камеру”», — вспоминала сестра Гудрун Энслин, Христиана.

«Выбраться из царившей в обществе атмосферы затхлости и тесноты было некуда. Реакция окружающих даже на самые слабые попытки что-то изменить своими силами ясно показала, что позиция властей и большей части общества не оставляет места иному образу жизни, иным идеям. Мы отчётливо почувствовали это противостояние, когда ещё пятнадцати-шестнадцатилетними школьниками участвовали в демонстрациях (неважно, за школьное самоуправление или против Вьетнамской войны). В лучшем случае прохожие кричали нам: “Если вам здесь не нравится — убирайтесь в зону!” (то есть в ГДР. ФРГ вообще не признавала её до 1975‑го. А по Конституции ФРГ весь Берлин (не только Западный) был отдельной федеральной землёй, но никто, кроме ФРГ, этого не признавал. — Л.) Но нередко мы слышали и другое: “Таких, как вы, при Гитлере мигом отправили бы в печь!” И это были вовсе не отдельные голоса: вокруг таких людей всегда собиралось множество сторонников, и реплики противоположного свойства были исключением» (Биргит Хогефельд). «В шестьдесят восьмом мы поднялись на борьбу за справедливый и гуманный мир, а наши родители почти сплошь были нацистскими преступниками или их пособниками, и огромное большинство взрослого населения этой страны в то время было так или иначе связано со своей историей и всю жизнь пыталось свалить с себя ответственность за неё. Сама мысль, что эти люди могут стать нашими союзниками, показалась бы нам тогда абсурдной: в этом отношении исходные условия были иными, чем у левых в других странах» (там же).

Людей, публично называющих гитлеровский период лучшим в истории Германии, в социологических опросах 1954‑го — 42 % населения. Большинство остальных восхваляют фюрера более осторожно, в узком кругу.

Можно вспомнить оценку советского писателя-диссидента Фридриха Горенштейна, жившего в ФРГ в 1980–2002 гг. и собиравшего материалы о нацизме: «Спорить можно только об одном — 98 или 99 % немцев поддерживало Гитлера». Заодно вспоминается интересная фотография 1936 г.: среди толпы людей, отдающих нацистское приветствие (гражданских лиц, не военных), стоит только один не сделавший этого, со сложенными на груди руками. Через несколько десятилетий ситуация не изменилась.

Карл Ясперс (из крупнейших экзистенциалистов) подсчитывает количество немцев, не причастных к нацизму, и не может насчитать более полумиллиона — это примерно 1,5 % совершеннолетних (Ясперс, «Куда движется ФРГ? Факты. Опасности. Шансы»). А безусловных противников нацизма ему удаётся насчитать лишь 0,015 % населения — 1 человек из 6700. Неудивительно, что Томас Манн настаивал на коллективной ответственности немцев за нацизм, не пожелав вернуться в послевоенную Германию.

Будущие красноармейцы делают вывод — произошла не официально заявленная денацификация, а «ренацификация». Царит «институциональный фашизм». К началу семидесятых они составляют досье на 364 000 безнаказанных гитлеровцев, зачастую крупных чиновников и персональных пенсионеров. (Военных преступников гораздо больше — в одних только СС и СА, признанных Нюрнбергским трибуналом преступными, состояло 4,5 млн человек.) Они ещё верят, что правительство не знает этого и примет меры.

(К 1980 г. перед судом предстало 4,2 % преступников, осуждены 1,7 %, почти все — на символические сроки. Серьёзно наказанных — менее 0,5 %.)

Антифашистской молодёжи ещё «не стало ясно, что ни ’’свобода, равенство, братство”, ни права человека, ни Устав ООН не составляют содержания этой демократии; что здесь ценится то, что всегда считалось признаком колониальной и империалистической эксплуатации Латинской Америки, Африки и Азии: дисциплина, подчинение и жестокость для угнетённых, для тех, кто встаёт по ту сторону, протестует, сопротивляется, ведёт антиимпериалистическую борьбу» (Майнхоф, «Концепция городской герильи», глава 3).

Реакция наступает по всем направлениям. «О захолустности свидетельствует и дисциплинарное взыскание в адрес депутата бундестага за то, что в его журнале публикуется статья, где автор сомневается в существовании геенны огненной. О захолустности говорит и запрет светского правительства критиковать папу римского». «Как же обычному потребителю газетной и телепродукции составить объективное представление о развитии мировой истории в атмосфере такого убогого провинциализма, среди этой затхлости, заплесневелости и вони?» (Майнхоф, «Захолустье — и мелкотравчатое к тому же»). Обсуждать нельзя не только вопрос о существовании «геенны огненной». В 1962‑м разоблачавший коррупцию министра обороны журнал «Шпигель» взят штурмом силовиками, и его издатель Рудольф Аугштайн провёл 3 месяца в тюрьме по обвинению в «государственной измене».

Вокруг вычисляющих военных преступников сплачиваются сотни студентов, главным образом из левых групп «Красных ячеек».

Круг чтения будущих красноармейцев — в первую очередь: Маркс, Маркузе, Ясперс, Фромм, Сартр, Вильгельм Райх, Энценсбергер, Че Гевара, Мао, затем: Ленин, Троцкий, Хоркхаймер, Адорно, Режи Дебре, Руди Дучке, Майнхоф, латиноамериканские теоретики герильи.

«Разрыв с нацизмом не может быть низведён до уровня детской игры в песочнице. Это касается и молодёжи, и старшего поколения». «Тот, кто бичует “старых наци”, должен сделать и следующий шаг: должен подвергнуть критике и все устаревшие политические концепции» (Майнхоф, «Гитлер в вас»).

Отсюда лозунг студентов 1967–1969 гг.: «Капитализм ведёт к фашизму — долой капитализм!»

Левая молодёжь чувствует вину за своих родителей, почти поголовно поддерживавших Гитлера. Отец Майнхоф был членом нацистской партии, двоюродный дед, даром что знаменитый лингвист, — тоже, ещё с 1933‑го; свёкор Энслин, Вилли Веспер — крупнейшим нацистским поэтом (вступил в гитлеровскую партию в 1931‑м, оставался убеждённым нацистом до самой смерти в 1962‑м); отец Малера — также фанатичным нацистом, так переживавшим поражение вермахта, что застрелился в 1949‑м, а дядя, Рейнхольд Никсдорф — крупным руководителем в СА. Мать Майнхоф убежала из советской оккупационной зоны не только чтобы найти работу по специальности — при проверке могли всплыть её доносы на коллег и соседей, участие в антисемитских компаниях etc. (Около 95 % гуманитариев, получивших докторские дипломы при нацистах, бежали из советской зоны в западные именно по этой причине.) Когда чуть позже леворадикала Фрица Тойфеля спросят на суде: «Кем был ваш отец?», он ответит: «Фашистом, разумеется. Ведь он из вашего поколения».

«Это был конфликт поколений» (Александр Тарасов, «Вьетнам близко, или Партизанская война на берегах Рейна»).

Борьба с преступным прошлым и борьба за лучшее будущее слились воедино.

1967

Начало года, ФРГ. Ульрика Майнхоф знакомится с лидером левого студенчества Руди Дучке. Они сдружатся очень быстро.

Апрель — май, Западный Берлин. «Коммуна 1» — община студентов Свободного Университета, организованная Дитером Кунцельманом и Фрицем Тойфелем, 1943 г. р. (приятелем Андреаса Баадера), студентом факультета публицистики, известным деятелем контркультурной сцены, автором и постановщиком авангардных политических хэппенингов (среди молодёжи Тойфель особо знаменит тем, что отбил любовницу у рок-звезды Мика Джагера). Располагается в мансарде уехавшего в США писателя Уве Йонсона, арендующего её у Гюнтера Грасса. (Позже выяснится: мансарда прослушивалась американцами, считавшими супругу Йонсона чехословацким шпионом.)

«Коммунары» уважают Маркса, Ленина, Че Гевару, Мао и Хо Ши Мина. Практикуют юмористические акции: бросание в консульство США творога, воздушных шаров, заполненных краской и заварным кремом, шествия нагишом с венками на головах.

Коммуна 1

С ними дружен Андреас Баадер. На фотографиях, датированных августом, он танцует с Доротеей Риддер, там же и 27‑летний «коммунар» Райнер Лангханс.

5 апреля, Западный Берлин. Во время визита вице-президента США Губерта Хэмфри 11 «коммунаров» забрасывают его пакетиками с пудингом в знак протеста против войны во Вьетнаме. Студенты арестованы и избиты полицией, обвинены в попытке бросить в вице-президента бомбу, якобы полученную в китайском посольстве в ГДР. (Между тем спецслужбы располагают агентом, внедрённым в Коммуну, и знают об отсутствии у «коммунаров» оружия.) В СМИ передана информация о предотвращении теракта — покушения на жизнь политика с использованием взрывчатых веществ. Правоконсервативная газета «Бильд» требует от правительства «разобраться наконец с этими бомбистами».

«Бомба» оказывается пудингом, мукой, йогуртом и парой дымовых шашек. Задержанные освобождены, но судебные разбирательства по «пудинговому делу» продлятся ещё 10 лет.

«Студенты один раз получили по башке — когда вышли на демонстрацию против США, считавшихся тогда оплотом демократии. Вот тогда-то все и поняли: этот оплот демократии врежет тебе по черепу и погубит другие народы!» (член «Движения 2 июня» и РАФ Ральф Райндерс, из соавторской книги с Рональдом Фричем «Движение 2 июня», 1995 г. (рус. перевод — 2019 г., изд. «Самоопределение»). Ниже все цитаты из Райндерса и Фрича оттуда же).

Напуганный Грасс выгоняет студентов из своего помещения. «Коммунары» переселяются на заброшенную фабрику.

Майнхоф теряет уважение к Грассу. Позже, в «Концепции городской герильи», она назовёт его «мудилой».

В ФРГ ходит анекдот: Хэмфри хотели закидать напалмовыми бомбами за то, что США сбрасывают на вьетнамских детей пудинг.

«Пудинговому покушению» посвящена статья Майнхоф «Напалм и пудинг».

«Ну разумеется, преступление — не сбрасывать напалмовые бомбы на женщин, детей и стариков, а протестовать против этого. Преступно не уничтожение посевов — что обрекает миллионы на голодную смерть — а протест против этого. Не разрушение электростанций, лепрозориев, школ и плотин — а протест против этого. Не террор и пытки, применяемые “частями специального назначения” в Южном Вьетнаме — а протест против этого. Недемократичны не подавление свободного волеизъявления в Южном Вьетнаме, запрет газет, преследования буддистов — а протест против этого в “свободной” стране. Считается “дурным тоном” бросаться в политиков пудингом и творогом, а вовсе не принимать с официальным визитом политиков, по чьей вине стирают с лица земли целые деревни и бомбят города. Считается “дурным тоном” устраивать на вокзалах и уличных перекрёстках дискуссии об угнетении вьетнамского народа, а вовсе не колонизировать целый народ под предлогом “борьбы с коммунизмом”».

Фриц Тойфель выступает перед студентами

«Своими демонстрациями против войны во Вьетнаме студентам удалось слегка прощупать демократию ФРГ. Демократия оказалась гнилой. Это открытие является безусловной заслугой студентов. Что мы и доводим до сведения общественности».

Майнхоф занята темой Вьетнамской войны с марта 1966‑го, когда она критиковала в «Конкрете» замалчивание западногерманскими СМИ Пасхального марша против войны.

12 мая, ФРГ. «Коммуна 1» исключена из Социалистического союза немецких студентов.

13 мая, Западный Берлин. У Гудрун Энслин и Бернварда Веспера рождается сын Феликс, чьим крёстным отцом становится Руди Дучке.

24 мая, Западный Берлин. Через 2 дня после пожара Брюссельского универмага члены Коммуны распространяют в университете листовку. Они шутят: поджог универмагов — хороший способ приблизить революцию. Ряд «коммунаров» и студентов (среди них Фриц Тойфель и Райнер Лангханс) арестованы и обвинены в подстрекательстве к поджогам.

Конец мая, Западный Берлин. ФРГ готовится к официальному визиту шаха Ирана Мохаммеда Реза Пехлеви, с посещением Западного Берлина. Тысячи студентов протестуют против визита шаха, прозванного ими «императором пытки», применяющего средневековые истязания (поджаривание на медленном огне на решётке, сажание на электроплиту, сдирание кожи заживо, медленное скармливание крысам etc).

28 мая, Западный Берлин. Ульрика Майнхоф публикует «Открытое письмо Фарах Диба» (шахине), высмеивающее ложное благополучие иранского общества и приводящее примеры жестокостей шахской охранки САВАК. Статья Майнхоф перепечатывается и распространяется в университетах. Издательство «Шпрингер» требует запретить его.

Майнхоф осведомлена о происходящем в Иране во многом благодаря знакомству — личному тоже — с активистом Конфедерации иранских студентов, иранским писателем, литературоведом и переводчиком на немецкий Бахманом Нирумандом (1936 г. р.), эмигрировавшем в ФРГ в 1965‑м, спасаясь от казни в Иране. Тут он и познакомился с Майнхоф. (Впрочем, ещё в 1960‑м Нируманд защитил в Тюбингенском университете диссертацию о влиянии европейской драматургии на современную иранскую литературу.) В 1967‑м в ФРГ вышла его книга «Иран: модель развивающейся страны или диктатура свободного мира?», сильно повлиявшая на левые и либеральные круги Запада.

(В 1969‑м под давлением шахского режима ФРГ решит выслать Нируманда, несмотря на разрушение семьи (Нируманд был женат на западной немке, они имели дочь Мириам), однако в последний момент Сенат западного Берлина разрешит ему пребывать на территории города.)

Ночь на 31 мая, Западный Берлин. Социалистический союз немецких студентов и Конфедерация иранских студентов расклеивают плакаты о розыске опасного преступника — шаха Мохаммеда, с подписью «убийство». На стенах коммун, кампусов и книжных лавок — портреты шаха, распространяемые венским «Международным фондом свободы», под объявлением «Разыскивается преступник». «Коммуна 1» готовит маски монаршей четы для демонстрации.

Весна, ФРГ. Майнхоф просит у Национального совета ГДР 1000 строительных шлемов для защиты демонстрантов в Западном Берлине. Запрос проверен, но не выполнен.

1 июня, Западный Берлин. Полиция и муниципалитет спешно срывают плакаты. Стены города сплошь в белых пятнах. Приведены в боевую готовность более 5000 сотрудников полиции и национальной жандармерии. Иранские оппозиционеры в ФРГ арестованы — без правового основания. Власти Баварии высылают из Мюнхена 107 иранских студентов.

Вечером у военного представительства Чехословакии проходит демонстрация протеста сотен берлинцев против визита шаха.

2 июня, Западный Берлин. Утром начальник полиции Эрих Дуэнцинг по местному телевидению призывает доносить на зачинщиков беспорядков.

Распоряжением бургомистра Генриха Альбертца полиция получает свободу действий для подавления антишахских выступлений.

Гудрун Энслин оставляет 2‑недельного сына Бернварду Весперу и отправляется на митинг протеста. Туда же отправляется Хольгер Майнс.

«Ежедневно мы видели по телевизору войну во Вьетнаме — сожжённых детей, уничтоженные напалмом деревни. Мы протестовали против войны, против того, что Германия союзник США. Ведь кто ещё был в НАТО? Диктаторская, колониальная Португалия (Португалия имела колонии в Африке — Л.), диктаторская Испания (Испанией правил союзник Гитлера Франко — Л.). В Греции к власти пришла военная хунта. В Италии рассматривалась идея военной диктатуры, если позиции коммунистов усилятся. Общественный конфликт достиг такого накала, что никто не хотел слушать другую сторону. Если вначале мы выходили на демонстрации с лозунгами “Ни марки на войну во Вьетнаме”, то вскоре пришли к лозунгу “Даёшь победу в мировой гражданской войне”» (интервью 2000‑х гг. члена РАФ Клауса Юншке).

Смерть Бенно Онезорга

Вечером 3000 манифестантов, главным образом студенты, выстраиваются напротив полицейских кордонов поперёк улицы от Дома Немецкой Оперы, куда едет шах. Повторяется дневная сцена, посещение шахом городской ратуши, когда студенты выкрикивали имя арестованного шахом экс-премьер-министра Мохаммеда Моссадыка и скандировали «Шах-шах-шарлатан!» «Шарлатан! Убийца!», выкрикивают студенты перед оперой, «Джонсон — убийца!», «Шах — Гитлер — Ки!». (При президенте Джонсоне США начали ковровые бомбардировки Вьетнама. Нгуен Као Ки — проамериканский ультраправый премьер-министр Южного Вьетнама.) В Мохаммеда бросают надувные шары с алой краской, яйца, пакеты с пудинговым порошком и творогом, но они, как и у ратуши, не долетают до шаха. Монаршая чета проходит в Оперу.

Небольшая, но агрессивная группа иранцев шумно выражает преданность шаху (она сформирована шахскими спецслужбами и перевозится ими из города в город). Она отгоняет демонстрантов от здания Оперы палками почти с человеческий рост. В результате студенты рады прибытию конной полиции. Они не догадываются, кому на помощь прибыла эта конница.

Пока восточный деспот и по совместительству буржуй ФРГ (купивший 25 % акций концерна Круппа) слушает «Волшебную флейту» Моцарта в компании бургомистра — лютеранского пастора — Альбертца и начальника полиции Эриха Дюнзинга, полицейские решают продемонстрировать «сильную власть толщиной с дубинку» (Майнхоф, «Третий проект»), опробовав «тактику ливерной колбасы» — новый способ разгона демонстрантов, изобретённый Дюнзингом. Сам он так разъясняет эту тактику: толпа между тротуарами и зданиями подобна колбасе в оболочке, нужно зажать демонстрантов в кулак как ливерную колбасу и давить их до тех пор, пока колбаса не лопнет.

Полицейские, обеспечив беспрепятственный отход иранским студентам, клином врезаются в середину «колбасы», манифестанты разбегаются в стороны, где их опять же ждут полицейские. Людей избивают резиновыми дубинками, забрасывают дымовыми шашками. Женщин бьют наравне с мужчинами. Девушку, прятавшуюся за строительными заграждениями, бьют 3 полицейских, ногами и дубинками. Стихийно возникающие очаги сопротивления подавляются водомётами. Многие демонстранты садятся на мостовую, демонстрируя неагрессивность, но их бьют наравне с прочими. Тогда избиваемые ложатся, сбиваясь в плотные кучки, но это тоже не помогает. «Зачем вы нас бьёте?! Ради средневекового деспота?», «Зачем вы защищаете шаха? Если бы вы знали, что происходит в Иране, вы были бы на нашей стороне!», кричат полиции студенты. Они не знают, что шах стал крупным западногерманским капиталистом. Они ещё не понимают, что полиция сама из маленьких шахов и состоит. Впрочем, последнее уже становится очевидным. «Гестапо! Гестапо!», кричат люди. Полицию это не смущает, поскольку наследницей гестапо она и является. (Днями позже даже политически правое телевидение признает: «некоторые разъярённые полицейские применяли силу сверх всякой меры».)

Демонстрация против полицейского насилия после убийства Бенно Онезорга

«Раньше демонстрантов игнорировали — теперь перестали игнорировать: стали бить» (Александр Тарасов, «Капитализм ведёт к фашизму — долой капитализм!»).

Ближе к концу моцартовского шедевра Дюнзинг покидает оперу, дабы лично возглавить вторую часть избиения. К 8 ч. вечера начинается фаза полицейской операции под кодовым названием «охота на лис». Выходы на параллельные улицы блокируются. Полицейские, как в форме, так и в гражданской одежде, хватают и избивают кажущихся студенческими активистами. Подозрительными признаками являются длинные волосы, борода, бакенбарды, красный цвет в одежде, рубашки навыпуск. Журналисты консервативных изданий фотографируют окровавленных демонстрантов, чтобы на следующий день опубликовать эти снимки под названием «Новые жертвы левых террористов».

Фриц Тойфель, сооснователь «Коммуны 1», швыряет в полицию камень. Он арестован.

Возглавляющий одну из «команд охотников» сержант Карл-Хайнц Куррас приставляет пистолет к голове схваченного демонстранта, пытавшегося убежать. Стреляет в затылок. 26‑летний студент-теолог Бенно Онезорг, пацифист и доброволец евангелистской общины Ганновера, что впервые на митинге, скончался в карете скорой помощи. Дома его ждала беременная жена.

Полицейские орут на девушку, склонившуюся над застреленным (тогда ещё живым): «Что?! Вы хотите помочь ему?!». Имя девушки мне выяснить не удалось, но её показания озвучены, в частности в документальном фильме «Молодёжь Германии». «В этот момент я увидела человека в красной рубашке, позже оказавшегося Бенно Онезоргом. Внезапно один человек в униформе вытянул руку в его сторону, и тот медленно повалился на землю. В этот момент двое полицейских, стоявших у машины, тоже выстрелили в него, а затем набросились. Потом они вроде остановились, успокоились… а затем продолжили избивать. Он лежал на спине совсем неподвижно. Я подбежала, склонилась над ним, обернулась и увидела, что полицейские снова собираются его избивать. Я попросила: “Пожалуйста, не бейте”. Они вызвали “неотложку”. Я стояла на улице и наблюдала, как его увозят. В этот момент включили водомёт, и я медленно пробралась сквозь толпу демонстрантов, потому что на всех пытавшихся бежать направляли водомёт. Я… медленно пошла к станции “Зоопарк”… в совершенно опустошённом состоянии. Я никак не могла поверить, что столько жестокости, столько силы было направлено против молодых людей, слабых людей, против беззащитных женщин».

Онезорга погубили красная рубашка навыпуск и сандалии на босу ногу — людей подобного вида стражи порядка считали смутьянами. (Появись на демонстрации библейский Христос, каким его изображают живописцы, ему пришлось бы не слаще — длинные волосы и борода вызывали не меньшее раздражение.)

Эта смерть всё поменяла. Растущее левое движение обрело мученика. Многие демонстранты позже вспоминали: их потрясло именно то, что погибший был даже не вполне левым, он только был пацифистом и против пыток, как христианин — и его убили.

Теперь демонстранты не желают расходиться. Многие из них идут к офису Социалистического союза немецких студентов.

«Беззаконие, от которого пострадал кто-нибудь один, помножается на число негодующих против этого беззакония, и закваска начинает бродить» (Бальзак, «Сельский врач»).

«Фасад рухнул» (Майнхоф, «Все говорят о погоде», 1969 г.).

Ночь со 2 на 3 июня, Западный Берлин. Стихийный митинг памяти Онезорга на Курфюрстендамм. Среди собравшихся — Энслин, отрекающаяся от пацифизма, кричащая: «Это фашистское государство, желающее убить нас всех. Мы должны сопротивляться. Насилие — единственный способ ответить на насилие. Это поколение Освенцима, договориться с ним невозможно».

Слова Энслин становятся знаменитыми, мгновенно разнесясь среди десятков тысяч людей. С тех пор они цитировались и цитируются тысячи раз. Словосочетание «поколение Освенцима» становится устойчивым в левой литературе. Да и не только левой, оно входит в речь. Ровно через треть века Гюнтер Грасс использует его, не ссылаясь на Энслин, характеризуя своё поколение.

В ту ночь Энслин, возможно, как оратор сравнялась с Майнхоф.

3 июня, Западный Берлин. Свободный университет временно закрыт. По чрезвычайному закону, оглашённому по радио, запрещены любые сборы, демонстрации, вывешивание плакатов и транспарантов.

Бургомистр Альбертц выступает с заявлением, что «…терпению города настал конец. Демонстранты не только оскорбили государственного гостя, но и убили одного и ранили десятки человек». Т. е. следует тактике журналистов, публикующих фотографии раненых демонстрантов как «новых жертв левого терроризма».

Ок. 600 студентов с чёрными флагами и чёрными траурными повязками на головах пробиваются к площади возле городской ратуши. Полиция оцепляет демонстрантов и оттесняет на соседние улицы, где одних арестовывают, других разгоняют.

Студент-искусствовед Петер Хоман придумывает изобретательную шутку в обход запрета на демонстрации. 8 человек наряжены в белые рубашки с буквой спереди и буквой сзади. Если они повернутся передом, получается А-L-B-E-R-T-Z-! имя бургомистра, если задом (кроме первого с шестым): A-B-T-R-E-T-E-N, «уходи в отставку». Восклицательный знак — на майке Энслин.

4 июня, Западный Берлин. Фотографии этой акции появляются во всех западногерманских газетах. Несмотря на изобретательность Хомана, все восьмеро арестованы.

Студенческий комитет Свободного университета создаёт «самостоятельную следственную комиссию по расследованию инцидента, приведшего к гибели демонстранта, а также противоправных действий полиции 2 июня 1967 года». Возглавляет комиссию Хорст Малер.

Начало июня, Западный Берлин. Десятки студенческих активистов собирают показания, опрашивая прохожих и жителей близлежащих от места побоища домов. Посещают судебные заседания, протоколируя реакцию представителей юстиции и специальной парламентской комиссии. Собрано более 600 фотографий, 650 письменных показаний, километры кино- и аудиоплёнки. Изучены уставы и служебные инструкции правоохранительных органов.

Опять приходится вспомнить слова Майнхоф: им ещё «не стало ясно, что ни “свобода, равенство, братство”, ни права человека, ни Устав ООН не составляют содержания этой демократии…». Что полиция состоит из маленьких шахов, молодёжь поняла, но ей ещё трудно поверить, что в правительстве тоже сидят шахи.

9 июня, Западный Берлин, Ганновер. Похороны Бенно Онезорга. Траурный кортеж из 200 с лишним машин сопровождает гроб в Ганновер. На похоронах более 10 000 человек, большей частью студентов.

Июнь, ФРГ. Демонстрации протеста, с участием более 100 000 студентов, прокатываются по Бонну, Западному Берлину, Франкфурту-на-Майне, Мюнхену, Хайдельбергу, Марбургу, Майнцу и Тюбингену. В первые же дни выступлений в штаб-квартиру студентов поступает более 500 писем поддержки. Идут траурные митинги в университетах, кампусах, коммунах, отелях и церквах.

На одном из митингов лидер студенческого комитета Кристофер Эмман заявляет: «Как поход Гитлера в Испанию стал испытанием его военной машины, так визит шаха послужил органам исполнительной власти удобным случаем для испытания спецмероприятий в условиях чрезвычайного положения…». Хорст Малер: «Не стоит говорить об эскалации студенческих протестных форм. Стоит допустить возможность того, что эта эскалация исходит со стороны властей. Я хочу сказать, что события 2 июня в Берлине отчётливо об этом свидетельствуют. Я считаю — я хочу высказаться здесь, что полиция Западного Берлина допустила в этом деле большую стратегическую ошибку. Полиция не осознала, что вокруг этого события соберётся вся пресса, все репортёры. В их распоряжении достаточно материалов, чтобы точно, по минутам воссоздать произошедшее, со всей возможной педантичностью».

«Убийство Бенно и реакция властей на него уничтожили наши последние иллюзии об этой системе», скажет позже активист левого движения Вилли Веспер. «Фактически политизация началась не раньше, чем выстрел в Бенно Онезорга 2 июня 1967 года. У нас было ощущение, что расстреляли всех нас», напишет в 1995‑м Ральф Райндерс, тогда ещё 19‑летний участник демонстраций против Вьетнамской войны. Гюнтер Грасс пишет о «первом политическом убийстве» в ФРГ.

Конец июля, Западный Берлин. Андреас Баадер сближается с представителями студенческого движения и внепарламентской оппозиции. Встречает Гудрун Энслин на сборе студенческих активистов.

«Они влюбляются друг в друга немедленно», пишут обычно об их встрече. Возможно.

7 августа, Западный Берлин. Баадер и Энслин проводят символическую атаку дымовыми шашками Гедехтнискирхе — мемориальной церкви кайзера Вильгельма. Всё обошлось без последствий.

13 августа, ФРГ. Принят закон «Об ограничении тайны переписки, почтовой, телеграфной и телефонной связи». Власти продолжают шагать назад к Гитлеру.

Лето, Западный Берлин. Полиция выставляет смерть Онезорга случайной, но противоречит себе: то объявляется, что оружие выстрелило случайно, то говорится, что пуля срикошетировала от земли, то говорят, что убийство заказано властями ГДР для провоцирования беспорядков. Убийца Куррас действительно был агентом Штази, Министерства госбезопасности ГДР (с 1955‑го сам предложил платные услуги информатора), это выяснится в мае 2009‑го. Но после этого убийства Штази в одностороннем порядке обрывает контакты с ним, а в ФРГ Куррас сделал впоследствии неплохую карьеру — в 1971‑м назначен главным инспектором полиции, проработал до отставки в 1987‑м, в 60 лет.

Эмоциональная Гудрун Энслин особенно потрясена гибелью Онезорга. «Мы пытались ей объяснить, что политические события требуют анализа, — рассказывал один из товарищей Энслин, — но она вновь и вновь твердила: “Сопротивляться насилию можно только борьбой”, а по её щекам текли слёзы». Как уже отмечалось, «железный путь» (Мелвилл) Майнхоф начался в 21 год, в середине жизни. У Энслин — в лермонтовском возрасте, в середине совершеннолетней жизни.

Лето — осень, Западный Берлин. Возбуждены уголовные дела против 92 полицейских и чиновников. В сентябре ряд крупных чиновников, вкупе с бургомистром, выходит в отставку. Но никто не осуждён. 21 ноября Куррас, убивший Онезорга, оправдан судом. Даже в предварительном заключении он не провёл ни дня.

Правая пресса предлагает использовать против студентов спецотряды дзюдоистов.

Главный редактор «Шпигеля» Рудольф Аугштайн заявляет: «Помидоры не должны попадать шаху в голову. А против тех, кто его забрасывает помидорами, надо применять водомёты. И против женщин тоже. И на этом окончим разговор о само собой разумеющихся вещах».

Выходит статья Ульрики Майнхоф «Водомёты. И против женщин тоже». В ней приведено множество любопытнейших цитат (одна из них, как видим, составила название статьи). Из «Бильда»: «Кто покушается на мораль и благопристойность, должен быть готов к тому, что приличные люди призовут его к порядку». Из «Вельт ам Зонтаг»: «Они размахивают красными знамёнами и протестуют против всего, что дорого Западу. Они орут во всю глотку против Америки, против Южного Вьетнама (проамериканского — Л.), против Израиля, против шаха, против германского федерального президента — и молчат о нарушении прав человека на Востоке (в СССР — Л.)». Из «Пассауер нойен прессе»: «Политические полуслепцы, однако, молчат о нарушениях прав человека на Востоке…» Из «Бильд цайтунг»: «Кто провоцирует террор, должен заранее смириться с жестокостью».

Баадер и Энслин во время суда по делу о поджоге универмага

Двусмысленность слов последней цитаты никто не осознаёт, ни автор, ни левая молодёжь, против которой эта фраза направлена. Мы к ней вернёмся, но сперва опишем события последующих 30 лет.

Наблюдения самой Майнхоф иного характера.

«Шум вокруг студенческого движения и внепарламентской оппозиции, шум провинциальный и федеральный, шум и внутриевропейский, и международный, начался по большому счёту только 2 июня 1967 года — с убийства в Берлине Бенно Онезорга. С тех пор мировая пресса обращает внимание на действия студентов и внепарламентской оппозиции, с тех пор действия рождают аршинные заголовки в газетах и скандалы в семьях».

«Раньше играли в публичную вражду, чтобы вскоре вновь миловаться друг с другом. Теперь — нет. В результате уже не удаётся закамуфлировать всё неприглядное и замолчать всё постыдное. Больше не удаётся устранить тошноту принятыми пилюлями, не удаётся победить депрессию чашечкой кофе, голодные боли — чаем с мятой, пошлую трезвость — шнапсом». Здесь 4 каламбура: говоря о «тошноте», Майнхоф обыгрывает название классического романа Сартра, разумея экзистенциальное неприятие буржуазного мира; «депрессия» — как психологический и психиатрический, так и экономический термин; голодные боли в желудке мучают как язвенников, так и голодающих; «пошлая трезвость» по-немецки означает ещё и «мещанскую осмотрительность».

«Художественный образ собаки со вспоротым животом, которая, однако, не воет от боли, поскольку у неё перерезаны голосовые связки, более не соответствует образу ФРГ. Сейчас собака, пусть негромко, но завыла».

«Обнажить общественные противоречия всегда стремятся те, кто от этих противоречий страдает. А скрыть их стремятся те, кто на них наживается — и прекрасно себя при этом чувствует».

«…есть связь между классовым правосудием в ФРГ и империалистическими войнами в странах “третьего мира”, между отказом от демократизации системы высшего образования у нас и отказом от демократии в странах “третьего мира”».

«И всё же, как ни смешно, устроенный СМИ бойкот того, что хотят донести до общества студенты, разрушили как раз те, кто пишет статьи, обличающие студентов».

Из других текстов Майнхоф: «Когда к нам прибыл персидский шах, мы мало знали про Иран, но ещё меньше мы знали о собственной стране», «Когда студенты вышли на улицы, чтобы рассказать правду о Персии, то наружу вышла и правда о стране, в которой мы живём. Оказалось, что нельзя получить должность шефа полиции, не симпатизируя при этом идеям полицейского государства».

В «Конкрете» Майнхоф требует экспроприации издательства «Шпрингер» как ответственного за убийство Онезорга.

Сентябрь, ФРГ. Майнхоф присутствует на собрании, где лидеры левого студенчества Руди Дучке (руководитель ССНС) и Ханс-Юрген Краль говорят о необходимости «городской герильи» в поддержку сил сопротивления в странах третьего мира.

Октябрь, ФРГ. В результате морально-политических разногласий Майнхоф уходит от Рёля и подаёт прошение о разводе — Рёль, как «легальный левый», вполне обжился в буржуазном мире. Чтобы оставить у себя дочерей, поначалу живёт в Гамбурге.

На заседании ССНС Майнхоф говорит о необходимости большей связи между студенческими и рабочими протестами.

Декабрь, Западный Берлин. Проходит 4‑й конкурс экспериментального кино. Студенты Национальной академии кино и телевидения протестуют против фильма «Сад белого хмеля» Вольфганга Рамзготта. Проходят демонстрации против фильма, демонстранты главным образом студенты-кинематографисты. «Вы занимаетесь кино, а не политикой!», кричит студентам представитель дирекции одного из кинотеатров. «Но это кино про политику!», доносится из зала. Студенты разбрасывают листовки против империализма и «киноимпериализма США», и за окончание Вьетнамской войны. Из речи одной из студенток: «Мы, снимающие фильмы, давно хотим задокументировать войну берлинских студентов. И мы хотим не только документировать, но и действовать и агитировать. (Аплодисменты.) Мы делаем не больше, чем правдивая, объективная служба новостей. Внутренние процессы нашего движения понятны только участвующим в них. Это участие изменило нас. Это участие окажет влияние на наши специфические условия работы. Если мы участвуем в акциях не напрямую, а через камеру, мы тоже агитируем, только в другом, техническом измерении».

2 половина 1967, Западный Берлин. Энслин заметно воздействует на политические взгляды Баадера, смещая их с анархистских позиций в сторону марксистских (кстати, она ведь и старше его на 3 года).

1967, ФРГ. Принят восьмой закон об изменении уголовного права — «изменой родине» считаются «любые действия, представляющие угрозу для ФРГ». Этим вводится судебный произвол: например, сочтёт судья забастовку «угрозой для ФРГ», и забастовщики станут «изменниками родины». (Кстати, Фриц Тойфель, арестованный за камень, кинутый им в полицию на антишахской демонстрации, обвинён ни много ни мало как в «посягательстве на национальную безопасность».)

Майнхоф читает Маркузе, Франца Фанона (1925–1961) и других известных авторов из «новых левых».

Ян-Карл Распе вступает в Социалистический союз немецких студентов.

Гудрун Энслин снимается в главной женской роли в экспериментальном 12‑минутном фильме «По подписке» режиссёра Али Лимонади. В главной мужской роли — Ленхард Бруннер. Поскольку Энслин снялась в ряде сцен обнажённой (без эротики, в виде фотомодели), фильм становится скандальным, вызвав много шуму в СМИ. Есть и скрытая причина недовольства правых — в фильме критикуется навязывание властями своей позиции через СМИ. В дальнейшем в антирафовской пропаганде фильм будут называть порнографическим (это повторяется до сих пор), хотя его даже эротическим не назовёшь.

В это же время Энслин с Баадером знакомятся с Майнхоф и Малером.

Знай правительства ФРГ, США и Израиля, что их ожидает в ближайшие 30 лет, они бы дорого дали, чтобы эти четверо не встретились.

1968

Январь, Западный Берлин. Прекращено уголовное преследование всех полицейских и чиновников, устроивших побоище 2 июня 1967 г.

Подруга Яна-Карла Распе, 29‑летняя Марианна Херцог, совместно с Хельке Зандерс (в будущем известной режиссёршей) организовывает первую сессию Берлинского совета действий по освобождению женщин.

1 февраля, Западный Берлин. Хорст Малер организовывает в Техническом университете протестное мероприятие левого студенчества «Весенний трибунал». Хольгер Майнс анонимно представляет 3‑минутный документальный фильм «Как сделать “коктейль Молотова”?». Подробно показан процесс сборки огневой бутылки, сцепление множества рук символизирует массовость революционного движения. Фильм становится известным в левых кругах, его будут смотреть в «Коммуне 1» и многих ВУЗах.

Начало февраля, Западный Берлин. Майнхоф выступает в телепередаче.

— Политическая активность — это целостное явление. Поэтому шпрингеровская пресса так охотно пишет о ней, а провинциальной прессе так нравится политически активная молодёжь. Неудивительно, как они едины в своём вопросе: что же из этого выйдет? Зачем? Ну что ж, это вопрос, ответ на который мы сами долго искали. Мы выступаем за рациональность в вопросе гуманизма. И поэтому мы не выступаем против войны вообще, как, кажется, высказался герр Хаузен. Мы выступаем в поддержку пытающихся освободиться от ужаса и насилия. И им не остаётся никакого другого способа, кроме войны. Значит, мы поддерживаем их войну.

— Фрау Майнхоф, мой вопрос касается только что услышанного. Я не знаю, могли ли вы уже осознанно воспринимать времена Третьего рейха, тоталитарный режим в Германии. Полагаю, что нет. Я мог, и понимаю разницу, и ценю её. Мой вопрос… Фрау Майнхоф, вы верите, что демократическое противостояние должно происходить преимущественно или исключительно на улице?

— Я ни в коем случае не считаю улицу особо подходящим способом выражать своё мнение. Но если кому-то ничего другого не остаётся, он не сидит в телевизоре и не говорит раз или два в неделю или по часу-двум то, что он хочет сказать, если у него нет миллионных тиражей шпрингеровских газет и журналов, если он хочет спорить и натыкается на запреты собраний, а когда хочет протестовать — на запреты демонстраций, то речь уже идёт об улице. Мы знаем, что предстоящий конгресс по Вьетнаму, на следующей неделе, должен считаться с этими запретами. Поэтому я уверена, что это в духе демократии: когда есть люди, несмотря на все запреты использующие единственное доступное им пространство — улицу. И делающие это публично.

17–18 февраля, Западный Берлин. Международный Вьетнамский конгресс в Техническом университете, организованный Социалистическим союзом немецких студентов и рядом западноевропейских левых молодёжных организаций. Участники — 5000 человек и 44 делегации из 14 стран. Главная роль принадлежит Руди Дучке и Карлу Дитриху Вольфу, лидерам левого студенчества. Тема — сопротивление агрессии США во Вьетнаме и западному империализму в целом. Майнхоф убеждает писателя и художника Петера Вайса (1916–1982) не отменять свою речь. Участвует и в 12‑тысячной демонстрации против войны во Вьетнаме, которой завершается конгресс.

21 февраля, Западный Берлин. Этот день получил название «Один день вернувшегося нацизма». Издательский концерн «Шпрингер», принадлежащий оголтелому антикоммунисту магнату Акселю Цезарю Шпрингеру (и весь февраль нагнетавший погромные настроения), Сенат Западного Берлина и Объединение немецких профсоюзов организовывают толпу молодчиков, зверски избивающую на улицах профессоров, студентов, журналистов и заодно всех длинноволосых.

(Тираж 18 газет «Шпрингера» (можно и без кавычек), выпускаемых в 5 городах — 2 млрд экземпляров в год — в будние дни составляет ок. 40 % общего тиража газет ФРГ, 70 % западноберлинской прессы, в выходные дни достигает 90 % по всей стране.)

После антивоенной демонстрации 18 февраля бургомистр Клаус Шутц призывал «посмотреть этим субъектам в лицо». Вот и посмотрели. (Позже Гельмут Коль скажет: «Они демонстрируют (ходят на демонстрации — Л.), мы правим».)

(В эти же месяцы будущий президент США, губернатор Калифорнии Рональд Рейган кричит в адрес молодёжи: «Ну что ж! Если им нужна кровавая баня, они получат кровавую баню!».)

Всё больше сбывается предсказанное 28‑летней Майнхоф в 1962‑м: «Из всех свобод останется только одна: свобода поддерживать правительство. А если и выступать против него — то уж точно не в форме массовых акций, не в форме жестокого противостояния, без всяких забастовок и демонстраций. Она, эта свобода, будет отменена раньше, чем сможет проявиться» («Человеческое достоинство»).

Февраль, Франкфурт-на-Майне. Андреас Баадер и Гудрун Энслин переезжают из Западного Берлина во Франкфурт-на-Майне. Энслин звонит мужу и сообщает, что окончательно ушла к Баадеру.

Во Франкфурте очень сильны левые настроения среди студенчества. Баадер и Энслин тут же вливаются в это движение. Энслин окончательно забрасывает диссертацию.

22 марта, Западный Берлин. Фриц Тойфель и Райнер Ланганс признаны невиновными в подстрекательстве к поджогам универмагов весной 1967‑го и освобождены после 10‑месячного предварительного заключения. Их адвокат Хорст Малер доказывает, опираясь на экспертов-литературоведов, что листовки подсудимых — художественная литература, сатира, но не призыв к действию.

2–3 апреля, Франкфурт-на-Майне. Андреас Баадер и Гудрун Энслин решаются на акцию протеста против Вьетнамской войны — ФРГ участвует в ней на стороне США в обход конституции.

2 апреля Баадер и Энслин весь день осматривают универмаги. Оставляют самодельные зажигательные устройства с таймерами в универмагах «Шнайдер» и «Кауфхоф». Их друзья-леворадикалы 26‑летний Хуберт Зёнляйн (актёр экспериментального театра) и 27‑летний Торвальд Проль (студент-искусствовед) закладывают взрывчатку в складе «Кауфхофа». Во избежание жертв взрывы запланированы на ночь. В полночь устройства взрываются. Нанесённый ущерб — 673 204 марки (по нынешним ценам ок. 720 000 евро).

Это событие считается первой партизанской акцией будущей РАФ.

В момент первого взрыва Энслин звонит в Немецкое агентство печати из телефона-автомата и кричит: «Это политический акт мести!» В этом вся Энслин, её порывистый характер.

4 апреля, Франкфурт-на-Майне. Баадер, Энслин, Зёнляйн и Проль арестованы. Они решили переночевать у местной активистки Социалистического союза немецких студентов. Её парень, вроде тоже активист ССНС, оказался доносчиком. (Кстати, в этот же день убивают Мартина Лютера Кинга.)

11 апреля, Западный Берлин. 23‑летний неонацист, маляр Йозеф Бахман подстерегает Руди Дучке. Трижды стреляет, попав Дучке в плечо и дважды в голову. 28‑летний Дучке стал инвалидом (умер от последствий ранений в 1979‑м). Бахман, скрывшись, принимает снотворного, пытаясь покончить с собой. Самоубийство также не удается. При задержании он заявляет полиции, что хотел убить Дучке, ибо тот коммунист.

Позже, приговорённый к 7 годам заключения, Бахман покончил с собой в тюрьме. Дучке писал ему в тюрьму письма, пытаясь приобщить к социализму.

(С Дучке расправились, как с Лениным — не сумев сразу убить, частично «вывели из строя» огнестрельным ранением в голову и ускорили их смерть.)

Врачи заявляют, что шансы Дучке выжить — 50 на 50. Студенческие активисты организовывают в Республиканском клубе пресс-конференцию. Через час 2000 студентов отправляются в Технический университет.

Студенты винят в покушении издательский концерн «Шпрингер», травивший главу ССНС, призывавший «остановить» Дучке, «усмирить» «бунтарских вождей», называя Дучке человеком «страшнее Маркса и растленнее Фрейда», «помесью мавра Маркса и казака Троцкого». (Бахман, стрелявший в Дучке, был запойным читателем газет Шпрингера, при задержании в его кармане нашли газету Шпрингера со статьёй «Останови Дучке сейчас, иначе будет гражданская война!».) «Настоящие убийцы — Аксель Шпрингер и “Большая коалиция”», заявляет студенческий активист Берндт Рабель. Уже 5000 студентов сходятся к 20‑этажному штабу концерна напротив Берлинской стены (Шпрингер выстроил концерн именно здесь, дабы демонстрировать восточным немцам «превосходство капитализма»). Среди студентов Ульрика Майнхоф и сотрудник «Конкрета» студент Штефан Ауст, будущий исследователь РАФ.

Пока демонстранты идут к издательству, власти успевают обнести его рядами колючей проволоки и разместить у главного входа полицию с водомётами.

Студенты бьют стёкла издательства, блокируют подъезды машинами, препятствуя развозке газет грузовиками. 5 грузовиков сожжены «коктейлями Молотова», ещё 10 опрокинуты. Студентам удаётся направить против полиции один из её водомётов. «Убийца Шпрингер! Убийца Шпрингер!», кричат студенты.

Позже адвокаты Шпрингера оценят нанесённый ему ущерб в 500 996 марок 71 пфеннинг.

Майнхоф паркуется в конце баррикады. Всё же её арестовывают. Это её первое прямое действие против буржуазного государства.

Агент Федерального ведомства по охране конституции, провокатор Петер Якоб Урбан раздаёт демонстрантам бутылки с зажигательной смесью и предлагает Фрицу Тойфелю поджечь здание Оперы.

(Майнхоф избежит осуждения, убедив суд, что дело в халатности сотрудников стоянки, она просто не нашла места для парковки, а на демонстрацию попала из профессионального интереса журналиста. Штефан Ауст подтвердит её слова.)

13 апреля, Западный Берлин. Арестовано ок. 200 демонстрантов, среди них Фриц Тойфель.

1968 (до середины апреля), Гамбург. В телепередаче «Обесцененный авторитет» политически правый ведущий, объясняя присутствие Майнхоф, говорит о её мастерстве полемиста, в частности признаёт: «Её авторитет основан на её аргументах». Майнхоф невольно улыбается. Далее говорит Майнхоф: «Мы потеряли связь с родителями из-за их отношений с государством, когда они посвятили себя идеалам нацизма. И мы перестали доверять католической церкви, когда она заключила союз с нацизмом. Нужно пойти дальше, хотя сегодня эта тема редко поднимается, и сказать, что предприниматели утратили наше доверие из-за своего авторитаризма, из-за властного отношения к работникам. Из-за того, во что они превратили промышленность. Парадокс в том, что все традиционные институты власти утратили доверие к себе. Но общество продолжает настаивать на их непререкаемом авторитете. Если мы хотим перевоспитать народ — как бы резко и самонадеянно это не звучало — мы должны уяснить незаменимость демократических основ общества для создания новых авторитетов. Или же совсем искоренить старые авторитеты, особенно услужливость и раболепие перед вышестоящими по чину. Подчинение, в казённом смысле этого слова. Этого можно добиться лишь путём качественных изменений общественного строя».

Участники передачи вступают в краткую перепалку: «Я согласен с фрау Майнхоф…», «Я нет…». Майнхоф продолжает: «Я хочу привести пример. Однажды федеральный суд по трудовым спорам вынес решение об увольнении. Рабочий не выполнял работу, потому что не соблюдались инструкции по технике безопасности. Кроме того, он подал в суд на работодателя, ибо тот не следил за выполнением инструкций. Из-за этого предприниматель уволил рабочего, рабочий подал жалобу, и суд по трудовым спорам постановил: предприниматель имеет право уволить рабочего, ибо после обращения в суд стороны не могут продолжать сотрудничать. Вот в чём проблема: не работодатель, нарушивший инструкции и попавший под суд, должен уйти, а рабочий, проявивший гражданское мужество».

Вторая половина апреля, ФРГ. Массовые студенческие беспорядки в Западном Берлине, Гамбурге, Мюнхене, Франкфурте-на-Майне, Ганновере, Штутгарте и других городах после сообщения о покушении на Дучке. «…доходило до уличных битв, каких Западная Германия не знала со времён Веймарской республики…» (журнал «Шпигель»).

«Пули, ударившие в Руди Дучке, покончили с нашими мечтами о мире и ненасилии» (Майнхоф).

После развода Майнхоф переезжает с детьми из Гамбурга в Западный Берлин, покончив, по её словам, «с самообманом социал-революционерки за письменным столом шикарного дома в престижнейшем районе Гамбурга».

Майнхоф получает алименты и сохраняет за собой право вести политическую рубрику в «Конкрете», а Рёль — навещать дочерей в любое время.

1 мая, Западный Берлин. Помимо мероприятий, организованных Объединением немецких профсоюзов, левое студенчество организует свою демонстрацию.

11 мая, Бонн. 70‑тысячная демонстрация в знак протеста против готовящихся законов о чрезвычайном положении.

Май, Западный Берлин. Продолжаются митинги и демонстрации против готовящегося чрезвычайного законодательства.

Выходит статья Майнхоф «От протеста к сопротивлению», цитаты из которой вошли в историю.

«Ответное насилие должно превратиться в насилие, соразмерное полицейскому насилию, в насилие, в котором продуманный расчёт заменит бессильную ярость, такое насилие, которое на использование полиции в качестве вооружённой, военной силы тоже ответит вооружёнными, военными средствами». Майнхоф одобряет физическое противостояние власти, желающей «навязать нам судьбу бессильных, лишённых самостоятельности масс, навязать роль никому не страшной оппозиции, навязать нам игры в песочнице как нашу судьбу. А если дело примет серьёзный оборот — чрезвычайное положение».

«Протест — это когда я заявляю: то-то и то-то меня не устраивает. Сопротивление — это когда я делаю так, чтобы то, что меня не устраивает, прекратило существование. Протест — это когда я заявляю: всё, я в этом больше не участвую. Сопротивление — это когда я делаю так, чтобы и все остальные тоже в этом не участвовали».

Ближе к концу статьи звучит фраза: «Шутки закончились». Значения этих двух слов власти ещё не осознают.

30 мая, ФРГ. Бундестаг принимает чрезвычайное законодательство, восстанавливающее десятки юридических положений гитлеровских времён. В ответ вспыхивают стихийные забастовки в Кёльне, Мюнхене, Нюрнберге, Бохуме, Манхейме, Дуйсбурге и др. городах.

Середина июля, Мюнхен. Фриц Тойфель, глава западноберлинской «Коммуны 1», переезжает в Мюнхен к своей подруге, будущему красноармейцу Ирмгард Мёллер.

Август, Рим. Майнхоф посещает Руди Дучке.

Лето, ФРГ. Клаус Рёль неожиданно вновь предлагает Майнхоф пост главредактора. Майнхоф не отказывается, но в первую очередь озабочена сохранением независимости.

Сентябрь, Франкфурт-на-Майне. На 23 конференции Социалистического союза немецких студентов «Берлинский совет по освобождению женщин» берёт слово. Хельке Зандерс упрекает ССНС в отсутствии равноправия полов в их организации. Следующий докладчик, Ганс-Юрген Краль, отрицает это. Одна из женщин выкрикивает, что он контрреволюционер, и бросает в него помидор.

Этот инцидент становится толчком для разрастания женского движения. По всей ФРГ создаются женсоветы.

14—31 октября, Франкфурт-на-Майне. Судебный процесс по делу Андреаса Баадера, Гудрун Энслин, Хуберта Зёнляйна и Торвальда Проля, обвиняемых в поджогах универмагов. На суде они ведут себя вызывающе, закуривают, передают друг другу сигару. Когда судья вызывает Баадера, вместо него начинает отвечать то ли Зёнляйн, то ли Проль. Судьи не сразу замечают подмену, что изрядно веселит судимых. Среди адвокатов — Хорст Малер.

Энслин отвечает на вопрос: «Как вы пришли к этому? Как молодая женщина научилась пользоваться взрывателем?» — «Очень просто. […] Для этого не нужно разбираться в том, что происходит во Вьетнаме. То, с чем я никогда не смирюсь, это направление, в котором так уверенно движется позднекапиталистическое общество. Оно ведёт прямиком к фашизму. Это можно увидеть невооружённым глазом. Взять хотя бы то, что творится в Америке. И я не понимаю, зачем продолжать делать то, что делалось на протяжении сотен лет и оказалось ошибкой, как будто нельзя по-другому. И поэтому я заявляю, что я никогда не смирюсь с тем, что никто ничего не делает. Я буду бороться, и я считаю, что мы правы».

Баадер заявляет: «Мы зажгли факел в честь Вьетнама, в знак протеста против равнодушного согласия общества потребления с массовыми убийствами мирного населения этой страны». Энслин: «Мы поняли, что без реальных действий слова бесполезны. И решили к этим действиям приступить». Баадер и Энслин подтверждают, что «…не имели никакого намерения подвергнуть опасности человеческую жизнь…» (действительно, никто не пострадал).

Один из адвокатов: «Если их отправят в тюрьму, значит, тюрьма — единственное место для приличных людей». Бернвард Веспер, бывший муж Энслин, выступает свидетелем: «Если такой человек, как Гудрун, в которой нет ничего плохого, мог совершить столь антисистемный акт, значит, плоха ваша система». Доктор наук Эрнст Хейнц признаёт Энслин лучшим студентом за 52 года его преподавательской деятельности.

«Гори, супермаркет, гори», поют студенты на митинге поддержки подсудимых за стенами судебного здания.

29 октября первый окружной прокурор Вальтер Грибель требует для подсудимых 6 лет заключения, утверждая, что в результате пожара мог сгореть весь Франкфурт-на-Майне.

Энслин отказывается от последнего слова, заявляя: «Нет. Я не хочу дать вам возможность создать впечатление, что вы меня слушаете». Блестяще сказано — формулировка отточенная. К ней надо будет вернуться.

Судья Герхард Зобе приговаривает обвиняемых к 3 годам тюрьмы. Он отказывается признать случившееся политическим актом, хотя признаёт «политическую мотивацию» подсудимых. Это вызывает неприятие осуждённых, назвавших приговор государственным произволом. Особенно возмущена Энслин.

Перед тюрьмой Энслин видит — в последний раз — своего почти годовалого сына Феликса.

Осуждённые становятся известны на всю страну, их фотографии перепечатывают все газеты.

«…у поджога универмага есть положительный результат. Этот результат — в нарушении законов, стоящих на защите преступников» (Майнхоф, «Поджог универмага»).

«Общественные потребности людей, остающихся в богатых капиталистических странах неудовлетворёнными, поджог универмага не обеспечит и даже не поможет людям осознать эти потребности.

Таким образом, действия, рассматриваемые сейчас судом Франкфурта, нельзя признать примером для подражания» (там же).

Фриц Тойфель заявляет на студенческой пресс-конференции: «Лучше поджечь супермаркет, чем управлять супермаркетом!»

«Фриц Тойфель иной раз чертовски хорошо формулирует» (Майнхоф, там же).

Первая половина ноября, Западный Берлин. 4 ноября проходит демонстрация протеста против концерна «Шпрингер» в связи с покушением на Руди Дучке. В ней участвует Хорст Малер. 5 ноября он обвиняется в том, что возглавлял демонстрацию. Генеральная государственная адвокатская контора вносит предложение запретить ему занятия профессиональной деятельностью. Предложение отклонено западноберлинским земельным судом. Ок. 1000 демонстрантов — студентов и молодых рабочих — собираются за зданием суда. «Больше 300 арестов. Что поразительно: каждый третий — студент» (газета «Бильд»). Впервые демонстранты выступают против полиции в организованном порядке. С тех пор полиция взамен старых киверов оснащается новыми шлемами.

27 ноября, Западный Берлин. Утром протестующие студенты левых взглядов Немецкой академии кино и телевидения занимают аудитории и отказываются выйти, требуя приостановить учебный процесс на 3 дня, для разрешения проблемы левой и правой пропаганды в кино. Директриса отказывается это сделать. Здание Академии оцеплено вызванной полицией. При попытке передать заявление в деканат задержаны 18 студентов. Все они незамедлительно уволены без права восстановления. Среди них Хольгер Майнс, а также ставшие в дальнейшем известными кинематографистами Гюнтер Питер Страшек, Харун Фарико и Хартмут Битомски. (Комично, что Битомски в 2006–2009 гг. будет директором этой самой Академии.)

Майнсу вдобавок грозит уголовное преследование из-за фильма «Как сделать “коктейль Молотова”?». Вместе со Страшеком он отправится в Мюнхен, в новооткрытый Колледж телевидения и кино, но ни один преподаватель Колледжа не согласится объявить его фильм чисто художественным произведением, не призывающим к насилию.

Осень, Западный Берлин. Майнхоф добивается выхода из интерната воспитанницы — точнее, учитывая режим интерната, заключённой — 17‑летней Ирэн Гёргенс, беря её на поруки. Гёргенс — внебрачная дочь солдата CША и немки, будущая партизанка РАФ.

1968, ФРГ. Журналистка Беата Кларсфельд пытается обратить внимание общественности на нацистское прошлое канцлера Курта Кизингера. На собрании бундестага в Бонне она выкрикивает: «Нацист, подай в отставку!». Её выводят сотрудники службы безопасности. В ноябре в Западном Берлине она выходит на подиум на собрании партии Христианско-демократического союза и с выкриком «Нацист, нацист!» даёт Кизингеру пощёчину. Последний молча покидает собрание. Кларсфельд приговорят к году лишения свободы. Хорст Малер, её адвокат, добьётся смягчения приговора до 4 месяцев условного лишения свободы.

Молодой режиссёр Клаус Лемке дебютирует короткометражным фильмом «Поджигатели», о Баадере, Энслин, Проле и Зёнляйне. Из монолога героини фильма, чей прототип Энслин: «Я не хотела больше терпеть, что это общество остаётся невосприимчивым к любому виду мирного протеста. Например, демонстрациям или определённым фильмам. И люди, считающие себя революционерами, используют бомбы только как декорации к фильмам, им и в голову не придёт бросать их в самом деле. Против общества, в котором применение насилия стало совсем привычным, нужно действовать только насилием. Другими словами, против напалмовых бомб не помогут фильмы о сгоревших детях. Мы слишком долго заигрывали с мыслью о революции. Я думаю, сейчас пришло время её устроить».

Сам Лемке даёт интервью: «Я снял свою первую короткометражку о Хуберте Зёнляйне и начал общаться с другими людьми, знавшими Проля, Зёнляйна и Энслин. Речь, конечно, не о том, что можно закладывать бомбы и бросать камни. Есть определённый момент — и об этом моменте идёт речь — когда нужно отбросить толерантность, когда нужно бросить камень. И я не думаю, что для всех это одинаково работает. Нельзя сказать: а вот сейчас ты должен бросить камень. Ни от кого нельзя требовать взорвать универмаг. Но есть люди, которые уже не могут не бросать камни. И они вовлекаются. И они вовлекают в эту ситуацию других. И они имеют на это право».

Клаус Рёль ради повышения тиража «Конкрета» размещает на обложках журнала фотографии обнажённых женщин. Майнхоф видит в этом сползание к порнографии и порицает стремление к популярности любой ценой. «’’Конкрет’’ — пишет она, — сейчас настолько же левый, как и любая оппортунистическая газета». Стремится к усилению влияния внепарламентской оппозиции в «Конкрете».

1950—1968, ФРГ. Против левых и просто сторонников ремилитаризации, противников вступления ФРГ в НАТО, заведено ок. 100 000 уголовных дел и вынесено ок. 10 000 обвинительных приговоров. Желание ремилитаризации прямо объявлено преступлением: при запрете КПГ упомянуто, что коммунисты «одобрили лозунг активного сопротивления ремилитаризации». (Ещё 11 мая 1952‑го полиция открыла огонь — без предупреждения — по 30‑тысячной демонстрации противников милитаризации в Эссене, член КПГ демонстрант Ф. Мюллер погиб, десятки получили ранения, сотни были арестованы.)

1969

Январь, Западный Берлин. Ульрика Майнхоф жёстко критикует политику редакции «Конкрета» в статье «Columnismus» — вопреки своей леворадикальной репутации журнал подчиняется законам рынка, его авторы подвергаются давлению; внепарламентская оппозиция нуждается в самостоятельном издании с демократической редакцией. Рёль возражает: «Конкрет» не идентичен журналу «Курс» (главному органу внепарламентской оппозиции и студенческого движения).

Февраль, ФРГ. Леворадикал Михаэль «Бомми» Бауман сближается с провокатором спецслужб Петером Урбаном, считая его единомышленником. Урбан даёт Бауману бомбы для взрывов во время ожидаемого визита в Западный Берлин президента США Ричарда Никсона. Взрывы должны быть символическими, вдали от маршрута Никсона, как знак неприятия его визита.

27 февраля, Западный Берлин. Визит Ричарда Никсона. Дитер Кунцельман и Райнер Лангханс, члены «Тупамарос Западного Берлина», пытаются взорвать колонну президента, но бомба обнаружена. Они арестованы.

«Тупамарос Западного Берлина»: партизанская группа образца «Tупамарос» — левых партизан Уругвая 1960–1970‑х. (Была и группа партизан «Тупамарос, Мюнхен», также конца шестидесятых.)

Бомбы, переданные Бауману провокатором Урбаном, не взорвались, видимо, будучи испорченными.

Март, Западный Берлин. На редакционном собрании «Конкрета» возникает «триумвират» из Рёля и писателей и журналистов Уве Неттельбека и Петера Рюмкорфа (1929–2008, в будущем известный писатель, много позже сравнит Майнхоф со «святой Иоанной» (Жанной д’Арк)). Майнхоф предлагает статью о ситуации в университетах, Рёль не принимает её. Неттельбек увольняет противников Рёля, в том числе нового друга Майнхоф, 32‑летнего Питера Хомана из гамбургского Колледжа изобразительных искусств, изобретателя акции с участием Энслин, когда буквы на майках складывались в призыв к отставке бургомистра Альбертца.

Майнхоф тяготит ощущение, что СМИ используют её имидж правозащитницы для сенсаций и собственных доходов. Из интервью, данного по-французски: «Меня приглашают на телешоу, ко мне прислушиваются. Это часть моей работы, и иногда моё влияние как журналиста простирается за пределы журнала “Конкрет”. Роль, открывшая мне доступ к этому миру, только частично соответствует моей сущности и моим желаниям, потому что по сути она заставляет меня выражать чужие идеи. Эта роль заставляет меня говорить о важнейших вещах с глупой улыбкой». о владельце «Шпигеля» Рудольфе Аугштайне Майнхоф говорит в интервью: «Нельзя ожидать правильных решений от неправильных людей. Ждать правильных решений от Аугштайна, это всё равно что… ну-у… ждать от коровы куска баранины, или от капиталистов — поддержки классовой борьбы».

Через 2 года она напишет в «Концепции городской герильи»: «Капитал контролирует все публикации, через рекламные фирмы, через тщеславие своих сочинителей, вписывающихся в раздувшийся истеблишмент, через советы по радиовещанию, через концентрацию на рынке прессы. Господствующая сила — это сила правящего класса, распределяющая рыночные ниши, разрабатывающая идеологию, специфичную для всех слоёв общества, которую она насаждает ради самоутверждения на рынке. Журналистика — продажа. Сообщение — товар, информация — предмет потребления. Что не может быть предметом потребления, от того должно тошнить. Читательская лояльность к печатным изданиям с активной рекламой, рейтинги на телевидении — всё это позволяет подавлять в зародыше любые антагонистические, чреватые последствиями противоречия между СМИ и публикой. Кто хочет удержать свои позиции на рынке, должен присоединяться к самому влиятельному органу, формирующему общественное мнение…» (глава 5).

Апрель, ФРГ. Известный писатель Ганс Энценсбергер предлагает Майнхоф написать на тему женского вопроса в его журнале. Майнхоф встречается с представителями «Совета действий по освобождению женщин». Однако его основательница, феминистский писатель и режиссёр Хельке Зандер, считает, что Майнхоф, как эмансипированная работающая женщина, не имеет отношения к Совету действий.

1 мая, Западный Берлин. Хорст Малер становится сооснователем Социалистического сообщества адвокатов Западного Берлина.

7 мая, Гамбург. Группа сквоттеров (из числа поклонников Майнхоф) пытается захватить помещение редакции «Конкрет», но оно закрыто и под охраной. Тогда они штурмуют загородный дом главредактора, Клауса Рёля, вышвыривают на улицу мебель и простреливают оконные стёкла (один из налётчиков имел пистолет). Рёль заявляет, что это организовано Майнхоф, и приказывает «не печатать больше колонки от неё». Ряд людей порывает с Майнхоф, обвиняя её в мести Рёлю. Майнхоф отказывается публично комментировать произошедшее, но подаёт иск против этих обвинений, объявляя их попыткой сорвать планируемую демократизацию редакционной коллегии.

Члены RAF

«Мы думаем, наша организация, насколько бы слабой она не была, заслуживает лучшего. А вам лучше начать с себя, и заняться собственными проблемами, вместо того чтобы подглядывать за нами. Вы берёте наши идеи и присваиваете их. Займитесь панорамой и телевидением. И, в конце концов, возьмите интервью у самих себя», говорит Майнхоф на камеру одному из журналистов, со смехом встаёт из-за стола и уходит.

8 мая, в районе Гамбурга. Восстание подростков в приюте («воспитательном доме») «Ландерсфюрсоргехайм-Глюкштадт. Приют занимает место бывшего концлагеря. Управляют 160 подростками надзиратели того же концлагеря, бывшие активисты СА и полицейские тех же нацистских времён. Даже одежда заключённых (фактически это заключённые) от бывших узников. Некоторым приходится спать на матрасах с императорским орлом и свастикой. Личных вещей не полагается. Работают день напролёт 6 раз в неделю, без оплаты. Восстание начинается в ночь на 8 мая. Для подавления сопротивления вызвана морская пехота бундесвера.

«Воспитательные дома» были одним из гнусных явлений ФРГ — над детьми издевались, не давали возможности получить образование, обогащаясь на их труде. Не случайно Энслин и Баадер также интересовались этим явлением. Некоторые партизаны сами вышли из этих учреждений.

(То же происходило в Скандинавии. Современный скандинавский кинематограф (шведский, датский) эту тему подробно разрабатывает.)

Ещё в 1965‑м Майнхоф одной из первых начала описывать ситуацию с детьми и подростками в детдомах и приютах, в статьях и радиопередачах. С 1966‑го призывает к запрету любого насилия в отношении детей и переходу к антиавторитарному образованию. (Во многом использует исследования педагога Готфрида Седлачека.) Поначалу всё оставалось без последствий, но теперь ситуация накаляется.

Май, Западный Берлин. Ульрика Майнхоф получает заказ от телеканала SWF на сценарий для телефильма о девушках из интерната, а также официальное разрешение на исследование условий жизни в западноберлинских интернатах. В «воспитательном доме» «Эйхенхоф» она узнаёт об избиениях и эксплуатации воспитанниц. Одного из преподавателей убеждает позволить воспитанницам выходить из здания и курить, правда, отношения с Майнхоф у него напряжённые.

К сожалению Майнхоф, далеко не все защищаемые ею готовы солидаризироваться со всеми притесняемыми. «Она всегда пыталась нам объяснить, что это происходит не только в нашем приюте, в других приютах дела ещё хуже. Но девочки сказали, что это их не касается, мы достигли желаемого, а большего нам не нужно», вспоминала позже одна из воспитанниц.

Майнхоф предлагает вновь обсудить положение дел в «Конкрете».

Весна, Западный Берлин. Майнхоф начинает преподавать журналистику в Свободном университете. Ведёт радиопередачи со своими учениками. Планирует основать с ними независимую левую газету.

13 июня, Франкфурт-на-Майне. Баадер, Энслин, Зёнляйн и Проль, осуждённые за поджоги, амнистированы.

28 июня, Биденкопф, Франкфурт-на-Майне. Начало «кампании Штаффельберг». Студенты франкфуртского отделения ССНС посещают Центр коррекционного образования «Штаффельберг» и подвергают критике его строгие правила и тесные условия проживания детей и подростков. С помощью студентов ок. 30 подростков бегут во Франкфурт-на-Майне, найдя приют в коммунах, организованных для них на 4 квартирах.

К «кампании Штаффельберг» присоединяются бывший профессор Франкфуртского университета педагог Клаус Молленхауэр и его студенты. В ней активно участвуют Андреас Баадер и Гудрун Энслин, а также Торвальд Проль и его младшая сестра, 22‑летняя Астрид, будущая красноармейка, познакомившаяся с Баадером и Энслин через брата.

С Астрид Проль, Баадером и Энслин знакомится и будущий красноармеец 17‑летний Петер-Юрген Боок, участник восстания 8 мая в воспитательном доме «Ланденсфюрсхайм-Глюкштадт». При поддержке Баадера и Энслин он и переехал во Франкфурт. Баадер производит особенно сильное впечатление на Боока.

Лето, ФРГ. Майнхоф выступает в Тюбингене с лекцией «Освобождение женщины», после чего там формируется группа её сторонниц. В последующем интервью заявляет, что воспитание детей — дело политическое.

Майнхоф исследует положение дел в детдомах и интернатах Гуксхагена. Ближе сходится с Баадером и Энслин.

Левая молодёжь — ок. 150 человек со всей страны — разбивает летний лагерь рядом с тюрьмой для несовершеннолетних в окрестностях Эрбаха. Это акция против пенитенциарной системы. Лагерь разогнан полицией. Местное население активно помогает силовикам. В близлежащем городе Бамберге разгромлен книжный магазин с левой литературой и избит молотками (!) случайный посетитель.

Разгром эрбахского лагеря подстёгивает планирующих партизанское движение. Обсуждаются перспективы вооружённого сопротивления властям, в частности городской герильи. По приглашению итальянской группы «Уччелли» («Птицы») 7 западноберлинских леворадикалов, среди них Фриц Тойфель и Дитер Кунцельман, выезжают в Италию. Кунцельман едет оттуда в Иорданию установить контакты с тамошними левыми.

Август, Западный Берлин. Директор телеканала SWF Гюнтер Гаус принимает сценарий Майнхоф без оговорок.

Сентябрь, Западный Берлин. Хольгер Майнс переезжает в «Коммуну 1». Работает в анархо-коммунистической газете «Агит 883».

Октябрь, ФРГ. Согласно биографу Майнхоф Юте Дитфурт, Майнхоф оплатила взрывчатку для взрыва на военном корабле Португалии на верфи Blohm+Voss, предварительно удостоверившись, что люди не пострадают. Взрыв произведён в знак протеста против германского экспорта оружия для колониального господства Запада. У др. авторов подтверждения этому мне найти не удалось.

27 октября во Франкфурте-на-Майне Федеральный суд решает вновь арестовать поджигателей универмага. Зёнляйн подчиняется; Баадер, Энслин, Проль и его сестра Астрид бегут в Париж. В Париже Торвальд Проль отпадает от группы. Остальные перебираются в Италию.

Ноябрь, ФРГ. 11 ноября Хольгер Майнс и другие уволенные студенты восстановлены в Немецкой академии кино и телевидения.

3 газеты Шпрингера развязывают пропагандистскую компанию против Майнхоф как против «красной Ульрики».

Декабрь, Гамбург, Западный Берлин. Манфред Грасхоф на своей гамбургской квартире обсуждает с Хорстом Малером вопрос о создании группы городских партизан, по латиноамериканскому образцу, с участием Ульрики Майнхоф, Гудрун Энслин и Андреаса Баадера.

Социалистический союз немецких студентов заявляет, что не имеет никакого отношения к захвату редакции и виллы Клауса Рёля.

Выходит радиопрограмма Майнхоф «Бункер» о воспитанниках детдомов. («Бункер» означал нечто вроде карцера для наказанных детей.)

Закончена телепьеса Майнхоф «Бамбула» для канала SWF, о взбунтовавшихся девочках из интерната, «воспитательного дома».

Действие пьесы охватывает 24 часа в западноберлинском интернате для девочек-подростков. История измывательств над двумя девочками (Моникой и Ирен) за лесбийские наклонности (в отличие от СССР, в тогдашней ФРГ судили не только за мужеложство, но и за лесбийскую любовь), их побега, попыток заключённых устроиться в обычной жизни. В финале Ирен и организатор бунта Эвелин, заключённые в карцер, «бункер», обсуждают возможность иных способов сопротивления. Присутствуют левая тема, антипуританская и антиклерикальная (сцены с монахинями в церковном «воспитательном доме»). Налицо и жёсткая критика авторитарных методов воспитания, в частности, духовными лицами.

«Бамбула» написана на берлинском диалекте, широко использован социолект молодёжи (например, «trebe» — «убегает», «reikern» — «нанесение татуировок»). Язык сочинения выдает хорошее знание Майнхоф тогдашней молодёжной культуры.

Конец 1969, ФРГ. Директор клиники Гейдельбергского университета фон Байер увольняет психиатра доктора Вольфганга Губера, возмутившего университетское начальство неортодоксальной терапией. Губер сторонник нормативного гуманизма Эриха Фромма: «…мерило психического здоровья — не индивидуальная приспособленность к данному общественному строю, а некий всеобщий критерий, действительный для всех — удовлетворительное решение проблемы человеческого существования» («Здоровое общество»). Не человек должен приспосабливаться к обществу, уродуя и извращая свою психику, а общество должно удовлетворять человеческие потребности.

В обоснование увольнения фон Байер пишет ректору донос — мол, Губер со своей супругой Урсулой обучают пациентов каратэ, дзюдо, изготовлению фальшивых документов, обращению с оружием и взрывчаткой, «контрпропаганде» (?!) etс.

В ответ на увольнение супруги Губер организовывают «Социалистический коллектив пациентов» (SPK). «Пациенты» устраивают демонстрации протеста, причём — буквально — ходят по пятам за фон Байером, скандируя лозунги в защиту Губера.

Майнхоф даёт видеоинтервью.

«Опять — должна была, должна… Это проблема всех политически активных женщин, включая меня. С одной стороны, они выполняют важную функцию в обществе, их головы постоянно забиты важными проблемами. Они хотят говорить, писать и агитировать. Но, с другой стороны, они также беспомощно сидят с детьми, как и другие женщины. Считающие, что политические убеждения не связаны с личной жизнью, глубоко заблуждаются. Убеждения оказывают огромное влияние. Межличностные отношения острополитичны, в них имеют место притеснение и свобода человека. Может ли он открыто выражать свои убеждения или нет. Личная жизнь — это политика, образование — это политика. Личные отношения — это политика, поскольку они показывают, свободны ли люди, могут ли они поступать осознанно. Для социальных нужд детей семья необходима. Сложно. Сложно, очень сложно. Гораздо проще, если вы мужчина, и у вас есть жена, растящая детей. Детям нужен человек, с которым они могли бы проводить время, на кого они могли бы положиться. Если вы мать-одиночка, вам приходится делать всё самой, и это действительно сложно. Так что основная проблема всех женщин в политике — это разрыв между политической деятельностью и решением повседневных проблем. Иногда чувствуешь себя беспомощно, будучи женщиной в этой ситуации. И это не проблема конкретного человека, это основная проблема женщины в обществе. Если хотите, это основная проблема женщины: то, что её личная жизнь так жестоко противопоставлена общественной. Это угнетение женщин. Но политическая жизнь должна быть согласована с вашей личной жизнью: вы не можете восхвалять антиавторитарный стиль и при этом физически наказывать детей. С другой стороны, вы не можете шлёпнуть ребёнка, не заходя на территорию политики, даже у себя дома, если вы не занимаетесь этим в общественной жизни, в жизни других».

Монолог произносится утомлённо, с опущенной головой и постоянным разведением рук — но закончив и попытавшись затянуться потухшей сигаретой, Майнхоф вдруг бросает взгляд в камеру, впервые за время разговора. Взгляд напряжённый и вместе с тем задорный. В этот момент в нынешней ФРГ закадровый голос укоряюще произносит: «Через несколько месяцев Майнхоф…». Цитату можно прервать — о дальнейшем здесь будет сказано куда подробнее.

1969, ФРГ. Несанкционированная демонстрация в культурном центре США «Америкахаус» в Мюнхене против Вьетнамской войны. Среди демонстрантов — 20‑летняя студентка философского факультета Мюнхенского университета Бригитта Маргрет Ида Монхаупт, родом из городка Райнберга, в будущем — одна из лучших командиров немецких красноармейцев. Рудольф Шмих, один из учителей гимназии «Шёнборн» в Брухзале, оконченной ею в 1967‑м, опишет её как «хорошего, даже очень хорошего ученика».

С прошлого года Монхаупт замужем за сокурсником, Рольфом Хайслером, членом «Тупамарос Мюнхена», и живёт с ним в студенческой коммуне. (В 1970‑м они разведутся.)

Возрождён гитлеровский закон от 28 июля 1935 г. о превентивном аресте — без предъявленных обвинений, без объяснений.

Прекращено расследование в отношении виновников принудительной эвтаназии в годы Третьего рейха (Программа умерщвления Т-4).

Выходит роман Грасса «Под местным наркозом», где мальчик решает сжечь свою собаку на глазах у дамочек в кафе, чтобы они увидели, что значит гореть заживо, ибо фотографии горящих вьетнамских детей на них не действуют. Примечательно, что в прошлом году Баадер, Энслин, Зёнляйн и Проль сделали примерно то же, только без жертв.

Конец 1960‑х. Андреас Баадер знакомится с Яном-Карлом Распе.

Хроника (1970–1976)

Выбора не было. Вернее, выбор был таким: либо без конца оплакивать погибших, либо брать в руки оружие — и мстить.

Бомми Бауман

Страх пробрал до костей власть имущих, которые уже думали, что держат под контролем государство со всеми его жителями, классами и противоречиями, что вынудили интеллигентов снова замкнуться на своих журналах, что заперли левых в их кружках, что обезоружили марксизм-ленинизм и деморализовали интернационализм.

Ульрика Майнхоф, «Концепция городской герильи», глава 1

14 мая 1970 г. начинается последний — героический — период жизни Ульрики Марии Майнхоф.

Александр Тарасов, «Капитализм ведёт к фашизму — долой капитализм!»

1970

Февраль, ФРГ. Закончены съёмки «Бамбулы». Режиссёр — Эберхард Итценплиц (1926–2012), композитор Рольф А. Вильгельм, оператор Ульрих Буртин, продюсер Дитер Вальдман. Продолжительность — 90 минут. Сценарий Майнхоф воспринимается многими как притча о существующих в данный момент социальных отношениях и о необходимости классовой борьбы.

Майнхоф обвиняет телевизионщиков в том, что им просто нужна сенсация, но нет дела до судьбы детей, героев фильма. Она пишет режиссёру, что они просто создадут очередное зрелище, продукт потребления, зритель поохает да и пойдёт жрать и пить после развлечения, а она не хочет развлекать. «Ей было не всё равно. Она получала деньги за работу, но плакала над тем, что писала — она проживала это»[2]. Итценплиц заверяет, что съёмочная группа всей душой болеет за детей.

При этом Итценплиц отклоняет предложенную Майнхоф актрису Барбару Моравиц. Не взяты и воспитанницы, которым Майнхоф обещала роли. Майнхоф удаляется со съёмок, считая, что проект провалился.

Приказ директора клиники Гейдельбергского университета фон Байера об увольнении Вольфганга Губера вступает в силу.

После ухода Губера 2 пациента покончили с собой, 2 умерли от электрошока и инсулинотерапии, 1 погиб, якобы упав с лестницы, некоторых отправили в отделение для «буйных» за споры с врачами, и, наконец, всех пациентов объявили неизлечимыми. Возникает ситуация из фильма «Полёт над гнездом кукушки».

Социалистический коллектив пациентов захватывает помещение администрации клиники и начинает голодовку. Во избежание скандала ректор возвращает Губеру его должность и выделяет «пациентам» отдельное помещение.

У Ульрики Майнхоф гостят Андреас Баадер и Гудрун Энслин. 5 февраля отклонено предложение об их помиловании. Детям они представлены как «дядя Ганс» и «тётя Грета». (Ганс и Грета — герои немецкой сказки, дети лесника, заведённые злобной мачехой в непроходимую чащу.)

Фриц Тойфель говорит друзьям из «Коммуны 1» о необходимости вооружённой борьбы и своём переходе на нелегальное положение. Лавры отбившего любовницу Мика Джагера его не устраивают. «Клоун Тойфель мёртв», — заявляет он на прощание. Сбрив свою знаменитую бороду, он переезжает из Западного Берлина в Мюнхен и скрывается под поддельными документами.

Зима, Западный Берлин. Майнхоф с дочерьми переезжает из Далема в другой район. Продолжает преподавать.

Начало марта, Западный Берлин. Баадер и Энслин знакомятся с Дитером Кунцельманом, пытавшимся взорвать президента США Никсона. На встрече присутствует Хорст Малер. Разговор идёт о создании отряда городских партизан.

Баадер и Энслин переезжают в менее заметное жильё. Малер с товарищами закупают оружие.

Кроме Малера, Баадера и Энслин, в группу входят Астрид Проль, Манфред Грасхоф, его подруга Петра Шельм (парикмахер и гримёр), Моника Берберих (секретарша Малера), Ирэн Гёргенс, вызволенная Майнхоф из приюта, 25‑летняя медик Ингрид Шуберт и Бригитта Асдонк, социолог, член производственного совета и наставник по работе с молодёжью в фирме «Бош».

Бригитта Монхаупт

4 апреля, Западный Берлин. Направляясь на квартиру, где хранится оружие, Андреас Баадер и Астрид Проль задержаны полицией. Полицейские замечают, что Баадер не «Питер Ченоуиц», его документы поддельные. Его арестовывают, не зная, кто он. Случайно его выдаёт Малер, справившись в полиции, не арестован ли «герр Баадер». «Если подтвердите, что арестованный — Баадер, то он арестован», отвечает полицейский.

Апрель, Западный Берлин. Ульрика Майнхоф, Хорст Малер и Гудрун Энслин разрабатывают план вызволения Баадера. Майнхоф попросит разрешения регулярно встречаться с узником, якобы пиша в соавторстве с ним книгу «Организация маргинальной молодёжи». Они будут вместе посещать библиотеку. Там можно попытаться освободить Баадера. Майнхоф уйдёт за полчаса до похищения, Баадер останется в читальном зале один.

Майнхоф нанята для писания книги издательством Клауса Вагенбаха, представителя левого движения (в дальнейшем одного из крупнейших специалистов мира по Кафке, собравшем самую большую коллекцию документов о Кафке.) Ныне известно, что Майнхоф посвятила Вагенбаха в свой план.

22‑летний Ральф Райндерс, здоровяк по прозвищу «Медведь», тот самый, что вспомнит позднее об антишахской демонстрации: «У нас было ощущение, что расстреляли всех нас», будущий член «Движения 2 июня» и РАФ, знакомится с Майнхоф. Он сын голландца, вывезенного в нацистскую Германию на принудительные работы, в результате чего мать Ральфа, выходя замуж, теряла немецкое гражданство и «звание» «настоящей арийки», но это не остановило её. Сам «Медведь» вышел из анархистов, и уже имеет полуторамесячный опыт заключённого.

Они с Майнхоф дискутируют, но в целом быстро сближаются. Майнхоф сообщает Райндерсу и ряду его друзей свой план. Вступить на «железный путь» («Моби Дик») готовы ещё не все. «Мы сами только что пришли из тюрьмы и знали, что это такое. У нас было убеждение, что человек не должен сидеть. С другой стороны, мы говорили: “Для нас это очень крупное дело. Мы этого не хотим”. RAF напрямую говорила с Георгом (фон Раухом — Л.) — они его знали. Большинство акций организовывал он. Георг для них был самым вменяемым и самым надёжным. Они хотели иметь его у себя непременно. Но он им сказал: “Если вы считаете, что мы ещё не готовы, я в этом участвовать не буду”» (Райндерс).

Начало мая, Лоллар. Майнхоф думает, как устроить 7‑летних дочерей: возможно, ей придётся уйти в подполье, отказаться от прошлого, в том числе и детей. Она не хочет, чтобы дети остались с Клаусом Рёлем или Ренатой Римек. Навещает сестру, Винке Цицлаф, директора спецшколы. Когда-то они условились позаботиться о племянницах друг друга, если понадобится (Винке тоже мать двух дочерей). Винке подтверждает своё обещание, не спрашивая, зачем это может понадобиться.

Заодно Майнхоф на всякий случай оформляет загранпаспорта для детей.

Майнхоф единственная из сообщников имеет опыт жизни на нелегальном положении, несколько лет пробыв членом запрещённой компартии. Она «сортирует» знакомых. Прерывает контакты с рядом из них. Предупреждает тех, кто не примкнёт к подполью, но и не донесёт. Одной из подруг говорит: «Когда будешь у меня, не заходи на кухню. Ты не должна слышать, что мы обсуждаем. Ведь ты не возьмёшься за оружие».

10 мая, Западный Берлин. Вагенбах пишет Баадеру в тюрьму Тегель с просьбой о встрече для работы над книгой. Мол, нужно торопиться, книга должна выйти осенью, нужно уточнить, материалы из каких журналов нам понадобятся etс. Судебный инспектор противится этому.

12 мая, Западный Берлин. Директор тюрьмы после встречи с Малером как адвокатом Баадера соглашается устроить 3‑часовую встречу Баадера с Майнхоф 14 мая. Однако Баадер должен находиться там только в присутствии Майнхоф. Теперь всё зависит от Майнхоф — готова ли она остаться. Если да, то ей будет куда труднее выглядеть непричастной к похищению. Её опасения сбываются: возможно, придётся уйти в подполье. Впрочем, «Меня заставить свернуть?» («Моби Дик»).

Ирэн Гёргенс покупает пистолет «беретта» с глушителем. Астрид Проль и Ингрид Шуберт приобретают пистолет и обрез винтовки. Деньги на оружие им выдала Майнхоф.

13 мая, Западный Берлин. Партизаны угоняют автомобиль «Альфа-Ромео Спринт». Гёргенс и Шуберт посещают Центральный институт социальных исследований в Далеме и говорят, что вернутся на следующий день для исследований на тему «Возможности терапии для криминальной молодёжи». Приходит и Майнхоф, уточняя, всё ли готово для завтрашней встречи.

Тогда же или днём ранее Майнхоф поручает Яну-Карлу Распе и Марианне Херцог увезти своих дочерей в Бремен, к Юргену Хольткампу, автору передач на «Радио Бремен», бывшему члену редакции «Конкрета».

14 мая, ФРГ. Гюнтер Веттер, главный надзиратель тюрьмы Тегель, предупреждает Андреаса Баадера, что при попытке к бегству полиция применит оружие. «Я не думаю бежать, — заверяет Баадер. — У меня договор с издательством. Я получу деньги. В них я очень нуждаюсь».

Веттер и старший надзиратель Карл-Хайнц Вегенер привозят Баадера в библиотеку Центральный институт социальных исследований в Далеме. Вегенер сковывает наручниками свою левую руку с правой рукой Баадера (очевидно, не зная, что Баадер левша), они выходят из машины. Их встречает 62‑летний служащий Георг Линке. В 9: 45 библиотекарша Лоренц проводит их в читальный зал, где Майнхоф, пришедшая в 8 ч., просматривает картотеку. Веттер проверяет, заперта ли вторая дверь, закрывает высокое окно в сад. Баадера освобождают от наручников.

Майнхоф спрашивает у полицейских, женаты ли они, имеют ли детей. «Да», отвечают полицейские, удивлённые вопросом, «да, жена и дети». Особенно их удивляет, что журналистку явно смутили их ответы — они ещё не знают, что им, как и Майнхоф, грозит гибель.

Майнхоф несколько раз покидает помещение, принося новые материалы. Садится рядом с Баадером. Ок. 75 минут они тихо разговаривают, обмениваются журналами и делают заметки.

Линке открывает на звонок входную дверь. Перед ним Ирэн Гёргенс и Ингрид Шуберт. Линке просит их посидеть в вестибюле (перед читальным залом), пока Майнхоф и Баадер работают, и уходит.

Полицейские и Баадер беспрерывно курят, а Майнхоф дымит здесь ещё с 8 утра, и один из служащих открывает высокое окно, проветривая прокуренное помещение. Это нежданно облегчает задачу похитителей-спасателей Баадера.

Гёргенс и Шуберт открывают входную дверь, в вестибюль врывается мужчина в зелёной маске с газовым пистолетом и «береттой» с глушителем (возможно, Клаус Вагенбах), за ним Энслин с обрезом, в рыжем парике и маске. «Быстрее в зал!», кричит мужчина. Прибежавший Линке пробует остановить его. Мужчина стреляет из «беретты» и ранит служащего (есть версия, что он хотел выстрелить из газового пистолета, но перепутал, что у него в какой руке). Линке с двумя сослуживицами бегут в его кабинет, и, запершись, втроём вылезают в окно (1,5 метра над землёй) и на улице начинают звать на помощь, впрочем, безрезультатно. «Руки вверх или мы стреляем!», кричат между тем в читальном зале Гёргенс и Шуберт, стреляя в воздух из газовых пистолетов. Старший надзиратель Вегенер бросается на Энслин. «Я стреляю!», кричит она. Вегенер срывает рыжий парик с Энслин. Главный надзиратель Веттер выбивает из руки человека в маске пистолет с глушителем, выхватывает свой пистолет и пытается передёрнуть затвор, но человек в маске стреляет в него слезоточивым газом. Ненадолго ослеплённый, Веттер несколько раз стреляет вслепую, попадая в стену.

Баадер выпрыгивает из окна, за ним Майнхоф, следом Шуберт, Гёргенс, Энслин и человек в маске. Они бросаются к двум машинам, за руль каждой садятся женщины (в частности, Астрид Проль, как хороший водитель), и с визгом колёс машины исчезают.

Так рождается «группа Баадера-Майнхоф». Впрочем, это название придумано тогдашними СМИ (принявшими Баадера и Майнхоф за любовников), что породило массу недоразумений. До сих пор приходится читать в некоторых статьях, что группа основана Баадером (оттого, что его имя стоит первым). С тем же успехом можно говорить, скажем, о «группе Малера-Энслин».

Прыжок Майнхоф в окно отсекает её от прошлого — выйди через дверь, могла бы утверждать, что не знала о готовящемся похищении. Человеком была богатым и известным (такие редко встают против буржуазного закона), а потому не подозреваемой властями, деньги на хорошего адвоката были (да что деньги, Малер бесплатно бы взялся) — выкрутилась бы. Полиция стала разыскивать Майнхоф, как ни смешно звучит, именно за прыжок в окно. Подоконник, над которым она пролетела, стал Рубиконом, превратившим богатую знаменитость в подпольщика, звезду СМИ — в партизана.

«Мы проводим чёткую грань между ним (врагом — Л.) и собой» — эти слова Мао Цзэдуна Майнхоф поставит эпиграфом к «Концепции городской герильи». Подоконник окна библиотеки и стал для неё этой гранью. Прыжок Майнхоф в окно стал выпрыгом за рамки Системы (кстати, именно РАФ научила весь мир писать это слово с большой буквы). С момента прыжка спутать её с врагом уже невозможно.

Согласно Юте Дитфурт, по плану похитителей Майнхоф должна была остаться и разыгрывать роль перепуганной законопослушной дамы, не знавшей о предстоящем похищении, и далее вести холодную войну как известный журналист в защиту подпольщиков. Она прыгнула в окно и убежала вместе с остальными просто от растерянности. Версия правдоподобная — практического опыта перестрелки и драки у Майнхоф ещё не было, и она могла потеряться в непривычной ситуации. Кроме того, из дальнейшего будет видно — Майнхоф была храбра и шла на любую опасность, но не умела сохранять хладнокровие и могла в нервозном состоянии совершать ошибочные действия. Но если и так, то непонятно: жалеть ли — исходя из интересов антифашистов — о её прыжке в окно, переходе Рубикона. Репрессиям она наверняка подверглась бы, ведя в дальнейшем холодную войну за партизан, и не уходя в подполье. А уход в герилью известного и обеспеченного человека, столь авторитетного в кругах левой молодёжи и левой интеллигенции, сыграл большую роль в популяризации, романтизации западногерманской герильи. Так или иначе, «последний — героический — период жизни Ульрики Марии Майнхоф» (Тарасов) начат.

«…что такое работа классика немецкой социологии Макса Хоркхаймера во франкфуртском Институте социальных исследований по сравнению с поступком Майнхоф, которая похитила из-под конвоя Баадера из берлинского Института социальных вопросов?» (Станислав Наранович, «Философия прямого действия: как мыслители стали террористами»).

В той же «Концепции…» Майнхоф напишет, иронизируя над не решившимися на вооружённую борьбу: «Некоторые из-за нас вынуждены оправдываться. Чтобы избежать политической дискуссии с нами, чтобы наша практика не поставила под сомнение их собственную практику, они искажают даже очевидные факты. Так, например, всё ещё утверждают, что Баадер должен был отсидеть три или девять, или двенадцать месяцев, хотя действительный срок легко установить: три года — за поджог, до этого — шесть месяцев условного осуждения с испытательным сроком, примерно шесть месяцев за подделку документов и т. д. — процесс ещё не состоялся. Из этих 48 месяцев Андреас Баадер отсидел 14 в десяти гессенских тюрьмах — девять переводов из-за плохого поведения, то есть за организацию бунта, сопротивления. Этот хитрый торг, превративший оставшиеся 34 месяца в три, девять или двенадцать, тоже был нужен, чтобы лишить моральной основы освобождение заключённого 14 мая. Так некоторые товарищи рационализируют свой страх перед последствиями, которые лично для них могла бы иметь политическая дискуссия с нами.

Нас часто спрашивали, пошли бы мы на операцию по освобождению, зная, что при этом будет подстрелен некий Линке. На этот вопрос можно ответить только “нет”. […] Принимая во внимание все возможности и обстоятельства, не было основания предполагать, что в это мог ввязаться и ввязался гражданский. А что фараоны (менты, легавые — Л.) ни с чем не стали бы считаться, нам было совершенно ясно. Идея проводить операцию по освобождению без оружия самоубийственна» (глава 1).

(Линке вышел из больницы 8 июля.)

Ещё в 7 утра в километре от места похищения 32‑летняя актриса Барбара Моравиц обнаружила в прихожей своей квартиры записку: «Мы придём завтракать. Анна». «Анной» называют друг друга Майнхоф и Моравиц, по имени персонажа оперы Курта Вайля на либретто Бертольда Брехта «Расцвет и падение города Махагони». (У Моравиц часто встречались левые — Руди Дучке, Бахман Нируманд, Эрих Куби. Её, как уже говорилось, Майнхоф предлагала на главную роль в «Бамбуле». В 1986‑м она сыграет роль Розы Люксембург в фильме Маргареты фон Тротта «Роза Люксембург».)

Майнхоф, Энслин, Шуберт, Гёргенс, неизвестный соучастник (Вагенбах?) и освобождённый Баадер, бросив угнанные машины, добираются до Барбары Моравиц пешком. На лестничной площадке встречают старую соседку Моравиц. Это антифашистка (возможно, помогавшая при побеге от нацистов в Швейцарию известного режиссёра и актёра Фрица Костнера), и позже она заявит полиции, что не видела беглецов.

У Моравиц из радионовостей гости узнают о ранении Линке — поскольку он убежал, они ещё не знали, что в него угодила пуля.

Тут выясняется, что Майнхоф в суматохе оставила в Институте сумку с закладной на 40 000 марок, наличными и документами. Моравиц, сходив в банк, снимает для Майнхоф 40 марок из 41, остававшихся у неё на счёте.

Возвращаются двое детей Моравиц. «Мы играем в индейцев, — говорит им мать и, поскольку дети знают некоторых гостей, добавляет: — Никому не рассказывайте, что они были здесь, иначе я попаду в тюрьму». Дети сдержат обещание.

Как актриса, Моравиц знает кое-что о гриме — и теперь гримирует, переодевает и меняет причёски бывшим при похищении без масок. Баадера, усадив на крышку унитаза, ещё и стрижёт. Майнхоф, бывшая с распущенными волосами в джинсах и джемпере, обращается в женщину со старомодной причёской в узкой юбке.

Подпольщики поодиночке направляются в Шарлоттенбург, дабы встретиться в квартире эстрадного артиста левых взглядов Вольфганга Нойса.

В Гамбурге Клаус Рёль празднует 15‑летие журнала «Конкрет». Вечеринка разладилась — ошарашенные гости передают друг другу новость, что Майнхоф объявлена в розыск. Не удивлён только Юрген Холькамп. Он молча покидает компанию и мчится домой в Бремен.

В Бремене его супруга Лили ужинает с 3 детьми и гостями — Яном-Карлом Распе, Марианной Херцог и привезёнными ими детьми Майнхоф. Ведущий теленовостей заговаривает о похищении Баадера. Лили успевает подскочить к телевизору и выключить его. Регина и Беттина, не услышав имени матери, продолжают спокойно есть. Распе и Херцог отправляются обратно в Западный Берлин.

Холькампы опасаются, что розыски могут начаться и в Бремене. Вместе со всеми 5 детьми они отправляются к Северному морю и снимают помещение в деревенском доме юго-западнее Куксхафена.

В Вайльбурге-на-Лане, где сестра Майнхоф находится на курсах повышения квалификации учителей, она узнаёт о похищении по радио. Имя Ульрики не упоминается, но Винке понимает, что сестру тоже разыскивают, и мчится домой в Штауфенберг, чтобы быть готовой принять племянниц.

15 мая, Штауфенберг, Западный Берлин. В дом сестры Майнхоф в Штауфенберге (под Лолларом, где она работает) врывается полиция, прямо заявляя, что будет искать здесь её сестру. Винке отказывается от мысли приютить племянниц — полиция может забрать их и шантажировать ими Ульрику. Пытаясь сообщить сестре о ситуации, она прерывает каждого звонящего словами, что полиция намеревается найти у неё Ульрику. В очередной раз её перебивает родной голос: «Не волнуйся, Винке, всё в порядке».

Имея исключительные родительские права на детей, Майнхоф надеется, что даже осуждённой или арестованной будет иметь право решать, где жить её дочерям. Она ещё не знает, что суд в течение 48 часов после освобождения Баадера передаст родительские права Клаусу Рёлю. По предположению Юты Дитфурт, именно полиция надоумила Рёля потребовать эти права — раньше-то он не часто пользовался правом навещать дочерей — дабы получить возможность официально разыскивать детей через Интерпол и через них добраться до матери. Как минимум, оказывать на неё давление.

В кратчайшее время все столбы для объявлений Западного Берлина покрыты розыскными плакатами с крупным заголовком: «Покушение на убийство в Берлине, вознаграждение — 10 000 марок!» (почти 11 000 евро по нынешним ценам). Под крупным портретом Майнхоф напечатано: «Возраст 35 лет, рост 165 см, худощавая, лицо овальное, волосы длинные каштановые, глаза карие. На день совершения преступления разыскиваемая проживала в Берлин-Шёнеберге, Куфштайнштрассе, 12; в настоящее время в бегах. Кто может предоставить информацию о её местонахождении?».

Указано имя только Майнхоф, но не осуждённого Баадера, хотя она не стреляла, даже из газового пистолета, и полиция знает это. Власти будто чутьём угадывают — вне зависимости от того, как всё произошло и что будет дальше, знаменем герильи станет Ульрика Майнхоф.

Это самый масштабный розыск в Германии с 1945 г., за четверть века. Ни одного военного преступника нациста не разыскивали столь активно (из тех, разумеется, кого вообще разыскивали). Так будет и впредь, во всём мире — ни одного фашиста нигде и никогда не будут искать столь интенсивно и репрессировать столь жёстко, как партизан-антифашистов РАФ. Ибо фашисты — сторонники капитализма, а Майнхоф сотоварищи — его противники.

«Однажды утром, когда мы лежали в ванной, пришла новость: Баадер освобождён. Нам стало ясно: всё стало намного серьёзнее». (Ральф Райндерс).

«Шутки закончились» (Майнхоф).

24 мая, Западный Берлин. Фильм «Бамбула» по решению главы телеканала SWF Хельмута Хаммершмидта снимают с графика в последний момент — до этого ещё надеялись на недоразумение и возвращение звезды журналистики. Известный состоятельный человек, имеющая хорошие перспективы на телевидении, ушла в подполье — это непредставимо для мещанского ума, и Майнхоф ждут до последнего. Протесты 112 сотрудников телевидения против отмены показа «Бамбулы» остаются безрезультатными.

Конец мая, Западный Берлин. Фильм «Бамбула» запрещён — почти на четверть века.

Запрещён и плакат «Свободу всем заключённым!» Хольгера Майнса для газеты «Агит 883» с изображением патронов из яичной скорлупы и подсолнечника, составленного из гранатомётов, в лепестках которого названия леворадикальных и освободительных движений: «Вьетконга», «Тупамарос», «Чёрных пантер». Так Майнс неплохо зарекомендовал себя как график (кстати, он ведь начинал с Университета изобразительных искусств).

Плакат расценён властями как «публичный призыв к преступлениям», номера газеты с ним конфискованы.

Первое немецкое издание «Краткого учебника городской герильи» («Мини-справочника городского партизана») Карлуса Маригеллы — бразильского революционера, убитого годом раньше полицией — рекомендации для ведения городской герильи. Он также, подобно Майнхоф и Энслин, ушёл из просоветской псевдокоммунистической партии, основав леворадикальную организацию «Действие за национальное освобождение». Его книга, наряду с трудом Режи Дебре «Революция в революции?», сильно повлияла на «новых левых» Запада. За считанные годы она переведена на десятки языков (кончилось тем, что и на русский перевели, в конце 1990‑х).

Главный посыл Маригеллы: «Долг революционера — делать революцию во что бы то ни было». Современный революционер обязан прибегнуть к насилию из-за новых обстоятельств: 1. Непосредственная угроза фашизма; 2. Фашизм индустрии сознания. Маригелла (параллельно с Маркузе и Энценсбергером) делает вывод: СМИ столь эффективно манипулируют сознанием, что возник «фашизм средств массовой информации», фашизм индустрии сознания. Сейчас невозможно повторить опыт большевиков, подняв народное восстание, или победить на выборах. Активное меньшинство должно насильственными акциями прервать гипнотический транс, в который погружает остальных индустрия сознания.

(Сам термин «индустрия сознания» (об СМИ) принадлежит Гансу Мангусу Энценсбергеру (1929 г. р.) — известному немецкому писателю и издателю — рассматривающему СМИ как репрессивный механизм, осуществляющий централизацию и бюрократический контроль и усугубляющий пассивность аудитории.)

В отличие от Че Гевары, Мао и Дебре, Маригелла считает первостепенным ведение не сельской герильи, а городской (отчего и прозван «отцом городской герильи»), и даёт подробные рекомендации для её ведения. Впрочем, если Маригелла видит в городской герилье средство для стимулирования дальнейшей сельской герильи, то в западноевропейских условиях партизанская война в городе становится единственно важной.

Майнхоф, Энслин, Баадер и Малер штудируют справочник.

«Я тороплю всех читающих этот Краткий учебник и делающих выводы, чтобы они не оставались бездействующими, следовали бы инструкциям и сразу же присоединились к борьбе. Я настаиваю на этом, ибо при любых обстоятельствах обязанность каждого революционера заключается в осуществлении революции», говорится во «Введении» к учебнику.

Пиши Маригелла только для членов Бригады, это слова были бы излишни.

5 июня, Западный Берлин. Публикация в газете «Агит 883» первого манифеста (коммюнике) РАФ (пока ещё как Бригады), написанного Майнхоф.

«Товарищи, нет ни малейшей причины доказывать посторонним людям правильность чего-либо. Мы делали это достаточно долго. Мы хотим рассказать об освобождении Баадера не трусливым интеллектуалам, знающим всё лучше всех, но понявшим, что они сами — узники. Выясните, где находятся эти дома с многодетными семьями, пролетариями и их жёнами, что только и ждут, чтобы дать в морду тем, кому следует».

«Вооружённое сопротивление началось, создавайте Фракцию Красной Армии».

Газета немедленно запрещена. Главный редактор — 26‑летний молодой писатель Петер-Пауль Захль, в будущем весьма известный, — в 1971‑м попадёт за это (и за публикацию до этого плаката Майнса) под суд, и 12 апреля 1972‑го будет приговорён к 6 месяцам тюрьмы условно.

Среди первых 17 членов Бригады — 8 студентов, 2 журналиста, 2 юриста, медсестра, фотограф, парикмахер, автомеханик, безработный.

11 июня, Западный Берлин. Принят «закон о ручных гранатах», предусматривающий применение силы полицейскими на демонстрациях. После столкновения с полицией 9 мая 1970 г. демонстрантов против вторжения США в Камбоджу сенатор по внутренним делам Нойбауэр пригрозил использовать против демонстрантов ручные гранаты. Закон принят очень быстро, обычная процедура принятия законов идёт намного дольше.

12 июня, Мюнхен. Фриц Тойфель арестован за попытки — весной — взрыва и поджога зданий мюнхенского суда и земельного уголовного розыска (Мюнхен — центр земли Бавария).

5 июня — 8 августа, Восточный Берлин, Амман (Иордания). Несколько членов Бригады пробираются в Восточный Берлин, оттуда — пользуясь содействием палестинского студента Саида Дудина — в Иорданию, в лагерь палестинских беженцев, контролируемый ФАТХ («Движением за национальное освобождение Палестины», возглавляемым Ясиром Арафатом). Через неделю прибывают остальные. Среди них Майнхоф, Баадер, Энслин, Малер, Манфред Грасхоф, Петра Шельм, Бригитта Асдонк, Моника Берберих, Ирэн Гёргенс, Ингрид Шуберт — всего ок. 30 человек.

K ним прибился и Петер Хоман — поскольку перед освобождением Баадера он жил у Майнхоф, на него падало подозрение как на соучастника освобождения (коим он не был); он, опасаясь ареста, и примкнул к подпольщикам. Довольно скоро Хоман отпадёт от Бригады и возвратится в ФРГ.

Начинающие партизаны учатся стрельбе, обращению со взрывчаткой, рукопашному бою. Но раздражают палестинцев: у европейцев равноправие полов (и даже руководитель-женщина), нудизм (загорали обнажёнными на крыше) и внебрачный секс, им чужды библейско-коранические догмы. Да, они левые, но им ближе Ленин, а не Сталин. Бригада, в свою очередь, недовольна обучением — учебной программой не предусмотрена городская герилья.

(Справедливости ради скажем: немцы «полезли со своим уставом в чужой монастырь» — истосковавшиеся по женщинам палестинские солдаты нервничали при виде загорающих голышом молодых женщин.)

Через 2 месяца революционеры возвращаются в Европу.

10 августа, Кенигсдорф (ныне Фрехен, недалеко от Кёльна). 52‑летний Берндт Алоиз Циммерман, классик симфонической музыки, кончает жизнь самоубийством, от полного непонимания его творчества западногерманским обществом (кстати говоря, Шостаковичу, выставляемому российскими СМИ почти мучеником, прожившему почти 70 лет и «заработавшему» всего 2 критические статьи, пришлось куда легче). «Захолустье — и мелкотравчатое к тому же» (Майнхоф).

Символично, что предсмертное сочинение Циммермана, законченное несколько дней назад, в момент возврата партизан в Европу — «Месса для мёртвых», на слова Екклезиаста: «И обратился я и увидел всякие угнетения, какие делаются под солнцем» (можно и по Радищеву: «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала»). Сказано будто о рафовцах, вернувшихся именно сейчас, только не для самоубийств, а для герильи.

14 августа, Западный Берлин. Хольгер Майнс арестован по подозрению в причастности к подпольщикам (пробудет месяц в тюрьме Моабит).

Сентябрь, Италия, ФРГ. Штефан Ауст, бывший сотрудник «Конкрета» и друг Майнхоф, встречается с Петером Хоманом, покинувшим Бригаду в Иордании. Речь идёт о дочерях Майнхоф, поселенных в фургоне семьи хиппи, в сицилийской деревне у вулкана Этна. Хоман помогает Аусту забрать детей и привезти их к отцу, Клаусу Рёлю. Рёль передаст их на воспитание Ренате Римек.

Бригаду пополняют новые члены. Малер предлагает экспроприацию из 4 банков одновременно.

26 сентября, Западный Берлин. В связи с предстоящими увольнениями на машиностроительном заводе «Линнофе» «Чёрный фронт Тупамарос» осуществляет нападение со взрывчаткой на дом директора завода и его автомобиль.

29 сентября, Западный Берлин. Ранним утром 16 партизан проводят операцию «Тройной шок» — из 3 банков, одновременно (за 10 минут) экспроприировано 217 449 марок. (Четвёртая экспроприация отменена — перед банком работают строители.) В один из банков планировалось бросить дымовую шашку, но от этого отказались, увидев, что туда вошла женщина с детской коляской.

Один из партизан ездит вокруг банков, создавая помехи для полицейской рации, и весьма удачно — центральная станция полицейской связи едва может связаться с полицейскими машинами, а те вообще не имеют с ней связи. Первый налёт происходит на углу Хауптштрассе и Райнштрассе. Полиция мчится туда, и тут узнаёт о налёте на Альтонаерштрассе. Решив, что первый вызов был ложным, полиция бросается по второму адресу, и тут приходит аналогичное сообщение с площади Брайтенбах. Полиция дезориентирована, и все нападения проходят удачно.

«Чем мощнее ты себя подаёшь, тем меньше неожиданностей» (Ральф Райндерс).

В частности, налёт на сберегательный банк — с участием Майнхоф — совершён в машине скорой помощи, за рулём которой Ингрид Шуберт. (Возможно, медик Шуберт и подала идею об использовании подобной машины.)

Начало октября, Западный Берлин. В Бригаду вступает Ян-Карл Распе со своей подругой, журналисткой Марианной Херцог. Обязанности Распе: вождение и ремонт транспорта. Вскоре он станет одним из руководителей партизан.

8 октября, Западный Берлин. Полиция по доносу осведомителя устраивает засаду в квартире, где должны встретиться Баадер, Энслин и Малер. Баадер и Энслин не пришли по случайным причинам. Схвачены Малер, Моника Берберих, Бригитта Асдонк, Ингрид Шуберт и Ирэн Гёргенс. При них обнаружены пистолеты, в квартире найдены «коктейли Молотова» и фальшивые автомобильные номера.

10 октября, Западный Берлин. Оставшиеся на свободе подпольщики встречаются, пытаясь вычислить предателя. Подозрение падает на некоего Ханса-Юргена Беккера. Он всё отрицает, но покидает Бригаду. Согласно большинству исследователей, он действительно был полицейским информатором.

Хольгер Майнс со своей подругой Беатой Шторм примыкает к партизанам под прозвищем «Рольф». Позже получит псевдоним «Старбек», по имени рулевого из «Моби Дика» — Энслин, понятное дело, наделяет товарищей именами персонажей Мелвилла. Майнс ровесник 30‑летнего героя «Моби Дика», тоже высокий и худощавый. «…худощавость отнюдь не была у него порождением гнетущих забот и тревог, как не была она и последствием телесного недуга. Она просто превращала его в сгусток человека. В его внешности не было ничего болезненного; наоборот. Чистая, гладкая кожа облегала его плотно; и туго обтянутый ею, пробальзамированный внутренним здоровьем и силою, он походил на ожившую египетскую мумию, готовый с неизменной стойкостью переносить всё, что ни пошлют ему грядущие столетия», «Старбек не гонялся за опасностями, как рыцарь за приключениями. Для него храбрость была не возвышенным свойством души, а просто полезной вещью, которую следует держать под рукой на случай смертельной угрозы. Этот китобой, кажется, считал, что храбрость — один из важнейших припасов на судне, наряду с хлебом и мясом, и что понапрасну расходовать её нечего» («Моби Дик», XXVI, «Рыцари и оруженосцы»).

Октябрь, Западный Берлин. Подпольщики планируют экспроприацию со взломом из хранилища боеприпасов и налёт на ратушу для похищения удостоверений личности. Первая акция отменяется из-за ареста ряда партизан 8 октября. Вторую, в ратуше, приходится повторить дважды подряд — Майнхоф по рассеянности послала похищенное по почте, и документы были потеряны.

Лето — осень, Гейдельберг. «Война экспертов» касаемо дальнейшей судьбы Социалистического коллектива пациентов. По просьбе ректората Гейдельбергского университета психологи Петер Брюкнер и Хорст-Эберхард Рихтер (в будущем известный активист движения за мир), а также бывший директор гейдельбергской поликлиники Дитер Шпациер пишут экспертные заключения. Они единогласно высказываются за продолжение деятельности Вольфганга Губера. Тогда медицинский факультет зовёт своих экспертов. Ханс Томе из Ульмского университета, фон Байер (главный оппонент Губера) и директор франкфуртской университетской клиники Ханс-Йоахим Бохник требуют прекращения деятельности Губера.

18 сентября министр образования земли Баден-Вюртемберг Вильгельм Хан (от партии Христианско-демократический союз) объявляет договорённость ректора Рендторфа с Губером незаконной и запрещает деятельность СКП в университете. Сенат университета не поддерживает СКП. Над Губером нависает угроза выселения.

Ноябрь — декабрь, ФРГ. Ещё в июне пребывающий в тюрьме Хорст Малер пишет статью «О вооружённой борьбе в Западной Европе». В ноябре издательство Клауса Вагенбаха публикует её как повод для обсуждения и сравнительного анализа высказываний Майнхоф и Малера. Публикация немедленно запрещена.

В ноябре Майнхоф остановлена полицией на контрольно-пропускном пункте. Пока проверяют документы, Майнхоф, не выдержав нервного напряжения, срывает машину с места и уезжает. Это грубая ошибка — на руках полиции остаются поддельные документы с её новой фотографией.

Партизаны похищают автомобили и делают на них фальшивые лицензии. Часть экспроприированных денег идёт на покупку оружия.

Ряды партизан пополняет Эрик Шульц.

4 декабря, Западный Берлин. Арестована Эрика Грусдат.

20 декабря, Франкфурт-на-Майне. Выданный доносчиком и арестованный Карл-Хайнц Руланд заговорил. Он не знает подлинных имён революционеров, но знает немало (о явочных квартирах во Франкфурте-на-Майне, Гамбурге, Бремене и Гельзенкирхене), и впоследствии станет одним из основных свидетелей по делу партизан. Руланд, механик, уже занимавшийся криминальной перелицовкой машин, к партизанам присоединился не из убеждений, а соблазнённый оплатой своих услуг. Всё же в 1972‑м его приговорят к 4 годам тюрьмы за содействие РАФ.

«Кто приходит в герилью с уголовными представлениями, кто хочет лишь улучшить своё собственное положение, тот неизбежно улучшает его через предательство», заметит Майнхоф в 1972‑м.

«Предательство в криминальных кругах всегда было обычным делом» (Ральф Райндерс).

Задержана Майнхоф, но отпущена, неопознанная из-за крашеных и остриженных волос. В полиции её фотографируют.

23 декабря, Нюрнберг. Арестованы партизаны Али Янсен и Ули Шольц, пытавшиеся угнать автомобиль. Янсен стреляет в полицейского, впоследствии получит за это 10 лет тюрьмы. Шольц ведёт себя сдержанно, вскоре отпущен и в Бригаду не возвращается.

24 декабря, ФРГ. На собрании Бригады Майнхоф говорит о необходимости формулирования и изложения политической стратегии подпольщиков.

Декабрь, ФРГ. Членам Социалистического коллектива пациентов Кармен Кроль и Зигфриду Хауснеру удаётся изготовить небольшое количество взрывчатки (тротила).

1970, ФРГ. В уже цитировавшейся книге Киттнера «Когда-то был человеком…» описан случай из 1970‑го, о нацистском сборище, куда он попал по недоразумению.

«А господин на трибуне продолжал гнуть свою линию. Одна полная ненависти тирада сменяла другую. Между ними — слезливые, умеренно пространные упоминания о родине. Когда он в конце концов выкрикнул, что “граница по Одеру-Нейсе никогда не будет признана”, с нас было достаточно. Мы молча переглянулись и решили уйти. Не дожидаться же в самом деле, пока нас изобьют все те, кто сейчас с таким недоверием и так враждебно смотрел на нас, выставленных на всеобщее обозрение. Любовь к “молодому поколению” обернулась нескрываемой ненавистью. Тут даже самые неоспоримые аргументы ничего бы не изменили. Когда мы встали, я не отказал себе в удовольствии отреагировать на заявление касательно границы по Одеру-Нейсе, сказав вполголоса: “С меня хватит”. Лучше бы я этого не делал. Ведь нам предстояло пройти от первого до последнего ряда сквозь строй клокочущих от ненависти стариков.

Первые две трети пути мы одолели благополучно. Но когда почти дошли до конца зала, кто-то из сидящих справа подставил мне ножку, слева протянулась старческая рука и схватила меня за рукав. Ещё два-три старца набросились на меня. Мне удалось вырваться. Но в дверях меня снова схватили. Восемь или десять сизоголовых скрутили меня, прижали к стене и начали избивать. Это был какой-то кошмар. Костлявые тощие руки стариков били беспорядочно, хотя каждый старался не промахнуться. К тому же сидевшие в зале подзадоривали их, из рядов доносились шипение и возгласы: “Правильно!”, “Так ему!”, “Врежь как следует!”, “Прикончить эту свинью!”. Самым опасным из моих противников был тот самый хорошо тренированный господин, из сорокалетних, которых я упоминал. Он крепко обхватил меня и подставил другим так, чтобы удобнее было меня бить.

Мне снова удалось вырваться. Я выбежал в фойе. Жена и мой друг уже бежали вниз по лестнице. Я хотел последовать за ними, но у касс стояли ещё пятеро. Двое уже снимали куртки. Из зала тоже напирали. Я был в ловушке. Сегодня я смеюсь, вспоминая, как воспользовался приёмом Эррола Флинна из его фильмов “плаща и шпаги”: швырнул в сторону преследователей кассовый столик. Правда, в тот момент мне было не до смеха, это была единственная возможность чуть-чуть опередить преследователей. И это мне удалось, но только до лестницы.

Свора нагнала меня и пыталась столкнуть вниз. Особенно старался самый молодой и сильный.

Я ухватился за перила. Кто-то сказал негромко: “Сбросьте его вниз”. И он не шутил. Меня схватили за ноги, попытались поднять. Мне было ясно одно: нужно уцепиться, удержаться… Иначе меня сбросят в пролёт. Несмотря на жаркую схватку, я почувствовал, как у меня мороз пошёл по коже. Жена кричала непрерывно: “Да отпустите же его!”.

Теперь, когда я это пишу, она говорит, что в самом деле боялась за мою жизнь. Истеричные старцы были готовы на всё. Эту сцену вполне можно использовать в фильме ужасов.

Неожиданно, как по команде, меня выпустили, и преследователи побежали в зал. Прислонившись к перилам, еле дыша, я смотрел, как по лестнице большими шагами поднимаются трое полицейских. Их вызвал по телефону мой друг. Участок располагался на улице напротив, и поэтому полиция имела возможность проявить оперативность.

Теперь я должен честно признаться, что впервые в жизни с радостью ожидал приближения стражей закона. Полиция не всегда вела себя по отношению ко мне по-дружески, но в данном случае, безусловно, помогла мне в самой критической ситуации. Возможно, правда, подоплёка событий была ей ввиду спешки ещё недостаточно ясна.

Однако это пришедшее в последнюю минуту спасение не было кульминацией случившегося. Последовавшее за ним затмило всё предшествующее.

Услышав, что случилось, полицейские захотели установить личности главных участников побоища.

“Пойдёмте в зал, они же ведь ещё там, — предложил старший. — Вы сможете опознать их до того, как они улизнут”.

Мы вошли. В ту же секунду участники встречи поднялись с мест и, дабы достойно завершить мероприятие, от начала до конца бывшее сплошным анахронизмом, запели гимн. Разумеется, как это и можно было ожидать от “вечно вчерашних”, старый его вариант, где первая строфа, от которой за версту несло шовинизмом, официально не разрешена к исполнению.

“Германия, Германия превыше всего…” — глухо звучал хор мумий, из которого иногда выделялось дрожащее старушечье сопрано.

Они, разумеется, понимали, что означает тот факт, что я вернулся в зал в сопровождении полиции, но продолжали петь.

Мы прошли между рядов, разглядывая лица. Никто не повернул головы, все тупо глядели остекленевшими глазами перед собой, только иногда то один, то другой, мимо которого мы проходили, косил на нас глазом.

“От Мааса до Мемеля, от Эча до Бельта…”. Да, это бы их устроило.

Мумии поют, мы идем между рядами. Сцену, в которой было даже что-то призрачное, никакой режиссер-сюрреалист не сделал бы более впечатляющей.

“Германия, Германия превыше всего…” — поют политические трупы свою песню, для столь многих миллионов людей означавшую смерть. Они, тесно сомкнув ряды, поют и поют все три строфы. Кошмар никак не кончается. Смотрят прямо перед собой. Этот избивал меня? Или тот? Боже, что же должны были тогда чувствовать жертвы нацизма, когда им приходилось опознавать своих мучителей во время процессов, проведение которых оттягивалось и затягивалось. Так много старческих сморщенных лиц. У всех одно и то же застывшее выражение, и можно только догадываться, какие чувства за ними скрываются: смесь заносчивости, страха и невысказанной холодной ненависти. Дедушки, вначале показавшиеся нам такими приветливыми, дружелюбными, потеряли всю свою обаятельность. Вот что сделал с ними этот гимн. Они были и остаются НЕМЦАМИ, даже если от всего мира останутся одни черепки. Когда и где они так пели? Снова звучат слова гимна. Стариков уже невозможно отличить друг от друга. Они все на одно лицо. Они поют и поют.

Путь между рядами кажется мне бесконечным. Что, интересно, чувствуют полицейские? Но вот мы обнаруживаем того самого, сильного и молодого. Он стоит немного в стороне, почти у прохода, с той стороны, где шторы. И он тоже поёт громко, с чувством. Не удостаивает нас взглядом. Полицейские обращаются к нему, просят пройти с ними. В фойе он протягивает коллегам свою визитную карточку, предъявляет служебное удостоверение: сотрудник уголовной полиции Александр Ц.

Был ли он здесь по службе или как частное лицо, я не знаю. Скорее всего и то, и другое. Уж очень он старательно пел. И он не воспользовался лежащей на поверхности отговоркой-оправданием: он-де хотел меня защитить. Возможно, рукоприкладство по отношению ко мне входило в круг его служебных обязанностей».

1971

Январь, Кассель, Бонн. Беата Шторм, устав от жизни в бегах, возвращается к матери, в Кассель. «В минуты величайшего возбуждения люди презрительно отметают всякие низменные интересы; но такие минуты быстролётны» («Моби Дик», XLVI, «Догадки»).

Главы немецких земель решают организовать конференцию по «антитерроризму». ФРГ — свободная конфедерация с небольшим федеральным влиянием и различными полицейскими силами, без общенациональной полиции, вроде ФБР США. Опасаясь вооружённых леворадикалов, немецкие лидеры консолидируются.

Если терроризм — борьба с законной властью, то Бригада террористической не является: власти ФРГ незаконны, участвуя во Вьетнамской войне в обход конституции и ставя военных преступников нацистского периода на руководящие посты. Но на партизан нужно навесить ярлык погаже, и он уже найден. (Базы НАТО в ФРГ готовили «коммандос» для антипартизанских действий во Вьетнаме и Латинской Америке, заводы ФРГ выпускали бомбы для бомбёжек Вьетнама, западногерманские компьютеры управляли этими бомбёжками, сотни лётчиков и тысячи представителей технического персонала ВВС ФРГ воевали во Вьетнаме в форме войск США.)

29 января подписан акт OS 6—625 050/14 о начале преследования «Группы Баадера-Малера-Майнхоф» Федеральным управлением уголовной полиции (ВКА). Полиции надлежит поддерживать тесный контакт с «региональными специальными комиссиями», координируя их действия.

«Специальную комиссию по терроризму» возглавляет детектив Альфред Клаус. Он пишет историю Бригады на 60 страницах. Клаус неглуп. В то время как политики, СМИ и судьи говорят о «банде Баадера-Майнхоф», считая подпольщиков обычной преступной группой, Клаус первым отмечает идеологический характер этой организации, приступив к изучению возможных источников сего явления. В дальнейшем коллеги будут иронически называть его «главным идеологом РАФ». Клаус будет посещать семьи партизан, изучая их биографии, и убеждать их родственников по возможности воздействовать на бунтовщиков и побудить их уйти из герильи, разыграв библейский сценарий возвращения блудного сына-дочери. В результате партизаны окрестят его не просто «быком», как полицейского, а «семейным быком».

Впрочем, не один Клаус замечает, что партизаны не похожи на уголовников. Сотрудничающий с ВКА политолог Вилли Терстиге сообщает в своём отчёте (опубликован в 1991‑м в книге Б. Петерса «РАФ: терроризм в Германии»): «Большие трудности создавал новый тип преступника… Полиция привыкла бороться с “правильными” уголовниками — в большинстве случаев с соответствующим опытом, часто начинавшемся с магазинной кражи… Ещё существовали изменники родины. Теперь, однако, приходится иметь дело с людьми, “вышедшими из 68‑го года”, нередко владеющими недюжинным умом, происходящими из среды рафинированной интеллигенции, нередко детьми университетских профессоров… К тому же ранее присутствовал мотив. Теперь полиция столкнулась с людьми, действующими более или менее бескорыстно. Они не хотят наживаться, как бухгалтер-мошенник. Они хотят создать новое сознание — для Вьетнама, для третьего мира… Это в значительной степени вышедшие из-под контроля дети буржуазии».

15 января, Кассель, Мюнхен. Партизаны экспроприируют 114 715 марок из 2 сберегательных банков Касселя. Рядом с одним из банков похищен автомобиль БМВ. Это любимый автомобиль Бригады — на нём просто уехать, он легко заводится. Астрид Проль рекомендует себя не только как хорошего водителя, но и как специалистку по угонам автомобилей.

(В наступающем году партизаны похитили столько этих машин, что немцы шутили: за группой Майнхоф стоит концерн БМВ. Левая молодёжь расшифровывает эту аббревиатуру как «Вааder-Meinhof Wagen» — «автомобиль Баадера-Майнхоф».)

Фриц Тойфель приговорён к 2 годам тюрьмы в Мюнхене за попытки поджогов и взрывов.

2 февраля, ФРГ. Арестованы несколько подпольщиков, оставивших партизан год назад, среди них Георг фон Раух.

10 февраля, Франкфурт-на-Майне. Красноармейцы Астрид Проль и Манфред Грасхоф остановлены полицией. Полицейские без предупреждения стреляют на поражение, хотя ни Проль, ни Грасхоф не доставали оружие — это указано в рапорте присутствовавшего при этом оперативника БНД. Партизанам удаётся убежать, в частности, Грасхофу покупает билет на метро прохожий, оказавшийся симпатизантом РАФ.

Рапорт тут же засекречен, а в СМИ идёт версия полицейских, якобы применивших оружие для самозащиты.

Середина февраля, Гейдельберг. Зигфрид Хауснер и Кармен Кроль, изготовившие тротил, пытаются взорвать поезд президента ФРГ, но Кроль опаздывает на вокзал со взрывчаткой.

Февраль, Бад-Годесберг (ныне часть Бонна). 76‑летний Герман Сушон, без суда и следствия застреливший Розу Люксембург, бывший нацистский полковник, и его 28‑летняя жена Дагмар фигурируют в деле неонацистской группы. В их квартире в Бад-Годесберге обнаружены 3 карабина, двуствольное ружьё и пистолет. Неонацистские боевики атаковали офис Германской компартии и посольство СССР, планировали нападения на СДПГ. Но к судебной ответственности супруги не привлекаются — то ли за заслуги Германа в бессудном убийстве Люксембург, то ли потому, что власти заняты борьбой с левым подпольем, или по двум этим причинам зараз. (Сушон скончается в 1982‑м.)

Февраль-март, Гейдельберг. Студентку Маргрит Шиллер, месяц назад вступившую в Социалистический коллектив пациентов, приятель просит приютить несколько человек, скрывающихся от полиции. Шиллер даёт ключи, сама ночует у знакомых — анонимные гости не хотят показываться кому-либо. Но через несколько дней просит познакомить её с жильцами. Это Майнхоф, Баадер, Энслин и Распе. Распе расспрашивает Шиллер об СКП. СКП занимает помещение напротив полицейского участка, и появляться там для рафовцев опасно. Шиллер просят переговорить с главой «пациентов» Губером.

На вопрос Шиллер, желает ли Губер установить контакт с РАФ, доктор показывает на телефон. Дальше беседа ведётся посредством записок. Шиллер предлагает немедленно сжигать записки по прочтении. Как позднее вспоминал Губер, именно после этого он поверил ей. Контакт налажен, но дальнейшие переговоры с РАФ, согласно мемуарам Шиллер 2000‑х, велись без неё.

Майнхоф внимательно присматривается к «пациентам», но стремится к не слиянию СКП с РАФ, а вербовке наиболее надёжных людей из «пациентов».

Март, ФРГ. Авторитетным в Западной Германии Алленсбахским Институтом исследований общественного мнения проведён опрос касаемо партизан. О них слышало 82 % граждан. Преступниками их считают 59 % 45–59‑летних и 51 % 16–29‑летних. Четверть 16–29‑летних назвала подпольщиков «политическими борцами», каждый десятый готов укрывать партизан. «Поддержка, которую оказывали эти группы, оценивается РАФ в 10–20 % от западногерманского населения. (Выражение неточное, следовало сказать — «группы, оказывающие поддержку…» — Л.) Даже с поправкой, что эти цифры сильно завышены, ультралевые группировки по степени влияния на массы вполне могли сравниться с политической партией». (Морозов И.Л., «Политический экстремизм — леворадикальные течения», изд. ВФ МЭИ, 2002 г.).

Из дальнейшего будет видно, что цифры не были «сильно завышены».

До апреля, ФРГ. Бригитта Монхаупт вступает в РАФ. На радикализацию взглядов Монхаупт повлиял «Краткий учебник городской герильи» Маригеллы.

С Монхаупт — её подруга Ирмгард Мария Элизабет Мёллер, студентка Мюнхенского университета, филолог-германист, активистка студенческого движения и анархистского «Чёрного креста».

12 апреля, Франкфурт-на-Майне. Арестована одна из партизанок, опознанная по фотографии на розыскном плакате красноармейцев, развешанном по всей ФРГ.

30 апреля, Амстердам. Опубликован первый программный документ РАФ — манифест «Концепция городской герильи», написанный Ульрикой Майнхоф, при участии Гудрун Энслин, на квартире Маргрит Шиллер (Шиллер будет помогать в распространении брошюры). На обложке эмблема: автомат Калашникова, пятиконечная красная звезда и аббревиатура RAF сверху. (Позже автомат Калашникова заменят автоматом Кох.)

Rote Armee Fraction (Роте Армее Фракцион, Фракция Красной армии) — новое название партизанской группы, в честь Красных Армий СССР и Китая

Цели: 1. «Выманить фашизм наружу» (Малер), показать народу, что власть — фашистская, просто это замаскированный фашизм, «дремлющий», и в момент борьбы маска демократии спадает. Тогда вся интеллигенция, студенчество и многие другие поднимутся на вооружённую борьбу с фашизмом (больше всего об этом писал Бомми Бауман). 2. Борьба с мировым империализмом в помощь «третьему миру» (Вьетнаму, Лаосу, Камбодже, Палестине, Колумбии, Боливии, Никарагуа, Анголе, Мозамбику, Гватемале, Гвинее-Бисау, Конго etс), подрыв сил империализма борьбой с ним на его территории, в богатых странах, в частности, борьба против участия ФРГ во Вьетнамской войне и с военными США в ФРГ. Этот план связан с идеей Че Гевары создать «два, три, много Вьетнамов» — рассредоточить силы империализма и ослабить его.

Майнхоф предвидит, что «мирные коммунисты» (образца КПРФ) открестятся от РАФ как от анархистов. «Так как с давних пор анархисты острее других критиковали оппортунизм, то критикующих оппортунистов упрекают в анархизме. Это, можно сказать, старо как мир» (Майнхоф, «Концепция…», глава 5). «Мы не бланкисты и не анархисты, хотя считаем Бланки великим революционером, а личный героизм многих анархистов — вполне заслуживающим уважения» (глава 1).

(Выдающие себя за марксистов-ленинцев, от Сталина до Зюганова, называют коммунистов «анархистами» или «троцкистами». В результате до сих пор встречаются люди, считающие идею мировой революции троцкистской.)

«Городская герилья означает, что нельзя деморализовать себя перед произволом Системы (курсив Майнхоф — Л.).

Цель городской герильи — нанесение разрушительных ударов в отдельные места государственного аппарата господства, чтобы частично лишить его власти, разрушить миф о вездесущности Системы и её неприкосновенности.

Городская герилья предполагает организацию нелегального аппарата, это: квартиры, оружие, боеприпасы, автомобили, документы. На что при этом нужно обращать внимание, написал Маригелла в «Кратком учебнике городского партизана». На что при этом ещё нужно обращать внимание, мы в любое время готовы сказать каждому, кому необходимо это знать, если он захочет участвовать в борьбе. Мы ещё немногое знаем, но это уже кое-что» (глава 5).

Партизаны против нанесения ущерба жизни и здоровью людей, даже полицейских. «Фараоны всегда стреляли на поражение. Некоторое время мы не отвечали на выстрелы, а если и отвечали, то не целясь — так было в Берлине, Нюрнберге, во Франкфурте. Мы старались вообще не стрелять, а если стреляли, то не на поражение. Это можно доказать, так как это — правда. Мы не применяем огнестрельное оружие, “ни с чем не считаясь”. Мы стреляем, если стреляют в нас. Фараона, позволившего нам убежать, мы не трогаем» (глава 1).

Клаус Юншке вспоминал в 2000‑х: «За основу мы взяли сценарий, предложенный Линь Бяо в книге “Победа в народной войне”. Ведь сначала коммунисты в Китае потерпели поражение, и только когда они добились поддержки сельских районов, им удалось взять города в кольцо и победить. Теперь, в мировой гражданской войне, мы представляли Азию, Африку и Латинскую Америку сельскими территориями, а США, Европу и Японию — городами, которые надо окружить. В этой войне мы должны были стать авангардом, отсекающим щупальца мирового империалистического спрута. Мы не должны были ждать, когда массы поднимутся на восстание — мы должны были стать маленьким эффективным боевым отрядом, который раздует пожар революции».

РАФ должна стать «инициативным меньшинством» (Маригелла). Из искры возгорится пламя, «степной пожар организованной классовой борьбы» (3 глава).

Биргит Хогефельд: «… многие и здесь, и во всём мире находили вполне обоснованной модель “мировая деревня против мирового города”, то есть охват метрополий кольцом освободительных войн в “третьем мире”. Было очевидно, что в эту борьбу неизбежно втянутся и революционные силы самых богатых стран, ибо именно здесь были сконцентрированы власть и средства, отсюда исходила главная опасность».

«Антиимпериализм выразился прежде всего в протесте против войны во Вьетнаме, но также против американского господства в большинстве стран третьего мира», вспоминал красноармеец Кристоф Вакернагель (его цитирует историк США Брюс Хоффман в исследовании «Внутренний терроризм» (на русский неправильно переведено как «Терроризм изнутри»: Москва, «Ультра. Культура», 2003 г.)).

«…мы думали, жили и боролись, будучи частью всемирного восстания против империалистической гегемонии США», вспоминал красноармеец Лутц Тауфер в 1992‑м («Они хотят нас сломить»).

Революционеры считают вооружённую борьбу самым надёжным — бесповоротным — способом избегнуть интеграции в буржуазное общество, провести, говоря словами Мао, «чёткую грань» между собой и врагом. Майнхоф ещё ранее говорила: «Одни разговоры не способны превратить обычных леваков в революционеров. Для этого нужны действия. И даже этого может быть недостаточно, ибо любой белокожий человек всегда легко может окунуться в изобилие своих привилегий. Он должен полностью отдать себя революции. Не только в своих идеях, но и в своём образе жизни. Сегодня вооружённая борьба подходит всё ближе и ближе к нейтральной полосе, и в форме не простого саботажа, а прямых атак. Мы должны объединиться против всех сил империалистической системы, какими бы они не были». «Не оставляя для себя возможности вернуться к буржуазному образу жизни, не позволяя себе снова повесить революцию на гвоздь в доме типовой застройки, и, стало быть, не желая ничего другого, кроме того, о чём с пафосом говорил Бланки: «Долг революционера — всегда бороться, бороться несмотря ни на что, бороться до самой смерти». Нет и никогда ещё не было революционной борьбы, мораль которой была бы другой: в России, Китае, на Кубе, в Алжире, Палестине, Вьетнаме» (глава 5).

«Образование РАФ в 1970‑м (имеется в виду: начиная с освобождения Баадера — Л.)) носило в действительности спонтанный характер. Товарищи, взявшие на себя инициативу, и товарищи, присоединившиеся к ним, видели в этом единственную реальную возможность выполнить свой революционный долг.

Доведённые до тошноты воспроизводством условий, обнаруженных ими в рамках Cистемы, тотальной коммерциализацией и абсолютной лживостью во всех областях надстройки, воодушевлённые акциями внепарламентской оппозиции, они считали необходимой пропаганду вооружённой борьбы. Не потому, что они были столь слепы, чтобы поверить, будто можно довести дело до победы революции в Германии, не потому, что воображали, будто их нельзя пристрелить или арестовать. Не потому, что они так неверно оценивали ситуацию, чтобы думать, будто массы восстанут по их сигналу. Не потому, что считали ненужной легальную работу в городах и учреждениях. Но для того, чтобы сохранить уровень понимания, достигнутый движением 1967/68, чтобы не дать борьбе в очередной раз зайти в тупик.

Суть и новизна всех их притязаний были и остаются в том, чтобы достучаться до каждого в этой стране. Чтобы поднять критику Системы и борьбу с ней на такой уровень, откуда уже невозможно скатиться в социал-демократизм. Что означает: активная солидарность с периферией, удары по Cистеме, мобилизация масс, упразднение изоляции» (Майнхоф, июль 1973‑го).

«Организовать вооружённое сопротивление, развернуть классовую борьбу, создать Красную армию. Левые, занимающиеся лишь политикой, не способны завоевать доверие революционного пролетариата, если вопрос вооружения не будет чётко поставлен и практически решён. Чтобы не подвергать сомнению своё отчасти привилегированное существование, свои пожитки и разноцветные гарнитуры, большинство левых интеллектуалов для объяснения революционной решимости хватаются за психоаналитические шаблоны и интерпретации. Они огораживают себя информацией, чтобы доказать, что партизанское движение застыло, что протестуют только сумасшедшие. Как эти левые могут требовать, чтобы партизанское движение перед ними отчитывалось? Вопрос, правомерно ли организовывать вооружённые — а значит, незаконные — группировки в Федеративной республике и Западном Берлине, упирается в вопрос возможностей. Ответом на этот вопрос могут быть только действия. Всё остальное — спекуляции. Многие товарищи присоединились к этой деятельности. Это покажет, достаточно ли людей психической и физической энергии, ума, дисциплины, недовольства и классовой ненависти, чтобы атаковать империализм в империалистической ФРГ и Западном Берлине.

Политическая власть приходит с баррикад» (из речей Майнхоф, наговоренных на магнитофон).

Наконец, немецким партизанам стыдно за свой народ (в частности, за родителей и родню), «поколение Освенцима», убившее, искалечившее и разорившее 70–80 млн представителей других народов, стыдно, что только в Германии не было сколько-нибудь массового противостояния фашизму. «В некотором смысле вооружённая борьба в ФРГ была попыткой компенсировать предыдущее отсутствие антифашистского Сопротивления», скажет позже Лутц Тауфер («Они хотят нас сломить»).

Для Баадера и Малера первоочерёдной задачей является антиимпериалистическая (антиамерикано-израильская) составляющая борьбы, для Энслин — антифашистская, особенно антинацистская. Первые особо схожи с латиноамериканскими революционерами — Че Геварой, Фиделем Кастро, Таней Бунке, подобные Энслин — с Космодемьянской, «Молодой гвардией» и французским Сопротивлением. (Впрочем, и Бунке назвалась Таней в честь Космодемьянской.) Символично, что Энслин — филолог-славист, владеющий на среднем уровне польским и чешским языками. Как и Ульяна Громова, она вдохновляет других, и так же, как Космодемьянской, ею, ещё не знаменитой, восхищается знаменитый писатель (Аркадий Гайдар и Гюнтер Грасс).

В Майнхоф (как и пристало главе организации) слиты оба начала. Антифашистское — как борьба с «возрождением воинствующей немецкой манией величия», о которой она писала ещё в 1958‑м в студенческом журнале «Аргумент». «Стремление к власти в Западной Европе было тенденцией, процессом, в начале семидесятых становившемся всё очевиднее» (Ирмгард Мёллер, интервью Оливеру Тольмайну, 2002 г.). Майнхоф с самого начала своей общественной деятельности предвидит, к чему стремится ФРГ — подмять под себя Европу в форме ЕЭС.

В статье «Фелипе Ривера — Че Космодемьянская, победитель в Великой Отечественной, хозяин будущего» о рассказе Джека Лондона «Мексиканец» я писал: «Только Ривера среди остальных левых в рассказе является Космодемьянской, Че Геварой. Че Космодемьянской. ЧК. Чекистом». Разумелась бескомпромиссность героя рассказа. К Майнхоф это прозвище относится ещё более — в ней объединены два направления левого движения, представленных Че и Космодемьянской, антиимпериалистическое и сугубо антифашистское. Более того, в известной степени Че Космодемьянскими (ЧК, чекистами) являются все рафовцы, поскольку действуют сообща и под началом Майнхоф.

Сравнивая РАФ с Рабоче-Крестьянской Армией двух периодов — 1918–1921 и 1941–1945 гг. — виден синтез обоих начал: антиимпериалистического, времён Гражданской войны и военной интервенции Запада, и чисто антифашистского, притом именно антинацистского, времён Великой Отечественной.

Манифест завершается словами: «Победа в народной войне!»

К маю «Концепция…» одна из самых популярных публикаций в Западной Германии.

Нацисты, успокоившиеся было после временного поражения в 1945‑м, с ужасом наблюдают новый штурм Берлина красноармейцами.

1 мая, Западный Берлин. Основывается организация «Йиппи Западного Берлина». Создана под влиянием «Международной молодёжной партии», сформированной наиболее политизированными хиппи США. Проведут многочисленные акции и компании против Вьетнамской войны. Часть из них позднее перейдёт в «Движение 2 июня».

6 мая, Гамбург. Арестована Астрид Проль.

14 мая, ФРГ. Бернвард Веспер, известный левый литератор и издатель, оставшийся верным Энслин после её ухода к Баадеру, пытавшийся по мере сил облегчать её подпольную жизнь, умирает от чрезмерной дозы снотворного, в неполные 33 года. (Вышло прямо на годовщину освобождения Баадера.)

Веспер — автор незаконченной книги «Путешествие», о ненависти к сытым и духовно убогим западногерманским обывателям, живущим за счёт людей третьего мира, к обществу стандартизации и крохоборов-буржуа, «подсчитывающей, не только сколько минут ты провёл в туалете, но и сколько туалетной бумаги использовал!», ненависти к «обществу доносчиков», наконец, о ненависти к своему отцу, нацистскому поэту.

Взяться за оружие, подобно супруге, ему не хватило духу, что сильно тяготило его самого. Это обстоятельство делает версию о самоубийстве весьма правдоподобной.

1 марта — 21 мая, Западный Берлин. Хорста Малера, Ирэн Гёргенс и Ингрид Шуберт судят в уголовном суде Моабит за организацию и осуществление побега Баадера. Председательствует глава районного суда Фридрих Хойс, прокурор — Ханс-Дитер Хагель. Входя в зал суда, девушки поднимают кулаки в рот-фронтовском приветствии. Малер заявляет, что они не столько немцы, сколько пятая колонна угнетаемых стран третьего мира.

Малер оправдан (правда, у него ещё два обвинения, да и это оправдание позже отменит Верховный суд), Шуберт приговорена к 13 годам тюрьмы, Гёргенс к четырём. При этом не только за освобождение заключённого, но и за покушение на убийство.

Примерно в то же время арестованная с ними Бригитта Асдонк осуждена на 12 лет.

Весна, ФРГ. Марианна Херцог, подруга Яна-Карла Распе, отходит от РАФ.

Федеральный суд выдаёт ордер на арест Петры Шельм, подозревая, что её знакомство с Майнхоф и её окружением говорит об участии Шельм в партизанской борьбе.

Французская журналистка Рауль за 1000 долларов продаёт журналу «Шпигель» отрывки из выступлений красноармейцев, записанных ею на студенческих собраниях.

Многие тщеславцы дают интервью газетам, рассказывая небылицы, как они укрывали партизан, добывали им документы и финансировали их поездку на Восток. В результате некоторые хвастуны попадают в полицию. Их высмеивала Майнхоф ещё в «Концепции…».

«Они придают себе важности, рассказывая, будто мы проживали у них, что они организовывали нашу поездку на Ближний Восток, что они имели информацию о контактах, квартирах, что они что-то для нас делали, хотя они ничего не делали. Некоторые хотят показать этим, что они “в деле”. На этом попался Гюнтер Фойгт, кичившийся перед Дюренматтом (знаменитым швейцарским писателем — Л.) своей принадлежностью к освободителям Баадера; ему пришлось пожалеть о своём поведении, когда пришли фараоны». «Мы ничего не можем поделать с болтунами, для которых антиимпериалистическая борьба разыгрывается за чашкой кофе».

У РАФ коллективное руководство, с установкой на «антиавторитаризм» — обязанности распределяются по принципу «кто что умеет и может».

Против 25–30 красноармейцев 18–36 лет брошены десятки тысяч полицейских, жандармов, провокаторов и осведомителей (плюс, как покажет дальнейшее, сотни тысяч добровольных доносчиков).

Главным образом борьба с РАФ возложена на Федеральное ведомство криминальной полиции, ВКА (в русской литературе ВКА часто называют КРИПО — это разговорное название ВКА с гитлеровских времён). Из всех спецслужб ФРГ она наиболее нацистская. Создана бывшим офицером СС Паулем Дикопфом, выпускником командной школы эсэсовцев в Шарлоттенбурге, организатором депортации «расово неполноценных» и «асоциальных» элементов в Штутгарте. В СС Дикопф зарекомендовал себя отлично и в 1943‑м был отправлен резидентом в Швейцарию, где к концу войны наладил доверительные отношения с резидентурой США и предложил свои услуги силовика в послевоенной Германии. Западные горе-союзники СССР распознали в нём ценного сотрудника и его дальнейшей карьере не препятствовали. Занявшись набором сотрудников в создаваемую ФРГ криминальную полицию, Дикопф немедленно заполняет её эсэсовцами. Заместителями и доверенными лицами Дикопфа становятся его однокурсники по командной школе СС — Рольф Холле, эсэсовец с 1930‑го, и бывший руководитель тайной военной полиции группы армий «Центр» Бернхард Ниггемайер, под чьим руководством только за 5 месяцев 1944‑го на территории СССР уничтожено более 2000 мирных граждан и военнопленных.

Весна — лето, ФРГ. Следует второй донос на психиатра Вольфганга Губера и весь Социалистический коллектив пациентов (СКП), в 4‑й отдел (контрразведку) Федеральной разведывательной службы, БНД.

«Так, Александр Тарасов пишет, что “…в 1971 году «традиционные» психиатры из Гейдельберга написали донос в БНД. […] БНД разгромила «Коллектив» («Вьетнам близко…» — Л.) ”. Это звучит неправдоподобно хотя бы потому, что БНД — это внешняя разведка ФРГ. Консервативный немецкий исследователь Герд Ланггут рассказывает о планах покушения на федерального президента Густава Хайнеманна, который посещал Гейдельберг в феврале 1971 года. Левая журналистка Ютта Дитфурд представляет историю с покушением на Хайнеманна в несколько ином свете: студент, влюблённый в члена СКП Кармен Ролль, не получив взаимности, просто сочинил эту историю. Во всяком случае, история с заговором против президента никогда не была доказана и вообще быстро исчезла из новостей. А в документах о “деле СКП”, изданных левыми студентами в 1971 году, фигурирует некто Ханс Бахус, которому полиция 8 июля показала при задержании записку его бывшей подруги Кармен Ролль. В ней говорилось, что Ханс много знает и с ним надо что-то сделать. Потом Бахус уже не был столь уверен, что узнал почерк Ролль, однако к тому времени он уже успел дать обширные показания о членах и структуре СКП. Впоследствии Бахус пытался отказаться от своих показаний» (Казаков Е.А., «Убийцы белых халатов. Социалистический коллектив пациентов: малоизвестные страницы из истории “новых левых”».)

Действительно, казалось бы, при чём здесь БНД, и не ошибся ли Александр Тарасов? Эта история рассказана мне самим Тарасовым, в свою очередь узнавшим это от немецкого психиатра иранского происхождения Насрата Пезешкиана.

Был такой австрийский психиатр Генрих Гросс, на высоком бюрократическом посту, при Гитлере ставивший садистские медэксперименты на политзаключённых и военнопленных. После войны вступил в правящую партию Австрии и, подобно большинству нацистских преступников, не был судим. Будучи связан с БНД (возможно, как агент), Гросс предложил гейдельбергским психиатрам составить официальный донос, пусть даже бредовый, например, что Губер — агент ГДР. Тогда контрразведке будет чем заняться.

Спецслужбы уже давно наблюдают за СКП, быстро разрастающимся за счёт студентов — к моменту разгрома в нём уже ок. 500 человек, и большинство не из пациентов.

Середина июня, Гейдельберг. В середине месяца руководство РАФ съезжает с квартиры Маргрит Шиллер.

24 июня, Визенбах (близ Гейдельберга). В ночь на 24‑го полиция останавливает машину с Ральфом Райндерсом, Альфредом Марландером и Бернхардом Брауном. Их документы оказываются поддельными. После требования открыть багажник они пытаются бежать. В завязавшейся перестрелке Марлендером ранен один из полицейских (впрочем, дело о ранении полицейского останется нерасследованным, а вина Марлендера недоказанной). Задержанным удаётся уйти.

Розыском заняты 350 полицейских. Утром на шоссе задержан задержан подозрительный автостопщик — это Марлендер. Сосед главы СКП Губера, живущего здесь, сообщает полиции, что видел подозрительного человека, уехавшего на машине доктора. Полиция, врываясь в офисы СКП, задерживает 8 «пациентов», включая и Губера. Двое из них арестованы. После обысков полиция обнаруживает, что ряд «пациентов» контактирует с вооружённым подпольем, наверняка с РАФ.

29 июня, Гейдельберг. Полиция заявляет, что в офисе СКП обнаружен пистолет, использованный в акциях РАФ. Газеты пишут о Гейдельберге как о «гнезде терроризма». За всеми членами СКП устанавливается слежка.

1970 — до июля 1971, деревня Фюрц под Дармштадтом. Ульрику Майнхоф с товарищами укрывает писатель, знакомый Майнхоф (имя не уточнил, везде фигурирует безымянным). В 1971‑м, получив 2 недели тюрьмы за помощь партизанам, он опишет их так: «Энслин наивна, Петра Шельм — совершенный ребёнок, Карл Распе — прекрасный человек, благородный и очень чувствительный. Он иногда пил пиво, остальные — только фруктовые соки… Все они слушали только классическую музыку… много читали, но нашли, что в моей библиотеке мало левой литературы».

2 июля, Гейдельберг. В последние недели СКП сильно радикализируется. В своём бюллетене «Пациентен-инфо» он уже требовал выдачи пациентам лицензии на ношение оружия, для сопротивления произволу полиции. Теперь очередная прокламация заканчивается зарифмованным лозунгом «Малер, Майнхоф, Баадер — это наши кадры!».

13 июля, Гейдельберг. После обысков и арестов СКП, оставшись без руководства, самораспускается. В заглавии последней листовки рядом с зачёркнутой аббревиатурой «СКП» написано «РАФ». «Наше жизненное пространство — народная война», пишется в прощальной прокламации.

Более 30 «пациентов» — главным образом студенты факультетов медицины и психологии — уходят в РАФ. Это основа 2‑го поколения красноармейцев. Среди них Клаус Юншке, Маргрит Шиллер, Лутц Тауфер, Зигфрид Хауснер, Элизабет фон Дик, Ральф Кристиан Фридрих, Ханна-Элиза Краббе, её брат Фредерик Краббе (младше сестры на 5 лет), Зиглинда Хофман, Бернхард Росснер и адвокат СПК Эберхард Беккер.

(Ни один из них впоследствии не будет признан психически нездоровым. «RAF вовсе не стремилась пополнить свои ряды клинически сумасшедшими» (Казаков Е. А., «Убийцы белых халатов»).)

15 июля, Гамбург. Более 3000 полицейских перекрыли основные трассы и улицы северных городов ФРГ. Задержаны сотни молодых людей. Это операция против РАФ под кодовым названием «Кора».

В 14: 15 красноармейцы Петра Шельм и Вернер Хопп, едущие на похищенном БМВ, остановлены полицией Гамбурга. Шельм, будучи за рулём, прорывается через контрольно-пропускной пункт полиции. Их преследует 2 полицейских автомобиля. БМВ останавливается, ибо дорогу блокирует полицейский «мерседес». Партизаны выскакивают из машины и бегут. Их преследует 80 (!) полицейских плюс полицейский вертолёт. Партизаны бегут в разные стороны. Вертолёт следует за Хоппом. Он добежал до болота за трассой автобана, расстрелял к этому моменту все патроны и арестован. Шельм и полицейский сталкиваются на углу. Полицейский стреляет. Пуля попадает чуть ниже левого глаза Шельм. По свидетельствам нескольких очевидцев, девушка пролежала на тротуаре минимум 10 минут, без оказания первой помощи — полиция, убедившись, что она обездвижена, бежит за сослуживцами. Партизанка погибает. Через месяц ей исполнился бы 21 год.

Чуть позже ок. 50 молодых человек возложат на могилу Шельм — на кладбище района Шпандау — красный флаг. Через несколько часов его уберёт полиция.

Сначала полиция полагает, что убита Майнхоф, об этом сообщается в 16: 16 торжествующим голосом: «Сегодня была застрелена Ульрика Майнхоф, открывшая огонь по полиции». В 16: 28 следует опровержение. При этом полиция заявляет, что девушка убита случайной пулей, срикошетировавшей от асфальта. Однако в газеты попадает фотография красноармейки с пулевым ранением в области левого глаза.

Начинает повторяться история с убийством Онезорга на антишахской демонстрации. Полиция выдаёт новую версию: Шельм застрелена, потому что открыла огонь по полицейским. Но свидетель студент, стоявший в 10 метрах от погибшей, показывает, что полицейский стрелял первым и даже без предупреждения. На вопрос журналиста, почему полицейский стрелял именно на поражение, глава гамбургской полиции отвечает: «Вы что, никогда не воевали?». В конце месяца убийца будет полностью оправдан.

Петра Шельм вышла из рабочей семьи. До ухода в подполье сотрудничала с Майнхоф и Малером в группе «Сдача в аренду и проживание в Берлине», занятой ресоциализацией (социальной реабилитацией) маргинальных общин. Активно участвовала во внепарламентской оппозиции Западного Берлина. Планировала стать визажистом. Работу в парикмахерской бросила из-за домогательств начальника. Шельм и Манфред Грасхоф не могли пожениться: до исполнения 21 года требовалось разрешение родителей на брак, а её отец был против (в СССР достаточно было 18 лет). Она ушла из дома и жила с Грасхофом в арендованной им однокомнатной квартире. Когда Петра сказала Грасхофу, что идёт в партизаны вместе с ним, он отговаривал её, но безуспешно. Ей обрыдло ходить на мирные демонстрации, отвечает Петра, когда гринго ежедневно убивают женщин и детей в Юго-Восточной Азии.

Шельм стала первой из 26 рафовцев, заплативших жизнью за вооружённое сопротивление неофашизму. И вообще первым погибшим в событиях, связанных с РАФ: сами красноармейцы ещё никого не убили.

Гибель Петры Шельм, «совершенного ребёнка», ожесточила РАФ. Её тактика меняется, отныне красноармейцы без колебаний стреляют в полицейских. Заметно меняются и директивы Майнхоф. «Мы говорим: существо в униформе — не человек, а свинья, и поступать с ним надо соответственно. Это значит — с ним не надо разговаривать, с ним вообще нельзя разговаривать. В него надо стрелять» (из речей, наговариваемых Майнхоф на магнитофон).

(Эти слова цитировались тысячи раз и приводятся до сих пор, как доказательство жестокости Майнхоф. При этом умалчивается причина, по которой они сказаны, и что до убийства Шельм рафовцы ещё никого не убили.)

Выше говорилось: «…Че Космодемьянскими (ЧК, чекистами) являются все рафовцы, поскольку действуют сообща и под началом Майнхоф». Теперь можно сказать, что к Шельм, как и к Майнхоф, это относится в особой степени, поскольку и в ней традиции Че и Космодемьянской слиты воедино в одном человеке. При жизни Шельм входила в число рафовцев, представляющих традиции Че, главным для неё являлась антиамериканская составляющая борьбы. Но судьба её сложилась как у Космодемьянской — не успев убить кого-либо, она ожесточила своих сторонников и вызвала желание мстить, репрессируя врагов их руками, уже посмертно.

«Mort aux vaches!» («Смерть коровам!», фран., «коровы» — легавые) — задорно-шутливый лозунг парижских студентов мая 1968 г. Но — «шутки кончились» (Майнхоф, «От протеста к сопротивлению»).

15–16 июля, Гамбург. Одна из партизанок приносит Манфреду Грасхофу весть о гибели Шельм — он ждал подругу в их квартире. Грасхоф первоначально подавлен, но выражает гордость тем, что она не арестована, а погибла. Чуть позже его охватывает бешенство. Он желает тут же, немедля, атаковать полицейский участок, в котором служит убийца Петры. Его уговаривают не спешить. Тогда Грасхоф предлагает поджечь полицейскую машину, а затем, когда группа полицейских соберётся вокруг машины, расстрелять их из пулемёта. «Остановись, Манфред, — урезонивает его Баадер, — мы боремся против империализма, а не полицейских».

Возмездия за Петру Шельм требуют многие красноармейцы.

8—17 июля, Западный Берлин. Берлинских леворадикалов Бомми Баумана, Томаса Вайсбекера (члена анархистского «Чёрного креста» с 1969‑го, вступившего в РАФ в этом месяце из «Тупамарос Западного Берлина») и Георга фон Рауха судят за избиение журналиста концерна «Шпрингер». 16 июля фон Раух осуждён, Вайсбекер оправдан. Тут они пользуются тем, что внешне очень похожи. Фон Раух покидает зал суда под видом Вайсбекера. Через час Вайсбекер невозмутимо объявляет, что вообще-то это он — Вайсбекер. Приходится отпустить и его. На следующий день выдан ордер на его арест за пособничество и подстрекательство. Вайсбекер скрывается.

19 июля, ФРГ. После самороспуска Социалистического коллектива пациентов создан Информцентр Красного народного университета, для распространения текстов «пациентов» (к одной из них напишет предисловие Сартр).

21 июля, ФРГ. В Западном Берлине арестован Дитер Кунцельман, член «Тупамарос Западного Берлина». Впоследствии приговорён к 9 годам тюрьмы за организацию взрывов, поджогов и покушений.

Супруга основателя Социалистического коллектива пациентов Вольфганга Губера, Урсула, арестована возле своего дома. Вольфганг звонит в полицию, сообщая, что она, вероятно, похищена, а за домом следят подозрительные субъекты. В результате… и его арестовывают. Арестованы также «пациенты» Эвальд Гёрлих, Хейнц Мулер, Зигфрид Хойзнер, Кристина Берстер и Далия Мишель. Маргрит Шиллер, спасаясь от ареста, укрывается в Гамбурге.

25 июля, ФРГ. Алленсбахским Институтом социальных исследований проведён опрос. Каждый пятый житель ФРГ симпатизирует РАФ, каждый десятый охотно приютит красноармейцев. Среди симпатизантов партизан — 30 % молодёжи и интеллигенции (неудивительно — сама РАФ главным образом из них и состояла).

«Молодёжно-студенческая социальная база современного ультралевого экстремизма обусловлена рядом общих факторов. А.М. Халмухамедов указал на следующие особенности этой социальной категории: неустойчивый тип сознания; высокая степень социальной организованности и коллективизма; наличие свободного времени для политической работы; высокий уровень информированности; неизбежная теоретико-познавательная деятельность. Особо подчёркивалось, что студенческая молодёжь высокоразвитой страны капиталистического типа (в данном случае — ФРГ) вообще склонна отдавать предпочтение левым политическим силам» (Морозов И.Л., «Политический экстремизм — леворадикальные течения»).

РАФ вдохновлена результатами опроса.

Симпатизанты не бездействуют. Например, попавшего в облаву Манфреда Грасхофа спасает незнакомец: вывозит на своей машине из опасной зоны и, поскольку у Грасхофа нет денег, покупает ему билет на электричку. Бомми Бауман выведен из оцепления 2 незнакомыми девушками — он просто подошёл к ним и назвал себя.

Печатники предоставляют партизанам фальшивые документы, техники — механизмы для зажигательных бомб, механики перелицовывают угнанные машины: прячут в гаражах, перекрашивают, меняют номера. Складывается целая индустрия. Следят за многоквартирным домом, пока к нему не подъедет подходящий автомобиль, представляются хозяину машины работниками социологических или муниципальных служб и получают нужную информацию. Затем угоняют аналогичную марку и делают для неё те же техпаспорт и регистрационные номера. Создаётся точная копия автомобиля, не вызывающая сомнений у полиции.

«К сожалению, среди нас есть множество людей, желающих отличиться, симпатизирующих грабителям, убийцам, и их бессмысленной борьбе. И даже помогающих им по возможности деньгами или информацией», сокрушается на телевидении представитель полиции.

Лето, Западный Берлин. «Тупамарос Западного Берлина» расформировывается. Его руководство формирует из 12 человек партизанскую группу «Движение 2 июня» (Бенно Онезорг погиб на демонстрации 2 июня 1967‑го). К началу 1972‑го к ним присоединятся «Ищущие повстанцы» и «Армия красного Рура».

Андреас Баадер и Гудрун Энслин предлагают им, включая Бомми Баумана и Фрица Тойфеля, присоединиться к РАФ. Те предпочитают самостоятельность. Красноармейцы были больше марксистами, а «Движение 2 июня» уклонялось в анархизм.

РАФ базировалась на марксистко-ленинской теории о сущности капитализма, гегемоне революции, революционной борьбе. Между тем многие представители др. левых организаций в первую очередь заботились о личной свободе (скажем, сексуальной революции), в традициях «Коммуны 1». (Подобные левые нынче таковыми быть перестали — капитализм дал им требуемое.) В конце 1960‑х при знакомстве с Баадером многие из них не очень доверяли ему вследствии его стиля одежды (довольно элегантного, не «хип-хоп») и коротких волос. Многие из их представителей считают обязательным беспорядочный секс всех со всеми. (В Коммуне как-то ставился на голосование вопрос, не стоит ли ходить в туалет при открытых дверях, в качестве борьбы с лицемерием. Правда, большинство проголосовали против, но интересен сам факт голосования — в РАФ, в присутствии Майнхоф, было непредставимо серьёзное обсуждение таких предложений.) РАФ далеко не пуританская организация, но не впадает в крайности и более серьёзна, нацелена в конечном итоге на мировую революцию.

Уже после написания предыдущего абзаца я прочёл у Ральфа Райндерса: «RAF в то время (в 1970‑м — Л.) занималась созданием вооружённой организации, более интенсивной и более марксистско-ленинской».

Кроме того. «У нас было немного по-другому, чем у RAF. У неё было требование: ты должен после себя сжечь все мосты и с фальшивыми документами уйти в подполье. У нас же было так: пока быки на тебя не положили глаз, ясно, что ты на легальном положении» (Рональд Фрич, из соавторской книги с Райндерсом). Майнхоф требует большего: «…этого может быть недостаточно, ибо любой белокожий человек всегда легко может окунуться в изобилие своих привилегий. Он должен полностью отдать себя революции. Не только в своих идеях, но и в своём образе жизни», «Не оставляя для себя возможности вернуться к буржуазному образу жизни…» («Концепция…»).

То есть встать на «железный путь» («Моби Дик»). Ещё не все члены «Движения 2 июня» к этому готовы.

1 сентября, Бонн. Хорст Герольд, бывший гитлеровский офицер, становится главой Федерального ведомства криминальной полиции (ВКА). Он предлагает централизовать правоохранительные органы, чтобы выследить РАФ, и создаёт компьютерную базу данных, собирающую всё, касающееся красноармейцев.

Герольд первый немецкий полицейский, начавший тотальный контроль за неблагонадёжными с помощью компьютеров. Коллеги прозвали его «комиссаром-компьютером».

Гигантский вычислительный центр, построенный Герольдом в штаб-квартире ВКА в Висбадене, содержит всевозможные данные о миллионах немцев. Алгоритмы поиска позволяют в кратчайшие сроки сортировать попавших в поле зрения компьютерной системы подозрительных граждан по степени опасности. Герольд первым начинает вносить в полицейские картотеки данные о банковских переводах, аренде квартир, телефонных звонках и всех «электронных следах», оставляемых людьми. Закупает 4500 лучших компьютеров и создаёт 70 000 линий, связывающих полиции 11 земель. Устанавливает контакты с большинством полицейских ведомств для обмена информацией. Вскоре компьютерная база данных ВКА включит в себя 4,7 млн фамилий, 2 млн фотографий, 2,1 млн отпечатков пальцев, более 6000 классифицированных образцов почерка, сведения о более чем 3000 легальных и нелегальных организациях. Папка «Контакты, слежка за заключёнными» содержит список из 6632 людей, посещавших или переписывавшихся с заключёнными партизанами. За несколько лет личный состав ВКА увеличится в 3 раза, а бюджет вырастет в 5,5 раза.

Система Герольда настолько совершенна, что принципиальная смена компьютеров в штаб-квартире ВКА произойдёт лишь в 2001 г.

Герольд любит повторять, что старается «думать и чувствовать», как партизаны, дабы предугадать их действия. Чрезвычайно горд своей системой и полагает, что она может истребить преступность вообще. Он уверен, что построить абсолютно тоталитарное государство, по принципу антиутопий, теперь возможно. Ум Герольд проявил в том, что быстро оценил возможности компьютера. Глупость его в том, что он не понял, что это палка о двух концах, и левые ею тоже воспользуются. Будь Герольд древнекитайским чиновником, он, в отличие от окружения, тут же смекнул бы, что порох годен не только для фейерверков, это оружие; но не сообразил бы, что левые тоже обзаведутся огнестрелом.

Герольд польщён, услыхав, что Баадер изучает его статьи и советует это товарищам. «Иной раз два врага проявляют такую же проницательность, такую же силу внутреннего зрения, как два влюблённых, читающих в душе друг у друга» (Бальзак, «Гобсек»). Впрочем, Герольд допускает ошибку — он явно считает Баадера главой организации. (Подозреваю, что это связано с тем, что имя Баадера стоит первым в словосочетании «Баадер-Майнхоф». В сочетании имён люди всегда отдают первенство первому слову — так вышло с Ромулом и Ремом, Кириллом и Мефодием (их азбука названа кириллицей), Хиросимой и Нагасаки. Некоторое время так будет происходить и с РАФ.) Полагает, что Баадер — единственный, кто его по-настоящему понимает, а он единственный, по-настоящему понимающий Баадера. Оба фанатично служат идее, стремясь к фантастически трудной, почти невозможной цели: Баадер — построить коммунизм, Герольд — уничтожить коммунистическое движение.

Роман, излюбленный возлюбленной Баадера, повествует о капитане китобойного судна Ахаве, одержимом одной лишь мысли властью, одной, но пламенною страстью — убить Белого кита, Моби Дика. Белый кит неуловим, вездесущ, могуч и невидим, о нём судят только по результатам его действий (так же судят друг о друге Баадер (РАФ, вся левая герилья) и Герольд (ВКА, вся НАТО)). Согласно одним знатокам романа, Белый кит олицетворяет бога, согласно другим — дьявола. Следовательно, также двойственен образ Ахава. Но так или иначе, и Баадер, и Герольд одержимы подобно Ахаву, и оба друг для друга Белые киты. (В РАФ Баадер получил от Энслин прозвище «Ахав». То есть в интерпретации Энслин дьяволом является Белый кит.)

Чтобы не отвлекаться по мелочам, Герольд переезжает жить в свой компьютерный центр. Позже, купив дом, оборудует там бетонированный подвал с терминалом, проводя в нём целые дни. Свой пост будет занимать до 31 марта 1981‑го. И до конца жизни будет сопровождаем 2 автоматчиками-телохранителями, жалуясь: разница между политзаключёнными и им, также обречённым на изоляцию, лишь в том, что ему никто не сочувствует. (Есть ещё разница — в отличие от революционеров, его вспоминают только благодаря им, в разговоре о них.)

25 сентября, Фрайбург. Полицейские Хельмут Руф и Фридрих Руф приближаются к плохо припаркованному автомобилю на автобане Фрайбург — Базель. Маргрит Шиллер и Хольгер Майнс выпрыгивают из машины и стреляют. Полицейские ранены, красноармейцы скрываются.

21 октября, Гамбург. Майнхоф чудом удаётся оторваться от полиции. (С 1971‑го Майнхоф часто бывает в районе Гамбурга, где сформирована одна из 8 подгрупп РАФ.)

22–23 октября, Гамбург. Около десяти вечера 22 октября Маргрит Шиллер, идя по улице, замечает за собой слежку. И в это же время видит идущих навстречу Ирмгард Мёллер и Герхарда Мюллера. Когда полицейские приближаются к ней, она бежит, уводя их от товарищей. Один из полицейских хватает её, но Мёллер и Мюллер вступают в перестрелку с полицией. Мюллер убивает полицейского Норберта Шмида, второй полицейский ранен в ногу. Партизанам удаётся уйти.

Около 2 ч. ночи полиция подходит к подозрительной женщине в телефонной будке. Это Шиллер. Она выходит, полицейские сразу вынимают оружие. «А я думала, ты хочешь меня трахнуть!», восклицает Шиллер. В её сумочке находят пистолет. Шиллер арестована. Её приговорят к 27 месяцам лишения свободы.

17 ноября, Ганновер. Арестован Петер Хоман, сбежавший от партизан в Палестине и помогший Аусту передать детей Майнхоф их отцу (раньше скрывался в Гамбурге). Через месяц освобождён, так как подозрения в отношении него не подтвердились. Хоман открещивается от леворадикального движения в интервью «Шпигелю», добавляя, правда, что никто из партизан ему не угрожал.

Ноябрь, ФРГ. Альфред Клаус недаром прозван «семейным быком». Он побуждает Ренату Римек уговорить Майнхоф встретиться в Восточном Берлине и убедить её отказаться от борьбы. Клаус рассчитывает на авторитет Римек как воспитателя Майнхоф. (И, в отличие от Хорста Герольда, понимает, что глава РАФ Майнхоф, а не Баадер.)

В «Конкрете» опубликовано открытое письмо Римек к Майнхоф. Бывшая воспитательница предлагает Майнхоф признать безнадёжность её борьбы и сказать об этом своим товарищам. Называет РАФ «призрачной бандой», не могущей оправдать свои действия, менее оправданной, чем латиноамериканские тупамарос. Обвиняет красноармейцев в «провоцировании государства на подавление демократии».

Государство, где минимум 4,5 млн военных преступников остались безнаказанными, занимая большинство руководящих постов и получая персональные пенсии, а антифашистам запрещалось преподавать, помогающее США проводить геноцид вьетнамцев и привечающее монарха средневекового пошиба, профессор-пацифист Римек считала достаточно демократичным. Пацифисты вообще очень терпимые люди. (Впрочем, пацифизм пацифизмом, а при Гитлере — пора уже признаться — Римек состояла в нацистской партии. Она это тщательно скрывает, но со временем это вылезет наружу.)

Название письма, «Откажись, Ульрика!», весьма комично, ибо фактически означает «Сверни, Ульрика!». Но: «Меня заставить свернуть? Это вам не под силу, скорее вы сами свихнётесь; вот оно, превосходство человека». Римек так ничего и не поняла, в частности, не прочла «Моби Дика». А зря: это любимая книга Энслин, единомышленницы Майнхоф.

Начало декабря, ФРГ. Во время полицейской облавы схвачена член «Движения 2 июня» Марианна Херцог.

4 декабря, Западный Берлин. Георга фон Рауха и Бомми Баумана преследуют полицейские. Бауман скрывается, 24‑летний фон Раух убит. По официальной версии он застрелен в ходе перестрелки. Однако оружия рядом с телом погибшего не обнаружено.

Георг фон Раух был активистом движения против Вьетнамской войны, членом Социалистического союза немецких студентов с 1967‑го и леворадикальной группы «Блюз» (позднее объединившейся с другими группами в «Движение 2 июня»), устраивавшей поджоги и взрывы учреждений США, судебных учреждений, банков, правой прессы. Состоял в «Вилландкоммуне», по образцу «Коммуны 1» практиковавшей антибуржуазный образ жизни.

В этом же месяце левой молодёжью занято здание бывшего общежития медсестёр западноберлинской больницы «Вифания» и названо в честь Георга фон Рауха. С этого времени «Дом Рауха» находится в введении «самоуправляющегося жилищного коллектива». Долгие годы признавался Берлинским сенатом как первое пристанище бездомной молодёжи. «Дом Рауха» поныне является проектом взаимопомощи, особенно для социально незащищённой молодёжи.

10 декабря, ФРГ. В мусорном ведре найдено ответное письмо Майнхоф к Римек, названное «Рабская мама заклинает своё дитя». Майнхоф пародирует обращение Римек к себе: «Я хочу, чтобы ты осталась рабой — как я. […] Твоя храбрость бессердечна, ибо как нам теперь скрывать от себя свою трусость?». Послушать Римек, пишет Майнхоф, так ей нужно смириться со всесилием правящей системы и стать домашним рабом с перспективой выслужиться до надзирателя над рабами (намёк на саму Римек). Майнхоф приводит библейскую цитату, коей фактически руководствуется Римек: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от бога; существующие же власти от бога установлены» (Послание к Римлянам 13: 1). Но если Римек руководствуется этими словами (и потому при Гитлере состояла в нацистской партии), то Ульрику именно это в Библии и отвращает.

Майнхоф и Римек — обе во многом опираются на Библию. Но Майнхоф — на Библию политически левую, Римек — на правую. С тем же успехом Римек могла бы увещевать Майнхоф с псевдолевой терминологией, цитируя Сталина и Брежнева.

Насколько Римек не разобралась в характере Майнхоф, видно из следующего обстоятельства. Даже если бы Майнхоф не перешла полностью и бесповоротно в стан революционеров, оставшись на позициях христианства, Римек не удалось бы на неё воздействовать, учитывая, какие теологи воздействовали на юную Майнхоф. Карл Барт не только выступил в 1933‑м вдохновителем христианского сопротивления Гитлеру — в 1938‑м он одобрил войну с нацизмом как священную. Дитрих Бонхёффер с того же года был участником антинацистского заговора, и в своей «Этике» утверждал, что христианин имеет право на политическое сопротивление, и совершённые во время этой борьбы действия — ложь, убийство — хоть и греховны, но будут прощены Христом, и что «…попытка убрать Гитлера, даже если бы это означало убийство тирана, была бы по сути делом религиозного послушания; новые методы угнетения со стороны нацистов оправдывают новые методы неповиновения… Если мы утверждаем, что мы христиане, нечего рассуждать о целесообразности. Гитлер — это антихрист» (Бонхёффер был повешен 9 апреля 1945‑го за участие в антинацистском заговоре). А поскольку ФРГ продолжают править нацисты, то действия Майнхоф оправданы даже с точки зрения её былых христианских наставников.

Выше о Майнхоф говорилось: «…её жизнеописатели иногда вспоминают, что Мюнстер когда-то был очагом леворадикального движения Германии — в 153—1535 гг. он принадлежал мельхиоритам, основателям Мюнстерской коммуны. Можно добавить, что родилась Майнхоф на 400‑летие восстания. Но есть ещё две связующие черты, о них будет сказано позже». Вот одна из них: Мюнстерская коммуна тоже основывалась на левой Библии, и в результате также отринула церковь. Мельхиор Хофман, Ян Матис, Иоанн Лейденский и Ульрика Майнхоф более христиане (и демократы), чем их противники, и отринули официозное христианство, воцарившееся с IV в. и наплодившее легион Римек, и встали на «железный путь» («Моби Дик»), и их не свернуть.

17 декабря, Ной-Ульм (Бавария). Арестован Рольф Поле, пытавшийся купить 32 единицы огнестрельного оружия в оружейном магазине. Полиция подозревает, что оружие предназначается рафовцам. В 1974‑м Поле приговорят к 4 годам тюрьмы.

21 декабря, Нюрнберг. После перестрелки у полицейского поста арестован красноармеец Али Янсен.

22 декабря, Кайзерслаутерн. Неизвестные грабят банк (добыча — 133 986,82 марки). В перестрелке убит полицейский Герберт Шонер. Позже за это приговорят к пожизненному заключению красноармейца Клауса Юншке, хотя нет доказательств, что он вообще был в Кайзерслаутерне во время ограбления, да и все партизаны не имели к этому отношения.

23 декабря, Гамбург. «Бильд», одна из газет концерна «Шпрингер», выпускает огромную статью «Банда убийц Баадера-Майнхоф», безосновательно обвиняя РАФ в ряде убийств, в частности и во вчерашнем в Кайзерслаутерне.

Декабрь, ФРГ. Хольгер Майнс и Ян-Карл Распе нанимают 23‑летнего франкфуртского скульптора и мастера по металлу Дирка Хоффа. Якобы им нужен реквизит для фильма. Требуются крепкие опорки для экспроприации денег из банка. Ещё нужны бомбы, могущие удобно держаться под женским платьем, с имитацией беременности. Майнс, понимаете ли, будет снимать фильм, где в финале Мадонна среди торговых рядов рожает бомбу. Хофф понимает, каким мадоннам понадобятся эти бомбы, но несколько тысяч марок наличными — весомый аргумент. Впрочем, «бомба-ребёнок», как её называли, никогда не использовалась.

(Майнс высказал интересную идею для сценария. Вспомним ещё один проект, запланированный им до ухода в подполье: фильм о паре музыкантов, возящих в коляске динамит вместе со своим грудным ребёнком.)

1968—1971, Западный Берлин. За этот период в городе произошло не менее 70 нападений леворадикальных группировок — «Тупамарос», «Чёрного фронта», «Чёрных крыс», «Ищущих повстанцев» — с применением зажигательных веществ и взрывчатки на военные объекты США, здания юстиции, банки, ратуши и редакции правой прессы, в знак протеста против Вьетнамской войны.

Апрель 1970–1971, ФРГ. Пресса очерняет РАФ (с момента рождения «Бригады Баадера-Майнхоф») лихорадочными темпами. Тщательно избегаются слова «Фракция Красной Армии», «РАФ», даже «Бригада Баадера-Майнхоф», только «банда Баадера-Майнхоф», «наркоманы», «уголовники», «бандиты, сорвавшиеся с цепи», «грабители», «убийцы невинных людей», «сумасшедшие анархисты», «клоуны», «девочки-монашки и мальчики с замашками кинозвёзд», занятые «запугиванием мирного населения», «провокациями», «безжалостными убийствами и грабежами». С фотографиями в газетах делается то же, что раньше с фотографиями Руди Дучке: Баадер с гитлеровской чёлкой выглядит фашиствующим бандитом, фото Майнхоф отретушировано так, чтобы лицо выглядело тупым и зверским. (Эта ретушь до сих пор часто используется для портретов рафовцев в Интернете.)

Основываясь на заявлениях Ренаты Римек и Клауса Рёля, «семейный бык» Альфред Клаус составляет характеристику Майнхоф, приписывая ей невменяемость в результате операции на мозге. Майнхоф, как глава РАФ, нуждается в персональной дозе клеветы. (В 1968‑м Майнхоф прошла обследование касаемо последствий операции и признана психически полностью здоровой.)

1971, ФРГ. Родственники Майнхоф спешно разбирают мебель из её квартиры. «Буржуазное существование Майнхоф в этом месте покончено», сообщается телевидением. Комичная фраза: как будто Майнхоф сможет или планирует вести «буржуазное существование» вообще где-либо.

Карл Вольф, ближайший помощник Гиммлера, уничтоживший 300 000 человек мирного населения, приговорённый в 1964‑м к 15 годам тюрьмы, освобождён по состоянию здоровья. С этим самым состоянием здоровья он мирно скончается в 1984‑м.

1972

10—24 января, Гамбург. 10 января «Шпигель» публикует открытое письмо-эссе Генриха Бёлля, написанное 23–26 декабря 1970‑го. Правые расценивают текст Бёлля как выражение сочувствия к РАФ, и разгорается скандал. В авторской редакции текст называется «Так много любви сразу». Но редакция «Шпигеля» вопреки желанию Бёлля использует как название фразу из эссе, «Будет ли даровано Ульрике милосердие, или, по крайней мере, безопасность?», при этом текст изменён, якобы Бёлль называет Майнхоф просто по имени. Это порождает впечатление, что Бёлль и Майнхоф лично знакомы, возможно, в дружеских отношениях, хотя сам текст не соответствует подобной версии.

Бёлль резко осуждает «Бильд», газету концерна «Шпрингер», 22 декабря обвинившую РАФ в недоказанных убийствах, уличая её в неизбежной эскалации насилия. «Это не криптофашизм, это голый фашизм. Это ненависть, ложь, грязь. Эта форма демагогии была бы непростительна, даже если предположения полиции Кайзерслаутерна оказались бы верными. “Группа Баадера-Майнхоф продолжает убивать” — это призыв к линчеванию. Таким образом, миллионы, для которых газета “Бильд” единственный источник информации, снабжаются ложью».

Бёлль порицает и Майнхоф: «Без сомнения, Ульрика Майнхоф живёт в состоянии войны с этим обществом. Любой может прочесть её статьи, любой может прочесть манифест, написанный после ухода группы в подполье. Сейчас это война 6 против 60 000 000. Бесполезная война, не только на мой взгляд, не только в целом, но и с точки зрения самой опубликованной ими концепции» («Концепции городской герильи»). Бёлль ошибается: в РАФ уже ок. 30 человек, а среди 60 млн многие — малые дети, касаемо остальных — РАФ не боролась с каждым из них, не говоря уже о её симпатизантах. То есть не «6 против 60 000 000», а 30 партизан, поддержанных сотнями сторонников, против 10–20 млн.

Однако скепсис Бёлля в оценке возможностей РАФ мало ему помогает: в глазах консервативных кругов он отныне «сочувствующий террористам». Видный представитель Христианско-демократического союза Фридрих Фогель называет Бёлля и левого профессора психологии Петера Брюкнера «интеллектуальными пособниками террора», ему вторят все консервативные политики — Ханс Карл Филбингер, Бернхард Фогель, Рудольф Тицк, Бруно Мерк (все — из того же ХДС), Карл Хемфлер из Социал-демократической партии etс. Федеральный министр Дитер Поссер поносит Бёлля в отдельной статье от 24 января.

Хотя вина «Бильд» в необоснованных обвинениях доказана, масса писем в редакции «Шпигеля» и «Бильд» как порицают концерн «Шпрингер», так и поддерживают.

27 января, Бонн. Министерство внутренних дел перестраивается для активизации борьбы с РАФ. Западногерманская полиция централизуется. Численность федеральной полиции увеличена с 23 000 до 30 000. Вся полиция вооружена автоматами.

28 января, ФРГ. Главы правительств Федеральных земель вместе с канцлером Вилли Брандтом вводят «запрет на профессии» (беруфсферботен) — «Принципиальные основы членства государственных служащих в экстремистских организациях». Закрыт доступ к государственной службе заподозренным в принадлежности к «организациям антиконституционной направленности». Это касается также преподавателей ВУЗов и школ левых взглядов.

«Среди 1000 ставших поимённо известными отказов и увольнений, можно найти всего семерых членов НДПГ (ультраправой партии — Л.). Более 80 % случаев затрагивают систему образования. 10 % касаются высших школ, 5 % — юриспруденции. Но речь идёт и о машинистах, почтальонах, тренерах по плаванию (а это связано с системой школьного образования — Л.), кладбищенских садовниках, инженерах, секретаршах, служащих администрации, офицерах, социальных работниках, научных ассистентах, лаборантах и студентах, подрабатывающих на кафедрах, библиотекарях, медсёстрах, врачах, санитарах, рабочих-сварщиках и монтажниках. 90 % из них были федеральными служащими и только малая часть была занята на коммунальном уровне, в первую очередь это работники почты и железных дорог. В среднем процессы (дисквалификации) длились два года. Если дело доходило до судебных разбирательств, срок мог увеличиться до трёх лет.

Минимум 2/3 случаев касаются молодых начинающих учителей, членов Германской Коммунистической партии (ГКП) или одного из её предшественников, например, «Социалистической немецкой рабочей молодёжи», Марксистского студенческого союза Спартак, Союза Демократических Юристов, Общества демократических учёных» (Доминик Риголь, «Указ о допуске радикалов на государственную службу (Указ о радикалах), 28 января 1972»).

29 января, Мюнхен. В статье «Зайти слишком далеко», напечатанной в газете «Зюддойче цайтунг», Бёлль пытается утихомирить разбушевавшихся правых, говоря, что желает лишь большей объективности, отмечая: «Главные недостатки статьи “Шпигеля” не в том, что в ней есть, а в том, чего нет: отсутствует подробный анализ эскалации насилия, от расстрела Бенно Онезорга до покушения на убийство Руди Дучке».

Январь, Кёльн. Полицейский наблюдает за автомобилем БМВ. Зная любовь партизан к БМВ, полицейский осторожен. Нацелив пистолет на водителя, он требует документы. Водитель, Андреас Баадер, наклоняется к бардачку якобы за документами, выхватывает оттуда пистолет и стреляет. Никто не пострадал. Баадер скрывается.

2 февраля, Западный Берлин. В Британском яхт-клубе взрывается бомба. Это акция «Движения 2 июня» в поддержку Ирландской Республиканской Армии, в связи с Кровавым воскресением (не российским, а британским (30 января в североирландском городе Дерри солдаты британского парашютного полка расстреляли 13 безоружных демонстрантов)).

Бомба установлена Харальдом Зоммерфельдом. По нелепой случайности погиб 66‑летний дворник и смотритель Эрвин Белиц — он нашёл невзорвавшуюся бомбу, зажал в тисках и начал обстукивать молотком, она и взорвись.

Один из членов «Движения 2 июня» (каюсь, не выписал фамилию и позабыл) выходит из организации вследствие этой гибели случайного человека. Инга Ветт, член «Движения…» и будущий красноармеец, позднее будет вспоминать, что тоже переживала из-за этого, но пришла к выводу, что это несчастный случай.

(28‑летняя Ветт с 2‑летнего возраста воспитывалась в детдоме (не выяснил, по какой причине управление по делам молодёжи лишило её мать родительских прав). 6‑летней забрана приёмной семьёй в Шлезвиг-Гольштейне, 15‑летней изнасилована отчимом и сбегает в Гамбург, где перебивается случайными заработками, а также начинает интересоваться политикой. В 1967–1968 гг. побывала в Северной Африке и поразилась тому, в какой нищете живут люди. В 1968‑м в ФРГ арестована на левой демонстрации и провела ночь в полицейском участке. Позже Ветт напишет, что именно в ту ночь решилась взяться за оружие. Вышло как с Райндерсом, вспоминавшем: «Тюрьма окончательно стала для меня толчком к решению приступить к военным действиям».)

21 февраля, Людвигсхафен. Красноармейцы в масках экспроприируют из банка 285 000 марок.

Январь — февраль, ФРГ. Из интервью Генриха Бёлля: «Нынче, простите за выражение, каждый идиот, немного перебравший и попавший в объектив камеры, считает своим долгом упомянуть моё имя рядом с именами взрывателей. Если мы говорим о внутренней безопасности, о ней необходимо говорить. Мы должны в первую очередь говорить о безопасности людей в этой стране, включая работников умственного труда, которые должны иметь возможность размышлять, узнавать, сопоставлять. А если так будет продолжаться, то интеллектуальный ландшафт в этой стране сравняется, превратится в пустыню. Люди запуганы. Журналисты, ваши коллеги, на радиостанциях не решаются выразить иную мысль. Можно ожидать, что вся интеллигенция — куда входят и врачи, юристы, кинематографисты — вся эта прослойка опустится на уровень читателей газеты “Бильд”».

С декабря 1971 по март 1972, Италия. Ульрика Майнхоф пребывает в Италии, западногерманские спецслужбы теряют её след. Провоцируя её реакцию, ряд ежедневных газет ФРГ сообщает, что Майнхоф покончила с собой или умерла от опухоли мозга, и тайно кремирована под чужим именем. Однако в отличие от Баадера, публично и сразу опровергавшего ложные сообщения, Майнхоф не отвечает.

1 марта, Тюбиген. Полицейские расстреливают из автомата 17‑летнего Рихарда Эппла, удирающего от них в автомобиле, ошибочно приняв его за партизана. Юноша убегал, потому что у него не было прав.

2 марта, Аугсбург. Полицейские снайперы, только что прошедшие курс спецподготовки по боевой стрельбе, обстреливают молодых людей, вышедших из отеля «Талия» к своей машине — 28‑летнего Томаса Вайсбекера, связанного с РАФ и «Движением 2 июня», друга погибшего Георга фон Рауха, и Кармен Кроль. Их отслеживали уже месяц. Кроль арестована, Вайсбекер убит выстрелом в сердце. Согласно заявлению полиции, она действовала в порядке самообороны, ибо Вайсбекер попытался вытащить оружие. Однако выясняется, что он полез в карман за удостоверением личности.

Мать Вайсбекера подаёт заявление об умышленном убийстве её сына. 28 августа его отклонят, судебное дело не возбудят.

28‑летний Томас Вайсбекер был сыном антифашиста, узника Бухенвальда Людвига Вайсбекера, впоследствии профессора медицины, с 1970‑го ректора Христианского университета Альбрехт в Киле (антифашистом — и узником Освенцима и Бухенвальда — был и дед Томаса). Как и убитый в прошлом году Георг фон Раух, Вайсбекер входил в группу «Блюз», позже влившуюся в «Движение 2 июня».

На годовщину гибели Томми (так его называли друзья), 2 марта 1973‑го, в Западном Берлине откроется существующий поныне «Дом Томми Вайсбекера», самоуправляемый жилой коллектив для молодёжи.

3 марта, Гамбург. Взрыв в Берлинском государственном управлении по уголовным расследованиям. Это месть «Движения 2 июня» за гибель Петры Шельм, Георга фон Рауха и Томаса Вайсбекера.

Полиция устраивает засаду в квартире, где РАФ изготавливает документы. Вечером приходят Манфред Грасхоф и Вольфганг Грундман. Грундман сдаётся. Грасхофу сдаваться нельзя — полицейскими убита его подруга Петра Шельм. Он вступает в перестрелку с офицером Гансом Экхардом. Грасхоф ранен в голову и грудь. Раненый полицейский умрёт через несколько недель в больнице.

Грасхоф в тюремной больнице находится под круглосуточной охраной. Его быстро переведут в одиночную камеру, где свет круглосуточно не выключается.

Середина марта, ФРГ. Кармен Кроль, арестованная при убийстве Томаса Вайсбекера, сопротивляется снятию отпечатков пальцев. Тюремные врачи дают ей почти смертельную дозу эфира, партизанка выживает по случайности.

Апрель, ФРГ. Выход одного из главных программных документов РАФ, написанного Майнхоф — «Городская герилья и классовая борьба».

«20 000 человек умирают каждый год, ибо акционеры автомобильной промышленности заинтересованы только в своей прибыли и не принимают в расчёт техническую безопасность автомобилей и дорог.

5000 человек умирают каждый год на рабочем месте или по дороге на работу и с работы, ибо для владельцев средств производства имеет значение только прибыль, а не жизнь работников.

12 000 человек каждый год кончают жизнь самоубийством потому, что не хотят умереть на службе у капитала.

1000 детей каждый год убивают невыносимыми жилищными условиями — только потому, что владельцы домов и земель стремятся получать высокий доход.

Смерть на службе у эксплуататоров люди называют “естественной смертью”. Отказ умирать на службе у эксплуататоров люди называют “неестественной смертью”. Поступки, совершённые людьми в отчаянии из-за условий работы и жизни, созданных капиталом, называют “преступлением”. Говорят, что с этим ничего нельзя поделать».

«Петра, Георг и Томас (соответственно Шельм, фон Раух и Вайсбекер — Л.) погибли в борьбе за то, чтобы никто не умирал на службе у эксплуататоров. Они были убиты, чтобы капитал мог спокойно продолжать убивать, и чтобы люди и впредь думали, что с этим ничего нельзя поделать.

…но борьба только началась!».

«Легальные левые видят автоматы и говорят: “развивать экономическую борьбу”. Они видят военные учения по введению чрезвычайного положения и говорят: “развивать классовое сознание”. Они видят фашизм и говорят: “не надо обострять классовую борьбу”. Они видят приготовления к войне и говорят: “политика союзов со «средним классом»”. Они видят решения местных и федеральных судов по трудовым спорам, в связи с которыми будущие забастовки должны стать легальными, и говорят “легальность”».

«Истерия Системы доказывает верность нашей стратегии и тактики».

«Городская герилья не должна позволить деморализовать себя насилию со стороны Системы».

«Нельзя получить информацию о возможностях изменения общества от тех, кто заинтересован в статус-кво. Предателя выдаёт как раз то, что он заинтересован в статус-кво, хочет снова занять своё исконное место в классовом обществе, что он теряется в ситуации перемен, только в привычной обстановке он сохраняет своё “я”, хочет оставаться “объектом развития”».

«Поскольку, конечно, может быть очень приятно немножко знать и понимать марксизм, быть немножко просвещённым относительно экономических условий господства и его психического воздействия, это многих освобождает от необходимости истязать самого себя выработкой гражданского сверх-Я, от переживания отчуждения. Это — марксизм в качестве единицы инвентаря интеллектуальной собственности и благосостояния, полученный как часть привилегированного положения, а не обобществлённый, чтобы служить народу».

«Кто приходит в герилью с уголовными представлениями, кто хочет лишь улучшить своё собственное положение, тот неизбежно улучшает его через предательство.

Терпимость по отношению к предателям рождает новые предательства. Предатели в рядах революции причиняют больше вреда, чем может причинить полиция.

Мы считаем, что это имеет всеобщий характер.

Нельзя при этом руководствоваться угрозой, что тогда они будут предавать ещё больше. Нельзя дать шантажировать себя тем фактом, что они — “бедолаги”. Капитал будет делать людей бедолагами до тех пор, пока мы не уничтожим его господство. Мы не ответственны за преступления капитала».

Далее следует главка «Об ограблении банка».

«Некоторые говорят: ограбление банка не является политическим актом. Но с каких пор вопрос финансирования политической организации не является политическим вопросом? Городские партизаны в Латинской Америке называют ограбление банка “актом экспроприации”. Никто не утверждает, что ограбление банка для себя что-либо изменяет в режиме эксплуатации. Для революционной организации оно в первую очередь означает лишь решение её финансовых проблем. Оно верно логически, ибо по-другому нельзя решить финансовую проблему. Оно верно политически, ибо является актом экспроприации. Оно верно тактически, ибо является пролетарской акцией. Оно верно стратегически, ибо служит финансированию герильи».

(В 1995‑м об этом же скажет Райндерс: «Мы же никогда не делали уголовных вещей. Это то, что отличает нас от уголовников. Они грабят банки, потому что хотят красиво жить, а нам нужны деньги, чтобы действовать дальше на политическом поле. Что сегодня часто замалчивается в отношении наших нападений на банки — так это то, что мы финансировали многие легальные проекты. Например, чилийская кампания после путча Пиночета финансировалась исключительно нами. Мы были единственными, кто быстро предоставил деньги. Мы финансировали газеты, все эти рабочие группы, выпуск листовок. Ну, конечно, не все, но многие проекты»).

7 мая, Бад-Нойенар. На автостоянке перед универмагом «Мозес» арестованы члены «Движения 2 июня» Инга Ветт, Харальд Зоммерфельд, Вольфганг Кнупе и Ульрих Шмукер. Причина ареста — обычная полицейская проверка, в ходе которой в их автомобиле обнаружена взрывчатка.

21‑летнего Шмукера полиция убедит стать доносчиком и провокатором. Приговорённый к 30 месяцам тюрьмы, он освободится через 9 месяцев «по состоянию здоровья». Офицер полиции Грюнхаген намеревается сделать его «приманкой» для партизан.

11 мая, Франкфурт-на-Майне. Начало так называемого «майского наступления» партизан.

«Коммандо им. Петры Шельм» — Андреас Баадер, Гудрун Энслин, Хольгер Майнс и Ян-Карл Распе — устанавливает 3 бомбы (80 кг тротила) у входа в штаб-квартиру ВВС США. Взрывы разрушают здание. Вылетевший в окно осколок стакана попадает в горло 39‑летнего лейтенанта Поля Блумквиста. Блумквист умирает от потери крови. 13 человек ранены. Ущерб — миллион марок.

Это месть за Петру Шельм.

12 мая, Мюнхен, Аугсбург. Налёт на полицейский участок в Мюнхене.

Ирмгард Мёллер и Ангела Лютер оставляют 2 бомбы с часовым механизмом в отделе полиции Аугсбурга. Бомбы взрываются после полудня. Пострадали 5 полицейских.

Через несколько часов «Коммандо им. Томми Вайсбекера» — Баадер, Майнс и Энслин — закладывает бомбу в автомобиль на крупной государственной автостоянке Мюнхена. Уничтожено 60 автомобилей. Ущерб — 600 000 марок.

Это месть за Томаса Вайсбекера.

14 мая, ФРГ. Коммюнике РАФ:

«Заявление Фракции Красной Армии по поводу атаки штаб-квартиры американской армии во Франкфурте.

В четверг 11 мая 1972 г. — в день начала систематической бомбардировки Северного Вьетнама американскими империалистами, «Коммандо им. Петры Шельм» взорвала 80 кг тротила в штаб-квартире 5‑го армейского корпуса вооружённых сил американских оккупантов в Западной Германии, во Франкфурте.

Западная Германия и Западный Берлин не должны больше служить страной, где капиталистические убийцы могут чувствовать себя спокойно.

Отныне они должны знать, что их преступления против вьетнамского народа создали им новых врагов, которые будут стремиться с ними бороться, что нет больше места в мире, где они будут в безопасности перед атаками революционных сил городских партизан.

Мы требуем немедленного прекращения систематических обстрелов в северном Вьетнаме.

Мы требуем немедленного прекращения бомбардировок в северном Вьетнаме.

Мы требуем немедленного вывода всех американских войск из Индокитая. Победа Вьетконгу!

Для организации городской герильи имей мужество вести бой и силу побеждать.

Создай два, три, много Вьетнамов!

Боевая группа Петры Шельм.

Фракция Красной Армии».

15 мая, Карлсруэ. «Коммандо им. Манфреда Грасхофа» — Майнхоф, Баадер, Распе и Майнс — закладывает бомбу в автомобиль федерального судьи Вольфганга Будденберга, подписавшего большинство ордеров на аресты красноармейцев и обыски конспиративных квартир. Жена Будденберга, Герда, находившаяся в автомашине в момент взрыва, получает ожоги и доставлена в больницу.

Это месть за Манфреда Грасхофа, которого, раненого, Будденберг поместил в одиночную камеру вместо больницы.

19 мая, Гамбург. «Коммандо 2 июня» (день гибели Онезорга) — Майнхоф, Зигфрид Хауснер, Ильза Стахович и Клаус Юншке — размещает 6 самодельных бомб с часовым механизмом в офисе филиала ультраправого издательства Шпрингера. Дальнейшее точно неизвестно и описывается по-разному (например, историками Ютой Дитфурд и Вольфгангом Краусхааром). Взорвались 2 (3?) бомбы. Несмотря на 3 предупреждения партизан о готовящейся акции, Шпрингер отказался отпустить рабочих, и ранено 17 (38?) человек. Ущерб, нанесённый Шпрингеру, составил 300 000 (миллион?) марок.

«Мы ошибались, думая, что Шпрингер всё-таки не такая свинья, какой он является на самом деле», «Шпрингер скорее рискнёт жизнью своих работников, чем несколькими часами рабочего времени, ведь это принесёт ему прибыль. Для капиталиста прибыль — это всё, а люди, её приносящие, — дерьмо. Нам искренне жаль, что пострадало столько людей. Мы старались этого избежать» (коммюнике № 4).

20 мая, ФРГ. В заявлении «Коммандо им. Манфреда Грасхофа» говорится, что РАФ продолжит нападения на судей и прокуроров, если раненых партизан будут помещать в тюрьмы вместо больниц, подобно «свинье» судье Будденбергу.

24 мая, Гейдельберг. Ирмгард Мёллер и Ангела Лютер едут в двух автомобилях со 120 кг взрывчатки к штаб-квартире ВС США и высшей еврошколы в Гейдельберге. Там располагается диспетчерский пункт авиации США, с которого управляют бомбардировками Вьетнама, главным образом мирных крестьян.

Около 18: 00 раздаётся взрыв. Капитан армии США Клайд Р. Боннер, офицер Рональд А. Вудвард и солдат Чарльз Л. Пек убиты. Боннера разорвало на куски — голова и туловище лежат рядом с обломками машины, части ног свисают с дерева. Стена близлежащего здания разрушена. Чарльз Пек погиб под осколками. 5 человек ранены. Компьютерное оборудование, содержащее военную информацию, надолго выведено из строя.

Коммюнике № 5: «За последние семь недель ВВС США сбросили на Вьетнам больше бомб, чем на Германию и Японию, вместе взятые, за всю Вторую Мировую войну. Пентагон пытается остановить наступление Северного Вьетнама с помощью миллиона бомб. Это геноцид, убийство целого народа, уничтожение, новый Освенцим».

26 мая. В коммюнике «Боевик 15 июля» (день гибели Петры Шельм) РАФ сообщает, что взрыв 24 мая — ответ на бомбёжки и минирование портов Северного Вьетнама.

(Предположительно, бомбы изготавливались Распе или под его руководством, как учившегося одно время на факультете химии.)

1970 — май 1972, ФРГ. Несмотря на массированную «антирафовскую» пропаганду в СМИ, вокруг партизан быстро возникает легенда. Многих впечатляет, что командиры РАФ — потомки классиков немецкой культуры, что почти все они были круглыми отличниками и в школе, и в ВУЗах, что среди них есть люди, очень неплохо жившие до ухода в герилью и имевшие хорошие перспективы для буржуазной карьеры, а Майнхоф — звезда журналистики.

К тому же партизаны ведут себя очень необычно, «романтически». Во время налётов на банки они читают банковским служащим лекции о марксизме, угощают их специально захваченными крекерами и шоколадом. Оставляют листовки: «Захвачено у врагов народа». Пишут, что берут по праву принадлежащее не капиталистам, а всем. Газеты облетает история, как во время одной из экспроприаций Баадер, заметив старушку, испуганно воскликнувшую в дверях: «Что происходит?!», проводил её под локоть, усадил и вежливо объяснил: «Ничего особенного, мы просто грабим банк».

РАФ формирует топ новостных лент. Её известность выходит за пределы ФРГ. Герхард Рихтер, звезда немецкого поп-арта, вывешивает в галерее огромные портреты Майнхоф и Баадера, скопированные с розыскных плакатов. Когда еженедельник «Шпигель» открывает раздел «Б — М», всем ясно: здесь будет о РАФ.

Красноармейцы становятся культовыми фигурами для широких слоёв молодёжи. Ими восхищаются, им подражают. Входят в моду кожаные куртки и тёмные очки, считающиеся униформой партизан (в больших тёмных очках на фотографиях часто предстают Майнхоф и Баадер). Позже один из судей раздражённо пояснит: «Они (молодёжь — Л.) приходят на суд, видят своих кумиров, внимают им, а через год-два оказываются в тюрьме, пытаясь им подражать».

Многим импонирует храбрость, бескомпромиссность партизан. Баадер в послании газете «Бильд» заявляет в ответ на слух, будто он готов сдаться на определённых условиях: «Я никогда не сдамся. Ни один из пленников РАФ, находящийся в застенках, не высказывался за прекращение борьбы. Нас нельзя остановить, нас можно только убить. Сила нашей герильи — это наша решимость. Мы вовсе не пребываем в бегах, как кто-то считает. Мы скрылись в подполье, чтобы организовать вооружённое сопротивление существующему порядку. Борьба только началась!». (Последняя фраза — цитата из «Городской герильи и классовой борьбы» Майнхоф).

«И посмотрим, заставите ли вы меня свернуть. Меня заставить свернуть? Это вам не под силу, скорее вы сами свихнётесь; вот оно, превосходство человека. Меня заставить свернуть? Путь к моей единой цели выложен стальными рельсами, и по ним бегут колёса моей души. Над бездонными пропастями, сквозь просверлённое сердце гор, под ложем быстрого потока мчусь я вперёд! И нет ни преград, ни поворотов на моём железном пути!».

Любимого человека Энслин выбрала правильно — влюбляться нужно в героев любимых книг. Оправдывается оценка, данная Баадеру Майнхоф после знакомства: «Как только я его увидела, я сразу поняла, что это настоящий революционер».

На гребне успеха РАФ планирует грандиозную акцию (оставшуюся неосуществлённой): похитить всех военных комендантов Западного Берлина одновременно.

Конец мая, ФРГ. «Майское наступление» красноармейцев серьёзно встревожило США, НАТО и, в частности, власти ФРГ. Атлантическими структурами и Бонном на борьбу с РАФ выделено 30 млн марок.

31 мая, ФРГ. Хорст Герольд, «полицейский-компьютер», начинает операцию «Водный удар». Название он объясняет так: если взорвать бомбу в воде, оглушённая рыба всплывёт. Против партизан задействован весь карательный аппарат: 150 000 полицейских, жандармов, провокаторов и осведомителей, сотни бронетранспортёров и все вертолёты ФРГ. Полицейские блокпосты усеяли все основные дороги страны. Перед Федеральной канцелярией и Министерством обороны запрещена парковка автомобилей.

Кроме полицейских информаторов, друг на друга бескорыстно доносят широкие слои населения. В течение суток по доносам знакомых, сослуживцев, соседей, родственников, свойственников, супругов, братьев, детей и родителей (!) по подозрению в причастности к РАФ задержано св. 300 человек. «Ах, люди, люди! Что за люди!» («Моби Дик», XXIV, «В защиту»). (Правда, Павлика Морозова ругают, а их нет — они «стучали» во имя капитализма).

Задержанные не имеет отношения к подпольщикам, все отпущены. Однако некоторые попали в больницы с сердечным приступом, а двое умерли от инфарктов.

В 1946‑м философ Ханна Арендт опубликовала в журнале «Ди Вандлуг» написанную во время войны статью «Организованная вина», где анализировала вину «среднего немца», отмечая размытость «линии, отделяющей преступников от нормальных людей». И вывела, что «невероятную машину управляемого массового убийства» обслуживали не «отборные убийцы», а огромные массы населения.

Те же огромные массы вновь подключились к обслуживанию «машины убийства», под руководством тех же нацистов времён Третьего рейха.

Действуя по доносу, полиция блокирует пригородный гараж во Франкфурте-на-Майне. Он безлюден, зато полиция находит взрывчатку. Полиция заменяет взрывчатку пустыми контейнерами и устанавливает в гараже прослушивающее устройство. Рабочие укрывают всё мешками с торфом. Полиция устраивает засаду.

1 июня, Франкфурт-на-Майне. 2 полицейских сидят в машине недалеко от гаража почти 12 часов. «По моему, здесь нечего ждать», говорит напарнику детектив Карл-Хайнц Фишер. Но через несколько минут, в шесть утра, появляется оранжевый «Порш». Из него выходят Ян-Карл Распе, Андреас Баадер и Хольгер Майнс. Баадер и Майнс заходят в гараж, Распе остаётся снаружи. Заметив засаду, Распе выхватывает пистолет, и трижды выстрелив, прячется в отдалении в высоких кустах. Заметивший это прохожий указывает на него полицейским. Распе хватают 2 полицейских.

Выходы из двора перекрыты. Баадер и Майнс запираются в гараже. Его окружает ок. 150 полицейских, блокируя единственный выход бронетранспортёром.

Осада передаётся в прямом эфире бригадой Франкфуртского телевидения под руководством режиссёра-документалиста Клауса Штерна. Просверлив дверь гаража, полиция пускает в отверстие слезоточивый газ. Но из-за сильного сквозняка в гараже большая часть газа поступает в квартиры наверху. Полиция бросает в гараж гранаты со слезоточивым газом, но партизаны выбрасывают их обратно. «Ваш единственный шанс — сдаться, — кричит в мегафон офицер ВКА. — Бросьте пистолеты во двор и выходите по одному с поднятыми руками. Вы ещё молоды. Ваш единственный шанс остаться в живых — следовать нашим указаниям. Поднимите руки и выходите по одному. Вам ничего не грозит. У нас немного больше терпения, чем у вас. Преимущество на нашей стороне! Выходите!». Потом офицер спрашивает: «Каковы ваши условия?». В ответ партизаны открывают ворота и стреляют — полицейские пригнали бронетранспортёр как прикрытие для себя, но рафовцы используют его по тому же назначению. Полиция открывает ответный огонь. В общей сложности полиция стреляет ок. 300 раз.

Через 3 часа после начала осады в дверях появляется Баадер. В журнале, который он несёт, спрятан пистолет. Полицейский Бернхард Хонке, без ведома начальства поднявшийся на 3 этаж соседнего дома с хорошим видом на гараж, из снайперской винтовки ранит Баадера в ногу. Баадер отступает. Майнс выходит и сдаётся. Полицейские заставляют его раздеться до трусов, проверяя, безоружен ли он.

Гараж штурмуют автоматчики в бронежилетах. Баадер лежит на полу, истекая кровью, и честит полицейских «свиньями». (Слово «свинья» означало «мент», «легавый», воспринято немцами от левых США, Канады и Великобритании.) Репортёры фотографируют Баадера, несомого на носилках. Волосы Баадера обесцвечены, он в чёрной кожаной куртке и чёрных очках. Баадер поднимает скованные наручниками руки и показывает на пальцах латинскую V — «Виктория, Победа».

Баадера и Майнса доставляют в университетскую больницу.

У Распе во время обыска обнаружат оружие, взрывчатку и аппарат Морзе.

7 июня, Гамбург. Гудрун Энслин заходит в магазин модной одежды «Линетт». Чтобы примерить белый шотландский пуловер, снимает куртку. Продавщица замечает на одежде выпуклость, выдающую пистолет, и сообщает об этом начальнику. Тот вызывает полицию. Выходящую из примерочной Энслин хватают 4 полицейских. Сажают на заднее сидение полицейской машины; по бокам полицейские, мужчина и женщина, держат её за руки. Это снимается на камеру. Энслин, скрывая лицо, прячет голову в колени.

Цитата из 23 главы «Моби Дика» в связи с Энслин уже приводилась. Повторим её, добавив две фразы в конце цитаты, актуальные с 7 июня:

«Ты начинаешь различать проблески смертоносной, непереносимой истины, той истины, что всякая глубокая, серьёзная мысль есть всего лишь бесстрашная попытка нашей души держаться открытого моря независимости, в то время как все свирепые ветры земли и неба стремятся выбросить её на предательский, рабский берег.

Но лишь в бескрайнем водном просторе пребывает высочайшая истина, безбрежная, нескончаемая, как бог, и потому лучше погибнуть в ревущей бесконечности, чем быть с позором выброшенным на берег, пусть даже он сулит спасение. Ибо жалок, как червь, тот, кто выползает обратно на сушу. О грозные ужасы! Возможно ли, чтобы тщетны оказались все муки? Мужайся, мужайся, Балкингтон! Будь твёрд, о мрачный полубог!».

9 июня, Западный Берлин. Схвачены Бригитта Монхаупт (за 2 недели до своего 23‑летия) и — вместе с ней — член «Движения 2 июня» Бернхард Браун.

В РАФ Монхаупт занималась логистикой. Её приговорят к 4,5 годам тюрьмы за фальшивые документы и нелегальное хранение оружия (два пистолета с 4 обоймами и ручная граната). В тюрьме добавят 2 месяца срока за драку с охранником.

15 июня, Лангенхаген (пригород Ганновера). В ночь на 15‑е число учителя начальных классов и председателя местного Союза молодых преподавателей 33‑летнего Фритца Родевальда посещает Бригитта Кульман. Она просит приютить на несколько дней двух человек, не называя их имён. Родевальду это не впервой. Как социалист, он временами укрывает дезертиров из армии США, не желающих воевать во Вьетнаме. Это часть операции по переправке дезертиров в Швецию. Он отвечает, что будет дома в шесть вечера. Кульман просит объяснить, как открыть входную дверь через открытое окно изнутри, на случай, если гости придут пораньше.

Родевальд живёт с подругой, Ульрикой Винкельвосс. Она предлагает Родевальду отказаться от своего обещания, подозревая, что гостями будут рафовцы. Родевальд считает это маловероятным — он неоднократно публично выступал против РАФ, обвиняя её в дискредитации левого движения. Разгорается спор. Винкельвосс требует, чтобы он сообщил о незнакомцах в полицию.

Днём Родевальд обговаривает это с другом. Тот также советует донести, мол, Родевальд не обязан кого-то укрывать, «принудительная солидарность» — ложное чувство. (Согласно Вольфгангу Краусхаару и Юте Дитфурд, это был философ Оскар Негт. (Правдоподобно — Негт к тому времени уже отличился нападками на РАФ.)) Родевальд отправляется в полицию. Ему советуют держаться подальше от своей квартиры в течение дня.

Вечером к нему приходят Ульрика Майнхоф и Герхард Мюллер.

Квартира оцеплена. Мюллер выходит позвонить. Его хватают, хотя он успел вытащить пистолет.

Полицейские стучатся в квартиру. Майнхоф открывает. Её схватывают. Майнхоф сопротивляется. «Она дралась, как раненая пантера», вспоминал один из полицейских. «Мы не позволяем просто так себя арестовывать» («Концепция…»). В вещах арестованных найдены автомат, 2 пистолета, 2 ручные гранаты и бомба.

Майнхоф доставляют в полицию. Ей не разрешают позвонить адвокату. Полиция обещает предоставить своего адвоката, но не делает этого. Майнхоф отказывается дать отпечатки пальцев. Ей угрожают общей анестезией (как с Кармен Кролл, едва не убитой огромной дозой эфира). Отпечатки взяты. Впрочем, у полиции нет отпечатков Майнхоф для сравнения с пальцами арестованной — а полиция не уверена, что схвачена именно Майнхоф. Её насильно раздевают, определяя наличие брюшного шрама (кесарево сечение). Полиция хочет сделать рентгеновский снимок головы арестованной, дабы сравнить со снимком в старой медицинской карте Майнхоф, найденной одним из полицейских. Ночью её доставляют в травматологическую клинику. Майнхоф вновь сопротивляется, требуя адвоката. Её держат 4 полицейских, за руки и ноги. Связывают. Завязывают глаза. Бьют. Один из бьющих выражает сожаление, что «у нас больше нет Гитлера». Другой говорит арестантке, намекая на то, что левые называют полицейских «свиньями»: «Мы люди как люди, когда надо, свиньи, а если нужно, то дикие кабаны». Рентгеновский снимок головного мозга сделан. На снимке видна железная пластина, последствие операции. Ульрика Мария Майнхоф опознана.

Фотографии арестованной попадают в прессу. Раздутое опухшее лицо Майнхоф выдаёт, что арестантка сильно избита.

16 июня, Кёльн. Майнхоф заключена в одиночную камеру в отделе тюрьмы для психически больных женщин. Она изолирована от остальных заключённых на том основании, что она политический агитатор.

В подполье Майнхоф пробыла 13 месяцев, примерно столько же — 14 месяцев — продержалась Мюнстерская коммуна. Но, говоря о героическом периоде жизни Майнхоф, Александр Тарасов разумеет не только эти 13 месяцев — он сказал о «последнем периоде», т. е. до самой смерти. Ибо герилья Майнхоф не закончена: она следует завету Бланки, процитированному в «Концепции…» (и выделенному курсивом) — «…бороться до самой смерти».

«Людей, отказывающихся прекращать борьбу, сломать невозможно — они побеждают или умирают, вместо того чтобы потерпеть поражение и умереть» (из документов РАФ 1972 г.).

16–17 июня, ФРГ. Фритц Родевальд, узнавший, что он сдал не просто двух красноармейцев, но самого известного антифашиста Европы, пытается спасти своё положение левого, репутацией которого доселе пользовался, и говорит в интервью, что он против истерии вокруг «терроризма», и что мотивы РАФ тоже можно понять. Это только ухудшает его положение: для левых оставшись предателем, в глазах правых он теперь симпатизант РАФ.

18 июня, ФРГ. Спохватившись, Родевальд заявляет на пресс-конференции, устроенной его адвокатом, что он и его подруга Винкельвосс не имеют никакого отношения к РАФ, они не знали, что у них хотят остаться рафовцы, и что он «положил конец кровавой истории». Но добавляет, что готов пожертвовать награду, полученную за выдачу Майнхоф, на защиту заключённых партизан, поскольку в нынешней накалённой обстановке должной защиты у них нет. То есть вновь пытается сыграть роль ласкового теляти, что двух маток сосёт. Но выйдет обратное — до конца жизни он будет меж молотом и наковальней.

19–20 июня, Кёльн. В отличие от адвоката Родевальда, адвокат Ульрики Майнхоф Генрих Ганновер не выступает с подзащитной на конференциях — он и пробился-то к ней только через 4 дня после ареста. Ранее ему не сообщали, где она. Обращения в суды не помогали.

Условия содержания Майнхоф в тюрьме Оссендорф тяжелее, чем у остальных заключённых. Она в режиме «тотальной изоляции». Камера выкрашена исключительно в белый цвет, звуконепроницаема, освещается всю ночь. Узницу контролируют почти ежечасно, в том числе несколько раз каждую ночь. Купаться можно только раз в неделю. С другими заключёнными общаться нельзя, нельзя даже видеть и слышать их. Слышать и видеть нельзя вообще ничего, даже цвета, кроме белого.

В 1960‑х правительства США и Канады исследовали такую практику. Известность получил эксперимент психолога Дональда Хебба в университете Макгилла в Монреале. Подопытными сделали студентов, предложив за деньги провести подольше времени в звукоизолированных кабинах при минимальных контактах с людьми. Цель — уменьшить до минимума внешнюю стимуляцию восприятия. Уже через несколько часов студенты начали сильно беспокоиться. Пытались как-то развлечься: разговорами, пением, декламированием стихов. Позже некоторые повели себя агрессивно, другие забились в истерике. Появились галлюцинации. Начавшись со светлых точек и линий, они переросли в целые сцены: бегающие вокруг белки с мешками, марширующие по улице очки еtc. Музыкальные галлюцинации: музыкальная шкатулка, хор; тактильные: одному казалось, что в него стреляют маленькими шариками из пистолета, другому — что его бьёт током, когда он трогает дверную ручку. Контролировать свои видения никто не мог. Наблюдения планировали проводить несколько недель, но прервали из-за тяжёлого состояния участников. Некоторые продержались только 2 дня, протянуть неделю не смог никто. Хебб заявил в журнале «Американский психолог», что если убрать из жизни здоровых студентов привычные вещи и звуки, через несколько дней они становятся недееспособными. После эксперимента студентам было тяжело вернуться к нормальному восприятию реальности. Долгое время им казалось, что комната двигается, предметы вокруг меняют форму и размер. Они испытывали затруднения с арифметикой и словесными ассоциациями.

(Эта практика осуждена как пытка Европейским судом по правам человека против Великобритании, применявшей подобные методы к членам Ирландской республиканской армии.)

Становится ясным, почему Майнхоф переведена в психиатрическое отделение без медкомиссии — именно для сведения с ума.

25 июня, Штутгарт. Полиция врывается к торговому представителю из Великобритании молодому шотландцу Яну Маклеоду, ошибочно подозревая, что он сообщник РАФ. Его застрелили через закрытую дверь спальни.

Июнь, ФРГ. 1 июня, в день ареста Баадера, Майнса и Распе, в доме Генриха Бёлля полиция проводит обыск — с начала года, после его эссе о Майнхоф, в глазах властей он симпатизант РАФ. Его подозревают в укрытии партизан. Через 5 дней Бёлль пишет жалобу на имя федерального министра внутренних дел Ганса-Дитриха Геншера. Писатель говорит о 20 ворвавшихся к нему полицейских. Офицер Управления уголовного розыска эйнзацляйтер Хельмут Конрадс заявляет, что был у Бёлля вдвоём с сослуживцем. Философ Роберт Шпаеман, бывший 1 июня у Бёлля, подтверждает его слова о множестве полицейских.

В результате вновь разгорается компания против Бёлля, теперь уже раздаются требования выслать его из страны.

7 июля, Оффенбах. Новичка РАФ (с весны) Петера Конекши преследует полиция. Он сдаётся, решив помогать полиции, чтобы облегчить своё положение.

9 июля, Оффенбах. Конекши помогает арестовать Клауса Юншке и Ирмгард Мёллер, назначив им встречу. Через пару месяцев он отпущен.

13 июля, ФРГ. Красноармеец Йорг Ланг, приведший предателя Конекши в РАФ, арестован по подозрению в поиске квартир для красноармейцев.

21 июля, ФРГ. Арестована член «Движения 2 июня» Верена Кристина Беккер.

Лето, ФРГ. Правительство Польши требует выдачи известного эсэсовца Вернера Беста, того самого, которого Гитлер нахваливал за «крепкий кулак», создателя айнзатцгрупп СД (карательных отрядов) на территории Польши. Власти ФРГ отказываются. В августе Бест освобождён из-под стражи со ссылкой на плохое состояние его здоровья. Он проживёт ещё 17 лет.

Конец лета, ФРГ. 88 % состава РАФ — 29 красноармейцев из 33 — арестованы или погибли. Среди них все 5 командиров, вкупе с главным руководителем. Несколько месяцев назад Баадер цитировал Майнхоф: «Борьба только началась!». Пару месяцев назад он поднял скованные руки и показал на пальцах латинскую V — «Победа». Теперь министр иностранных дел и вице-канцлер Вальтер Шеел заявляет: «Проблема Баадера — Майнхоф решена». Власти вздыхают с облегчением. Этим летом они взирают на красноармейцев с той же иронией, что летом 1941‑го и летом 1942‑го.

Они ещё не знают, что прав окажется именно Баадер.

5–6 сентября, Мюнхен. Мюнхенские Олимпийские игры призваны затмить в памяти мирового сообщества берлинские Игры 1936‑го (и то, что натворили нацисты после них). Организаторы считают, что множество вооружённой охраны повредит имиджу «Игр мира и радости». Охрана почти не вооружена. Пропускной режим почти отсутствует: журналисты часто проникают на территорию Олимпийской деревни без пропуска. Достаточно бежать трусцой в спортивной форме.

Олимпийскую деревню окружает забор из сетки. Многие спортсмены ленятся обходить забор, чтобы войти в ворота, и перелезают через него. Перелезают и 8 палестинских боевиков из группы «Чёрный сентябрь», в четыре утра 5 сентября. У забора встречают спортсменов. Канадцы, янки и боевики помогают друг другу перелезть через забор — палестинцев принимают за спортсменов.

Два палестинца, предварительно разведавшие Олимпийскую деревню (по некоторым данным, как подсобные рабочие), проводят остальных к зданию с израильтянами. Входная дверь открыта. Большинство спортсменов застали спящими.

Взяв в заложники 11 спортсменов, палестинцы требуют освободить 5 красноармейцев (среди них Майнхоф и Баадера) и более 230 палестинцев в израильских тюрьмах. Премьер-министр Израиля Голда Меир отказывается вступать в переговоры, иначе «ни один израильтянин не сможет чувствовать себя в безопасности». Переговоры начинают баварский министр внутренних дел Бруно Мерк, его федеральный коллега Ганс-Дитрих Геншер и глава мюнхенской полиции Манфред Шрайбер.

Президент Международного олимпийского комитета Айвери Брандейдж распоряжается продолжать Игры «любой ценой». Соревнования всё же пришлось прервать, но лишь в 15: 50, через 10 ч. после того, как руководство узнало о захвате заложников.

Хотели пустить газ через систему кондиционирования, но газа не нашли. Хотели замаскировать спецназ под поваров с едой, но палестинцы сами занесли еду в подъезд. План штурма тоже провалился — журналисты передавали в прямой эфир приготовления полицейских, а палестинцы смотрели телевизор.

Палестинцы желают отправиться в Каир самолётом вместе с заложниками. Египет отказывается принимать самолёт, но власти ФРГ говорят палестинцам, что всё улажено, надеясь освободить заложников на аэродроме. Палестинцы позволяют переговорщикам войти в квартиру и убедиться, что израильтяне живы. Переговорщики ошибочно насчитывают 4–5 палестинцев, и полиция исходит именно из этого. Никто не догадывается опросить журналистов или просмотреть плёнки и записи. Когда из захваченного здания выходит 8 палестинцев, это становится сюрпризом для силовиков.

В аэропорт Фюрстенфельдбрук пригнан «Боинг» с 12 полицейскими, изображающими экипаж. Увидев 2 вертолёта палестинцев и 8, а не 4–5 противников, полицейские самовольно ретируются из самолёта. Никто из них не будет за это наказан.

В операции участвуют «снайперы» — полицейские, любящие устраивать соревнования по стрельбе. Они без раций, касок и бронежилетов. Оружие, без телескопических и инфракрасных прицелов, немногим лучше горе-снайперов.

Прибыв на аэродром вместе с заложниками в 2 вертолётах и увидев, что экипажа самолёта нет, палестинцы понимают, что это ловушка. Они расстреливают заложников и кидают в каждый вертолёт по гранате. Полиция открывает огонь, случайно зацепив одного из пилотов вертолётов и тяжело ранив снайпера. Погибают 3 палестинцев.

Бронемашины, ехавшие в аэропорт для поддержки полицейских, застряли в пробке. Почему их не пригнали раньше, власти так и не объяснили.

Руководитель израильской делегации Шмуэль Лалкин за 1,5 месяца до Игр писал начальнику отдела безопасности Олимпиады об отсутствии мер безопасности. Тот рекомендовал Лалкину не соваться не в своё дело.

ФРГ проигнорировала также предупреждение от информанта из Бейрута, что палестинцы планируют «инцидент» на Олимпиаде.

За несколько месяцев до Олимпиады консультант мюнхенской полиции, доктор судебной психологии Георг Зибер подготовил 26 сценариев терактов, возможных на Играх. Среди них и сбывшийся вариант. Но начальник полиции Шрайбер высмеял консультанта. После случившегося был уволен не Шрайбер, а Зибер, а его сценарий «потеряли».

20 лет ФРГ отказывалась обнародовать любую информацию об этом событии. Что неудивительно, учитывая преступную халатность, трусость и откровенную тупость чиновников и полиции. Степень их глупости напоминает правительство Николая II.

20 сентября, Кёльн. Майнхоф доставляют из тюрьмы Оссендорф в полицейский участок на опознание. Она срывает опознание, закричав: «Я — Ульрика Майнхоф». Остальные 5 женщин, вцепившись в охранников, кричат на них и называют их свиньями.

Ноябрь, Кёльн. Майнхоф пишет и передаёт адвокату статью «”Чёрный сентябрь” в Мюнхене — к стратегии борьбы с империализмом». Адвокаты публикуют его как заявление РАФ.

Майнхоф оценивает акцию палестинцев как образцовый революционный акт, полный «понимания истории и политики». Гибель евреев произошла в Германии — той самой стране, что убивала евреев. И вновь в их гибели виноваты немецкие власти, обманувшие боевиков и тем самым пожертвовавшие заложниками, а также Израиль, «сжёгший своих спортсменов, как нацисты сжигали евреев — топливо для империалистической политики истребления». Сказано также о «нацистском фашизме Израиля». Власти ФРГ намеренно допустили резню, напоминающую «фашизм Моше Даяна — этого Гиммлера Израиля» (министра обороны Израиля).

Осень, ФРГ. Генрих Бёлль, уже почти приговорённый к выселению из страны, получает Нобелевскую премию за роман «Групповой портрет с дамой». Это заметно облегчает его положение. (Хотя травля продолжится. Просто она перекинется на его сына.)

11 декабря, Западный Берлин. Член «Движения 2 июня» Майер приговорён к 3 годам тюрьмы за покушение на полицейского.

14 декабря, Дюссельдорф. Писатель Петер-Пауль Захль, приговорённый к 6 месяцам тюрьмы условно за публикацию в мае 1970‑го плаката Хольгера Майнса «Свободу всем заключённым!», в 1972‑м объявлен в розыск как подозреваемый в пособничестве РАФ, перешёл на нелегальное положение и с поддельными документами и оружием кочует по квартирам знакомых. Теперь, пытаясь угнать автомобиль, Захль вступает в перестрелку с 2 полицейскими, ранит одного из них, сам ранен в плечо и арестован. 24 мая 1974‑го его приговорят к 4 годам тюрьмы.

19 декабря, ФРГ. Завершён первый процесс по делу членов Социалистического коллектива пациентов. Вольфганг и Урсула Губеры приговорены к 4,5 годам тюрьмы за создание преступного сообщества, хранение взрывчатки, подделку документов, всего по 5 пунктам обвинения. Зигфрид Хойзнер приговорён к 3 годам заключения.

(В тюрьме Губера поначалу включат в систему секретной почты, налаженной рафовцами через адвокатов. Но Андреас Баадер будет подчёркивать, что это неправильно, ибо Губер не член РАФ. Он также будет упрекать СПК за неоказание должного сопротивления при задержании, при том что «пациенты» имели оружие. В апреле 1974‑го Губера исключат из рассылки.)

Декабрь, ФРГ. Майнхоф и Баадер доставлены в Западный Берлин свидетельствовать против Хорста Малера.

Майнхоф говорит на суде о необходимости разобраться в истоках антисемитизма времён нацистов, иначе «мы не мобилизуем его (немецкий народ — Л.) для нашей революционной борьбы».

В конце декабря Баадер заявляет на суде, что этот день — начало голодовки всех арестованных красноармейцев. Требования — отмена режима изоляции для политзаключённых и доступ к ним независимой медкомиссии.

Это быстро становится известно партизанам в более чем 10 тюрьмах. Голодовка поддержана 40 заключёнными.

Голодающие требуют вывести Майнхоф из режима тотальной изоляции — у неё особенно подорвано здоровье.

1971—1972, ФРГ. Отец Энслин, пастор Гельмут Энслин, выступает в прессе в защиту партизан. Тут стоит вспомнить, что он был сторонником диалектической теологии Карла Барта, близкой к революционной Теологии освобождения.

1972, ФРГ. 5‑летний Феликс, сын Гудрун Энслин и покончившего с собой в 1971‑м издателя и литератора Бернварда Веспера, отдан на воспитание в семью в районе Швабия. Там в начале пятидесятых служил пастором его дед Гельмут Энслин, а приёмная мать Феликса церковный музыкант — именно так их семьи давно и познакомились. О настоящих родителях ребёнку не сообщают.

Фриц Родевальд, выдавший Майнхоф, заявляет в интервью «Шпигелю»: «Я бы не сказал, что я кого-то выдал, скорее эта история подошла к концу после всего, что они сделали». В то же время он утверждает, что анонимно пожертвовал награду — за донос — в ассоциацию юридической помощи РАФ «Красная помощь».

Ему ничего не помогает — леворадикалы считают Родевальда и Винкельвосс предателями крупнейшего антифашиста современности, а консерваторы — сторонниками РАФ. Становится известным, что в левых кругах идут разговоры о необходимости казнить предателей. По совету полиции стукачи скрываются на несколько месяцев и охраняются полицией. От предложения переехать за границу с новыми документами отказываются. Родевальд теряет работу школьного учителя — школа боится нападений. Попытки найти новую работу безуспешны. Бывшие друзья остерегаются с ним общаться. Винкельвосс уходит от него (вернётся в конце семидесятых).

Родевальд отказывается от правительственного Ордена за заслуги (возможно, боясь пущего раздражения левых).

Генрих Бёлль пишет роман «Под конвоем заботы», навеянный борьбой государства с РАФ, описывая разрушительные социальные последствия, возникающие из-за усиления мер безопасности.

Будущий глава СССР, тогдашний председатель КГБ Юрий Андропов, впечатлённый событиями на мюнхенской Олимпиаде, инициирует создание подразделения по борьбе с «терроризмом», впоследствии названного «Альфа».

1973

Январь, Западный Берлин. Член «Движения 2 июня» Инга Ветт бежит из тюрьмы Лертер, использовав напильник, переданный ей соузницей, через окно «телевизионной комнаты» на 1 этаже, которую заключённым разрешалось использовать 2 часа в неделю. Через несколько дней она свяжется с членами «Движения…».

Генпрокуратура планирует обследование Ульрики Майнхоф для определения её психического здоровья. То есть, откровенно говоря, пытается выяснить, удалось ли уже её этого здоровья лишить. Майнхоф и её адвокат протестуют, подозревая, что её намеренно хотят ославить сумасшедшей.

31 января, Кёльн. Условия заключения Майнхоф ужесточены. Ей — заядлой курильщице — запрещено курить. (Так же мучился в плену и Рихард Зорге, но ему дали сигарету перед казнью.) По ночам её камера наблюдается каждые 10 минут. Тюремный врач сообщает властям, что при содержании в полной изоляции схождение с ума является лишь делом времени.

1 февраля, Кёльн. Врач тюрьмы Оссендорф заявляет, что «строгая изоляция» Майнхоф «в нынешнем виде уже неоправданна».

Январь — начало февраля, Кёльн. По просьбе адвоката Майнхоф записывает впечатления от нахождения в тотальной изоляции: «Впечатление такое, что помещение едет. Просыпаешься, открываешь глаза — и чувствуешь, как стены едут. Вечером, когда солнце светит под потолком, они внезапно останавливаются. С этим ощущением невозможно бороться, невозможно понять, отчего тебя всё время трясёт — от жары или от холода. Для того, чтобы сказать что-то нормальным голосом, приходится кричать. Всё равно получается какое-то ворчание — полное впечатление, что ты глохнешь, в уши залили воск. Произношение шипящих становится непереносимым. Охранники, посетители, прогулочные дворики — всё это видишь, как сквозь полиэтиленовую плёнку. Головная боль, головокружение, тошнота. При письме — по написании второй строчки уже не помнишь, что было в первой. То апатия, то нарастающая агрессивность, для которой нет выхода. Это самое страшное. Ясное осознание того, что у тебя нет ни малейшего шанса выжить. Кругом — тихий ад, окутывающий немотой. Невозможность ни с кем этим поделиться — при посещении (адвоката — Л.) уже не можешь толком ничего сказать. Через полчаса после ухода посетителя уже не уверена, было это сегодня или неделю назад. Чувствуешь себя так, словно с тебя сняли кожу» (т. н. «Письмо из мёртвого тракта»).

Итак, если Гёльдерлин сошёл с ума от лицезрения окружающего, то его праправнучка вступила в борьбу с этим окружением — и её сводят с ума силовым воздействием. «Протест — это когда я заявляю: всё, я в этом больше не участвую. Сопротивление — это когда я делаю так, чтобы и все остальные тоже в этом не участвовали» (Майнхоф, «Протест и сопротивление»). Протест поэта переродился в сопротивление революционера. Протестующий потерял разум, дабы уйти от действительности; сопротивляющуюся лишают разума, дабы погасить сопротивление.

Ницше писал, что дух человеческий был верблюдом, потом львом и, наконец, стал ребёнком. Ницше и Майнхоф могли стать классиками филологии (по примеру её двоюродного деда), и окружающие ждали от них именно этого. Быть наилучшими из «верблюдов», с горбами из научных регалий. Оба обратились во львов: Ницше — в сфере мысли, Майнхоф — и в текстах, и на практике. Философ потерял разум, из льва обратившись в злую пародию на предречённое им дитя; революционера лишают разума, дабы из львицы сделать ту же пародию.

9 февраля, ФРГ. Возникает угроза, что заключённые умрут до суда — формально ещё не признанные виновными. Власти отступают. Из одиночной камеры тюрьмы Оссендорф Майнхоф переводят в мужской отдел психиатрии. Здесь она наконец то может услышать шум, какие-то звуки. Но контакты с другими заключёнными по-прежнему воспрещены. Предложение тюремного врача снять этот запрет категорически отвергается генпрокуратурой.

Астрид Проль после медосмотра по требованию врачей освобождена из тюрьмы. В заключении она потеряла 40 % веса, 60 % зрения и 80 % слуха и не может ходить, список приобретённых ею болезней занимает две страницы (гипертония, сердечная аритмия, афазия, абазия, анорексия, аменоррея, болезни вестибулярного аппарата, желудочно-кишечного тракта, печени, суставов, кожи etс). «Такое я видела только в Заксенхаузене!» (нацистском концлагере), восклицает член одного из «Комитетов против пыток» (тогда они были ещё разрозненными группами). Но через месяц, подправив здоровье на свободе, Проль возвращается в подполье.

(Остальные заключённые РАФ сидят в тюрьмах по всей ФРГ: Андреас Баадер в Швальмшадте, Ян-Карл Распе в Кёльне с Майнхоф (но в другом крыле), Гудрун Энслин в Эссене, Хольгер Майнс в Виллихе, Ирмгард Мёллер в Раштатте, Герхард Мюллер в Гамбурге.)

7 адвокатов красноармейцев начинают 4‑дневную голодовку, протестуя против нарушений законности. В традиционных мантиях (на суд они ходили в джинсах) защитники маршируют перед зданием федерального суда в Карлсруэ с плакатом: «Верховный федеральный суд — коричневая нацистская банда».

17 января — 16 февраля, ФРГ. К голодовке присоединяются все заключённые партизаны. Власти лишают их воды. Голодовка становится сухой, но продолжается. Власти уступают.

Февраль, Гамбург. Маргрит Шиллер выпущена из тюрьмы. Она возвращается в подполье.

1 марта, Хартум (столица Судана). Палестинские боевики «Чёрного Сентября» захватывают посольство Саудовской Аравии, требуя освободить красноармейцев, Сирхана Сирхана (убийцу Боба Кеннеди) и ряд палестинцев из тюрем Иордании. Список возглавляют имена Майнхоф и Баадера. В заложниках несколько десятков человек: дипломаты и их семьи.

3 марта, Хартум. Палестинские боевики казнят американских дипломатов Клео Ноэля-младшего и Джорджа Мура. Дипломаты были среди заложников, захваченных в посольстве США в Саудовской Аравии.

5 марта, Кёльн. Майнхоф наконец разрешают разговаривать с человеком, во время прогулок по двору. Он не из РАФ и выбран тюремными властями.

8 марта, ФРГ. Формируется спецподразделение против внешнего и внутреннего «терроризма». Задача — внедрение провокаторов в леворадикальные группы.

Апрель, ФРГ. Майнхоф отказывается от общения с человеком, выбранным руководством тюрьмы, подозревая, что это способ шпионить за ней.

В конце месяца адвокаты красноармейцев описывают условия их содержания как «пытки изоляцией» и публикуют «Письмо из мёртвого тракта» Майнхоф. РАФ набирает число сторонников. В 10 городах основаны «комитеты против пыток политзаключённых».

Май, Кёльн. Майнхоф выгоняет из своей камеры психиатра Германа Виттера, заявившегося для проверки её психического здоровья. Возможно, ей уже известно предположение, выдвинутое Виттером: операция, перенесённая Майнхоф в 1962‑м, привела к «нарушению личности». Цель Виттера — не обследовать узницу, а выставить сумасшедшей.

8 мая — 29 июня, ФРГ. Заключённые (вновь 40 человек) проводят вторую голодовку, 2‑месячную, требуя уравнения в правах политзаключённых с остальными заключёнными. Рассредоточенные по всей стране, они связываются через адвокатов. И снова власти лишают их воды, вновь голодовка становится сухой, и вновь в конечном счёте власти отступают.

Майнхоф вновь посещает психиатр Виттер, и вновь она выставляет его из камеры.

В июне Ульрих Клаус Преусс, адвокат Майнхоф, подаёт жалобу на главу тюрьмы Оссендорф и министра юстиции Дитера Поссера, описывая условия заключения своей подзащитной как преднамеренное «уничтожение личности» заключённой. Родственникам Майнхоф разрешено посещать её на полчаса в 2 недели. В камере появляется — открывается — окно. Правда, его тут же закрывают противомоскитным экраном.

7 июля, Бохум. 22‑летняя Габриэла Крёхер-Тидеман, из основателей «Движения 2 июля» (соосновательница «Красной армии Рура», влившейся в «Движение…»), пытается похитить на парковке номерные знаки автомобилей. Это замечает полицейский. При аресте Крехёр-Тидеман ранит полицейского.

Крёхер-Тидеман родом из ГДР, где её отец находился в тюрьме как антикоммунист, а после был выслан в ФРГ. Маленькая Габриэла, оказавшись в капиталистическом мире, вырастет не менее стойкой в политических убеждениях, чем её отец. Только вот в диаметрально противоположных убеждениях.

27 июля, Западный Берлин. «Движение 2 июня» экспроприирует 200 000 марок из Берлинского банка.

Июль, ФРГ. Психиатр Герман Виттер, не оставивший мысли объявить Майнхоф сумасшедшей, выгнанный ею из камеры, меняет тактику. Если узницу нельзя обследовать и объявить больной, надо просто сделать её таковой. Теперь он желает совместно с нейрохирургом Фридрихом Лёвом провести рискованную сцинтиграфию мозга Майнхоф для «устранения предполагаемых психических изменений». Тюремное начальство понимает, что Виттер и Лёв будут не «устранять изменения», а ускорять процесс схождения с ума, и 13 июля даёт на это разрешение. Однако 30 врачей признают это недопустимым из-за большого риска для здоровья. Среди протестующих — известные специалисты. Власти уступают.

В окрестностях Мюнхена, в лесу найдены расчленённые останки женщины. Полиция тут же объявляет, что это 19‑летняя партизанка Ингеборга Барц, пропавшая больше года назад. Была полицейская версия, будто её застрелила Майнхоф. Но генетические исследования не проводятся, более того, судебно-медицинская экспертиза показывает, что погибшая не застрелена.

Вся страна обсуждает эту полицейскую «идентификацию». Никто не догадывается, что через 2 года эта история будет иметь продолжение.

Август, Кёльн. В связи с обвинениями в пыточных условиях содержания Майнхоф директор тюрьмы Оссендорф приводит оправдания. Камера Майнхоф окрашена исключительно в белый цвет по гигиеническим соображениям. Соседние камеры пустуют не для лишения её звукового фона, так вышло случайно. Противомоскитный экран, закрывающий окно, должен препятствовать нежелательным контактам и передаче предметов.

Всё же условия заключения удаётся несколько улучшить. Узница может развесить на стенах несколько небольших фотографий. Посещать её можно вдвое чаще прежнего, еженедельно, на 30–70 минут. Выдаётся ряд газет. Левые издания не допускаются.

27 августа «Шпигель» публикует данные медобследования Майнхоф 1968 г. В них не отмечено никаких последствий операции 1962‑го и подтверждается, что она психически полностью здорова. В тот же день психиатр Виттер, вопреки мнению 30 врачей, заявляет в интервью, что сцинтиграфия мозга Майнхоф будет безвредной, опасность для её здоровья преувеличена сторонниками РАФ, опасающимися, что безумие Майнхоф будет доказано, а это «было бы смертельным для главного идеолога и её банды». Прокуратура вновь делает попытку дать ход обследованию мозга Майнхоф, если понадобится, насильно. Общественный протест уже не 30, а 70 врачей предотвращает это.

13 ноября, Западный Берлин. Член «Движения 2 июня» Майер бежит из тюрьмы в Кастроп-Раукселе.

Сентябрь 1973, ФРГ. Сформировано подразделение GSG-9 («Группа охраны границ — 9»), спецназа Федеральной пограничной охраны, для борьбы с «терроризмом».

12 декабря, Западный Берлин. Габриэла Крёхер-Тидеман приговорена к 8 годам тюрьмы за покушение на убийство.

Конец декабря, Кёльн. Майнхоф прерывает контакты с дочерьми. «Мышки» Ульрики больше не увидят мать.

1973, ФРГ, ГДР. Гельмут Поль, 30‑летний филолог, с 1970‑го помогавший партизанам с автомобилями, вступает в РАФ, перейдя на подпольное положение.

Бомми Бауман арестован в ГДР (это станет известным в 1998‑м). Сохранились 165 страниц стенограмм допросов, продолжавшихся 114 часов в течение 6 недель. Под угрозой выдачи властям ФРГ Бауман составляет для восточногерманских спецслужб 125‑страничный рукописный отчёт о левом подполье ФРГ, упомянув 94 партизан. Взамен Баумана освобождают и дают возможность незаметно покинуть ГДР.

Позже Астрид Проль скажет, что данные Бауманом сведения никому не причинили вреда. Но многие сочтут его поступок предательством товарищей, а сам Бауман много позднее принесёт публичные извинения.

1974

Начиная с 1974, ФРГ. Действующие по всей стране (хотя не во всех землях) «комитеты против пыток» и «группы против пыток» (одна из них называлась «Группой против полицейской жестокости»), объединяются в общегерманский «Комитет против пыток», в основном из старшеклассников и студентов, для улучшения условий содержания заключённых партизан.

4 февраля, Гамбург, Франкфурт-на-Майне. Арестованы Эберхард Беккер, Вольфганг Беер, Гельмут Поль, Маргрит Шиллер, Криста Экес и Ильза Стахович.

5 февраля, Кёльн. Гудрун Энслин переведена из Эссена в кёльнскую тюрьму Оссендорф, в камеру к Ульрике Майнхоф.

13 февраля, Западный Берлин. Начался суд по делу о взрывах в Британском яхтклубе. Обвиняемые — члены «Движения 2 июня» Верена Беккер и Вольфганг Кнуп. Заседания закрытые.

Перед зданием суда — митинги студентов, поддерживающих Фракцию Красной Армии и «Движение 2 июня».

Февраль, Кёльн. Прокуратура конфискует из камеры Майнхоф переписку с адвокатами, письма и др. тексты. Один из её адвокатов арестован и обвинён в поддержке РАФ.

Майнхоф отказывается от услуг адвоката из ГДР Фридриха Карла Кауля, поскольку он не считает её марксистом.

Март, ФРГ. Обвинение против Майнхоф дополнено — она обвинена в соучастии во всех акциях РАФ, в частности всех убийствах и попытках убийства, даже проводившихся без её участия и ведома, как главный авторитет красноармейцев.

Начало 1974, Кёльн. Полиция обыскивает квартиру скульптора Раймунда Бёлля — его военный билет и просроченные документы его супруги, немецко-индийской художницы Лилы Мукерджи, найдены у одного из подозреваемых в членстве в РАФ. К тому же он сын Генриха Бёлля, считающегося симпатизантом РАФ. Его подозревают в укрывательстве Маргрит Шиллер.

27 апреля, Западный Берлин. Майнхоф временно переведена в тюрьму Моабит как свидетельница по делу одного из красноармейцев. На суде Майнхоф объявляет новую голодовку.

Хорст Малер отказывается голодать, объявляя, что уходит из герильи. Его бывшая подруга Моника Берберих пишет на стенах тюрьмы Моабит, что Малер смешон.

Она проснётся, но не на постели:

В тюремной камере, похожей на пенал.

Нет ничего, кроме железной двери,

И чтобы даже звук не отвлекал

Её от слуховых галлюцинаций

Все комнаты за стенами пусты —

Искуснейшая пытка немоты

Для тех, кто боли не хотел поддаться.

Дмитрий Косяков, «Поэтический номер» (о Майнхоф в Штаммхайме)

28 апреля, Штутгарт. Ульрика Майнхоф и Гудрун Энслин становятся первыми узниками недавно перестроенного крыла тюрьмы Штаммхайм. Сюда планируется перевести всё руководство РАФ.

Штаммхайм введён в эксплуатацию в 1964‑м, для особо опасных преступников. На строительство нового крыла тюрьмы специально для рафовцев затрачено 12 млн марок. Стены из сверхпрочного бетона, прозрачные перегородки для непрерывной слежки за узниками, особый «Судебный корпус», позволяющий вести процессы, не вывозя обвиняемых из тюрьмы, высокая сплошная стена вокруг всего комплекса, за ней — контрольно-следовая полоса, затем — сетка с колючей проволокой сверху. Крышу охраняет спецназ, в том числе снайперы. Здание охраняют 400 полицейских, в частности, 2 смены конной полиции. Кроме этого, переднюю часть площадки охраняют агенты ВКА. Ночью участок освещают 54 прожектора и 23 неоновых светильника. Наконец, участок контролируется полицейскими вертолётами.

«Более холодную архитектуру трудно представить», — сказано кем-то о Штаммхайме. Это символично: Штаммхайм — символ государственной власти, а Ницше не случайно назвал государство «самым холодным из всех холодных чудовищ».

Штаммхайм печально известен «системой мёртвых коридоров» («Тоten Tract», мёртвый тракт) — изощрённо жестоким режимом содержания, приводящим к психической деградации, уже опробованном на Майнхоф в Оссендорфе и теперь усовершенствованном в Штаммхайме для всего командования РАФ. Звуконепроницаемые одиночные камеры, полностью выкрашенные в белый цвет (пол, стены и потолок), мебель привинчена, очень яркий круглосуточный электрический свет, на каждом этаже только один заключённый, сверху и снизу также никого, встречи с адвокатами затруднены. Акустическая изоляция — стены, пол и потолок покрыты толстым изоляционным слоем, специальные устройства гасят все звуки в камере, они слышны снаружи, но не заключённому. Не слышны ни шаги надзирателей, ни даже собственные шаги, бесшумно отворяется и затворяется дверь, бесшумно срабатывает замок. Создаётся впечатление погребения заживо. Этим вызываются сильные изменения психики, «сенсорный голод», «сенсорная депривация». Возникают неконтролируемое чувство страха, галлюцинации, навязчивые кошмары, чередуются приступы апатии и иррациональной агрессии. (Обычно в мозг поступает множество визуальных, аудиальных и др. сигналов. Когда их не хватает, нервные каналы, направленные к центрам обработки сигналов, по инерции продолжают стимулироваться. Мозг, обрабатывая обрывочные сигналы, собирает их в целую картину в нашем воображении, пытаясь воссоздать реальность на основе ограниченного количества сигналов — и рождаются галлюцинации.) Узник неспособен адекватно воспринимать информацию (звук, текст), расстраивается память, теряется чувство времени, сложно сконцентрироваться на чём-либо даже на минуту. Всё это постепенно ведёт к сумасшествию: узник становится буйнопомешанным или сворачивается и становится «эмбрионом».

На прогулки во двор выводят по одному, с 2 охранниками, один из них с рацией. Когда заключённый находится в тюремном коридоре, там никого нет, кроме тюремщиков. Смена белья проходит в отсутствие заключённого, чтобы он не видел людей и в этих случаях. Свидания с родственниками — раз в 2 недели на полчаса, в присутствии 2 тюремщиков.

Когда на прогулку выводят Майнхоф, над её головой кружит полицейский вертолёт. (Сохранилась фотография, где Майнхоф шествует по тюремному двору с заведёнными за голову руками. Удивительно, что при этой позе фигура производит впечатление несломленного человека, которого остерегаются окружающие. Фотография становится культовой в левых кругах, по известности уступая только знаменитому портрету Че Гевары.)

21 мая, Аугсбург. Полиция убивает таксиста Гюнтера Хендриана, ошибочно приняв его за красноармейца.

Весна, Западный Берлин. Ульрих Шмукер, бывший член «Движения 2 июня», согласившийся после ареста стать провокатором, разоблачён одним из левых. Он отчаянно пытается спасти положение, но без особого успеха. Полиция приказывает ему внедриться в РАФ.

31 мая, Западный Берлин. Шмукер просит у завербовавшего его полицейского Грюнхагена выдать ему оружие, жалуясь, что бывшие товарищи угрожают убить его как доносчика. Грюнхаген отказывает ему.

4 июня, Западный Берлин, Гамбург. Ульрих Шмукер убит выстрелом в голову из парабеллума в Грюневальд-парке района Далем Западного Берлина. Некоторые полагают, что он казнён как доносчик. Другая версия: убили случайно, желая только попугать.

(Судебное расследование по делу Шмукера — самый долгий уголовный процесс в истории ФРГ. Расследование начнётся в 1976‑м и завершится ничем — в 1991‑м, после 591 судебного заседания.)

Арестован член «Социалистического коллектива пациентов» Эберхард Бекер.

32 активиста из «Комитета по борьбе с пытками» со всей страны захватывают гамбургский офис правозащитной организации «Международная амнистия» в знак протеста против «истребления заключённых» рафовцев условиями их содержания. Их разгоняет полиция, многие оштрафованы. Примерно половина из них в дальнейшем вступит в РАФ. 22‑летнему студенту Гейдельбергского университета Кристиану Клару, одному из оштрафованных, красноармейцы сами вскоре это предложат, что он и сделает со своей 19‑летней подругой Адельхайд Шульц.

Страстный поклонник социализма, Клар уже года два искал пути для этого. «Он охотно заводил приятелей, но быстро отваживал не разделявших его социалистических взглядов», вспоминал один из его сокурсников. Студентом выказывал особый интерес к истории и философии. Экзамены сдавал так, что при непосещении занятий продолжал получать стипендию, будучи у преподавателей на особом счету.

Ещё в начале 1970‑х Клар и Шульц поселились в Карлсруэ на общей квартире с Гюнтером Зонненбергом и Кнутом Фолькертсом. Теперь, вместе с Шульц и Моникой Хелбинг, Клар формирует «Южногерманскую ячейку РАФ».

5 июня, Штутгарт. Из тюремного письма Хольгера Майнса: «Или свинья, или человек. Или выживать любой ценой, или сражаться до смерти. Или вы являетесь частью проблемы, или вы часть решения проблемы. Между ними нет ничего. Всё так просто, и всё же так сложно». Фраза «Или вы являетесь частью проблемы, или вы часть решения проблемы» становится крылатой во многих языках.

Там же о деятельности РАФ: «Практика, которая будет отчаянно сражаться, проводя чёткую разделительную линию. Практика, не ожидающая ничего, кроме ожесточённой враждебности». Это о той самой чёткой грани, о которой писал Мао и говорила Майнхоф в «Концепции…».

30 июня, Штутгарт. Майнхоф бьёт охранника по голове туалетной щёткой. В наказание её лишают недавно полученного права встречаться с Энслин в камере на крыше здания.

15 июля, США (штат Флорида). 30‑летняя тележурналистка Кристин Чаббак собирается комментировать перестрелку в криминальном ток-шоу. По техническим причинам показ застопорился. «Поддерживая политику телекомпании Channel40’s — доносить до вас смерть и кровь в ярких красках, вы первыми увидите телевизионное самоубийство», говорит Чаббак зрителям, вынимает револьвер и стреляется. Выстрел был запланирован — предсмертная фраза найдена в её сценарии. Причём по сценарию технический директор должен был продолжить передачу после её гибели.

Не будучи мыслителем, способным обобщать, Чаббак всё же почувствовала — не поняла, но почувствовала понятое Майнхоф — она вливается в Систему, тешась иллюзией борьбы с ней. Её репортажи служат буржуазии, для прибылей рекламодателей и эскалации насилия. И она, как и Майнхоф, вышла из игры. (Подробнее я писал о ней в статье «Кристин Чаббак, эмбрион героини, или Смерть и кровь в ярких красках», журнал «Новая литература».)

29 июля. В «Шпигеле» опубликована повесть Генриха Бёлля «Потерянная честь Катарины Блюм, или Как возникает насилие и к чему оно может привести».

Действие относится к тому же 1974 г. 27‑летняя экономистка Катарина Блюм очарована на карнавале молодым человеком Геттеном. Они проводят ночь у Катарины. Между тем Геттен подозреваем в ограблении банка и убийстве. Утром к Катарине врывается полиция, но Геттена уже нет. Катарину арестовывают и допрашивают. Газета, так и называющаяся «Газетой», выставляет подозрения против Геттена как факт, а Катарину его соучастницей. «Газета» искажает заявления соседей Катарины, вместо «Катарина — очень умный и волевой человек» пишется «человек холодный и расчётливый», вместо «Если Катарина и радикал, то она радикально умна, целеустремлённа и полезна» пишется «Радикал во всех отношениях, ловко обманывавший нас». На Катарину обрушивается лавина оскорбительных звонков и писем, она обращается в изгоя, ославленная «невестой террористов». На утешение, что есть и другие газеты, пишущие правду, Катарина отвечает: «Все люди, которых я знаю, читают только “Газету”!». Репортёр «Газеты» добирается до её тяжелобольной матери в больнице. На следующий день мать умирает. Геттен арестован. Катарина назначает встречу репортёру, якобы для интервью, и убивает его. (В процессе работы был вариант с финальным самоубийством Катарины.)

В предисловии Бёлль поясняет: «Героиня и сюжет этого повествования вымышлены. Если описание методов журналистов напоминает практику газеты «Бильд», то это сходство является ни преднамеренным, ни случайным, а неизбежным». В сюжете отразились как травля Бёлля газетами Шпрингера, так и — как неоднократно подчёркивал Бёлль — журналистская кампания против профессора психологии Ганноверского университета Петера Брюкнера, однажды приютившего на ночь Майнхоф.

27 августа, Западный Берлин. Майнхоф привезена из Штаммхайма в связи с делом Баадера.

10 сентября, Западный Берлин. Майнхоф заявляет на суде, что освобождение Баадера требовалось для создания РАФ. Добавляет, что РАФ отвергает этот процесс, и призывает к третьей голодовке против истребления партизан, коим являются условия их заключения.

13 сентября, Штутгарт. Начало третьей коллективной голодовки партизан. В ней участвует 31 человек.

2 октября, Штутгарт. Руководители РАФ — Ульрика Майнхоф, Андреас Баадер, Гудрун Энслин, Ян-Карл Распе и Хольгер Майнс — официально обвинены в организации св. 800 терактов против НАТО, бундесвера, карательных органов и госучреждений, полицейских, судебных и правительственных чиновников и концерна «Шпрингер», 5 убийствах, 55 покушениях на убийство, экспроприации 3 млн марок, подделке документов и угонах автомобилей.

Октябрь-начало ноября, Штутгарт, Западный Берлин. Баадера переводят в тюрьму, где уже находится Энслин (Майнхоф по-прежнему в Западном Берлине).

Майнс очень ослаблен голодовкой. Голодовку продолжают все руководители партизан. Тюремщики пытаются силой кормить Энслин и Майнса — привязывают к кроватям, открывают им рты железными ломиками, вставляют туда резиновую кишку и накачивают жидкую пищу.

6 ноября в западноберлинской тюрьме Моабит тем же способом насильно кормят Майнхоф.

«Прекращать голодовку мы не собираемся, — заявляет Баадер. — Это значит, что кто-то из нас умрёт».

Тюремные врачи рекомендуют транспортировать Майнса в реанимацию. В ответ тюремщики запрещают врачам проверять Майнса.

9 ноября, Штутгарт. Хольгера Майнса посещает его адвокат Зигфрид Хааг. Майнса вносят в комнату для переговоров на носилках. Он при смерти, говорить может только шёпотом. Хааг требует у властей срочно прислать медработника, так как Майнс при смерти, а тюремный врач отсутствует в связи с выходными (суббота). Ему отказывают.

Через несколько часов 33‑летний Майнс умирает в камере на 59 день голодовки. При росте в 183 см он весил на момент смерти меньше 39 кг.

10 ноября, ФРГ. В ответ на смерть Хольгера Майнса проходят многочисленные студенческие демонстрации в Западном Берлине, Франкфурте-на-Майне, Кёльне, Гамбурге и Штутгарте, собирая до 10 000 участников.

Вечером 2 девушки звонят в дверь квартиры Гюнтера фон Дренкмана, председателя Верховной Судебной Палаты Западного Берлина. На днях он мотивировал отказ облегчить положение голодающих тем, что «Демагогия этих подонков опасна для окружающих. Они, как бешеные псы, могут заразить своей ядовитой слюной всех остальных». Сегодня, на следующий день после гибели Майнса, он празднует своё 64‑летие. Дверь открывает сам судья. Блондинка протягивает ему цветы и поздравительную открытку. Когда он берёт их, брюнетка поднимает автомат и расстреливает его. Дренкман умирает в тот же день в больнице. В поздравительной открытке сказано: «С днём рождения, Гюнтер! Помни: РАФ никогда не прощает врагов».

Одни немцы возмущены казнью Дренкмана. Другие считают настоящим убийством смерть Майнса от голодовки (Майнс добивался только гласного суда и соблюдения обычных судебных процедур, вдобавок врачей лишили доступа к нему). Фотографию погибшего Майнса сравнивают с фотографиями узников нацистских концлагерей. В прессу попадают слова Майнса, сказанные адвокатам незадолго до смерти: «Это мой последний бой за освобождение человечества». И записка месячной давности: «Мы все умрём. Важно одно: как ты умираешь и как ты до этого жил. У меня была ясность: воевал со свиньями за людей. Я любил жизнь, и потому мне плевать на смерть». Число симпатизантов РАФ растёт.

(Казнь Дренкмана приструнила судей. Процессы над красноармейцами и далее происходили с постоянными нарушениями судебной процедуры, но вести себя так нагло, как Дренкман, не осмелился больше никто.)

Полицейские проводят набеги на конспиративные квартиры красноармейцев.

Протестантские священники Буркхардт и Цульт арестованы за передачу писем красноармейцам в тюрьмы.

11 ноября, Западный Берлин. Более 100 прихожан евангелистской церкви митингуют перед полицейским управлением, требуя освобождения священников.

14 ноября, Западный Берлин. 15‑тысячная демонстрация в поддержку голодающих красноармейцев и в связи с гибелью Майнса.

18 ноября, Западный Берлин. Похороны Хольгера Майнса проходят при массовых уличных беспорядках, «диффузированном сопротивлении» — стихийных поджогах, нападениях на полицейские участки и машины по всему городу. На похороны прибывает более 5000 человек.

Руди Дучке, лидер левой молодёжи шестидесятых, сделанный инвалидом выстрелами неонациста в 1968‑м, восклицает у могилы перед камерами с поднятым кулаком: «Хольгер, борьба продолжается!». 2000 человек скандируют: «Месть! Месть! Месть!». (Правые обвинят Дучке за это в причастности к красноармейцам, и он напишет в «Шпигеле», что он не связан ни с РАФ, ни с «Движением 2 июня», но выступает за достойные условия содержания в тюрьмах.)

Ноябрь, ФРГ. Среди ультраправых раздаются угрозы вырыть тело Майнса и повесить его. Но в целом мученическая смерть Майнса приводит к большей солидаризации всех левых и умножению числа леворадикалов. «Это был момент истины», будет вспоминать Карл-Хайнц Дельво, вступивший в РАФ через несколько месяцев. Штефан Вишневски, в день смерти Майнса ещё не рафовец, узнал о гибели Майнса, когда произносил речь, стоя на столе в молодёжном центре. «В тот момент, — будет вспоминать он много позднее, — кто-то вошёл и сказал: “Хольгер мёртв”. Слёзы выступили у меня на глазах, и не только у меня». Участие в организации похорон Майнса становится для Вишневски «последним законным политическим действием».

Фотография погибшего Майнса становится иконой леворадикального движения. Под её воздействием уходит в партизаны Кляйн, шофёр Сартра. Ряд партизан носит её с собой как напоминание о сущности капитализма. Говорится о напоминании ею самопожертвования Христа (кстати, Майнс погиб в 33 года).

«У многих, видевших фотографию мёртвого Хольгера Майнса, она навсегда останется в памяти — отчасти потому, что этот крайне истощённый человек очень напоминал концлагерников, узников Освенцима. […] Фотография вызывала именно такие ассоциации, и не только у меня. Передо мной встал вопрос: останется ли моё критическое отношение к большинству людей старшего поколения (за их бездействие во времена нацизма) пустой болтовней, и я буду так же трусливо наблюдать за подобными преступлениями, или я действительно стану активно против них бороться? Моё решение было однозначным» (Биргит Хогефельд).

В ближайшие несколько лет под впечатлением гибели Майнса в РАФ вступят ок. 20 человек.

Фолькер Шпайтель, бывший доброволец Красного Креста, с супругой Ангеликой, будущей красноармейкой, работавшей в офисе адвоката Клауса Круассана (они организовывали общение между заключёнными), уходит в подполье, связавшись с оставшимися на свободе партизанами через адвоката Зигфрида Хаага. Во Франкфурте-на-Майне встречается с Ханной-Элизой Краббе, Бернхардом Росснером, Лутцом Тауфером и Ульрихом Весселем. Большинство их — бывшие члены Социалистического коллектива пациентов.

Вскоре Фолькер Шпайтель уходит из подполья и возвращается в офис Круассана.

Его супруга, Ангелика, к мирной жизни не вернётся.

Руди Дучке посещает Яна-Карла Распе в тюрьме Оссендорф. С Дучке его юный сын Хо-Че (названный в честь Че Гевары).

Вскоре Распе переведён в тюрьму Штаммхайм.

29 ноября, Западный Берлин. За организацию побега Баадера и попытку убийства Ульрика Майнхоф приговорена к 8 годам тюрьмы, Хорст Малер к 12 годам. При этом попытка убийства со стороны Майнхоф ничем не доказана, и ни один из 9 опрошенных свидетелей не давал таких показаний. Сбываются слова Майнхоф: «Оправдаться, даже если оправдание соответствует истине, оказалось совсем не так просто» («Концепция…», глава 1).

Арестованные священники выпущены.

2 декабря, Штаммхайм. Майнхоф переведена обратно в Штаммхайм.

4 декабря, Штутгарт. Жан-Поль Сартр посещает Баадера в Штаммхайме.

Сартр передаёт журналистам после посещения (этот текст обычно публикуется под названием «Медленная смерть Андреаса Баадера»):

«Вначале мы обменялись рукопожатием. Он сел напротив меня и потом, через три минуты, первым, что он сказал как бы вместо приветствия, было:

“Я думал, что имею дело с другом, а мне прислали судью…”

Очевидно, он так решил из-за моего заявления предыдущим вечером на немецком телевидении.

Думаю, он также надеялся, что я пришёл с целью защитить его и его товарищей на основе предпринятых ими действий. Он видел, что я не был согласен с ними. Я пришёл как представитель левых, сочувствуя любой левой группе, находящейся в опасности; я считаю, что подобная практика должна быть более распространённой.

Я пришёл, чтобы он объяснил мне свою точку зрения на ведомую ими борьбу. Что он, кстати, и сделал.

И я пришёл не затем, чтобы сказать, что с ним согласен, но чтобы узнать, какие из его убеждений могут быть взяты на вооружение, если мы признаем их верными, а также чтобы поговорить о его ситуации как заключённого.

Затем мы говорили о его жизни в тюрьме. Я спросил, почему он участвует в голодовке. Он ответил, что делает это в знак протеста против условий своего содержания.

Знаете, я побывал не везде, но подобные тюремные камеры существуют и в других немецких тюрьмах. Они отделены от других камер, выкрашены в белый цвет и электричество включено до одиннадцати вечера, а иногда и двадцать четыре часа в сутки.

Ему здесь очень не хватает звука. Аппараты внутри камеры отбирают звуки, ослабляют и отражают их, делая полностью неслышными внутри самой камеры.

Мы знаем, что звук исключительно важен для человеческого тела и сознания. Человека должна окружать атмосфера.

Звуки, которые мы называем тишиной, но которые доносит до нас, например, звук проезжающего трамвая, шаги прохожего на улице, предупреждающей сирены — связаны с человеческим поведением; они характеризуют человеческое присутствие.

Подобное отсутствие коммуникации с другими приводит к серьёзным проблемам — циркадным расстройствам и расстройствам сознания. Последние разрушают сознание, делая его всё более затруднительным. Шаг за шагом это провоцирует провалы в памяти, затем бред, и, с очевидностью, безумие.

Так что хотя здесь нет “палача”, но есть люди, нажимающие на определённые рычаги на другом уровне. Такая пытка провоцирует нехватку в заключённом; это ведёт к помрачению сознания или смерти.

Баадер, жертва этой пытки, разговаривает вполне адекватно, но временами останавливается, будто теряет мысль. Он охватывает голову руками в середине предложения и начинает заново минуты две спустя.

Его тело истощено голодовкой, его насильно кормят тюремные доктора, он очень похудел и потерял пятнадцать килограмм, одежда болтается на нём, так как стала слишком велика. Больше нет никакого соотношения между Баадером, которого я видел, и человеком в добром здравии.

Эти процедуры, предусмотренные только для политических заключённых — по крайней мере, для группы Баадера-Майнхоф — противоречат правам человека.

Согласно правам человека, к заключённому должны относиться как к человеку. Точнее, он лишён свободы, но не должен быть объектом каких-либо пыток или чего-либо имеющего целью смерть или деградацию личности. Эта же система настроена против человеческой личности и разрушает её.

Баадер ещё хорошо сопротивляется. Он ослаблен, определённо болен, но остаётся в сознании. Остальные в коме.

Жизнь пятерых задержанных под угрозой — это дело нескольких недель, нескольких месяцев, возможно, даже дней. Необходимо срочно поднять движение и потребовать, чтобы с заключёнными обращались в соответствии с правами человека; чтобы они не страдали от дурного обращения, могущего помешать им правильно ответить на вопросы в день суда; от обращения, которое, как это уже однажды случилось, может убить их.

Уже существует комитет защиты заключённых во Франции. Этот комитет работает совместно с Голландией и Англией. Необходимо создание подобного комитета в Германии, из интеллигентов, докторов и разных людей, которые бы потребовали одинакового обращения с заключёнными, арестованными за обычные преступления, и политическими заключёнными».

Возвратившись во Францию, Сартр заявляет, что ФРГ — преемница нацистской Германии.

Начало декабря 1974, ФРГ. Масштабная полицейская акция «Зимняя вишня». Многочисленные обыски в квартирах и офисах по всей стране.

7 декабря, Бремен. Взрыв самодельной бомбы на железнодорожном вокзале.

11 декабря, ФРГ. Густав Вальтер Хайнеман, только что вышедший в отставку федеральный президент, пишет письмо Ульрике Майнхоф с просьбой прекратить голодовку красноармейцев. Пишет, что голодовка не принесёт политических результатов, а лишь затруднит проведение позитивных реформ уголовного права. Майнхоф отказывается прекратить голодовку до вывода из «мёртвого тракта» всех партизан: «Цель голодовки — прекращение изоляции всех заключённых рафовцев. Тогда она прекратится немедленно. Принудительное кормление, ставшее пыткой для Хольгера Майнса, РАФ принимать не будет».

Майнхоф предлагает Хайнеману посетить её и Баадера на 15 минут каждого, дабы ознакомиться с их положением. Хайнеман отказывается.

Конец 1974, Штутгарт. В Штаммхайме, в камере 26‑летнего Герхарда Мюллера, арестованного с Майнхоф, каждый час загорается свет, его поднимают на ноги и начинают «обыск». Пытка повторяется 24 раза в сутки — несколько недель. Измождённый Мюллер, лишённый сна, сдаётся и даёт показания против товарищей, ставшие главными аргументами обвинения. В дальнейшем будет давать любые требуемые показания.

1974, ФРГ. Из 300 преступников, убивавших людей в Освенциме, чья вина доказана, к концу 1974‑го суды ФРГ приговорили к тюрьме 5 %, к пожизненному заключению — 2 %, причём из 6 приговорённых только один умер в тюрьме, остальные быстро освобождены.

Уголовно-процессуальный кодекс изменён. В политических делах запрещается участие адвоката в предварительном следствии, допросе экспертов и свидетелей. Общение подсудимого с защитником контролируется полицией. Изменена 120 статья закона о судоустройстве — при преступлениях, контролируемых генпрокурором, Верховный суд земли и созданные при нём палаты по рассмотрению дел против госбезопасности, являющиеся первыми компетентными инстанциями, гарантируют особую политическую благонадёжность ответственных судей.

Арестован Сигурд Дебус. Он получит 12 лет тюрьмы за попытку ограбления банка и создание преступной группировки.

С 1970 по 1972 г. в розыске находилось ок. 40 подозреваемых в причастности к РАФ. К 1974‑му их число возрастает до 300. В списке симпатизантов партизан уже более 10 000 человек.

Бомми Бауман публикует из подполья — в журнале «Шпигель» — призыв отказаться от вооружённой борьбы, утверждая, что власти используют её для изоляции партизан и представления их через СМИ «сумасшедшими бомбистами».

Издатель Клаус Вагенбах (возможный участник похищения Баадера) приговорён к 9 месяцам тюрьмы условно за публикацию манифеста РАФ и «призыв к созданию преступной организации».

Вышедшая в июле повесть Генриха Бёлля «Потерянная честь Катарины Блюм…» наделывает шуму больше его открытого письма о Майнхоф. Бёлля вновь поносят вовсю как симпатизанта партизан. Оправдывается оценка книги бывшим супругом Майнхоф Клаусом Рёлем, данная в августе: «Эта книга произведёт больший эффект, чем вся кампания Шпрингера». Издательство «Шпрингер», чью газету «Бильд» описал Бёлль, подаёт в суд не только на Бёлля, но и — отдельно — против публикации иллюстраций к повести западноберлинского графика Клауса Фогельгезанга.

На повесть обрушивается известный политик Карл Карстенс, при этом обнаруживая незнание обстоятельств дела. Карстенс заявляет: «Я призываю всё население дистанцироваться от терроризма, в частности, от писателя Генриха Бёлля, несколько месяцев назад под псевдонимом Катрина Блюм написавшего книгу в оправдание насилия». На Карстенса обрушивается шквал насмешек, обращая его в Стрелку Осциллографа до Латыниной. В 1992‑м журнал «Шпигель» напишет об этом даже в его некрологе. График и политический активист Клаус Штек по просьбе Бёлля рисует плакат, изображающий Карстенса верхом на корове, с заголовком «Профессор Карстенс едет в Германию», с полной цитатой ошибочных слов Карстенса. (В 1940‑м Карстенс вступил в нацистскую партию. В 1976–1979 гг. он будет председателем бундестага, а в 1979–1984 — федеральным президентом.)

Известный литкритик Райх-Раницкий (вспоминавший, что в середине шестидесятых от его рассказа о холокосте у Майнхоф выступили слёзы на глазах) говорит 24 августа в интервью франкфуртской газете: «Говоримое Бёллем может быть лучше или хуже. Но он ударил, и ударил по-немецки, в сердце. Это относится и к “Потерянной чести Катарины Блюм…”».

«Сила слов иногда может воздействовать сильнее пощёчин и пистолетов», комментирует ситуацию сам Бёлль в интервью, данном в октябре.

(К 2017 г. в мире будет распродано 2,7 млн экземпляров «Потерянной чести…», ставшей известнейшим произведением Бёлля.)

1975

1 января, Бонн. Власти «подстраховывают» суд над красноармейцами. К новому году, в течение 3 декабрьских дней 1974‑го, бундестаг принимает в 3 чтениях пакет «особых законов», известных как «законы Баадера-Майнхоф». Конституция откорректирована. Судьи могут исключать адвокатов из процесса, заподозрив в связях с революционерами, и вести процесс в отсутствие ответчика, заболевшего или голодающего. Наконец, судьи могут выносить коллективные приговоры без доказательства вины каждого конкретного лица (с той поры и доныне суды ФРГ выносят подобные приговоры только левым радикалам, но не правым).

В первый же день процесса суд запрещает адвокатам осуществлять защиту более чем одного обвиняемого. Рушится вся система защиты партизан. Для Андреаса Баадера процесс начинается вообще без адвокатов — новых защитников он должен искать уже в ходе слушаний.

Остальные адвокаты будут работать под непрерывным давлением властей.

Начало 1975, Штутгарт. Баадер зачитывает на суде совместное заявление заключённых красноармейцев, требуя освобождения находящихся на грани смерти 6 заключённых — Рольфа Поле, Рольфа Хайслера, Верены Беккер, Ингрид Зипман, Габриэлы Крёхер-Тидеман и Катарины Хаммершмидт. Его перебивают 17 раз. Подсудимые в знак протеста перестают являться на заседания суда. Это не смущает судей, продолжающих процесс.

Умирает одна из вышеназванных узников, Катарина Хаммершмидт, в 31 год. Она была больна раком и лишена медицинской помощи. (Позже западноберлинский суд признает ответственность тюремной администрации за гибель Хаммершмидт.)

Теперь один за другим начинают уходить адвокаты. После 85 протеста уходит последний адвокат. Это тоже не смущает судей. Суд продолжается в закрытом режиме.

5 февраля, Штутгарт. Заключённым партизанам предоставлено право связываться друг с другом парами. Они прерывают голодовку.

27 февраля, Западный Берлин. Около девяти утра Питер Лоренц — кандидат в бургомистры Западного Берлина от Христианско-демократического союза (выборы будут через 3 дня) — оставляет свой дом в районе Целлендорф. Проехав полмили, замечает грузовик. Грузовик таранит его автомобиль. Машины останавливаются. Водитель, Вернер Зоуа, оглушён ударом по голове обрезом железной трубы, обмотанной изолентой, сам Лоренц похищен. Он упрятан в погреб под магазином на Кройцберг Шенкендорфштрассе. По пути туда он сопротивляется и выбивает ногами боковое стекло автомобиля, и одному из похитителей приходится сесть ему на колени.

Похитители — члены «Движения 2 июня».

(При проведении этой операции они чуть было не похитили другого человека. За машиной Лоренца ехала машина партизан, оснащённая рацией, чтобы предупредить другого партизана, за рулём грузовика, что Лоренц подъезжает. Мимо грузовика проезжает чёрный «мерседес». По рации сигнала не поступает, ибо это не Лоренц. Но водитель грузовика решает, что рация забарахлила, и надо таранить «мерседес». К счастью для подпольщиков, в последний момент он понимает, что «мерседес» ему не нужен, и, выехав было навстречу, тут же даёт обратный ход. А в «мерседесе» едет председатель районного суда (позже начальник в полиции) Шерц, с недоумением взирая на странный грузовик, выехавший навстречу и тут же вернувшийся задом в проулок. (Любопытно, чтобы вышло, если бы партизаны похитили Шерца вместо Лоренца. Сюжет для повести или фильма.))

Нынешний бургомистр Клаус Шутц, друг Лоренца, объявляет, что выборы пройдут в срок, но без избирательной кампании.

«Через несколько минут после похищения полиция устроила такую масштабную акцию преследования, какой ещё не знала история Западного Берлина: 5 вертолётов, 200 автомашин ДПС, 10 000 преследователей, 100 000 марок вознаграждения и еще 50 000 от “Правого союза свободной Германии”». («Шпигель» тех дней).

28 февраля, Западный Берлин. Ранним утром в полицейский участок по почте приходит фотография Лоренца с подписью «Питер Лоренц, заключённый “Движения 2 июня”».

«Нашему пленному будет лучше, чем заключённым в государственных тюрьмах, хотя комфорта его целлендорфской виллы у него не будет. Петер Лоренц будет допрошен. Он должен будет рассказать о своих связях в деловых кругах, с шефами и фашистскими режимами.

Лоренц похищен нами как представитель реакционеров и бонз — он ответственен за травлю и слежку на рабочих местах, создание заводской охраны и антипартизанских групп, запреты на профессии и новые права на демонстрациях, ограничения прав защиты и поддержание дискриминационного параграфа 218.

Как шеф ХДС, он, приезжая в Израиль и делая там пожертвования деньгами, превратился в пропагандиста сионизма — агрессивной и захватнической политики Израиля в Палестине. Он участвует в преследовании и подавлении палестинского народа. Он также участвует в кровавом путче Пиночета в Чили. Это его партия денежными пожертвованиями позволяет хунте проводить репрессии, безжалостно преследующей любые свободолюбивые убеждения и кроваво подавляющей тысячи чилийцев в концентрационных лагерях, истязающей их и удерживающей свою власть благодаря кровавой бойне».

Похитители требуют выпустить из тюрем Хорста Малера, левых активистов Этора Канелло и Гюнтера Ягдмана, арестованных на митингах, и членов «Движения 2 июня» Верену Беккер, Габриэлу Крёхер-Тидеман, Ингрид Зипман, Рольфа Хайслера и Рольфа Поле. Ни один из них не обвинялся в убийстве. Далее: предоставить им Боинг-707 в течение 3 дней, дать их товарищам при освобождении по 9000 долларов, и чтобы пастор Генрих Альбертц сопровождал их в полёте.

Альбертц соглашается, но как не экс-бургомистр, а пастор. (В бытность бургомистром Альбертц осудил антишахские выступления студентов 1967‑го. Смещён с поста как козёл отпущения за убийство Бенно Онезорга (для левых) и провал визита шаха (для правых). Вину и за то, и за другое возложили на Альбертца (впрочем, справедливо).)

«Эти требования должны быть выполнены в течение 72 часов.

Опубликовать это обращение в форме официального сообщения в следующих газетах…

В течение всего времени его плена мы требуем абсолютного неприменения оружия со стороны полиции, её неприсутствия на улицах, никаких контроля, обысков, арестов, развешивания фото, попыток преследования населения. При неисполнении этих требований и обмане безопасность пленного будет под угрозой.

[…]

К товарищам в тюрьме: мы с удовольствием вызволили бы и больше товарищей, но не можем этого сделать при нашей сегодняшней численности.

К населению Берлина: в ближайшие дни государственные органы развернут против нас мощную кампанию. Они будут пытаться втянуть вас в преследование. Не оказывайте им помощь. Оставьте полицию, бонз и прессу друг с другом».

«…мы прекрасно понимали, что не можем требовать освобождения Ульрики Майнхоф или Андреаса Баадера, а только товарищей, не приговорённых к пожизненному заключению» (интервью члена «Движения 2 июня» Майера берлинской газете «Junge Welt» в марте 1997‑го).

Заключённых Поле, Хайслера и Крёхер-Тидеман нужно привезти в Западный Берлин из тюрем других городов.

28—31 марта, Западный Берлин. Лоренц жалуется похитителям, что ему испортили брюки. Партизаны пришивают ему пуговицу. Дальше начинаются баталии, не политические, а шахматные. Позднее на суде Лоренц заявит, что иногда он выигрывал, но у него сложилось впечатление, что ему подыгрывали.

На улицу партизаны не выходят — по городу идут облавы. Поимённо разыскиваются Ральф Райндерс, Фриц Тойфель, Норберт «Кнофо» Крёхер, Тиль Майер, Андреас Фогель, Вернер Заубер, Инга Ветт и Ангела Лютер. За Лютер, уже 3 года пребывающей в подполье, охотятся как за девушкой крупного телосложения — так её описал водитель Лоренца, и полиция догадалась, что это она (удар по голове водителя оказался слабее, чем рассчитывали партизаны, он довольно быстро пришёл в себя). Все эти дни полиция задерживает крупных женщин по всему городу.

Ангела Лютер, дочь известного гамбургского адвоката Мартина Лютера, является и членом РАФ (мы уже упоминали её как участника «майского наступления» РАФ).

1 марта, Западный Берлин. Второе сообщение «Движения 2 июня», в полицию и Сенат: «Мы требуем от вышеназванных лиц и организаций сделать всё для того, чтобы наше первое обращение в полицию и Сенат зачиталось не позднее, чем в вечернем обозрении новостей, а также зачиталось один раз во всех дневных обозрениях. Одновременно должно быть продемонстрировано фото Лоренца в плену. Вы должны начать действовать, чтобы все требования, перечисленные в первом сообщении, были безотлагательно выполнены, если вы заинтересованы в безущербном освобождении Петера Лоренца. Если эти условия не будут выполнены, в субботу в 12:00 поступит ультиматум».

В письме приписка Лоренца для жены: «Полиция сделает всё, чтобы я вышел целым. С любовью, твой Петер».

Вечерние радиопередачи транслируют интервью с Габриэлой Крёхер-Тидеман в эссенской тюрьме и Хорстом Малером в западноберлинской тюрьме. Они отказываются выходить из заключения.

В 00:00 Малер по каналу ARD объявляет: «Похищение врага народа как средство освобождения политических заключённых есть выражение политики, оторванной от борьбы рабочего класса, которая неизбежно закончится тупиком. Стратегия индивидуального террора — не есть стратегия рабочего класса».

По телевидению передали только это. В объявлении, кроме того, было: «По поводу показательного процесса против Майнхоф, Беккер и меня в сентябре прошлого года я публично дал понять, что это была публичная критика, одновременно и самокритика, что моё место на стороне революционного класса. Я твёрдо убежден, что благодаря борьбе рабочих масс откроются ворота политических тюрем и выдвинутое против меня обвинение в терроризме будет отменено. Поэтому я отклоняю этот способ покинуть страну. Вперед к Коммунистической партии Германии!»

Газеты всего мира печатают снимки выходящих из тюрьмы Канелло и Ягдмана (освобождённых в 10:00 утра).

2–3 марта, Эссен. Один из заключённых, чьё освобождение затребовано, Рольф Поле, требует у полиции связать его с Крёхер-Тидеман. Просьба исполнена. После разговора с ним она соглашается выйти на свободу. Её первоначальный отказ объяснялся тем, что ей обещали сократить срок заключения наполовину или на 2/3, но письменное подтверждение этого не выдали.

4 марта, Аден (Южный Йемен), Западный Берлин. Генрих Альбертц и команда авиавоздушной компании «Люфтганза» оставляют в Адене Поле, Хайслера, Беккер, Зипман и Крёхер-Тидеман.

Похитители Лоренца спасли им жизнь, избавив от участи Катарины Хаммершмидт.

(Тогда ещё мало кто знал, что власти ФРГ послали вдогонку самолёту с освобождёнными ещё 2 самолёта. В третьем сидел госсекретарь Ведомства федерального канцлера Вишневский с чемоданом с 6 млн марок для строительного проекта в Южном Йемене, чтобы выкупить освобождённых обратно в ФРГ. (За несколько лет до этого ФРГ обещала йеменцам цементный завод, и теперь готова выполнить обещание.) В дальнейшем ФРГ неоднократно попытается заполучить обратно 5 освобождённых. В ближайшем будущем пастор Альбертц с ужасом узнает от высокопоставленного чиновника в Бонне (он расскажет об этом на судебном процессе) — правительство ФРГ старалось, чтобы самолет приземлился в Аддис-Абебе, а эфиопская армия взяла бы его штурмом и всех перестреляла, включая и его, Альбертца.)

Вскоре после полуночи в городском парке Западного Берлина Вильмерсдорф Лоренца высаживают с завязанными глазами и 3 монетками по 50 пфеннигов для телефонного звонка. (Именно в этом месте Лоренца, как солдата вермахта, арестовали советские красноармейцы в 1945‑м, ровно 30 лет назад, но сами партизаны узнают об этом намного позднее.) Лоренц прощается с похитителями за руку, выражая сожаление, что они «…познакомились при таких обстоятельствах. Может, удастся встретиться при других», и надежду увидеться снова, когда времена изменятся, например, на вечеринке в его саду. Партизаны сажают его на скамейку в парке, советуя войти домой не с парадного входа, ибо там куча репортёров (Лоренц так и сделал). Найдя телефон-автомат, Лоренц звонит супруге.

Чуть позже, на вопрос репортёра «В какой тональности было обращение с вами? Какое впечатление у вас было от преступников с учётом вашей интеллигентности?», Лоренц ответит: «Я считаю их интеллигентными людьми, и я не хотел бы говорить дальше какие-либо подробности. То, что я не подвергался шантажу, и с учётом всех обстоятельств (принуждение и насилие, которым меня подвергли) всё было достаточно корректно».

Через несколько минут полицейские совершают набеги на известные им квартиры леворадикалов.

6 марта, Париж. Парижский офис концерна «Шпрингер» разрушен взорванной рядом бомбой. Парижское агентство печати получает письмо, напечатанное на машинке: «взрыв произведён в знак протеста против того, что членов РАФ не освобождают».

8 марта, Аден. Сообщение прессы: правительство Йемена попросило налётчиков оставить страну, видимо, под давлением ФРГ.

26 марта, Западный Берлин. «Движение 2 июня» пишет обращение к народу о похищении Лоренца.

«КТО МЫ ТАКИЕ? Через эту газету после всех драматических событий мы хотим обратиться ко всему населению Берлина, напрямую и масштабно, насколько это возможно. Делаем это мы главным образом по трем причинам:

1. Мы хотим рассказать, что мы за люди.

2. Мы хотим хотя бы частично разоблачить ложь прессы и политиков.

3. Мы хотим объяснить, почему мы похитили Лоренца.

Мы не группка людей, действующих по принципу “чем хуже, тем лучше”. Мы не ищем выгоду для себя. Мы осознаём, что мы не изменим государство принципиально, не сможем его ни уничтожить, ни развалить. Мы не асоциальные элементы, некоторые из нас знают, что такое работа на фабрике. Некоторые ещё не закончили старшую ступень школы, не говоря уже о студентах. Наши враги распространяют ложь, которую уже нельзя терпеть: “Мы все сидим в одной лодке”, “Никто уже не осмеливается выйти на улицу”, “Сейчас мы все равны”. Вдруг равны живущие в плохой и дорогой съёмной квартире в Кройцберге, Веддинге и живущие на вилле в Целендорфе. Теперь вдруг стали равны зарабатывающие в месяц не больше 1000 марок, и тратящие эту сумму за один день. Равенство, записанное у нас в законе, вдруг здесь, сейчас, когда только десять процентов детей рабочих учатся в университетах (и не потому, что они глупые), хотя богачи с их деньгами продолжают шляться по заграницам и жировать. Равны и ХДС (Христианско-демократический союз — Л.), поддерживающий предпринимателей, и маленький человек, загнанный в угол. Те, кто начинает защищаться, объявляются преступниками и террористами. И это не свиньи-полицейские, громящие молодёжные центры. Это не предприниматели, чохом выбрасывающие сотни людей на улицу, когда им это удобно. Это не судьи и полицейские, оберегающие строительные компании и расстреливающие взломщиков торговых автоматов.

Мы считаем, что слова и устные требования не принесут никакой пользы, чтобы что-то изменить в этой стране, где всё фальшиво. Об этом уже много писалось, слишком много людей опробовали это на своём хребте.

В этом обществе только отдельным личностям живётся хорошо, а большинство подавляется. Что это значит, если ты каждый день пашешь на работе, а вечером возвращаешься домой такой измождённый, что сил хватает только чтобы сидеть перед телевизором? Отчего происходят жестокое обращение с детьми, избиения, самоубийства? Почему это происходит не на виллах Целендорфа или Далема, а в районах Моабита, Веддинга, Кройцберга? Только потому, что в Целендорфе и Далеме живут более утончённые, лучшие и приличные люди? […] Народ должен выбирать между чумой и холерой. Это и есть пропагандируемый свободно-демократический порядок?! “Наши доходы при сегодняшних ценах достаточно велики, чтобы не умереть с голода, но слишком малы, чтобы быть сытым. Может, вы думаете, что рабочий должен только работать, есть, пить и оплачивать аренду?” — спрашивает фрау Буш у партии. В самом деле, это выглядит так: чем больше у рабочего забот, тем реже ему приходят в голову “глупые” мысли — в этом правы все партии. Дело в том, что самый большой страх для власть имущих — это когда народ начинает защищаться, бороться за свои права. Имеющий деньги имеет власть, а имеющий власть имеет права и будет защищаться от того, чтобы эти права отдать. Поэтому вы вынуждены сопротивляться. Начало положено: дикие забастовки, гражданские инициативы, борьба против строительства атомной станции в Виле. Формы сопротивления бывают порой не совсем однозначные. Например, праздновать болезни на предприятии, ну или ещё веселей. Жители одного дома в Темпельхофе защищались так: на головы полицейских, что-то вынюхивавших вокруг их дома, вылили кипяток. “Виновного” так и не нашли.

Свою борьбу мы понимаем как часть всеобщего сопротивления. Городской партизан — это значит фантазия и сила действия. Способности, которые есть в народе, нас радуют. Значит, мы не рубим с плеча вокруг себя, а реалистично оцениваем наши возможности, чтобы затем действовать. Мы учимся на практике. Только поэтому операция по похищению Лоренца была проведена превосходно. Мы не фантомы и не патологически больные гении, как вам пытаются запудрить мозги партии, пресса, полиция, чтобы замаскировать ваше жалкое положение! Мы поняли: если чего-то хочешь достичь, нужно организовываться, действовать сообща. Если ты один, многого не сделаешь. Нужно только оглянуться вокруг — людей, думающих так же, как ты, и желающих что-то изменить, тысячи! Нужно вместе начинать, учиться на своих ошибках, не падать духом, даже если всё порой выглядит бесперспективным. Государство и полиция не всесильны даже в Берлине, самом полицейском городе мира».

Воззвание напечатано на ротапринте тиражом в 30 000 экз. (В сноске партизаны написали о 50 000, но из-за нехватки времени не справились с этим.) Листовки распространены в этот же день, между 19:30 и 20:00 ч. В их разбрасывании задействовано множество симпатизантов партизан, всего ок. 120 человек.

(Эффект получился немалый — правительство в ближайшее время заявит, что повышение цен на проезд в общественном транспорте отодвигается на полгода, и запретит практику массовых увольнений рабочих.)

15 апреля, Карлсруэ. 4 адвоката США подают протест против «Законов Баадера-Майнхоф» в Конституционный суд ФРГ: бывший министр юстиции США и генеральный прокурор Рамсей Кларк, адвокат группировки «Чикагская семёрка» Уильям Кунстлер и известные левые адвокаты Питер Вейс и Уильям Шарп.

Протесты ничего хорошего не приносят. Суд оставляет в силе эти законы, исключая из процесса Клауса Круассана, Курта Грюневальда и Ганса-Кристиана Штрёбеле. Штрёбеле обвиняют ещё и в том, что он защищает подсудимых «слишком сильно» (! — Л.).

Штрёбеле ещё раньше была устроена травля в газетах, с оскорблениями личности и угрозами. По почте он получает патроны с анонимными записками «Ты приговорён к смерти!» Его исключают из СДПГ (официозные «левые» не любят не только революционеров, но и их адвокатов). Много позже Штрёбеля узнает, что Федеральная служба по защите конституции (ВfV) завербовала его секретаря.

Адвокаты указывают также, что презумпция невиновности не соблюдается — специально для подсудимых уже достроена тюрьма Брухзаль.

24 апреля, Стогкольм. «Коммандо им. Хольгера Майнса» — Зигфрид Хауснер, Ханна-Элиза Краббе, Карл-Хайнц Дельво, Лутц Тауфер, Бернард-Мария Рисснер и Ульрих Вессель (миллионер, благодаря наследству), в большинстве из «Социалистического коллектива пациентов» — вооруженные пистолетами и ручными гранатами М-26, захватывают 11 заложников в посольстве ФРГ, требуя освобождения 26 заключённых товарищей. Охраной заложников занята Краббе.

(Команду организовал Зигфрид Хааг, адвокат (партнёр Клауса Круассана), бывший защитником Хольгера Майнса. Хаага терзает чувство вины за то, что он не всё сделал для спасения Майнса.)

Полиция врывается в нижние этажи. Партизаны угрожают расстрелять военного атташе, если полиция не покинет здание. Полиция не подчиняется. Партизаны приказывают военному атташе, 44‑летнему полковнику и барону Андреасу фон Мирбаху спускаться по лестнице и стреляют ему в ногу, голову и грудь. Полиция покидает здание, вынеся умирающего барона. Вызвав журналистов Немецкого агентства печати, рафовцы требуют освобождения соратников. Бонн не подчиняется. Рафовцы обещают убивать по заложнику в час.

Через час экономический атташе 64‑летний Хайнц Хиллегаарт подведён к открытому окну, расстрелян и вывешен из окна.

Незадолго до полуночи посольство штурмует спецподразделение, присланное из ФРГ, с применением газов. Партизаны не решились убивать заложников при начале штурма, как они заявляли. В полночь гремит взрыв — до сих пор является спорным, что привело к нему: ошибка партизан или сознательные действия шведской полиции. Ульрих Вессель под воздействием взрывной волны падает, выронив гранату, она взрывается на нём. 28‑летний Вессель погибает. У остальных партизан серьёзные ожоги. Они захвачены почти без борьбы. Всего ранено 30 человек. Особенно пострадал Зигфрид Хауснер — серьёзные повреждения черепа и ожог более 40 % тела.

Шведские врачи заявляют, что Хауснера нельзя перевозить в другую страну в таком состоянии, и снимают с себя ответственность в случае, если его увезут. Однако западногерманские власти перевозят его в ФРГ, и не в больницу, а в Штаммхайм. В Штаммхайме нет оборудования и специалистов для лечения тяжёлых ожогов. Хауснер не может говорить и пишет медсестре записку: «Горло болит». Согласно заместителю начальника тюрьмы Хорсту Бубаку, тюремные врачи «сразу поняли», что у Хауснера «нет шансов выжить».

5 мая, Штутгарт. 23‑летний Зигфрид Хауснер умирает в тюрьме от отёка лёгких.

9 мая, Кёльн. Перестрелка на городской площади члена «Движения 2 июня» Вернера Зойберта Заубера («Заумберли») с полицией. Погибают Заубер и офицер полиции.

Заубер приехал в Кёльн для организации сопротивления на заводах. Работал под документами на имя Клёппера Гумбольдта Дайца.

21 мая, Штутгарт. Слушания по делу командиров Фракции Красной Армии — Майнхоф, Баадера, Энслин и Распе — начинаются в недавно построенном зале суда тюрьмы Штаммхайм. Сооружение здания специально для процесса по делу красноармейцев стоило 12 млн марок. Тюрьма окружена несколькими рядами колючей проволоки, крыша тюрьмы покрыта металлическими зубьями, чтобы не приземлился вертолёт, над крышей натянуты стальные сети против бомбёжки. На входе хитрый металлический датчик. Воздушное пространство над тюрьмой постоянно контролируется вертолётами. Количество полицейских, охраняющих здание, возрастает с 400 до 500.

Согласно военным, Штаммхайм может выдержать штурм авиадесантного полка, подкреплённый артиллерией. «Это уже паранойя!», восклицает по этому поводу Александр Тарасов. Кроме ещё одного восклицательного знака, к его словам добавить нечего.

Судебный зал с 8‑метровыми бетонными стенами лишён окон, только узкие световые люки. Позже Штефан Ауст, бывший сотрудником Майнхоф в «Конкрете», в книге «Комплекс Баадера-Майнхоф» назовёт его «мемориалом жизни». У дверей полицейские с автоматами.

На суде появляются адвокаты — Отто Шили, Марилуиз Веккер, Рупперт фон Плотниц и Хельмут Ридель. Андреас Баадер ещё без адвоката — Круассан, Штрёбеле и Грюневальд отстранены от дела.

Каждый раз при входе адвокатов и журналистов тщательно обыскивают. Отбирают ручки, взамен выдавая карандаши. Отбирают кошельки. Сержанты полиции вводят подсудимых в зал в наручниках.

Председатель судейской коллегии — Теодор Принцинг.

Конец мая, Штутгарт. Ряд судей признаёт условия содержания подсудимых «чрезвычайными» и опасными для здоровья, требуя для них нескольких месяцев отдыха и содержания совместно с другими заключёнными. В ответ Принцинг запрещает чтение и публикацию судебных отчётов и исключение подсудимых из судебного разбирательства из-за неспособности самостоятельно давать показания. ВКА отклоняет жалобу на неё, бездоказательно заявляя, что подсудимые причастны к похищению Петера Лоренца 27 февраля и захвату заложников в Стокгольме 25 апреля, что именно они спланировали всё это в тюрьме.

5 июня, Штутгарт. 2‑й день слушаний открывает Андреас Баадер, всё ещё без адвоката. Он требует, чтобы камеры не прослушивали. Его называют параноиком, говорят, что камеры никто не прослушивает. (Через 2 года власти признают факты прослушивания. Вероятно, все записи тогда же были уничтожены — их так и не обнаружили.)

10 июня, Штутгарт. 3‑й день слушаний. Баадер до сих пор без адвоката. После резких замечаний в адрес Верховного судьи Принцинга обвиняемые выведены из зала.

11 июня, Штутгарт. Адвокатом Баадера становится Ганс Хейнц Хельдман. Он просит прервать суд на 10 дней, дабы ознакомиться с делом. Просьба отклонена. Более того, ему не переданы документы обвинения.

15 июня, Штутгарт. 5‑й день слушаний. Адвокаты заявляют, что подзащитные не могут давать показания из-за голодовки. Тюремный врач отрицает это.

23 июня, Штутгарт. Адвокаты Круассан и Штрёбеле арестованы как симпатизанты РАФ. Этим всем адвокатам ФРГ даётся понять — красноармейцев можно защищать только «для галочки».

30 июля, Штутгарт. 21‑й день слушаний. Майнхоф заявляет, что это политический процесс, лишённый объективного подхода к делу.

30–31 июля, ФРГ. «Движение 2 июня» изготавливает 120 000 фальшивых проездных билетов стоимостью в 360 000 марок, выводит из строя автоматы для проездных билетов и раздаёт собственные билеты. Экспроприирует 100 000 марок из 2 банков. Служащим и посетителям банков выдаются шоколадные конфеты.

19 августа, Штутгарт. 26‑й день слушаний. Ульрика Майнхоф, Гудрун Энслин, Андреас Баадер и Ян-Карл Распе официально обвинены в 4 убийствах, 54 покушениях на убийство и создании преступной организации.

Подсудимые требуют перерыва в судебном разбирательстве, пока их не осмотрят врачи, которым они доверяют. Им отказывают. Баадер в ответ называет Принцинга «фашистской свиньёй». Его уводят. Майнхоф, Энслин и Распе по очереди повторяют реплику Баадера и также поочерёдно выводятся из зала.

Середина лета, Западный Берлин. Члены «Движения 2 июня» похищают тысячи билетов на метро и раздают горожанам. Совершают 2 налёта на банки, раздавая шоколадки посетителям и служащим банков.

Лето, окрестности Мюнхена. Как и летом 1973‑го, в том же лесу найдены останки женщины, на сей раз не расчленённой, а в виде скелета. И вновь, как и в прошлый раз, полиция объявляет, что это партизанка Ингеборга Барц, якобы застреленная Ульрикой Майнхоф. Далее всё повторяется в точности — генетическое исследование не проводится, а по данным судебно-медицинской экспертизы, погибшая оказывается не застрелена.

Штефан Ауст в «Комплексе Баадера-Майнхоф» рассказывает о многочисленных свидетелях, встречавших Барц после того, как её дважды объявили убитой руками Майнхоф.

9 сентября, ФРГ. Арестовано большинство руководителей «Движения 2 июня»: Ральф Райндерс, Фриц Тойфель, До Мейер, Инга Ветт, Юлиана Пламбек и Габриэла Ролник. Они обвинены в похищении Лоренца и налётах на банки, Райндерс — ещё и в убийстве фон Дрекмана в ноябре прошлого года.

Тойфель и Ролник арестованы засадой, устроенной в их конспиративной западноберлинской квартире.

13 сентября, Гамбург. Взрыв на главном железнодорожном вокзале.

23 сентября, Штутгарт. 39‑й день слушаний на Штаммхаймском процессе. Согласно заключению независимых медэкспертов, подсудимые, в результате условий содержания под стражей, могут участвовать в судебных разбирательствах не более 3 часов в день.

30 сентября, Штутгарт. 40‑й день слушаний. Глава судей Принцинг заявляет, что суд продолжится без обвиняемых, ибо в уголовно-процессуальный кодекс введён новый пункт, согласно которому суд может проходить без участия обвиняемых, если они сами виноваты в неспособности участвовать в разбирательствах — а последствия голодовки судьи возложили на самих голодающих. В зале поднимается шум. Он не утихает даже после объявленного 10‑минутного перерыва.

6 октября. Взрыв в Нюрнберге.

10 октября, ФРГ. В 9 кинотеатрах ФРГ проходит премьера фильма Фолькера Шлёндорфа и Маргареты фон Тротты, снятой в этом же году, экранизации одноимённой повести Генриха Бёлля «Потерянная честь Катарины Блюм». (Нападки СМИ на Бёлля как симпатизанта РАФ участятся.)

Помимо коммуны Зёльден в австрийской долине Эцталь, съёмки проходили в многоэтажном здании Университетского центра Кёльна в районе Зюльц. Никто не ведает, что через 2 года, тоже осенью, здание центра станет ареной не киношной, а всамделишней борьбы, да такой, что та осень войдёт в немецкую историю, и причиной тому будет та же РАФ, невольно породившая повесть Бёлля и её экранизацию.

28 октября, Штутгарт. Ульрика Майнхоф выступает на суде.

— Как в режиме тотальной изоляции заключённый может дать знать, что он изменил своё поведение? Как? Как это возможно в ситуации, где запрещено любое проявление жизни? Это значит — у заключённого в изоляции есть только одна возможность показать, что его поведение изменилось — то есть предательство. В изоляции есть только два выхода: предательство или смерть. Либо это…

— Фрау Майнхоф, это не имеет отношения к делу, извольте прекратить.

— Позвольте закончить. Или заставить заключённого молчать, значит — умереть, или заставить его говорить, а это — признание и предательство. Это пытка. Настоящая пытка изоляцией, предназначенная для выбивания показаний, и для запугивания заключённого.

— Я лишаю вас слова.

— А во-вторых…»

Микрофон Майнхоф отключают.

Октябрь, ФРГ. Отклонена апелляция, поданная адвокатами Майнхоф.

7 ноября, Штутгарт, Франция. Один из адвокатов Майнхоф отстранён от процесса, другой вообще лишён лицензии. 2 новых адвоката Майнхоф отстранены после первого же выступления на суде.

Французский политолог Альфред Глоссер, покинувший Германию в 1933‑м как еврей, приходит к выводу, что в ФРГ реинкарнирован в полном составе управленческий, судейский и профессорский персонал Третьего рейха, в том числе деятели, в 1945‑м поначалу было дисквалифицированные. (Позже это подтвердит немецкий историк Доминик Риголь.)

12 ноября. Мощный взрыв в Кёльне.

21 декабря, Вена. Команда «Рука арабской революции» — 6 человек во главе со знаменитым венесуэльским революционером Карлосом (наст. имя — Ильич Рамирес Санчес) — берёт в заложники 81 делегата Конференции министров стран ОПЕК (среди них 11 министров стран-экспортёров нефти) и весь персонал штаб-квартиры. Среди боевиков — Габриэла Крёхер-Тидеман (на время проведения операции она носит псевдоним «Нада»), Бригитта Кульман и Ганс-Йоахим Кляйн (бывший шофёр Сартра, взявшийся за оружие под впечатлением фотографии погибшего Хольгера Майнса).

Согласно бывшему гражданскому мужу Бригитты Кульман, Герду Шнепелю, у Кульман был личный мотив взяться за оружие для освобождения рафовцев и особенно Ульрики Майнхоф — именно она рекомендовала Майнхоф в июне 1972‑го остановиться у доносчика Родевальда, к аресту Майнхоф привела её ошибка. Кляйн позднее скажет на суде, что именно Кульман уговорила его осенью 1975‑го принять участие в нападении на Конференцию министров.

Охранявший здание полицейский пропускает их без досмотра приблизительно в 11 ч. утра. В холле Карлос достаёт автомат. 60‑летний полицейский Антон Тихлер вырывает оружие, недооценив женщину в 155 см ростом рядом с Карлосом, за что и поплатился: Крёхер-Тидеман убивает его. Иракский охранник в штатском Ала Сасед Аль-Хафази бросается на неё, хватаясь за её автомат, но Крёхер-Тидеман выхватывает пистолет и убивает его выстрелом в голову.

В зале, где заседают делегации, похитители открывают стрельбу и устанавливают взрывные устройства на дверях. Погибает сирийский экономист Юсуф аль-Азмарлы. Прибывшие полицейские открывают огонь и тяжело ранят Кляйна в живот. Карлос требует медицинской помощи для Кляйна. Тот доставлен в больницу. Остальные боевики забаррикадировались в зале, требуя освобождения Майнхоф, Баадера, Энслин и Распе. Правительство ФРГ отказывается.

У властей Австрии похитители требуют заправленного самолёта, медицинской помощи Кляйну и возможности выступать с заявлениями в поддержку Народного фронта освобождения Палестины в разных странах, и получают согласие. Кляйна экстренно оперируют.

22 декабря, Вена, Алжир. Утром похитители отпускают половину заложников. С 42 заложниками (среди них все 11 министров) вылетают в Алжир. На борту и раненый Ганс-Йоахим Кляйн. В Алжире отпущены все неарабские заложники, Кляйн отправлен в больницу.

23 декабря, Ливия, Алжир. Самолёт вылетает в Ливию, но вскоре возвращается в Алжир. Карлос добивается выкупа в 5 млн долларов. Его команда просит политического убежища у алжирских властей.

24 (25?) декабря, Западный Берлин. Инга Ветт вновь пытается бежать из тюрьмы (возможно, с другими членами «Движения 2 июня»), на сей раз неудачно — охрана застаёт её подпиливающей решётку.

29 декабря, Алжир. Просьба команды Карлоса удовлетворена. Вскоре она вылетает в Ливию.

(Впрочем, сам Карлос до сих пор считает эту свою операцию провальной.)

Лето — декабрь, Штутгарт. Суд обращается в судилище всевозможными методами: подсудимых одёргивают, лишают слова, удаляют из зала, принудительно туда доставляют, отклоняют протесты, требования (особенно — по составу суда), плюс преследование адвокатов полицией: задержание, обыск офисов, конфискация рабочих документов. В результате обвиняемые перестают признавать законность суда и не отвечают на вопросы. Установление личностей подсудимых (обязательная процедура) длится 26 дней. Майнхоф, раздражённая тем, что приходится повторять одно и тоже, называет судью задницей. Принцинг разъярённо требует повторить это, для занесения оскорбления в протокол. К восторгу зала, Майнхоф громко отчётливо повторяет.

В результате всего этого слушание дела по существу начинается только через 8 месяцев после начала суда.

Опросы показывают: к середине семидесятых Майнхоф — самая известная женщина ФРГ.

Конец года, Аден (Южный Йемен). Ряд партизан (Элизабет фон Дик, Зигфрид Хааг и др.) встречается в учебном лагере с членами Народного фронта освобождения Палестины.

1974 или 1975, ФРГ. Гудрун Энслин последний раз упоминает в письме 7–8 летнего сына Феликса. Она хочет, чтобы его приёмных родителей сменила семья, одобренная ею в идеологическом плане.

(Приёмные родители на поколение старше Энслин и Бернварда Веспера. Отчим 5 лет провоевал во Вторую мировую.)

1975, ФРГ. Бомми Бауман выходит из РАФ, заявляя, что её проарабская позиция перерастает в антисемитизм.

Член «Движения 2 июня» Томас Зауэр убит при проверке документов. Предварительно он успел застрелить полицейского.

Выдан ордер на арест Элизабет фон Дик за контрабанду оружия из Швейцарии в ФРГ.

Боннская группа охраны, первоначально созданная для охраны членов правительства, а позже используемая для борьбы с партизанами, сильно разрослась: в 1969‑м состояла из 143 сотрудников, теперь — из 375.

Добавилось вооружение для разгона демонстраций: конные отряды (впрочем, бывшие и при визите шаха), «химическая дубинка», собаки.

Во время одной из демонстраций конница на полном ходу, орудуя дубинками, налетает на демонстрантов в 8000 человек, хотя демонстрация разрешена. Имеются раненые. На следующий день представитель полиции заявляет журналисту: демонстранты двигались слишком медленно, и полиция пожелала «заставить колонну продолжать движение».

Газ разрешён как крайнее средство, прежде чем пустить в ход огнестрельное оружие. Когда именно это необходимо, полицейское руководство решает по своему усмотрению.

Газ хлорацетофенон (испробованный в Ганновере) содержит канцерогенные вещества. Наносит тяжёлые увечья или приводит к смерти. Использовать его как оружие запрещено в странах Бенилюкса, во Франции, Англии, Швейцарии, Испании. Даже министр внутренних дел земли Гессен Эккехард Грис, никак не симпатизант демонстрантов, скажет 2 года спустя по радио о «химической дубинке»: «Я бы высказался решительно против попытки назвать её безобидным аэрозолем».

«Распылители» подъезжают на полицейских машинах к демонстрантам, выскакивают и «поливают» толпу ядовитым газом. Жалобы властям безрезультатны, как и протесты врачей, заявляющих, что они беспомощны, не могут помочь пострадавшим — полиция не сообщает им химического состава газа.

1976

13 января, Штутгарт. После месяца предварительных слушаний начинается процесс над руководством Фракции Красной Армии.

13–14 января, Штутгарт. Ответчики признаются в партизанской деятельности и берут на себя всю «политическую ответственность». Свою деятельность объявляют оправданной как контратаку против империализма, в частности, ведения Вьетнамской войны.

16 января, Бонн. Уголовный кодекс ужесточен. Параграфы 88а и 130а предусматривают тюремный срок до 3 лет за распространение и хранение записей, «поддерживающих насилие».

21 января, ФРГ. Выходит на свободу Вольфганг Губер, основатель Социалистического коллектива пациентов. Он лишён права на врачебную деятельность. (Впрочем, он создаст новую организацию, существующую и поныне, «Фронт пациентов/Социалистический коллектив пациентов», ФП/СКП.)

Конец января, Штутгарт. Дирк Хофф, сделавший бомбы для РАФ в 1972‑м по просьбе Хольгера Майнса, даёт показания, арестованный после показаний ряда рафовцев. Говорит, что работал на партизан, поскольку Майнс и Распе его запугали, угрожали оружием. Однако признаёт, что получал от них деньги. На суде предстаёт одним из главных свидетелей обвинения, наряду с Герхардом Мюллером. После краткого заключения Хофф будет отпущен.

Январь, ФРГ. Федеральный конституционный суд лишает подсудимых права оспаривать своё задержание на законных основаниях. Судьи категорически отрицают, что данный процесс — политический, однако многие депутаты допускают это.

Март, Дюссельдорф. Начинается суд над членами «Социалистического коллектива пациентов» и красноармейцами, арестованными при штурме стокгольмского посольства.

Февраль-апрель, Штутгарт. Суд доказывает причастность РАФ ко взрывам штаба армии США в Гейдельберге и полицейских офисов Аугсбурга и Мюнхена.

«Мёртвые коридоры», куда Майнхоф попала первой, сказываются на состоянии узницы. Бессвязная речь сменяется беспричинным истерическим смехом, или она многими днями молчит, не причёсываясь, не умываясь, ни на что не реагируя. Адвокаты подозревают, что Майнхоф дают психотропные вещества.

Эксперты оглашают определение терроризма, данное министром внутренних дел: «Основная цель терроризма — убить побольше людей. Очевидно, террористы желают вселить в сердца людей всего мира ужас и страх». Баадер отвечает: «Я бы сказал, это очень точное определение политики Израиля относительно палестинского освободительного движения, это очень точное определение политики США во Вьетнаме… И именно немой ужас пытается вселить в сердца людей прокуратура ФРГ, строя в тюрьмах новые мёртвые коридоры». Майнхоф добавляет: «Терроризм — это разрушение таких объектов, как дамбы, каналы, больницы, электростанции. С 1965 года США систематически бомбили в северном Вьетнаме именно такие объекты. Терроризм действует среди всеобщего страха. Городская герилья, ведущаяся нами, напротив, устрашает только государственную машину» (т. е. Майнхоф, как и Баадер, обвиняет капитализм в терроризме, используя именно официальное определение терроризма).

Ответы партизан цитируются на собраниях, в клубах, молодёжных кафе. Дело в том, что согласно определению государственного терроризма, сами же США — государство террористическое, вкупе со своими сателлитами ФРГ и Израилем. Штаммхаймский процесс начинает напоминать нацистский суд над Георгием Димитровым, из подсудимого превратившегося в обвинителя. Димитровым выступает Майнхоф, на роли Тойво Антикайнена и Никоса Белоянниса годятся Баадер и Энслин.

Итак, по принципу Бланки, процитированному курсивом в «Концепции»: «…бороться в любых условиях», РАФ продолжает герилью и в положении подсудимых, даже наращивая свою популярность. Теперь полностью проясняется смысл слов Баадера: «Нас нельзя остановить, нас можно только убить». Он не сказал «арестовать», «засудить». Он сказал «убить».

На большинство слушаний ответчики не приходят, поскольку судьи откровенно пренебрегают нормами суда.

Ирмгард Мёллер приговорена к 4,5 лет тюрьмы, Герхард Мюллер к 10 годам. За пособничество обвинению его отпустят через 6,5 лет, тюрьмы обычной, не строгого режима (впрочем, там он подвергнется остракизму со стороны заключённых). В дальнейшем включат в программу защиты свидетелей и снабдят новыми документами. Он отбудет в США. Счастья там не обретёт — но об этом ниже.

12 марта, Дюссельдорф. Дело писателя Петера-Пауля Цаля, приговорённого к 6 месяцам тюрьмы условно за публикацию в своей газете «Агит 883» плаката Хольгера Майнса и призыва Майнхоф к созданию РАФ, а в 1974‑м к 4 годам за ранение полицейского, пересмотрено. Он приговорён к 15 годам за попытку убийства. Судья добавляет, что Цаль «охвачен глубокой ненавистью к нашей политической системе». В последнем слове Цаль говорит о «фашизме западногерманского общества» и проводимой им «полицейской политике».

Март — апрель, Штутгарт. С 10 марта по 10 апреля Ульрика Майнхоф вновь исключена из процесса.

Без ведома Майнхоф её новый адвокат Аксель Азолла просит главу судей Принцинга облегчения режима заключения Майнхоф, поскольку уже опасается за её жизнь. Принцинг отказывает в просьбе.

Интересно послушать записи диспутов на Штаммхаймском процессе. Особенно — не знающим немецкого языка. Не зная языка, получаешь возможность слышать, как он звучит. Слышишь музыку голосов, не отвлекаясь на смысл говоримого. Зная язык, думаешь над значением произносимых слов. А тут — музыка, симфонический оркестр, где инструменты спорят друг с другом, перебивают друг друга. Ты слушаешь симфонию. Штаммхаймская симфония написана в лучших традициях немецкой (богатейшей в мире) симфонической музыки. Голоса судей, сквозь которые пробивается голос Майнхоф (легко отличимый, как единственный женский). Его обрывают, он начинает, зачинает вновь, усиливаясь, но от этого не грубея, леймотивом симфонии, постепенно пробивающимся сквозь хор инструментов и переплетение музыкальных тем. Немецкий язык часто называют грубым, лающим — тут именно этот голос отличается от всех отсутствием сего недостатка. Поразительно, но по одной лишь интонации и тембру голосов видно, кто прав и кто лжёт, и что это судилище. Штаммхаймская симфония примечательна и тем, что символизирует всю холодную войну левых и правых, где — особенно в СМИ — политически правых больше, и манера диспутов та же. Свора псов, облаивающих затравленного, обложенного восставшего. Львицу. Ибо, согласно Ницше, дух из верблюда становится львом и, наконец, дитятей. Ницше так и сделал, правда, на дитятю вышла пародия в виде идиота. Карл Майнхоф, двоюродный дед Ульрики, остался верблюдом, именно филологическим, как ранний Ницше, к концу жизни прицепив к горбу нацистский партийный билет. Ульрика, латентный классик филологии, остаётся на втором этапе. Верблюдов с дитятями буржуазное общество научилось переваривать, львов не может — по определению. Львов затравливают. Сворой Судей. Сворой Спецслужб. СС. Эсэсовцами.

4 мая, Штутгарт. 106‑й день слушаний в Штаммхайме. Адвокаты требуют новых свидетелей: президента США Ричарда Никсона, министра обороны США Мелвина Лейрда, его заместителя Даниэля Джеймса, командующего вооружёнными силами США в Индокитае Крейтона Абрамса, федерального канцлера Людвига Эрхарда, федерального министра Густава Хайнемана, министра иностранных дел Вальтера Шееля, Генри Киссинджера, Вилли Брандта, Гельмута Шмидта, Уолтера Ши и др. Адвокаты планируют доказать причастность США к массовым убийствам в Юго-Восточной Азии. А значит, «американские мишени» красноармейцев — законные мишени, ибо в соответствии с международным правом существует право на сопротивление, а ведение США войны во Вьетнаме и антиконституционная поддержка ФРГ этой войны противоречат международному праву.

Суд отклоняет их требования на том основании, что слушания этих свидетелей не имеют отношения к уголовной оценке деяний подсудимых.

После долгого перерыва на суде по просьбе адвокатов на 15 минут появляется Ульрика Майнхоф — в последний раз, как и последний раз вообще на публике. Стоит рядом с Баадером, Энслин и Распе. Заявив, что участие ФРГ во Вьетнамской войне стало одной из причин радикализации партизан, требует предоставить им права военнопленных.

(После первоначального отказа Майнхоф согласилась с предложением адвоката Акселя Азоллы подать заявку на получение статуса военнопленного в соответствии с нормами международного права. Добавляя, что не надеется на принятие заявки и смягчение приговора, но надеется публично разъяснить свои политические мотивы и лучше подготовиться к чтению других дел.)

(Из последних выступлений Майнхоф:

— Фрау Майнхоф, у вас есть возможность высказаться, пока сенат решает, можете ли вы остаться.

— Да, я хочу сказать, что мы не забудем, что вы тут творите. И вам не удастся провести свой процесс с фальшивыми свидетелями и всеми этими полицейскими оцеплениями. В следующий раз мы не будем готовы к диалогу, потому что вы пытали нас три с половиной года. Вам это с рук не сойдёт.

— Фрау Майнхоф исключается из дальнейшего участия в заседании. Она мешает судебному процессу и будет продолжать это делать, потому что она не реагирует на замечания. Уведите фрау Майнхоф.

— Это невозможно… Что вы вытворяете, это самый настоящий фашизм!..

— Распе, вам слова не давали. Разве микрофон включён? Я прошу увести обвиняемую.)

Согласно воспоминаниям очевидцев, собранным историком Ютой Дитфурт, в мае 1976‑го Майнхоф была спокойна. Получив возможность получасовых встреч с заключёнными товарищами, обсуждала с ними политические и философские тексты. Один из охранников Штаммхайма вспоминал, что временами они даже смеялись.

7 мая, Шпрендлинген (округ Оффенбах). Офицер полиции Фриц Зиппель застрелен неизвестным партизаном.

9 мая, Штутгарт. В немецкий праздник, День Матери, в 09:20 Министерство юстиции Баден-Вюртемберга сообщает, что Ульрика Майнхоф покончила с собой. В 09:34 информационное агентство DPA объявляет о «самоубийстве через повешение».

Однако тогда же объявляется, что первое посмертное обследование тела проведено — профессором Йоахимом Раушке — после 09:25, а это далеко не минутное дело. То есть первое объявление о самоубийстве сделано ещё до осмотра погибшей.

С 11:45 до 12:45 в больнице Штутгарта проводится официальное вскрытие тела судебными медиками, тем же Раушке и Хансом Йоахимом Маллахом. Вывод: «смерть в результате удушения без постороннего воздействия». Адвокаты Майнхоф не допущены к наблюдению за экспертизой.

10 мая, Штутгарт. Вновь объявлено о самоубийстве Майнхоф. По официальной версии, Майнхоф повесилась на самодельной верёвке.

Газеты подробно излагают предполагаемые мысли Майнхоф перед смертью: «поняла свою ошибку», «осознала бесполезность борьбы», «смирилась со смертью».

Между тем Гудрун Энслин свидетельствует, что накануне смерти Майнхоф обсуждала с ней дальнейшую тактику защиты на суде.

11 мая, Штутгарт. По просьбе адвокатов РАФ и сестры Майнхоф, Винке Цицлаф, проведена посмертная экспертиза. Однако многие жизненно важные органы и части ткани уже удалены, что мешает определить, были ли следы борьбы, сопротивления. Председатель экспертной комиссии Вернер Янссен сообщает: самоубийство — наиболее вероятная причина смерти, но для окончательного вывода нужен доступ к отчёту о первом вскрытии. Доступа Янссен не получает.

Сторонников Майнхоф тревожит, какие люди выбраны властями для проведения вскрытия. Ханс Маллах — бывший член нацистской партии, с 1942‑го (номер билета 9.154.986), эсэсовец. (В 1977‑м он незаконно сделает посмертные маски партизан.) Профессор Раушке год назад совершил вскрытие тела Зигфрида Хауснера и уже обвинялся в том, что проигнорировал рану на голове, дабы фальсифицировать причину смерти. Поспешные пресс-релизы после смерти Майнхоф почти дословно совпадают с опубликованными в апреле 1972‑го, когда ошибочно сообщалось, что Майнхоф покончила с собой.

Ситуация та же, что с убийствами Бенно Онезорга и Петры Шельм — официальных версий несколько, и они не сходятся. Власти путаются с датой смерти (даже в официальных документах), называя то 8 мая, то 9. Майнхоф объявлена повесившейся на вбитом в потолок крюке, но выясняется, что это невозможно из-за 4‑метровой высоты. Тогда версия меняется: заявляется, что Майнхоф повесилась на форточке. Верёвка, предъявленная следствию, оказывается неспособной выдержать вес человека. Она объявлена сделанной из носовых платков, потом — из полос разорванного полотенца. Прилив крови к голове и повреждения шейных позвонков отсутствуют. Все знающие Майнхоф утверждают, что она не покончила бы с собой без предсмертной записки. Наконец, повешение должны были заметить сразу — камеру проверяли каждые 15 минут, и дважды в сутки обыскивали.

Тюремщики говорят, что Майнхоф перед смертью рассорилась с соратниками. Красноармейцы заявляют, что это чушь.

К тому же для западных левых 8–9 мая — дни праздничные, революционер не покончит с собой в эти дни. (Победа над Гитлером на Западе празднуется 8 мая, а западные левые празднуют и 9‑го.) Этот аргумент уже приводился в статьях Александра Тарасова, здесь же добавим: революционер знаменитый, знающий, что на него смотрят единомышленники со всего мира, понимающий, что его биография будет ими изучаться, тем более не выберет такую дату, дабы не омрачать праздник гибелью культового героя.

Власти отказываются провести тест на гистамин, дабы определить, была ли Майнхоф ещё жива, повисая в петле.

Впрочем, вся гнусность случившегося всплывёт только в августе.

12 мая, Штутгарт. Камера Майнхоф отремонтирована. Установить по каким-либо следам, что произошло, уже нельзя.

Середина мая, ФРГ. Заключённые партизаны безуспешно требуют независимого расследования обстоятельств гибели Майнхоф.

Бригитта Монхаупт переведена в Штаммхайм.

15 мая, Европа. Ульрика Мария Майнхоф похоронена на протестантском кладбище Святой Троицы района Мариендорф Западного Берлина. Самоубийц там не хоронят, но священники не сочли её самоубийцей. За гробом идут 4500 студентов в чёрных масках, с чёрно-красными знамёнами, многие со сжатыми в рот-фронтовском приветствии кулаками. Они несут траурную ленту с эмблемой РАФ, надпись гласит: «Товарищ Ульрика, революция отомстит за тебя».

Первым с надгробной речью выступает Клаус Вагенбах (возможно, участник освобождения Андреаса Баадера).

Погребальной церемонией руководит пастор и профессор Гельмут Голвицен, отпевавший Бенно Онезорга. Голвицен называет Майнхоф «самой значительной женщиной в нашей политике после Розы Люксембург».

Рената Римек не приходит на похороны и не пускает на них детей Майнхоф. Последних она будет в дальнейшем всячески настраивать против матери. С одной из них это удастся на славу.

В тот же день по всей ФРГ проходят демонстрации памяти Ульрики Майнхоф.

В Гамбурге, Бремене, Ганновере, Кёльне, Киле, Любеке и Дортмунде демонстрации перерастают в бои с полицией.

Во Франкфурте-на-Майне взорвана бомба на военной базе США.

В тот же день проходят демонстрации солидарности в Лондоне, Барселоне, Вене, Инсбруке, Брюсселе, Антверпене, Париже, Гренобле, Лионе, Милане, Турине, Риме, Флоренции, Венеции, Генуе, Берне, Женеве, Гааге, Амстердаме и Белграде.

Во Франции, Испании и Италии правительственные и коммерческие представительства ФРГ подвергаются вооружённым атакам.

Начинает проясняться, что «железный путь» («Моби Дик») Майнхоф не прерван. Дальнейшие события покажут, что Баадер несколько недооценивал возможности РАФ, и особенно Майнхоф, говоря: «Нас нельзя остановить, нас можно только убить».

(В результате в 2000‑х появится песня-клип турецких леворадикалов о Майнхоф под названием: «Меня не убьёте!».)

«Иногда я думаю, что она (Майнхоф — Л.) была вся — одно только сердце, и ещё она была исключительно последовательна в своих действиях. Быть последовательным — значит, быть логичным и идти до конца. Она до конца — прошла»[3].

Примечания

1

http://colonelcassad.livejournal.com/1248300.html

2

http://colonelcassad.livejournal.com/1248300.html.

3

http://colonelcassad.livejournal.com/1248300.html

Content

Лачин Хуррамитский
RAF, и особенно Ульрика Майнхоф

Предисловие ко второму варианту

Предисловие

Главные действующие лица

Ульрика Мария Майнхоф

Гудрун Энслин

Андреас Берндт Баадер

Ян-Карл Распе

Хольгер Майнс

Хорст Малер

Прелюдия к хронике (1948–1969)

1955–1966

1948–1966

1967

1968

1969

Хроника (1970–1976)

1970

1971

1972

1973

1974

1975

1976

Примечания