Сью Стюарт-Смит

Зеленая терапия. Как прополоть сорняки в голове и взрастить свое счастье

Sue Stuart-Smith

The Well Gardened Mind. Rediscovering Nature in the Modern World

© Sue Stuart-Smith 2020

© Евгения Цветкова, перевод на русский язык, 2023

© Оформление. «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Посвящается Тому

Все воистину мудрые мысли были обдуманы уже тысячи раз, но, чтобы они стали по-настоящему вашими, нужно честно обдумывать их еще и еще, пока они не укоренятся в вашем мозгу.

Иоганн Вольфганг Гете

1. Начало

Выйди в свет вещей,

Дай Природе быть твоим учителем.

Из стихотворения «Перевернутые столы», Уильям Вордсворт (1770–1850)

Задолго до того, как во мне зародилось желание стать психиатром, когда я еще даже не подозревала, что садоводство сыграет важную роль в моей жизни, я услышала историю о том, как, вернувшись с полей Первой мировой войны, восстанавливался мой дедушка.

Урожденный Альфред Эдвард Мэй, для всех он был просто Тед. Еще мальчишкой он поступил на службу в Королевский военно-морской флот, где прошел обучение на радиста и стал подводником. Весной 1915 года во время Галлиполийской кампании[1] подводная лодка, на которой он служил, села на мель в проливе Дарданеллы. Большая часть экипажа выжила, но тут же попала в плен. У Теда была крошечная тетрадка, в которой он вел записи о первых месяцах своего плена в Турции. Но его последующие мытарства в невыносимых условиях трудовых лагерей не зафиксированы. Последним из них стал цементный завод на берегу Мраморного моря, откуда он в конце концов сбежал морем в 1918 году.

Теда спасли и лечили в британском плавучем госпитале, где он восстановил силы ровно настолько, чтобы их хватило для долгого путешествия домой. А затем, уже по суше, он смог вернуться к своей невесте Фанни, которую он оставил, будучи здоровым молодым человеком. Он появился на пороге ее дома в потрепанном старом плаще и турецкой феске. Она с трудом узнала его. Некогда здоровый молодой мужчина весил чуть больше тридцати восьми килограммов и практически лишился волос. Он проделал «адский» путь длиной в четыре тысячи миль. Последствия его недоедания были настолько серьезными, что, по мнению медиков, ему оставалось жить несколько месяцев.

Но Фанни преданно ухаживала за ним, каждый час скармливая ему крошечные порции супа и твердой пищи, так что постепенно его органы пищеварения снова заработали должным образом. Тед начал медленный процесс восстановления здоровья, и вскоре они с Фанни поженились. В тот первый год он часами сидел, поглаживая свою лысую голову двумя мягкими щетками в надежде, что от этого его волосы снова вырастут. Когда это наконец произошло, отросшие волосы были седыми.

Любовь, терпение и решимость позволили Теду бросить вызов предначертанному мрачному прогнозу, но пережитое в плену не оставляло его, и по ночам его терзали ужасные кошмары. Он очень боялся пауков и крабов, потому что в лагерях они ползали по пленникам в бараках, когда те пытались уснуть. Долгие годы он не мог оставаться один в темноте.

Следующий этап выздоровления Теда пришелся на 1920 год, когда он записался на годичный курс садоводства. Это была одна из многих инициатив, которые предпринимались в послевоенные годы с целью реабилитации бывших военнослужащих, пострадавших в результате войны. После этого он уехал в Канаду, оставив Фанни дома. Он отправился на поиски новых возможностей в надежде на то, что работа на земле еще больше укрепит его физические и психические силы. В то время канадское правительство внедряло программы, поощряющие переселение на канадские земли бывших военнослужащих, и тысячи мужчин, вернувшиеся с войны, решались отправиться в далекий путь через Атлантику.

Потрудившись некоторое время на уборке пшеницы в Виннипеге, Тед затем нашел более стабильную работу – садовником на скотоводческом ранчо в Альберте. Фанни тоже приехала к нему, но по какой-то причине их мечта начать новую жизнь в Канаде не осуществилась. Тем не менее Тед, пробыв в Канаде около двух лет, вернулся в Англию намного более сильным и здоровым человеком.

Несколько лет спустя они с Фанни купили небольшой участок земли в графстве Хэмпшир, где стали держать свиней и кур, завели пчел, выращивали цветы, фрукты и овощи. Во время Второй мировой войны в течение пяти лет Тед работал на радиостанции Адмиралтейства в Лондоне; моя мама помнит его саквояж из свиной кожи, доверху набитый домашним мясом и овощами со своего огорода, с которым он садился в поезд до Лондона. Затем он и саквояж возвращались с запасами сахара, масла и чая. Мама с некоторой гордостью вспоминает, что семье никогда не приходилось есть маргарин во время войны и что Тед выращивал даже свой собственный табак.

Я помню его неисчерпаемый запас добродушия и душевную теплоту – теплоту, исходившую от человека, который, на мой детский взгляд, казался надежным, основательным и пребывал в мире с самим собой. В нем не было ничего пугающего, он не выставлял напоказ свои внутренние раны. Он часами ухаживал за своим садом и оранжереей и практически не расставался со своей трубкой – его кисет с табаком всегда был поблизости. Долгую и здоровую жизнь Теда – он прожил почти восемьдесят лет – и то, что он смог справиться с теми ужасными переживаниями, которые явились следствием его жизненного опыта, наша семейная мифология приписывает живительному эффекту садоводства и работе на земле.

Тед умер внезапно, когда мне было двенадцать, от аневризмы, которая разорвалась, когда он выгуливал свою горячо любимую шотландскую овчарку. В местной газете появился некролог, озаглавленный: «Ушел из жизни когда-то самый молодой подводник». В нем описывалось, как Теда дважды объявляли погибшим во время Первой мировой войны и что он и группа других заключенных, сбежавших с цементного завода, прожили двадцать три дня на одной воде. Заключительные слова некролога отдают дань его любви к садоводству: «Он посвящал все свое свободное время уходу за своим обширным садом и прославился в округе разведением нескольких редких видов орхидей».

Я думаю, что все это отложилось где-то в глубине души моей матери, которая осталась относительно молодой вдовой, когда мой отец умер, не дожив до пятидесяти лет. На вторую весну после его смерти она купила коттедж и взялась за восстановление запущенного сада. И даже я, в то время полностью поглощенная собой и своими юношескими интересами, стала замечать, что наряду со вскапыванием грядок и прополкой сорняков идет какой-то параллельный процесс, благодаря которому она постепенно примиряется со своей потерей.

На том этапе моей жизни я не думала, что садоводство будет чем-то, чему я когда-нибудь буду посвящать много времени. Меня манил мир литературы, и к тому же я была полна решимости постичь тайны разума. Для меня садоводство было одной из форм работы по дому, только на открытом воздухе, причем я скорее предпочла бы испечь булочки или постирать занавески, чем пойти выдирать сорняки.

На протяжении всех лет моей учебы в университете отец периодически лежал в больнице. Он умер, когда я только-только начала свой последний курс. Новость нам сообщили рано утром по телефону, и, как только рассвело, я вышла на тихие улицы Кембриджа, прошла через парк и спустилась к реке. Был яркий, солнечный октябрьский день, мир был зеленым и тихим. Деревья, трава и вода дарили хоть какое-то утешение, и в их умиротворяющем окружении я нашла в себе силы признать ужасную для меня реальность: каким бы прекрасным ни был день, моего отца уже не было в живых, чтобы увидеть это.

Возможно, этот мир зелени и воды напомнил мне о более счастливых временах и о пейзаже, который впервые произвел на меня впечатление в детстве. Мой отец держал лодку на Темзе, и, когда мы с братом были маленькими, наша семья проводила много выходных и праздников на воде, а однажды совершила целую экспедицию к истоку реки. Я помню тишину ранних утренних туманов, ощущение свободы, когда мы играли на летних лугах и ловили рыбу с моим братом – тогда это было нашим любимым занятием.

Во время моих последних нескольких семестров в Кембридже поэзия обрела для меня новое эмоциональное звучание. Мой мир изменился безвозвратно, и я погружалась в стихи, в которых говорилось о тех утешениях, что могла дать природа, и о цикличности жизни. Британские поэты Дилан Томас и Т. С. Элиот были моей поддержкой, но прежде всего это был Вордсворт[2], поэт, который глубоко пережил это сам[3]:

Я теперь

Не так природу вижу, как порой

Бездумной юности, но часто слышу

Чуть слышную мелодию людскую

Печальную…[4]

Горе изолирует, и это так, даже когда это совместно переживаемый опыт. Потеря, опустошившая семью, порождает потребность опираться друг на друга, но в то же время каждый переживает свое лишение, каждый погружается в состояние эмоционального коллапса. Возникает желание защитить другого от слишком сильных эмоций, а потому собственные чувства проще позволить себе проявить вдали от других людей. Деревья, вода, камни и небо, казалось бы, невосприимчивы к человеческим эмоциям, но в то же время они и не отвергают нас.

Природа остается невозмутимой к проявлению наших чувств, и то, что своими эмоциями мы не возбуждаем в ней сходных переживаний, приносит своего рода утешение, которое помогает смягчить одиночество от нашей потери.

В первые несколько лет, последовавших за смертью моего отца, меня тянуло на природу, но не в сад, а к морю. Его прах был погребен недалеко от его родового дома на южном побережье, в водах Солента – оживленного канала, где сновало множество лодок и кораблей. Но именно на длинных уединенных пляжах северного Норфолка, где редко увидишь лодку, я находила для себя наибольшее утешение.

Широкие горизонты были самыми широкими из тех, какие я когда-либо видела. Казалось, что это край мира, и здесь я была настолько близко к отцу, насколько это вообще тогда было возможно.

Изучив работы Фрейда для одной из своих курсовых, я заинтересовалась функционированием разума. Я отказалась от своего плана получить докторскую степень по литературе и решила, что буду учиться на врача. Затем, на третьем курсе медицинского института, я вышла замуж за Тома, для которого садоводство было образом жизни. Я решила, что если ему это нравится, то и мне понравится тоже, но, честно говоря, я все еще была настроена по отношению к садоводству довольно скептично. Тогда это занятие казалось мне еще одной рутиной, которую необходимо было выполнять, хотя, разумеется, приятнее (пока светит солнце) находиться на открытом воздухе, чем в доме.

Несколько лет спустя мы вместе с нашей малышкой Розой переехали в одну из переоборудованных под коттеджи фермерских построек недалеко от дома семьи Тома в Сердж-Хилл в Хартфордшире. В течение следующих нескольких лет к Розе присоединились также Бен и Гарри, в то время как мы с Томом погрузились в создание сада с нуля. «Амбар», как мы назвали наш новый дом, был окружен полями, и его расположение на холме, обращенном к северу и открытом всем ветрам, предполагало, что нам прежде всего нужно создать какое-то укрытие. Мы разбили несколько участков на каменистом поле вокруг нас, посадили деревья и живые изгороди, сделали плетеные ограждения; мы также трудились над тем, чтобы улучшить качество нашей земли. Все это было бы невозможно без огромной помощи и поддержки со стороны родителей Тома и нескольких наших друзей. Когда мы устраивали «вечеринки по сбору камней», Роза вместе со своими бабушкой и дедушкой, тетями и дядями тоже наполняла бесконечные ведра камнями и галькой, после чего их увозили.

Я ощущала, что физически и эмоционально буквально «лишена своих корней», и теперь нуждалась в восстановлении чувства дома, но даже тогда я все равно не осознавала, что садоводство может сыграть определенную роль в том, чтобы я могла «пустить корни». Гораздо лучше я осознавала значение сада в жизни наших детей. Они устраивали себе в кустах логова и укрытия и часами обитали в мирах, которые создавали в своем воображении, так что сад был местом фантастическим и реальным одновременно.

Я видела, как ежедневно творческая энергия Тома и его видение воплощаются в нашем саду, но только когда наш младший сын Гарри стал делать свои первые шаги, я, наконец, начала выращивать растения сама. Я заинтересовалась пряными травами и погрузилась в изучение книг о них. Новые знания привели к экспериментам на кухне и к появлению небольшого садика с травами, который стал «моим». Не обошлось без садоводческих «напастей», среди которых были ползучий огуречник и неубиваемая мыльнянка, но еда, приправленная всевозможными домашними пряными травами, несомненно, улучшала качество нашей жизни, так что оттуда было уже недалеко и до выращивания овощей.

Тогда мне было за тридцать и я работала младшим психиатром в Национальной службе здравоохранения. Садоводство давало видимые результаты моих усилий и стало контрапунктом моей профессиональной жизни, где я имела дело с гораздо более нематериальными свойствами психики и ума. Работа в больничных палатах и клиниках была преимущественно жизнью в закрытом пространстве, в то время как садоводство вытаскивало меня на улицу.

Я открыла для себя удовольствие бродить по саду, когда внимание свободно плавает, ни на чем не фокусируясь, я просто наблюдаю, как растения меняются, растут, увядают, плодоносят. Постепенно мое отношение к таким обыденным задачам, как прополка, рыхление и полив, изменилось; я пришла к пониманию того, что важно не столько просто выполнять их, сколько осознанно участвовать в этих процессах. Полив успокаивает, если вы не спешите; и, как ни странно, когда вы его заканчиваете, вы, как и растения, чувствуете себя освеженным.

Самое большое наслаждение от садоводства, которое я получала тогда и получаю до сих пор, – это выращивание растений из семян. В семенах нет никакого намека на то, чем они станут, их размер не имеет никакого отношения к дремлющей внутри жизни. Бобовые пробуждаются резко и не очень изящно, но с самого начала вы чувствуете их буйную, хулиганистую энергию. Семена табака такие мелкие, как частички пыли, – даже не видно, где вы их посеяли. Кажется невероятным, что из них когда-нибудь что-то вырастет, не говоря уже о том, что они подарят вам облака ароматных цветов, и все же это происходит. Я чувствую, как новая жизнь пробуждает во мне привязанность: я специально возвращаюсь, чтобы проверить все свои семена и саженцы; вхожу в теплицу, задерживаю дыхание, не желая ничего нарушать – тишина жизни, которая только зарождается.

По большому счету, нет смысла спорить с временами года, когда вы занимаетесь садоводством, – хотя вам может и сойти с рук отложить что-то ненадолго: «Я посею эти семена или высажу эту рассаду в следующие выходные». И вот наступает момент, когда вы понимаете, что задержка вот-вот станет упущенной возможностью. Но как только вы, словно прыгая в быстротекущую реку, наконец посадите свои саженцы в почву, вас подхватит и понесет энергия земного календаря.

Я особенно люблю заниматься садоводством в начале лета, когда силы роста наиболее заметны и так много нужно сделать на земле. Я начинаю и не хочу останавливаться. Я продолжаю в сумерках, пока не стемнеет настолько, что уже почти не видно, что я делаю. Когда я заканчиваю, в доме уже горят огни, и их тепло притягивает меня обратно внутрь. На следующее утро, когда я прокрадываюсь на улицу, вот оно: тот участок, над которым я трудилась накануне, за ночь уже преобразился.

Конечно, невозможно заниматься садоводством без того, чтоб какие-то из планов не удались. Вот вы в предвкушении выходите на улицу и видите жалкие остатки еще недавно таких прекрасных молодых кустиков салата или безжалостно погрызенной капусты. Следует признать, что бездумные пищевые привычки слизней и кроликов вполне способны вызвать приступы беспомощной ярости, а настойчивость и выносливость сорняков могут очень и очень изматывать.

Не все удовлетворение от ухода за садом связано с творчеством и взращиванием. Быть разрушителем и истребителем в саду не только допустимо, но и необходимо; потому что, если вы им не станете, его захватят и заполонят. Довольно много действий по уходу за садом пронизаны агрессией: обрезка секатором, двойная перекопка овощного участка, уничтожение слизней, убийство мошкары, обрезка лапчатки или выкорчевывание крапивы. Вы можете погрузиться в любое из этих действий со всей искренностью и простотой, поскольку все они являются формами деструктивности, которые тем не менее способствуют росту. Долгие часы в саду за подобным занятием, и, хотя ваши ноги, возможно, будут вас еле держать от усталости, внутренне вы будете чувствовать себя странным образом обновленным: одновременно очищенным и заряженным энергией, как будто в процессе вашей работы в саду вы проработали что-то и в себе. Своего рода «садовый катарсис».

* * *

Каждый год, когда мир выходит из зимней спячки, выхолаживая нас мартовскими ветрами, теплица манит и влечет меня своим теплом. Что такого особенного таит в себе теплица? Уровень кислорода в воздухе или особый свет и тепло? Или простая близость к растениям с их ароматами? Словно все чувства обостряются внутри этого уединенного, защищенного пространства.

В прошлом году, одним пасмурным весенним днем я работала в теплице – занималась поливом, посевом семян, внесением компоста и вообще всем понемногу. В какой-то момент небо прояснилось, и, когда хлынули потоки солнца, я вдруг словно перенеслась в другой, особенный мир – мир переливчатой зелени, где сквозь полупрозрачные листья сквозил солнечный свет. Капельки на только что политых растениях ловили и преломляли его, сверкая то тут, то там. Всего на мгновение я ощутила всепоглощающее чувство земной благодати – чувство, которое я до сих пор храню в своем сердце как дар.

В тот день я посеяла в теплице несколько семян подсолнухов. Когда примерно месяц спустя я высаживала в саду подросшие саженцы, то подумала, что некоторые из них могут не прижиться; самые крупные вселяли надежду, но остальные, растущие вне теплицы, казались слабыми и беззащитными. В последующие дни я с удовлетворением наблюдала, как они вытягиваются, постепенно набирая силу, хотя все еще чувствовала, что за ними нужно присматривать. Затем мое внимание переключилось на другие, более уязвимые саженцы.

Я рассматриваю садоводство как своеобразный диалог: я делаю немного, затем природа вносит свою лепту, потом я реагирую на это и так далее. Согласитесь, это мало чем отличается от разговора.

Это не шепот, не крики и не слова любого рода, однако в таком обмене действиями прослеживается неспешное, но устойчивое общение. Признаю, я – медленно реагирующая сторона в этом диалоге и даже на какое-то время могу прервать его, так что хорошо иметь растения, которые способны пережить некоторое пренебрежение к себе. Кроме того, если вы все-таки на время выйдете из диалога, интрига к вашему возвращению станет еще сильнее: интересно же узнать, кто чем занимался в ваше отсутствие.

Однажды я поняла, что все подсолнухи на грядке теперь стали крепкими, независимыми и гордыми и распустились цветы. Интересно, когда и как вы успели стать такими высокими? А вскоре тот самый, подающий надежды саженец, который так и остался самым сильным, уже смотрел на меня со своей огромной высоты всей широтой блестящего желтого цветка. Я чувствовала себя совсем маленькой рядом с ним, но меня согревало ощущение, что я запустила целый жизненный цикл, когда-то заключенный в маленьком семечке.

И как же они изменились месяц спустя. Пчелы высосали их дочиста, лепестки поникли, и самый высокий из них едва удерживал на весу свою склоненную голову. Недавно такой гордый, а теперь – поникший! У меня был порыв срезать всю грядку, но я знала, что если я подожду какое-то время, то цветы побелеют и высохнут на солнце, принимая иной, осенний вид.

* * *

Уход за садом всегда предполагает процесс обучения который никогда не заканчивается, – мы учимся понимать и уточнять, что работает, а что нет. Вам необходимо выстроить доверительные отношения с этим местом – знать о его климате, почве и растениях, там обитающих. Таковы реалии, с которыми приходится считаться, и на этом пути практически всегда приходится отказываться от каких-то своих фантазий и желаний.

Наш розовый сад, который мы начали разбивать, когда облагородили первые несколько участков на каменном поле, стал именно такой несбывшейся мечтой. Мы засадили клумбы прекраснейшими розами старинных сортов, такими как Белль де Креси, Кардинал де Ришелье и Мадам Харди, но больше всего мне нравилась нежная, пьянящая и восхитительная Фантен Латур с ее гладкими лепестками, напоминающими смятую бледно-розовую папиросную бумагу. Мягкая и бархатистая – можно было уткнуться носом в середину ее бутона и раствориться в его аромате. Тогда мы еще не знали, что розы с нами ненадолго: прошло совсем немного времени, прежде чем цветы начали протестовать против условий, в которых жили. Оказалось, что наша земля не очень подходила розам, а отсутствие свободной циркуляции воздуха на огражденных плетнем участках усугубляло ситуацию. Каждый сезон становился битвой за то, чтобы не дать гнили и плесени, которые все чаще нападали на цветы, окончательно победить, и, если мы не опрыскивали наши розы, они выглядели грустными и больными. Нам не хотелось вырывать их, но какой смысл заниматься садоводством поперек природы? И им пришлось уйти. О, как я скучала по ним и продолжаю до сих пор! Несмотря на то что сегодня на этих клумбах нет ни одной розы и все они давно заменены травянистыми многолетниками, мы все еще называем этот участок розовым садом. Они живут в нашей памяти.

Ни Тому, ни мне не нравилась идея аэрозольной обработки клумб химическими удобрениями. Причина моей боязни возникла из-за болезни моего отца. Когда я была ребенком, у него развилась недостаточность костного мозга, вызванная воздействием токсинов окружающей среды. До конца так и не удалось выяснить, что вызвало эту катастрофу, но среди возможных виновников мог быть один давно запрещенный пестицид, спрятанный в нашем садовом сарае, а также антибиотик, назначенный ему, когда он заболел на отдыхе в Италии за год до этого. Тогда он чуть не умер, но лечение в некоторой степени помогло и продлило ему жизнь еще на четырнадцать лет. Мой отец был высоким и физически крепким мужчиной, так что порой все мы забывали, что его костный мозг функционировал лишь наполовину. Однако его болезнь всегда фоном присутствовала в нашей жизни, и когда периодически у него случались обострения заболевания, угрожающие жизни, все, что мы могли, – это лишь уповать и надеяться.

В ту пору моего детства был один сад, который будоражил мое воображение гораздо сильнее, чем тот, что был у меня дома. Мать брала моего брата, меня и всех гостивших у нас друзей на плантацию Изабеллы – лесной сад в Ричмонд-парке. Едва прибыв туда, мы убегали и исчезали в массивных зарослях рододендрона, дрожа от предвкушения исследовать их и затеряться в ветвях. Кусты были столь густыми, что в них действительно можно было на какое-то время заблудиться так, чтобы даже запаниковать.

В этом саду был еще один элемент, будораживший наше детское воображение. На небольшой поляне, глубоко в лесу, мы обнаружили деревянный фургон, выкрашенный в красно-желтый цвет, над дверью которого была вырезана надпись: «Оставь надежду всяк сюда входящий»[5]. Мы подначивали друг друга нарушить запрет и войти, но отказ от надежды был явно не тем, к чему я могла бы отнестись легкомысленно. Казалось, что, открыв эту дверь, я вдруг выпущу в мир весь тот ужас, который даже не осмеливалась назвать. В конце концов, как это часто случается со всем неизвестным, фантазия оказалась гораздо ярче реальности. Однажды, когда мы наконец все же открыли эту дверь, за ней обнаружилось простое, выкрашенное в желтый цвет помещение с деревянной койкой, и, конечно же, ничего страшного не произошло.

Пока на ваше формирование оказывает влияние опыт, вы не осознаете, что это происходит, поскольку что бы ни случилось, это просто ваша жизнь; другой жизни нет, и все это часть того, кто вы есть. Только гораздо позже, когда я уже училась на психотерапевта-психоаналитика и приступила к самоанализу, я осознала, насколько сильно структуры моего детского мира были потрясены болезнью отца. Я начала понимать, почему призыв над дверью фургона так сильно повлиял на мое детское воображение, а также почему в 16 лет мое внимание привлекло сообщение в новостях об утечке с химического завода в Севезо, Италия[6]. Тогда в результате взрыва образовалось облако токсичного газа, и сокрушительные последствия этой катастрофы в полной мере проявились лишь со временем. Почва была отравлена, и местные жители страдали от серьезных длительных проблем со здоровьем. Та катастрофа что-то всколыхнула во мне, и я впервые обратила внимание на экологические проблемы и связанную с ними политическую борьбу. Такова работа бессознательного, что при этом я не увидела параллели с неизвестным химическим веществом, которое сделало моего отца больным. Я только понимала, что пережила мощное экологическое пробуждение.

Перебирая прошлое и возвращаясь к подобным воспоминаниям в ходе моего самоанализа, я переживала другой вид пробуждения – к жизни психики и разума. Я приходила к пониманию того, что горе может уйти в подполье и что одни чувства могут скрывать другие. Моменты новых осознаний вспыхивают, проходят через душу, встряхивая и возбуждая ее; и в то время как некоторые из них могут быть желанными и бодрящими, другие могут оказаться трудными для усвоения и адаптации к ним. Параллельно с переживанием этих процессов я занималась садоводством.

Сад представляет собой защищенное физическое пространство, которое, в свою очередь, усиливает ваше ощущение ментального пространства, – все это создает тишину, неообходимую вам для того, чтобы слышать собственные мысли. Погружаясь в ручной труд, вы обретаете больше внутренней свободы, чтобы разобраться в своих чувствах и проработать их. Сейчас я обращаюсь к садоводству как к способу успокоить и разгрузить свой разум. Каким-то образом гул разноречивых мыслей в моей голове проясняется и успокаивается по мере того, как я заполняю ведро с сорняками. Идеи, которые дремали, выходят на поверхность, а туманная мысль вдруг неожиданно обретает форму. В такие моменты мне кажется, что наряду с физическим возделыванием своего сада я занимаюсь возделыванием своего ума.

* * *

Со временем я пришла к пониманию того, что в создании сада и уходе за ним могут быть задействованы глубокие экзистенциальные процессы. Поэтому я периодически ловлю себя на том, что задаюсь вопросом: как садоводство влияет на нас? Как оно может помочь нам найти или заново обрести свое место в мире, когда мы чувствуем, что потеряли его? В современном мире, когда уровень депрессии, тревоги[7] и других психических расстройств постоянно растет, а образ жизни в целом становится все более урбанизированным и технологически зависимым, как никогда важно понять то множество способов, которые объединяют наш разум и сад.

С древних времен было известно о восстанавливающих свойствах садов. Сегодня садоводство неизменно входит в десятку самых популярных хобби в целом ряде стран мира. По сути, уход за садом – это взращивание и забота, и для многих людей, наряду с рождением детей и построением семьи, процесс ухода за земельным участком является одной из самых важных вещей в их жизни. Конечно, есть те, для кого садоводство кажется рутиной и кто предпочел бы выбрать иное занятие, но многие признают, что сочетание физической активности на свежем воздухе и иммерсивности имеет успокаивающий и оздоравливающий эффект. Хотя другие формы активности на природе и иные творческие занятия тоже могут влиять подобным образом, тесная связь, которая формируется с растениями и землей, уникальна именно для садоводства. Контакт с природой оказывает на нас влияние на разных уровнях; иногда мы наполняемся ею и полностью осознаем ее благоприятное воздействие на нас, а иногда она действует медленно, затрагивая подсознательный уровень, что может быть особенно полезно для людей, страдающих от травм, болезней и потерь.

Поэт Уильям Вордсворт, возможно, глубже, чем другие, исследовал влияние природы на потаенную жизнь психики и ума человека. Благодаря его психологической проницательности и способности настраиваться на бессознательное творчество поэта иногда считают предтечей психоаналитического мышления[8]. В момент интуитивного озарения, наличие которого подтверждается и современной нейронаукой[9], Вордсворт понял, что наши чувственные впечатления не фиксируются пассивно, скорее мы конструируем свое переживание даже в тот момент, когда проходим его. Как он выразился, мы «наполовину создаем» и одновременно воспринимаем окружающий мир. Природа оживляет разум, а разум, в свою очередь, оживляет природу. Вордсворт считал, что такие живые отношения с природой являются источником силы, которая может способствовать здоровому развитию ума. Он также хорошо понимал, что означает быть садовником.

Для Вордсворта и его сестры Дороти[10] процесс совместного ухода за садом был важным актом восстановления. Это была реакция на потерю, ибо их родители умерли, когда они были маленькими детьми, после чего им пришлось пережить длительную и болезненную разлуку друг с другом. Когда они поселились в коттедже «Голубь» в Озерном крае, созданный ими сад стал средоточием их жизни, помогая брату и сестре вновь восстановить чувство дома. Они выращивали овощи, лекарственные травы и другие полезные растения, но большую часть участка, круто поднимавшуюся на холм, они оставили нетронутой. Этот маленький «горный уголок», как называл его Вордсворт, был полон «даров» – полевых цветов, папоротников и мхов, которые они с Дороти собирали во время своих прогулок и приносили в сад, как подношения земле.

В этом саду Вордсворт часто работал над своими стихами. Он описал сущность поэзии как «эмоции, которые вспоминаются в спокойствии»[11], и это верно для всех нас – нам нужно находиться в правильной обстановке, чтобы войти в спокойное состояние ума, необходимое для обработки сильных или беспокойных чувств. Сад коттеджа «Голубь» с его прекрасными видами дал поэту ощущение безопасного укрытия. Именно в этом коттедже были написаны знаменитые стихотворения Вордсворта, а также здесь поэт на всю жизнь выработал у себя привычку[12] мерить шагами ритм и громко декламировать стихи, идя по садовым дорожкам. Таким образом, сад был как физическим обрамлением дома, так и декорацией для ума; особенно важно, что он был создан собственными руками – его и Дороти.

Любовь Вордсворта к садоводству[13] – не самый известный факт его биографии, но поэт оставался преданным садовником до глубокой старости. Он создал несколько различных садов, в том числе крытый зимний сад для своей покровительницы леди Бомонт. Задуманный как целительное прибежище, он был предназначен для облегчения ее приступов меланхолии. Цель такого сада[14], как писал Вордсворт, состояла в том, чтобы «помогать Природе в возбуждении чувств». Обеспечивая концентрированную дозу целебного воздействия природы, сады в первую очередь влияют на нас через наши чувства, однако, какой бы очевидной ни была их роль в качестве убежища, мы тем не менее, как писал Вордсворт, «находимся посреди реальности вещей». Эта реальность включает в себя не только все красоты природы, но и жизненный цикл растений, а также смену времен года. Другими словами, предлагая нам отдых и утешение, сады также знакомят нас с фундаментальными аспектами жизни.

* * *

Защищенное пространство сада действует подобно остановке во времени, позволяя нашему внутреннему миру и миру внешнему сосуществовать вне давления повседневной жизни. Сады в этом смысле предлагают нам промежуточное пространство, которое может стать местом встречи нашего самого сокровенного, полного мечтаний Я и реального физического мира. Это место размывания границ – то, что психоаналитик Дональд Винникотт назвал «промежуточной» областью опыта[15]. На разработку Винникоттом концепции переходных объектов и явлений в некоторой степени повлияло представление Вордсворта о том, что мы живем в этом мире, используя сочетание восприятия и воображения.

Винникотт, будучи помимо прочего также педиатром, рассматривал модели мышления ребенка по отношению к семье и ребенка по отношению к матери. Он подчеркивал, что ребенок может существовать только благодаря отношениям со своим родителем. Когда мы смотрим на мать и ребенка со стороны, легко различить их как два отдельных существа, но субъективный опыт каждого из них не такой понятный. Отношения включают в себя важную промежуточную область, посредством которой мать чувствует эмоции и ощущения своего чада, когда он выражает их, а ребенок, в свою очередь, еще не может отделить себя от матери и не знает, где начинаются его личные границы и чувственный опыт, а где материнский.

Точно так же, как не может быть ребенка без родителя, не может быть сада без садовника.

Сад – это всегда проявление чьего-то ума и результат чьей-то заботы. В процессе садоводства также невозможно четко разделить, что является «мной», а что «не-мной». Когда мы отступаем и смотрим на нашу работу в саду, как нам разделить то, что предоставила природа, а что внесли мы?

Даже непосредственно во время самой работы это не всегда ясно. Иногда, когда я полностью поглощена уходом за садом, во мне возникает чувство, что я являюсь частью этого, а все это – часть меня; природа течет во мне и через меня.

Сад воплощает собой переходное пространство, располагаясь между домом и пейзажем, лежащим за его пределами. В нем пересекаются дикая природа и природа окультуренная, а копание садовника в земле никоим образом не противоречит ни мечтам о Рае, ни цивилизованным идеалам утонченности и красоты. Сад – это место, где данные полярности сходятся вместе, а возможно, и вообще единственное место, где они могут так свободно сосуществовать.

Винникотт считал, что игра[16] – это действенный психологический метод восстановления сил, но он подчеркивал, что для того, чтобы войти в воображаемый мир, мы должны чувствовать себя в безопасности и свободными от пристального внимания. Он использовал один из своих фирменных парадоксов, чтобы передать этот опыт, написав, как важно для ребенка развивать способность быть «в одиночестве в присутствии матери»[17]. Занимаясь садоводством, я часто испытываю ощущение погруженности в такую игру – как будто в безопасном уединении сада я нахожусь в такой компании, которая позволяет мне побыть одной и войти в свой собственный мир. Все чаще признается, что мечтание и игры способствуют психологическому здоровью, и с окончанием детства это не меняется.

* * *

Наш эмоциональный и физический вклад в работу по саду со временем вплетается в чувство собственной идентичности. Он также может стать той частью нашей идентичности, которая способна защитить нас и помочь, когда ситуация становится трудной. Но поскольку мы утратили традиционные отношения укорененности в своем месте обитания, то лишились и того потенциально стабилизирующего воздействия, которым обладает для нас привязанность к месту.

Теория привязанности[18] была впервые разработана психиатром и психоаналитиком Джоном Боулби в 1960-х годах и в настоящее время подкреплена уже довольно обширной исследовательской базой. Боулби считал привязанность «краеугольным камнем» человеческой психологии. Он также был увлеченным натуралистом, что повлияло на развитие его идей. Боулби описал, как птицы год за годом возвращаются в одно и то же место, чтобы строить свои гнезда, часто недалеко от места, где они родились, и, как животные, вовсе не бродят наугад[19], где попало, как часто многие думают, а лишь в пределах «домашней» территории – вокруг своего логова или норы. В этом же ключе он писал: «Окружающая среда каждого человека является для него уникальной и единственной в своем роде».

Привязанность к месту[20] и привязанность к людям имеют общий эволюционный путь, и качество уникальности занимает центральное место и там, и там.

Простого кормления младенца недостаточно, чтобы вызвать привязанность, поскольку мы биологически закодированы на формирование привязанности через специфичность запахов, текстур и звуков, а также приятных ощущений. Места также имеют свойство вызывать чувства, а природа особенно щедра на сенсорные удовольствия. В наши дни нас все чаще окружают функциональные места, лишенные характера и индивидуальности, – супермаркеты и торговые центры. В то время как они обеспечивают нас едой и другими полезностями, к ним у нас не развиваются узы нежной привязанности; на самом деле такие места часто глубоко разрушительны. В результате понятие места в современном мире все больше сводится к фону, и взаимодействие, если таковое происходит, носит скорее временный характер и не приводит к живым, стабильным отношениям.

В основе теории Боулби лежит идея о том, что мать – это самое первичное место из всех. Дети ищут ее защитных объятий всякий раз, когда они напуганы, устали или расстроены. Это «безопасное убежище» становится тем, что Боулби назвал «надежной базой», которая создается благодаря кратковременным повторяющимся переживаниям разлуки и чувства потери, за которыми следуют воссоединение и восстановление. Когда у ребенка возникает чувство безопасности, он обретает смелость исследовать свое окружение, но все еще вполглаза следит за своей матерью как за тем безопасным местом, куда можно в любой момент вернуться.

Печальным фактом современного детства является то, что игры на открытом воздухе становятся довольно редким явлением. Традиционно парки и сады создавали условия для важной творческой и исследовательской игры. Строительство «домиков» в кустах в качестве зон, свободных от взрослых, – это способ отрепетировать будущую независимость. К тому же у этих убежищ есть и своя эмоциональная роль. Исследования показывают[21], что, когда дети расстроены, они инстинктивно используют свои «особые» места в качестве безопасного убежища, где чувствуют себя защищенными, пока их переживания не утихнут.

Привязанность и потери, как показал Боулби, идут рука об руку. Мы не настроены на то, чтобы «рас-соединяться», мы настроены на то, чтобы стремиться к воссоединению. Именно сила нашей системы привязанностей делает восстановление после потери таким болезненным и трудным. Хотя у нас есть сильная врожденная способность создавать связи, в нашей биологии нет ничего, что помогало бы нам справляться с разорванными связями, и это означает, что скорбь – то, чему мы должны учиться на собственном опыте.

Чтобы справиться с потерей, нам нужно найти свое безопасное убежище, почувствовать комфорт и сочувствие других. Для Вордсворта, который в детстве перенес боль утраты, мягкие, ласковые проявления природного мира своим присутствием вокруг обеспечивали ему утешение и сочувствие. Психоаналитик Мелани Кляйн ссылается на это в одной из своих работ, посвященных теме горевания и скорби. Она пишет: «Поэт говорит нам, что Природа скорбит вместе со скорбящим»[22]. Далее Кляйн объясняет, что для выхода из состояния горя человеку нужно восстановить чувство нравственной чистоты и добра в мире и в самих себе.

Когда умирает кто-то очень близкий нам, часть нас как будто тоже умирает. Мы хотим сохранить эту близость и заглушить нашу эмоциональную боль. И в какой-то момент возникает вопрос – можем ли мы снова оживить себя? Ухаживая за участком, выращивая растения и заботясь о них, мы постоянно сталкиваемся с процессами смерти и возрождения. Естественные циклы роста и увядания помогают нам понять и принять, что существует такая часть жизненного цикла, и, если мы не можем проявить свою скорбь, нас как будто охватывает вечная зима.

Помочь нам осмыслить этот опыт могут также ритуалы или другие символические действия. Но в светском и потребительском мире, в котором сейчас живут многие из нас, мы утратили связь с традиционными обрядами и инициациями, которые могли бы помочь нам сориентироваться в жизни.

Садоводство само по себе может быть формой ритуала. Уход за садом преобразует внешнюю реальность и порождает красоту вокруг нас, но также действует и внутри нас благодаря своему символическому смыслу. Сад знакомит нас с тем набором метафор, которые на протяжении тысячелетий[23] на самом сокровенном уровне формировали человеческую психику, – метафор настолько древних, что они практически скрыты в глубинах нашего мышления.

Садовничество – это то, что происходит, когда встречаются две творческие энергии – человека и природы. Это место пересечения между тем, что есть «я» и «не-я», между тем, что мы замышляем, и тем, что дает нам окружающая среда для работы. Здесь мы преодолеваем пропасть, разделяющую фантазии в нашей голове и землю под нашими ногами, и знаем, что, хоть мы не можем остановить силы смерти и разрушения, мы можем, по крайней мере, бросить им вызов.

* * *

Где-то в недрах моей памяти таилась история, которую я, должно быть, слышала в детстве и которая вспомнилась мне при написании этой книги. Это классическая сказка, в которой фигурируют король с прекрасной дочерью и женихи, просящие ее руки. Король решает избавиться от женихов, поставив перед ними невыполнимую задачу. Он объявляет, что единственный человек, который может жениться на его дочери, – это тот, кто принесет ему предмет настолько уникальный и особенный, что никто в мире не видел его раньше. Его взгляд короля, и только его, должен быть первым, что упадет на него. Претенденты, как им и положено, отправляются в далекие экзотические места в поисках того, что, как они надеются, гарантирует им успех, и возвращаются с необычными подарками, которые они сами даже не видели. Какими бы тщательно завернутыми и удивительными ни были их находки, другой человеческий глаз всегда смотрел на них раньше – кто-то либо создал эти красивые предметы, либо нашел их, как драгоценный камень, в самой глубокой алмазной шахте.

У дворцового садовника был сын, тайно влюбленный в принцессу, и он интерпретирует вызов по-своему – так, как это обусловлено его тесными отношениями с миром природы. Деревья в саду стонут под грузом орехов, и он дарит один королю вместе с парой щелкунчиков. Король озадачен таким ординарным презентом, но сын садовника объясняет, что, если король расколет орех, он увидит то, чего раньше не видела ни одна живая душа. Король, разумеется, вынужден выполнить свое обещание; так что, как и во всех хороших сказках, это история о том, как богатство и любовь соединились. Но сказка еще и о чудесах природы, которые нельзя недооценивать. Более того, это история о правах и возможностях человека, потому что природа – это то, что доступно всем нам.

Если бы в мире не было потерь, у нас не было бы мотивации творить. Как писала психоаналитик Ханна Сигал[24]: «Именно тогда, когда мир внутри нас разрушен, когда он мертв и лишен любви, когда наши близкие разбиты на части, а мы сами беспомощны в своем отчаянии – именно тогда мы должны выстроить наш мир заново, собрать его по кусочкам, вдохнуть жизнь в мертвые фрагменты, воссоздать жизнь».

Садоводство – это о том, чтобы приводить жизнь в движение, и семена, эти кажущиеся мертвыми фрагменты, помогают нам отстроить мир заново.

Именно эта новизна так притягательна в саду, где жизнь бесконечно меняет формы и перестраивается. Сад – это место, где мы можем присутствовать при его зарождении и участвовать в его создании. Это заметно даже по скромной картофельной грядке – когда мы переворачиваем рыхлую землю, на свет появляется россыпь картофеля, которую никто никогда не видел раньше.

2. Зеленая природа – природа человека

В осеннем сердце – как я мог

Мечту лелеять, что придет расцвет?

Под землю глубоко

Цветок зимой уходит…

Джордж Герберт (1593–1633), «Цветок»

Подснежники – это первый признак новой жизни в нашем саду. В этот момент понимаешь, что зима начинает сдавать свои позиции. Их зеленые побеги пробираются наружу из темной земли, а простые белые цветы – это квинтэссенция намерения начать все с чистого листа во всей его абсолютности.

Каждый февраль, перед тем как подснежники отомрут, мы делим некоторые из них и рассаживаем. Хотя большую часть года эти цветы невидимы, они растут и размножаются под землей. Местные мыши не трогают подснежники, питаясь другими луковицами в саду, позволяя цветам самозабвенно размножаться. Мне греет душу не только их количество, но и ощущение наследия – легионы подснежников, которыми сейчас покрыт наш участок, начались с нескольких ведер луковиц, пересаженных из сада матери Тома более тридцати лет назад.

Обновление и регенерация происходят в растительном мире естественным образом, в то время как восстановление нашей психики не наступает так же естественно. Хотя разум внутренне стремится к росту и развитию, в его работе есть подводные камни. Многие из наших автоматических реакций, сталкиваясь с травмами и потерями, такими как избегание, оцепенение, изоляция и навязчивые мысли, на самом деле работают против возможности исцеления.

Повторяющиеся паттерны тревожного и навязчивого мышления, возникающие при депрессии, создают порочный круг. Такого рода фиксация – это попытка ума разобраться в определенных вещах. Однако стремление решить не поддающиеся объяснению проблемы запирает нас в тупике и мешает двигаться вперед. Депрессия обладает еще одной присущей ей цикличностью: когда мы в депрессии, то воспринимаем и интерпретируем мир и самих себя гораздо более негативно, что, в свою очередь, подпитывает наше плохое настроение и усиливает желание изолироваться от всего. Истина заключается в том, что, предоставленный самому себе, разум легко заводит нас в «кроличью нору».

Я помню одну пациентку, которая задолго до того, как я начала задумываться о терапевтическом эффекте садоводства, посеяла семя в моем сознании. Кей, назовем ее так, жила со своими двумя сыновьями в квартирке с небольшим садом. Она страдала от повторяющихся приступов депрессии, порой довольно тяжелых. Ее детство было омрачено насилием и родительским пренебрежением. Во взрослой жизни женщина изо всех сил старалась выстраивать здоровые отношения и воспитывала своих сыновей в основном самостоятельно. В подростковые годы мальчики довольно часто конфликтовали, и когда они оба достаточно рано покинули дом, Кей снова впала в депрессию. Впервые за двадцать лет она вдруг оказалась в доме одна.

В ходе терапии выяснилось, что у женщины очень много негативных чувств по отношению к себе. Они возникли еще в детстве и мешали ей впускать в свою жизнь что-то хорошее, поскольку в глубине души Кей считала, что не заслуживает этого. Если что-то хорошее все же случалось, через какое-то время она начинала беспокоиться о том, что потеряет это. В результате она часто саботировала отношения и другие возможности изменить свою жизнь, тем самым пытаясь предотвратить те разочарования, которые, как она думала, неизбежно последуют. Именно так депрессия становится самоподдерживающимся состоянием, в котором безопаснее не позволять развиваться чему-то новому, не рисковать, давая себе надежду, – из страха быть загнанным разочарованием в еще большую бездну.

У квартиры Кей был задний дворик с небольшим садом, который ее сыновья за все эти годы превратили в хаос. Теперь, когда они больше не жили дома, женщина решила привести его в порядок и в последующие месяцы завела себе привычку заниматься садом. Однажды она сказала мне: «Это единственный момент, когда я чувствую себя хорошо». Это заявление было поразительным, отчасти из-за той убежденности, с которой она его произнесла, но также и потому, что до того ей было трудно обрести чувство чего-то хорошего в своей жизни.

Так что же Кей имела в виду под тем, что она «чувствует себя хорошо»? Работа в саду отвлекала ее от собственного состояния и давала ей необходимое чувство убежища. И то и другое, несомненно, было ей только на пользу. Но прежде всего возможность наблюдать за ростом и развитием растений давала ей осязаемое доказательство, реальное подтверждение того, что мир не так уж плох и она тоже не так уж плоха. Кей обнаружила, что может что-то создавать, взращивать. Садоводство не было лекарством от ее депрессии, которая была слишком застарелой для этого, но это занятие помогло стабилизировать состояние Кей и дало ей столь необходимый источник самоуважения.

* * *

Хотя садоводство представляет собой творческий акт, его не всегда высоко ценят. Чаще всего его значение низводится до «приятного» хобби, а иногда и до необязательной роскоши; и в равной степени его могут относить к одной из форм весьма прозаичного и ничем не выдающегося ручного труда. Источник такой поляризации можно проследить вплоть до Библии. Эдемский сад был столь же прекрасен, сколь и изобилен, и до тех пор, пока Адам и Ева не были изгнаны оттуда, чтобы трудиться на скудной земле, они жили в условиях идеального совершенства. Если сад – это либо рай, либо каторжный труд, где же тогда золотая середина? Где садоводство представлено как значимая и содержательная деятельность?

История святого Маврилия[25], который был епископом Анже в начале пятого века, в какой-то степени дает нам ответ на данный вопрос. Однажды, когда Маврилий служил мессу, в церковь вошла женщина и стала умолять его пойти с ней и причастить ее умирающего сына. Не осознавая срочности ситуации, Маврилий продолжил мессу, но прежде, чем он закончил, мальчик умер. Охваченный чувством вины и собственной недостойности, епископ тайно покинул Анже и сел на корабль, направлявшийся в Англию. Во время путешествия ключи от городского собора выскользнули за борт, и он воспринял это как знак того, что ему не суждено будет вернуться. В Англии он стал работать садовником у одного знатного вельможи. Тем временем жители Анже отправили отряд на поиски своего любимого епископа. В конце концов спустя семь лет они нашли особняк дворянина и столкнулись с Маврилием, когда тот выходил из сада, неся плоды для своего хозяина. Они тепло приветствовали его, и Маврилий был поражен, когда они вручили ему те самые потерянные ключи от собора, которые им чудом удалось обнаружить во время своего путешествия.

Осознав, что теперь он прощен, Маврилий возобновил свое епископское служение и впоследствии был причислен к лику святых. Он изображен на фресках в Анже и на сохранившемся фрагменте гобелена копающим сад английского дворянина, окруженный фруктовыми деревьями и цветами, а также подносящим плоды своих трудов хозяину.

Моя интерпретация истории Маврилия заключается в том, что сожаление и самобичевание, которые он переживал после смерти мальчика, разрушили его чувство собственной идентичности и вызвали определенную форму депрессивного расстройства. В течение некоторого значительного периода времени он старался примириться с тем, что считал предательством своего долга заботы о ближнем. Садоводство стало для него возможностью компенсировать чувство вины за произошедшее. В конце концов ему удалось восстановить чувство собственного достоинства (что символизирует в истории возвращение ключей), и это позволило ему вернуться к своей прежней социальной роли и вновь установить связь со своим сообществом.

Однако после смерти Маврилия его семилетняя садоводческая деятельность стала трактоваться[26] в религиозном учении как пример того, что грехи можно искупить, «выполняя свою работу в духе покаяния». Тем не менее мною история Маврилия не воспринимается как пример покаяния или самонаказания. Он не бежал в пустыню и не возделывал суровую землю, как отцы-основатели раннего христианства, и не отправился в одиночное изгнание, как святой Фока или святой Фиакр, два святых покровителя садоводства. Вместо этого он решил выращивать цветы и фрукты в мирском месте. Возможно, работая в саду дворянина, Маврилий установил свои отношения с Богом, которые не требовали чрезмерного самонаказания, но гораздо более мягким способом предлагали ему второй шанс, шанс «сделать добро» и в конечном счете вернуться к своей истинной роли в мире. Мне нравится думать, что эта история – раннее свидетельство терапевтического действия садоводства, и я стала рассматривать ее как аллегорию восстановительного потенциала садовничества.

В следующем столетии святой Бенедикт со своими «Правилами»[27], прописывающими устав монашеской жизни, официально вывел садоводство из сферы покаянного труда и утвердил святость физического труда. Постулат святого Бенедикта, предложенный впервые, был революционным не только в рамках Церкви, но и в более широком контексте – в те времена обработка земли ассоциировалась с крепостным правом и обездоленными крестьянами.

Для бенедиктинцев садоводство стало своеобразным уравнителем: никто в монастыре не был слишком великим или слишком ученым, чтобы избежать работы в саду. Это была культура заботы и почтения, в которой к инструментам садовника относились с таким же уважением, как и к сосудам в алтаре.

Это был образ жизни, в котором тело, разум и дух находились в равновесии и в котором добродетельная жизнь была выражением нашей взаимосвязи с миром природы.

После падения Рима в Европе наступили темные времена, и земля остро нуждалась в восстановлении. В Римской империи наблюдался рост крупных поместий, или латифундий, которые держались на системе рабского труда и эксплуатации земли до полного истощения. По мере того как орден Святого Бенедикта рос, росло и его влияние. Монахи присоединили к своему ордену некоторые из этих заброшенных и разрушенных поместий и приступили к их развитию, строя монастыри и возрождая земли. Восстановительная работа, которую предприняли бенедиктинцы, была важна как с материальной точки зрения, так и с духовной. Святой Бенедикт верил в неразрывную связь материи и духа и в то, что жизнь духа должна быть основана на отношениях с землей.

В типичном бенедиктинском монастыре были виноградники, фруктовые сады и участки для выращивания овощей, цветов и лекарственных трав. Были также огороженные сады, которые использовались как места для спокойного уединения во время медитации и для восстановления после болезни. Рассказ святого Бернара о садах при богадельне в аббатстве Клерво[28] во Франции датируется одиннадцатым веком и является одним из самых ранних описаний терапевтического воздействия сада. «Больной сидит на зеленой лужайке, – писал он, – и для облегчения его болей благоухание всех видов трав услаждает его ноздри… прекрасная зелень пряных растений и деревьев питает его глаза… хор разноцветных пичуг ласкает его уши… земля дышит плодородием, и сам больной глазами, ушами и ноздрями наслаждается всеми прелестями цветов, рулад и ароматов». Это поразительно чувственный рассказ о том, как черпать силы из красоты природы.

Уникальная женщина, аббатиса двенадцатого века, святая Хильдегарда Бингенская развила бенедиктинское учение дальше. Имея высокий авторитет как композитор и теолог, а также как знаток лекарственных трав, она, кроме того, разработала свою собственную философию, основанную на связи между человеческим духом и растительной силой земли, которую назвала виридитас[29]. Подобно истоку реки, виридитас является источником энергии, от которой в конечном счете зависят все остальные формы жизни. Это слово сочетает в себе два латинских слова, означающих «зеленый» и «истина». Виридитас – это источник добра и здоровья на контрасте с «аридитас», или сухостью, которую Хильдегарда считала противоположностью жизни.

Озеленяющую силу виридитас можно трактовать как буквально, так и символически. Это может в равной степени относиться как к расцвету природы, так и к энергии человеческого духа. Поместив «зеленость» в центр своего учения, Хильдегарда утверждала, что люди могут преуспевать только тогда, когда процветает природный мир. Она понимала, что существует безусловная связь между здоровьем планеты и физическим и духовным здоровьем человека, поэтому ее деятельность часто считают предтечей современного экологического движения.

В саду, полном света и энергии нового роста, зеленый пульс жизни ощущается сильнее всего. Независимо от того, понимаем ли мы мощность природной силы роста через призму веры в Бога, Матерь-Землю, биологию или сочетание всего перечисленного, налицо действие живой взаимосвязи. Садоводство – это обмен, посредством которого природа дает сбыться нашим регенеративным стремлениям, будь то превращение отходов в питательный компост, помощь насекомым-опылителям или украшение земли. Садоводство включает в себя, в том числе, и борьбу с вредителями и сорняками, чтобы проявленная забота могла затем проявиться во всем разнообразии форм – в зелени и тени, цветах и красоте, и во всех плодах земли.

* * *

Эмоциональное значение восстановления[30], как правило, упускается из виду в современном мире, однако оно играет важную роль в нашем психическом здоровье. В отличие от религиозного отпущения грехов, психоаналитический взгляд на восстановление после переживания или утраты не является черно-белым – вместо этого, подобно постоянно трудящемуся садовнику, нам на протяжении всей жизни нужно проходить через различные формы эмоционального восстановления. Мелани Кляйн впервые осознала важность этого, наблюдая за играющими маленькими детьми. Она была поражена тем, насколько часто в их рисунках и играх проявлялись или тестировались разрушительные импульсы, после чего следовали те или иные действия на восстановление, где дети проявляли любовь и заботу, – и во всем этом цикле заключался некий особый смысл.

Кляйн проиллюстрировала свои мысли рассуждениями на тему оперы Равеля под названием L’Enfant et les sortilèges («Дитя и волшебство»)[31]. По сюжету, основанному на рассказе Колетт, мать отправляет своего маленького сына в комнату за отказ делать домашнее задание. Там мальчик впадает в ярость и с наслаждением громит свою комнату, достается и домашним животным. Внезапно комната будто оживает, и ребенок начинает ощущать угрозу и тревогу.

Появляются две кошки и выводят мальчика в сад, где дерево стонет от боли из-за пореза, который был сделан накануне. Мальчик начинает испытывать жалость и прижимается щекой к стволу дерева, и тут перед ним предстает стрекоза, подругу которой он недавно поймал и убил. Ребенок начинает понимать, что насекомые и животные в саду относятся друг к другу с трепетом и любовью. Внезапно завязывается драка: некоторые из животных, которых мальчик ранее обидел, начинают мстить, кусая его. В драке получает ранение белка, и ребенок инстинктивно снимает шарф, чтобы перевязать ее раненую лапу. Благодаря этому акту заботы мир вокруг него преображается. Сад перестает быть враждебным местом, и животные поют ему о его доброте, помогая вернуться в дом и помириться с матерью. Как писала Кляйн: «Он вернулся в гуманный мир помощи».

Детям нужно видеть положительное подтверждение собственных действий в окружающем мире, а кроме того, им нужно верить в свою способность любить. То же самое относится и ко взрослым. Но когда нас засасывает воронка гнева и негодования, как этого маленького мальчика, нам довольно трудно отпустить обиды, особенно если на кону наша гордость. То, что в конечном счете позволяет этим чувствам трансформироваться, возвращая нам импульсы доброты и заботы, – больше напоминает что-то мистическое, и иногда это происходит не напрямую. Обстановка в саду помогла маленькому мальчику развить чувство сострадания, заставив его осознать уязвимость и взаимосвязь всех форм жизни, и тогда он смог наладить отношения со своей матерью. Восстановление благородных и отзывчивых чувств формирует круг добродетели, который ведет к надежде вместо гнева и отчаяния. Это свойство нашей психики является аналогом циклу жизни в природе, в ходе которого разрушение и распад сменяются возрождением и обновлением.

Растения гораздо менее сложны и не столь недоброжелательны, как люди, и потому работа с ними может помочь нам воссоединиться с нашими животворящими импульсами. Для моей пациентки Кей садоводство стало способом выражения ее чувств пестования и заботы, на которые не влияли непредсказуемость и сложность человеческих отношений. Когда вы находитесь в саду, уровень жизненного фонового шума снижается, и можно убежать от мыслей и суждений других людей о вас. Пространство сада дает больше свободы для того, чтобы быть довольным собой. Это освобождение от межличностной сферы жизни может, как это ни парадоксально, стать способом воссоединения с нашей человечностью.

Так же, как и с воспитанием детей, в саду мы никогда полностью не контролируем ситуацию. Садовник может обеспечить условия для роста растений, остальное же зависит от жизненной силы саженцев, которые будут расти каждый по-своему и в свое время. Но это не значит, что нужно пускать все на самотек: забота и уход требуют от садовника особой формы внимания, настройки, чтобы замечать мелкие детали. Растения очень чувствительны к окружающей среде, и, конечно же, существует множество различных переменных факторов – температура, ветер, дождь, солнце и вредители. Многие растения, несмотря ни на что, справляются с этим, но хороший уход за садом подразумевает внимательное отношение к ним, бдительность за их состоянием и нуждами.

Возделывая землю, мы культивируем бережное отношение к миру, вопреки тому, что позиция неравнодушия и заботы, как правило, не особо поощряется в современном мире. Культура «не ремонтируй, а замени» в сочетании с изолирующими нас от реальности социальными сетями и быстрым темпом городской жизни породила ценности, которые обесценивают заботу и бережное отношение ко всему. Забота давно перестала быть в центре нашей жизни, что сейчас превратилась, как недавно заметила эколог и общественный активист Наоми Кляйн, в «радикальную идею»[32].

И дело здесь не только в ценностях – в современном мире существуют реальности, которые работают против подобных побуждений. Наши машины стали слишком технически сложными для большинства людей, чтобы даже подумать об их ремонте. Кроме того, мы привыкли к постоянной оценке через отзывы и «лайки», уведомления о которых каждую минуту приходят на наши смартфоны и прочие устройства. Происходит обесценивание более медленных ритмов естественного течения времени – не только растений, но и наших физических и ментальных процессов. Эти ритмы не соответствуют менталитету «быстрого решения», который стал доминировать в большинстве областей современной жизни.

Подобное давление проявляется и в виде спроса на услуги и программы лечения, которые обещают стремительные результаты, как будто можно вмиг восстановить психическое здоровье. Хотя выявление дезадаптивных мыслей или неоправданных чувств может помочь нам понять проблему и тем самым сразу снизить тревожность, все равно потребуется много месяцев, чтобы сформировать нейронные связи, которые сопутствуют длительным изменениям. В более сложных ситуациях нам не только нужно ждать, пока они сформируются, но и необходимо сначала достичь той точки, когда мы действительно хотим, чтобы они возникли. Несмотря на наше острое желание перемен и постоянные мысли о том, что мы этого хотим, перспектива их наступления почти всегда вызывает у нас сильное беспокойство.

Самая распространенная метафора, используемая в наши дни для описания мозга, – это компьютер. Такое сравнение только подкрепляет идею о том, что можно быстро исправить любую ситуацию. Физическая структура мозга уподобляется аппаратному обеспечению, разум – программному обеспечению, и к функционированию нашего ума применяются такие термины, как «софт», «модуль» и «приложение». Неразвитый мозг младенца иногда даже сравнивают с базой данных, ожидающей ввода информации. Эта метафора «мозг как компьютер» вводит в заблуждение, поскольку согласно ей можно отделить наше аппаратное обеспечение от программного. Такая тесная связь этих двух понятий в данном случае делает их фактически неразделимыми. Переживания, мысли и чувства постоянно формируют наши нейронные сети, а они, в свою очередь, влияют на то, как мы думаем и чувствуем. Но настоящая проблема представленной метафоры заключается в том, что она отделяет нас от природы и нашего естества.

* * *

Идея о том, что мы можем культивировать душу или собственное Я, как сад, восходит еще к древним временам, и современная наука все чаще использует данную метафору в отношении мозга. Так происходит замена одной метафоры на другую, поскольку для человеческого мозга образность – удобный способ переработки информации. Кроме того, сравнение «мозг – сад» более точно. Клетки, которые формируют наши нейронные сети, растут в форме древовидных ветвящихся структур и первоначально были названы дендритами по аналогии с греческим словом, обозначающим дерево, из-за их визуального сходства с ним. Кроме того, как было недавно обнаружено, нейронные структуры и растения растут в соответствии с действием одних и тех же трех математических законов[33]. Существует и более глубокое сходство – в мозгу происходят активные процессы «обрезки и прополки», которые поддерживают здоровье наших нейронных сетей, и осуществляются они группой клеток, которые функционируют как постоянные садовники мозга.

В самом начале жизни мозг представляет собой дикую, невозделанную местность из более чем 500 миллиардов нейронов. Чтобы развиться в зрелый мозг, 80 процентов этих клеток необходимо удалить, чтобы освободить место оставшимся клеткам для создания рабочих связей и сложных сетей. Этот процесс порождает уникальную модель взаимодействия, которая делает нас теми, кто мы есть. Мозг развивается в раннем возрасте в соответствии с воспитанием, в результате любви, заботы и внимания, которые получает ребенок. По мере того как нейроны мозга активизируются в ответ на переживания, связи между соседними нейронами либо усиливаются, либо ослабевают. Место их контакта между собой, известное как синапс, представляет собой крошечный промежуток, через который проходят химические вещества мозга – нейротрансмиттеры, чтобы соединиться с рецепторами на другой стороне. Со временем неиспользуемые синапсы удаляются, а те, которые используются регулярно, укрепляются и приобретают пространство для роста.

Нейронные сети в нашем мозге формируются и перестраиваются на протяжении всего жизненного цикла. Способность нейронных связей изменяться подобным образом называется пластичностью – термин, который происходит от греческого слова plassein, означающего «придавать форму» или «формировать», однако в наши дни он приобрел негативное определение как что-то неестественное. Когда это явление было впервые обнаружено в 1950-х годах, никто не имел еще ни малейшего представления о том, как происходит формирование нейронных сетей в мозге. Это оставалось загадкой до тех пор, пока не была раскрыта роль микроглиальных клеток. Данные клетки, которые являются частью иммунной системы, составляют одну из десяти видов клеток головного мозга. Раньше считалось, что они остаются пассивными до тех пор, пока их не активирует инфекция или травма, но сейчас есть подтверждения, что они появляются у эмбриона всего через несколько дней после зачатия и с самого начала участвуют в том, как мозг развивается и восстанавливается.

Эти специализированные клетки очень мобильны[34], и когда они проникают в наши нейронные сети, то проводят своеобразную инвентаризацию и убирают слабые связи и поврежденные клетки. Большая часть этой активности происходит во время сна, когда активность мозга падает и дает микроглии возможность выполнять свою работу – ее мембранные рецепторы и пальцевидные отростки распознают и удаляют токсины, уменьшают воспаления и сокращают избыточное количество синапсов и клеток.

Последние разработки в области высокочувствительных методов визуализации[35] позволили наблюдать микроглии в действии, и похоже, что каждая из них стремится обрабатывать свой собственный участок нейронной территории. Как истинные садовники, они не только пропалывают и очищают, но также помогают нейронам и синапсам мозга расти. Этот процесс, известный как нейрогенез, возможен благодаря протеинам, получившим название «нейротрофический фактор головного мозга», или BDNF. Протеины выделяют микроглии и другие клетки мозга. Их воздействие на нейроны[36] сродни воздействию удобрения. Низкий уровень BDNF приводит к истощению нейронных сетей, и считается, что он непосредственно связан с возникновением депрессии[37]. Уровень BDNF можно повышать с помощью различных форм стимуляции, будь то физические упражнения, игры или социальное взаимодействие.

Постоянный процесс прополки, формования и удобрения сохраняет мозг здоровым на клеточном уровне. Активность микроглии иллюстрирует один из фундаментальных законов, управляющих жизнью, – здоровье не является пассивным процессом. То, что случается на микроуровне, происходит и на макроуровне. Разум тоже нуждается в возделывании. Наша эмоциональная жизнь сложна, и ей необходимы постоянный уход и перестройка. Форма, которую это примет, будет разной для каждого из нас, но принцип един – чтобы противостоять негативным и разрушительным силам, нам необходимо развивать заботливый и творческий подход к жизни. И прежде всего нам нужно осознать, что нас подпитывает.

* * *

Как вид мы возникли в саваннах Африки[38], и в ходе эволюции наша нервная и иммунная системы выработали реакции на различные аспекты природного мира: количество солнечного света, которое мы получаем; виды микробов, которые нас атакуют; количество зеленой растительности вокруг нас и виды активности, которые мы выполняем. Значение всех этих вещей мы проясним дальше, но уже сейчас можно сказать, что интуитивное прозрение Хильдегарды о существовании связи между процветанием растений в природе и процветанием человека оказывается верным. Когда мы работаем с окружающей нас природой, мы работаем с природой внутри нас. Именно поэтому люди чувствуют себя полными жизни и энергии на природе, а садоводы утверждают, что именно среди грядок и клумб обретают спокойствие и бодрость; потому время, проведенное среди растительности, пробуждает те свойства человеческой природы, которые направлены на поиск связей и взаимодействия.

Когда в рамках своего исследования я стала посещать группы терапевтического садоводства, то получила четкое представление обо всех этих преимуществах. Во время одного из таких визитов я познакомилась с женщиной по имени Грейс, которая страдала от тревожности и почти год была участницей небольшого проекта по садоводству. Около десяти лет назад, в возрасте двадцати с небольшим лет, она пережила ряд печальных и драматичных событий, кульминацией которых стала смерть ее матери. После этого у Грейс развилась депрессия и начались приступы паники. Хотя прописанные лекарства и помогли стабилизировать некоторые из ее симптомов, жизнь женщины становилась все более изолированной и ограниченной. Ее тревога не давала ей даже выйти в магазин на углу, и она проводила большую часть времени дома, загнанная в ловушку низкой самооценки, чувствуя, что ничего уже не изменится.

Грейс никогда раньше не занималась садоводством, и вдруг ее психиатр предложил ей такой вариант активности. Ей было трудно представить, что это может быть полезно. Женщина не была уверена, стоит ли ей участвовать, но когда оказалась в саду, то сразу же прониклась его спокойствием. «Здесь нет шума и суеты, – сказала она. – Это успокаивает меня».

Ей нравился тот факт, что на участке не заставляли заниматься грядками; можно было просто посидеть и расслабиться, если ей хотелось именно этого. Однако, когда вскоре Грейс все-таки присоединилась к активным занятиям, движущая сила группы увлекла ее за собой. Общие задачи способствуют сплочению, но природа тоже играет определенную роль – на свежем воздухе люди гораздо больше расположены к коммуникации. Это означает, что психологические, социальные и физические преимущества садоводства идут рука об руку.

Ощущение поддержки со стороны посещавших группу людей имело огромное значение для Грейс. Ей также понравилось, что садовод-психотерапевт подсказал направление работы в саду, которое подойдет именно ей. Это придало женщине уверенности. С одной стороны, это, казалось бы, простая демонстрация практических навыков, но для того, кто застрял в своих переживаниях, как Грейс, таким образом на подсознательном уровне передается важное послание – изменения и обновление возможны, и она может помочь чему-то расти.

Когда со временем растения вырастут – а они обязательно вырастут, – тогда увидеть будет означать поверить. И наша еда – это тоже результат деятельности веры. Потому что когда вы готовите и разделяете с другими выращенные плоды, то получаете возможность распробовать их по-настоящему, и в этот момент вы понимаете, что произошло что-то хорошее. Как сказала Грейс: «Очень важно видеть процесс от начала до конца и знать, что вы приложили свои усилия к тому, чтобы эти плоды выросли». Приготовление пищи и совместная трапеза стали для нее новым опытом, как и вкус свежевыращенных продуктов. В первый раз, когда женщина попробовала сладкую кукурузу, только что собранную в огороде и приготовленную, она была поражена тем, насколько та была вкусной и сочной. Она вспомнила, как однажды, когда вместе с остальными участниками она убирала посуду после совместной трапезы, вся группа начала петь и танцевать в спонтанном порыве радости.

Грейс была удивлена тем, насколько она увлеклась выращиванием растений и сколько удовольствия и удовлетворения получает, видя, как саженцы цветут и плодоносят. Может показаться, что забота о чем-то помимо самого себя истощит вашу энергию, – и Грейс, в общем-то, так и предполагала ранее.

Из-за акцента на самосовершенствовании и «инвестициях в себя» любая забота может казаться утомительной активностью, поскольку она требует вложения усилий во что-то другое, помимо нас самих.

Хотя нельзя отрицать, что есть определенные формы ухода и заботы, которые могут забирать силы, тем не менее подобная деятельность связана с важными наградами, которые мы получаем на нейрохимическом уровне. Чувство спокойствия и удовлетворения, сопровождающее взращивание, пестование и заботу, приносит пользу как дарящему, так и получающему. На это повлияли очевидные эволюционные причины. Антистрессовый и антидепрессивный эффект этих приятных ощущений возникает благодаря действию «гормона доверия и привязанности» окситоцина и высвобождению бета-эндорфинов – естественных опиоидов мозга. «Это мне так помогает, – утверждает Грейс. – Это совершенно новое чувство. Пока я там, я словно нахожусь в другом мире».

Это ощущение «другого мира» связано не только с переживаниями, обусловленными взращиванием и заботой, но и с успокаивающим эффектом погружения в природу, а также деятельностью в кругу единомышленников – посадкой, сбором урожая, совместными трапезами. Подобный проект в какой-то степени воспроизводит простую общинную жизнь на земле, которая была свойственна нашему виду на протяжении большей части его существования. Грейс посещает садоводческий проект раз в неделю, и благодатное чувство, которое она испытывает там, остается с ней в течение нескольких последующих дней. Если, находясь дома, она начинает чувствовать беспокойство, то возвращается мыслями в сад; полезно даже просто думать о своем «безопасном убежище». «Как будто теперь у меня в голове появилось спокойное место», – говорит она. Теперь женщина может без труда самостоятельно добраться до местного магазина и даже начинает заниматься другими делами, для которых требуется куда-то выбраться. Когда я разговаривала с ней, она только что записалась на второй курс. У нее не было сомнений в том, насколько это помогло ей. «Это 11 из 10», – сказала она мне, хотя я и не просила ее давать оценку своему опыту в проекте.

* * *

Идея о том, что сады и природа в целом могут помочь людям вернуться к безмятежной жизни и даже исцеляться от психических заболеваний, впервые прозвучала в Европе в восемнадцатом веке[39]. Именно тогда такие реформаторы, как британский врач Уильям Тьюк, развернули кампанию против ужасных условий и жестокого обращения, которым обычно подвергались психически больные. Тьюк верил, что сама окружающая среда может быть целебной, и в 1796 году в сельской местности недалеко от Йорка построил приют, известный как «Убежище» (или «Ретрит»). Вместо того чтобы держать пациентов «в ежовых рукавицах», им разрешали свободно бродить по территории или предлагали различные формы полезных работ, включая садоводство. Задуманный как «тихая гавань, в которой потрепанный баркас может найти безопасный причал и все необходимое для починки»[40], подход к лечению в «Убежище» был основан на доброте и уважении человеческого достоинства. Вскоре вслед за этим последовала эпоха, когда приюты стали строиться в парковых зонах, с садами и теплицами, где пациенты могли проводить часть дня, выращивая цветы и овощи.

В 1812 году по другую сторону Атлантики Бенджамин Раш, американский врач, бывший одним из отцов-основателей Соединенных Штатов, опубликовал руководство по лечению психических болезней. В нем он отметил, что пациенты с психическими заболеваниями[41], которые работали на территории приюта, рубя дрова, разводя костры и копаясь в саду в счет платы за свое лечение, часто выздоравливали быстрее остальных. И напротив, у людей с более высоким социальным статусом наблюдалась тенденция «влачить свое существование в стенах больницы».

Даже в двадцатом веке многие психиатрические лечебницы продолжали иметь большие огороженные сады, в которых пациенты выращивали цветы, фрукты и овощи, использовавшиеся в больнице.

В 1950-х годах методы лечения психических заболеваний радикально изменились благодаря появлению новых и мощных лекарств. Основное внимание сместилось в сторону медикаментозного лечения, а роль окружающей среды свелась к минимуму, в результате чего у нового поколения построенных больниц практически отсутствовали зеленые насаждения вокруг.

Мы вернулись к исходной точке. Уровни депрессии и тревоги возросли, стоимость лекарств увеличивается. Это, в сочетании с растущим количеством доказательств благотворного воздействия природы, придает садоводству и другим формам ухода за зелеными насаждениями новый импульс. Социальные назначения[42] – это недавно предложенная инициатива[43], которая позволяет врачам общей практики назначать пациентам курс садоводства или упражнений на свежем воздухе вместо лекарств или параллельно с их приемом. В наши дни политика Англии в области здравоохранения направлена на то, чтобы такого рода общественные инициативы стали более распространенными. Врач общей практики Уильям Берд[44], который был соредактором недавно опубликованного Оксфордского учебника по окружающей среде и общественному здоровью (Oxford Textbook of Nature and Public Health), является решительным сторонником «зеленого здравоохранения». Основываясь на имеющихся данных, он подсчитал, что на каждый 1 фунт стерлингов, которые Национальная служба здравоохранения потратит на создание оздоровительного проекта по садоводству и озеленению, может прийтись экономия[45] в 5 фунтов стерлингов из тех сумм, что тратятся на здравоохранение сейчас. Как он выразился, в настоящее время «люди живут в состоянии оторванности от природы и друг от друга».

Терапевтическое садоводство обычно основано на принципах органического земледелия. Основное внимание уделяется рациональному землепользованию и экоустойчивости, а также психологической устойчивости, которая достигается за счет предоставления людям того, что им нужно для внутреннего роста. Когда британская благотворительная организация Mind провела крупномасштабный опрос[46] об опыте участия людей в различных «зеленых» мероприятиях, включая «зеленые спортзалы»[47] и садоводство, было обнаружено, что 94 процента заявили о полезном влиянии этих инициатив на их психическое здоровье.

Результаты исследований, проведенных за последние несколько десятилетий[48], показали, что садоводство повышает настроение и самооценку, а также помогает облегчить депрессию и тревогу. В этих исследованиях приняли участие люди, сознательно выбравшие работу в саду, а значит, они не соответствуют самым высоким стандартам клинических испытаний, где пациентов случайным образом распределяют на тот или иной вид лечения[49]. Однако недавно группе датских исследователей удалось преодолеть эту проблему. В их исследовании пациенты с диагнозом «стрессовое расстройство» были произвольным образом распределены по двум разным группам.

Одна группа прошла хорошо зарекомендовавший себя десятинедельный курс когнитивно-поведенческой терапии (КПТ), в то время как другая группа приняла участие в равной по длительности программе по садоводству. Десять недель садоводства по несколько часов в неделю – это не так уж много, но даже за такой короткий период эти занятия дали те же положительные результаты, что и хорошо научно обоснованная программа КПТ. Исследование, опубликованное в британском журнале по психиатрии в 2018 году, стало первой работой по садоводческой терапии, когда-либо опубликованной в этом журнале, а значит, садоводство завоевывает доверие в медицинском мире. Какими бы важными они ни были, подобные исследования не могут охватить весь спектр полезных эффектов от терапевтического садоводства, поскольку он затрагивает эмоциональные, физические, социальные, профессиональные и духовные аспекты жизни. В этом, конечно, его сила, но это также затрудняет его изучение. Кроме того, научные исследования ввиду необходимости проводятся за короткий срок, а для многих людей, таких как Грейс, вероятно, потребуется больше времени, чтобы эффекты обрели устойчивый характер. На самом деле, чтобы мы могли извлечь выгоду из наблюдения за развитием растения, нам нужно пережить весь цикл роста целиком, от начала и до конца, в течение всего сезона.

Одним из самых продолжительных и успешных проектов по садоводческой терапии в Великобритании являются сады Брайдуэлл Гарденс в Оксфордшире. В них люди могут находиться до двух лет. Пациенты-садовники, участвующие в проекте – здесь их называют преимущественно садовниками, а не пациентами, – это люди, которые, как правило, имеют серьезные и длительные проблемы с психическим здоровьем. Довольно часто они социально изолированы и отождествляют себя со своей болезнью. Обычно на протяжении года в саду и на огороде здесь заняты около семидесяти-восьмидесяти человек, большинство из которых посещают занятия два раза в неделю. Садоводство – обычная деятельность, не связанная с больницами или клиниками, не говоря уже о болезни, поэтому ее «ординарность» сама по себе нормализует состояние человека. Работа с естественной силой роста направлена на то, чтобы культивировать и питать добрые проявления и мышление. Постепенно развивая это понимание, садовники в Брайдуэлле приходят к осознанию, что они могут делать то же самое в своей собственной жизни и что нет необходимости тащить все плохое в будущее. Данные показывают, что после завершения этой программы около 60 процентов участников устраиваются на работу, оплачиваемую или волонтерскую, или идут учиться. Остальная часть садовников вносит различные позитивные изменения в свою жизнь, например начинает новую деятельность или присоединяется к какой-либо местной общественной группе. Учитывая, с чего они начинали, эти изменения можно считать весьма значительными.

Брайдуэлл располагается в большом саду, окруженном стеной, в сельской местности Котсуолда. Как и монастырские сады бенедиктинцев, он поделен на несколько рабочих зон, включая собственный виноградник, а некоторые части сада устроены как места для покоя и отдыха. Здесь также есть столярная мастерская и кузница. Железные ворота на входе в сад были сделаны в этой кузнице несколько лет назад из старых садовых лопат и вил, являя собой гениальный образец работы по вторичному использованию отходов.

Сотрудники заметили, что занятия в кузнице под руководством опытного кузнеца могут быть особенно полезны для людей, которые сталкивались с насилием и жестоким обращением в начале своей жизни. Это своеобразный вид очищения, где прорабатываются эмоции и конфликты, которые трудно выразить словами. Поскольку одним из сильнейших факторов, определяющих наше психическое здоровье, является то, как мы справляемся со своими негативными чувствами и переживаниями, этот эффект в рамках терапии очень важен.

Зигмунд Фрейд называл это сублимацией[50], и она может возникнуть в результате любого вида преобразующей и творческой деятельности. В физической химии реакция сублимации заключается в переходе из одного состояния в другое, например из твердого в газообразное, без прохождения промежуточной жидкой стадии. Художник, утверждал Фрейд, делает нечто подобное: он берет грубые инстинкты и сильные эмоции и превращает их в произведения, обладающие эстетической ценностью.

Есть много способов, с помощью которых гнев, горе и разочарование могут быть сублимированы или направлены в творческое русло, и садоводство – один из них. Перекопка почвы, обезлесение и вырывание сорняков – все это формы ухода, при которых разрушение может быть использовано на благо роста. Позволяя выпустить большое количество агрессии и избавляя от тревог, обработка земли воздействует как на внутренний ландшафт, так и на внешний; это, по своей сути, действие преобразующего характера.

* * *

Только повернувшись лицом к своей печали, мы можем справиться с ней, но связанная с этим боль заставляет нас порой прибегать к другим решениям. Мисс Хэвишем в книге Чарльза Диккенса «Большие надежды»[51] отказывается скорбеть, вместо этого культивируя в себе обиду. Когда ее бросают в день свадьбы, она останавливает часы, задергивает плотные шторы, блокируя доступ дневного света, и запирается в доме. Сатис-Хаус становится мавзолеем разбитых мечтаний. Свадебный торт остается на столе, как гниющий труп, из которого растет большой черный гриб, населенный пауками с пятнистыми ногами.

Это особенность человеческой природы – мы способны превратить что-то хорошее во что-то плохое, а затем наслаждаться этим.

Молодая воспитанница мисс Хэвишем, Эстелла, не просто растет под опекой женщины, она зреет, как понимает Пип, «для того, чтобы стать оружием мести мисс Хэвишем всем мужчинам». Вместо любви и сострадания в сердце Эстеллы поселились презрение и безразличие.

Сад в Сатис-хаусе превратился в «дикую местность, заросшую переплетшимися сорняками», но Диккенс ясно дает понять, что это отнюдь не возврат к естественной природе. Когда Пип бродит по «заброшенному и запущенному» саду, он встречает «отвратительную груду протухших капустных кочерыжек», а затем нечто еще более гротескное – несколько рам для выращивания дынь и огурцов, которые «в своем упадке, казалось, еще делали слабые попытки произвести на свет хилые ростки среди развалившихся старых шляп и ботинок, и где время от времени плодились сорняки к вящему удовольствию какой-нибудь старой, помятой кастрюли».

Естественная сила роста в саду, как и в сознании его владельца, извращена, все приходит в запустение без обновления.

Во время своего последнего визита в Сатис-хаус Пип осознает, до какой степени годы размышлений в затворничестве превратили «отвергнутую привязанность и уязвленную гордость» мисс Хэвишем в «манию монстра». Он также осознает, что «закрывшись от дневного света, она закрыла для себя бесконечно большее: в своем уединении она изолировала себя от тысячи естественных и целебных воздействий». Если бы только она взяла в руки секатор – тогда вся эта месть могла бы пойти на преображение ее сада. Вместо этого женщину поглощает обида, ее пожирает внутренний огонь, а затем сгорает дотла и Сатис-хаус.

В конце романа Пип и Эстелла случайно встречаются на том месте, где когда-то стоял Сатис-хаус. Пип замечает, что среди обломков «старый плющ вновь пустил свои корни, зеленея на низких и тихих грудах руин». Благодаря этому маленькому знаку обновления природы мы чувствуем, что жизнь Пипа и Эстеллы, возможно, разрушена не до конца.

3. Семена и вера в себя

«Мне непременно нужны семена.

Мне нужно сейчас же купить семена.

Ничего еще не посажено.

Земля моя совершенно бесплодна».

Вилли Ломан из пьесы Артура Миллера «Смерть коммивояжера» (1949)

Когда мы говорим о взращивании саженцев, то эмоциональное вознаграждение, получаемое нами в результате небольшого вложения сил, может быть несравнимо больше. Понимаю, что прозвучит нелепо, но я считаю выращенную на нашей грядке спаржу собственным продолжением, поскольку это растение начало свою жизнь, еще будучи маленьким пакетиком семян в моих руках. По той же причине я испытываю трепет, когда каждую весну распускаются мои примулы-аурикулы. Я добавляю их в десерты – отвариваю сладкие цветы и присыпаю сахарной пудрой. Они получаются настолько аппетитно-вкусные, что я не могу сдержать своего восторга, и это чувство усиливается от осознания того, что когда-то я сыграла определенную роль в их появлении в нашем саду. Эти цветы – некая форма волшебства, которая приехала к нам домой в коричневом конверте с цветочной выставки в Челси.

Да, и спаржа, и примулы-аурикулы требуют терпения и настойчивости – это правда, но посейте горсть семян тыквы, и с большой долей вероятности по осени эти семена дадут больше, чем вы сможете съесть. Эта способность природы к изменению – настоящее чудо, и оно нигде в нашем саду не не проявляется так ярко, как в урожае тыкв, который наша компостная куча дает каждый год, и все это из нескольких семян и отходов.

Садоводство, в отличие от других творческих занятий, таких как живопись и музыка, более доступно, поскольку обеспечивает вам успех еще до того, как вы успели начать; семя внутри уже несет весь свой потенциал – садовник просто помогает ему раскрыться.

Психологическое значение этого я поняла во время работы с проектом по озеленению, проводимым в тюрьме. Тогда я брала интервью у одного из участников, назовем его Сэмюэль. В течение последних тридцати лет он практически постоянно сидел в тюрьме, главным образом за преступления, связанные с наркотиками, выходя на свободу лишь ненадолго и попадая за решетку вновь. С жидкими седыми волосами и лицом, изборожденным морщинами, он выглядел побежденным жизнью и обстоятельствами, а когда он говорил о своей семье, я видела, насколько его гложет чувство стыда и собственной несостоятельности. Сэмюэль знал, что подвел их, и чувствовал, что они потеряли всякую веру в его способность изменить свою жизнь и быть честным человеком.

В этот раз его пребывание в тюрьме отличалось от предыдущих. На территории тюрьмы проводился проект по садоводству, и Сэмюэль, весьма далекий от этого, решил попробовать. Он рассказал мне о телефонном разговоре со своей восьмидесятилетней матерью, который состоялся за несколько дней до нашей с ним встречи, вскоре после сбора урожая тыквы, которую он помогал выращивать. Впервые за десятилетия у него были позитивные новости – то, чем он гордился. В разговоре с ним его мать вспомнила о собственных занятиях садоводством, и, рассказывая о цветах тыквы, которые ей всегда нравились, он почувствовал, как связь между ними восстанавливается: «Для нее было радостью слышать меня и при этом не беспокоиться обо мне».

Казалось, что все в прошлом Сэмюэля было против него, но урожай тыквы стал первым весомым доказательством того, что в нем что-то могло измениться. Как он выразился: «Если ничего не меняется, то ничего и не изменится; значит, нужно что-то менять собственными руками. И я решил включиться». Вновь обретенное чувство возможностей, которое он открыл для себя в саду, вылилось в то, что он записался на стажировку по садоводству, которую планировал начать, как только его освободят.

* * *

Любой новичок в садоводстве неизменно беспокоится о том, будут ли благополучно расти его растения. Но когда новая жизнь проклевывается и мы становимся свидетелями постепенного роста, какими же вдохновленными мы себя чувствуем! В основе этого переживания, придающего нам силы, мне кажется, лежит определенный феномен – людей привлекает наблюдение за ростом чего-либо.

Если вы уже опытный садовод, то за постоянной работой с землей легко забыть о магии неожиданности, подкрепляющей этот феномен. Однако я не думаю, что это волшебство когда-нибудь исчезает полностью. Недавно я столкнулась с подтверждением этому в действиях своего мужа Тома. Несколько саженцев древовидных пионов, которые он посеял почти три года назад, вдруг проросли в лотке, и с ухмылкой на лице, словно мудрый и проницательный садовод, он произнес: «Это еще одно доказательство того, что всегда стоит подождать».

В книге Майкла Поллана[52] «Вторая натура» (“Second Nature”) описывается детское воспоминание автора, в котором можно увидеть этот феномен в действии. Поллану четыре года. Он в семейном саду, прячется в кустах. Осматриваясь, мальчик замечает «испещренный штрихами зеленый мяч, висящий в переплетении лоз и широких листьев». Это арбуз. Он пишет, что при этом испытал чувство «сродни нахождению сокровища», но в то же время гораздо грандиознее этого. Он объясняет: «Затем я осознаю связь между этим арбузом и семечком, которое я посадил или, лучше сказать, выплюнул и закопал за несколько месяцев до этого: Я сделал это возможным! На мгновение я разрываюсь между тем, чтобы оставить арбуз дозревать, и нарастающим желанием рассказать о своем достижении: это должна увидеть мама. Поэтому я разрываю стебель, крепящий арбуз к лозе, беру его на руки и бегу к дому, крича во все горло»[53]. Арбуз «весит тонну», и то, что происходит дальше, похоже на одну из тех мелких трагедий, которыми изобилует жизнь. Как только Майкл подбегает к ступенькам позади дома, он теряет равновесие, арбуз падает на землю и взрывается.

Слова, которые бросились мне в глаза, когда я читала этот отрывок, были: «Я сделал это возможным». Мальчишеская убежденность Поллана и испытанный им прилив гордости поражают – и это то, что мы все можем почувствовать, если нам повезет. Такие драгоценные моменты важны как во взрослой жизни, так и в детстве, эти чувства присутствуют в мальчике Майкле Поллане, мчащемся к дому, и в телефонном звонке Сэмюэля своей матери из тюрьмы. Отмечая, насколько значимыми могут быть подобные моменты, Поллан говорит, что волнение, которое он испытал, обнаружив, что случайно вырастил арбуз, явилось причиной, приведшей его в садоводство, которому затем он посвятил большую часть своей жизни.

Психоаналитик Марион Милнер[54] открыла для себя творческую силу феномена роста, когда училась рисовать, о чем она написала в книге «О том, как не уметь рисовать» (“On Not Being Able to Paint”). Дональд Винникотт, который всю свою жизнь верил в важность творчества, развил мысль Милнер дальше. Благодаря творческому прозрению он пришел к выводу, что ребенок не только является центром своего собственного мира[55], но и чувствует, что сам создал его. Таким образом, когда мать реагирует на ребенка в тот же самый момент или вскоре после того, как у того возникает желание близости к ней, ребенок может испытывать мимолетное чувство, что он или она создали мать, а не наоборот – таков размах младенческой омнипотенции!

Хотя мы никогда не сможем получить доступ к субъективным переживаниям самого раннего этапа жизни, чтобы подтвердить или опровергнуть эту идею, мы видим, насколько маленьким детям нравится верить в то, что они более могущественны, нежели это есть на самом деле. Эту иллюзию нужно разрушать очень осторожно, поскольку она составляет основу веры в себя. Слишком сильно и слишком рано – плохо, потому что тогда чувство малости и уязвимости у ребенка может стать для него сокрушительным открытием. Однако это не означает, что данную иллюзию нужно явным образом поощрять, ее нужно лишь слегка поддерживать. Мы видим, как она проявляется в детских воображаемых играх, которые компенсируют чувство беспомощности ребенка и позволяют ему испытать «радость от того, что они являются причиной»[56] происходящего. Тем не менее иллюзия, а также чувства, ею порождаемые, проявляются не только в детстве. Винникотт и Милнер пришли к выводу, что многие из наших самых богатых и вдохновляющих переживаний во взрослом возрасте связаны с аналогичным чувством творческой иллюзии.

В выращивании семян и происходящем при этом взаимодействии между разумом и природой мы можем испытать нечто похожее на эту иллюзию. В процессе создания условий для роста чего-либо есть некая тайна, и мы можем претендовать на свою часть в этой тайне. Существует даже название для описываемой мною иллюзии: мы называем талант человека к выращиванию и возделыванию «зелеными пальцами». Я думаю, что эта иллюзия занимает центральное место в той жизненно важной связи, которая существует между людьми и растениями. Она способствует тому огромному удовлетворению, которое мы получаем от влияния на происходящее, а также той радости, которую мы испытываем, будучи причиной.

* * *

Смысл явления, которое Винникотт называл «достаточно хорошей матерью»[57], состоит в постоянной поддержке этой иллюзии. Будучи не совсем совершенной (например, не всегда доступной), мать позволяет ребенку испытывать небольшие разочарования, которые сопровождаются зарождающимся осознанием того, что магического контроля над реальностью у него не существует: «Конечная задача матери, – писал Винникотт, – постепенно разочаровывать младенца, но надежды на успех обречены, если сначала она не предоставит достаточные возможности для появления самой иллюзии»[58].

Такой процесс «содействия», как назвал его Винникотт, обеспечивает среду, в которой ребенок может вырасти в самого себя, не подвергаясь преждевременному осуждению или давлению быть тем, каким его хочет видеть кто-то другой. Задачи психотерапии Винникотт понимал подобным образом и даже использовал аналогию с садоводством, чтобы проиллюстрировать это. Возражая против жестких методов конкретного коллеги-психоаналитика, он писал: «Если проводить аналогию с выращиванием нарцисса, то можно было подумать, что он сотворяет нарцисс из луковицы, вместо того чтобы просто позволить луковице развиться в нарцисс, обеспечив ей хороший уход»[59].

Винникотт считал, что дети, у которых было недостаточно возможностей испытать на себе влияние иллюзии и разочарования, гораздо труднее переносят развенчание такого представления и переход к жизненной реальности, а потому они легче впадают в отчаяние и их легче обескуражить. Другими словами, переживание иллюзии помогает укрепить нашу последующую способность переносить разочарования и суровость реальности, а также дает нам источник веры в себя и надежду. И в саду, несмотря на всю щедрость мать-природы, как «достаточно хорошая мать», она продолжает указывать нам на пределы наших человеческих возможностей. Нам разрешается пребывать в иллюзии, но не слишком долго; однако каким-то образом данного представления оказывается достаточно для того, чтобы мы не падали духом и справлялись с тяжелыми реалиями сильных ветров, засух и морозов, не говоря уже обо всех тех вредителях, которые пытаются свести на нет всю нашу работу в саду. Мне нравится думать, что эти болезненные напоминания о нашем месте в мироздании означают, что, хотя чувство гордости, безусловно, является частью эмоционального лексикона садовника, самонадеянность – это тот сорняк, который не должен слишком уж часто встречаться в его сознании.

Формирование кусочка реальности придает сил и вдохновляет, но, что важно осознавать относительно сада, – мы никогда не контролируем ситуацию полностью.

Общее правило жизни состоит в том, что мы лучше всего преуспеваем в ситуациях, в которых у нас есть лишь немного контроля, а не полный. Чувство потери контроля вызывает стресс, однако его избыточность нас тоже не стимулирует, делая жизнь скучной и предсказуемой.

Вот почему, как это ни парадоксально, переживание как иллюзии, так и ее утраты, расширение сил и возможностей и их ограничение не заставляет нас сдаваться, а только подстегивает. Мы хотим снова ощутить тот трепет, который испытывали от пребывания в иллюзии, и это само по себе служит для нас импульсом к действию. Вот почему Майкл Поллан честно называет обнаружение в кустах своего сада арбуза своеобразной мотивацией для своего дальнейшего развития в садоводстве.

Когда дело доходит до выращивания растений, их таинственный мир может показаться новичкам пугающим. Новоиспеченные садоводы всегда боятся обнаружить, что изначально не обладают «зелеными пальцами». Если ваша первая вылазка в мир семян не увенчалась успехом, это может стать обескураживающим или разочаровывающим событием, а также подтвердить страхи вроде «у меня никогда ничего не выходит» или «все, к чему я прикасаюсь, обречено». Вот почему для детей и новичков так важно начинать с чего-то надежного и точно дающего результат – например, с подсолнухов или редиса. Потому что, по правде говоря, «зеленые пальцы» есть у каждого из нас, но этот талант раскрывается при правильных условиях.

Преобразующая сила сада наиболее отчетливо проявляется в ситуациях, когда трудно найти другие источники самоуважения. С 2007 года Королевское садоводческое общество (RHS) проводит кампанию[60] по внедрению садоводства в школах. Недавно организация заказала исследование результативности проектов, которые они поддерживают в этой связи в ряде начальных школ, в основном в неблагополучных районах крупных городов. Исследование показало множество преимуществ подобных инициатив, не в последнюю очередь из-за того, что сад сам по себе создавал успокаивающую среду. Выращивание овощей и цветов и даже приготовление компоста оживили некоторые аспекты учебной программы, за счет чего те вновь приобрели актуальность. Садоводство также назвали хорошим уравнителем, поскольку академическая иерархия при такой деятельности гораздо менее выражена. Также благотворное влияние работы в саду наиболее сильно сказалось на детях, у которых ранее наблюдались отсутствие мотивации или проблемы с поведением, а также у детей с особенностями развития.

Одна вещь, которая действительно привлекла мое внимание, – это выводы исследователей о проекте «Хеллоуин» в школе неподалеку от Лутона. Большинство детей, посещающих эту школу, живут в многоэтажных домах без садов, в округе совсем мало зеленых насаждений. У многих детей имеются трудности в обучении, успеваемость большинства учащихся там значительно ниже среднего показателя по стране. Для группы семилетних детей из этой школы выращивание собственных тыкв на Хеллоуин оказалось больше, чем просто новым, захватывающим приключением. Для многих эта деятельность стала началом их трансформации. Обретенная уверенность в себе, а также появление мотивированности – это те изменения, которые вышли далеко за рамки самого проекта. Такое занятие, как выращивание тыкв, – это, с одной стороны, возможность внедрить прикладное обучение в увлекательной форме, а с другой – для детей с низкой самооценкой это может стать еще и способом вновь обрести интерес и чувство собственной значимости.

Вы можете сказать: где дети с проблемами обучения или поведения, а где заключенные наподобие Сэмюэля; но реальность такова, что большинство тюрем заполнены людьми, которые в свое время оказались на обочине системы образования, и среди заключенных процент людей, имеющих проблемы с обучением, очень высок. Кроме того, большинство заключенных имеют глубоко укоренившиеся негативные убеждения о себе, которые мешают им даже представить возможность перемен. Опыт выращивания чего бы то ни было может, однако, стать первым шагом в обретении чувства самоидентичности, которое не связано с манипулированием системой, мошенничеством или воровством. Оно также может стать источником самоуважения, которое не проистекает из насилия или запугивания.

* * *

Сэмюэль отбывал свой срок на острове Райкерс, в одной из крупнейших исправительных колоний в мире. Он участвовал в проекте, который Садоводческое общество Нью-Йорка «Хорт» (The Hort) проводит совместно с Департаментом исправительных учреждений города Нью-Йорка и Департаментом образования Нью-Йорка. Программа «Теплица» (The GreenHouse Program) ежегодно дает возможность 400 мужчинам и женщинам освоить навыки выращивания растений и ухода за ними. Такая деятельность становится при этом источником надежды и мотивации, которые могут помочь людям в дальнейшем больше не попадать в тюрьму.

Одним из новаторских аспектов программы «Теплица» является то, что она предлагает стажировки в так называемой Зеленой команде Садоводческого общества Нью-Йорка после выхода из тюрьмы. Люди, отбывшие срок в тюрьме, работают в сотнях различных садовых и парковых зон по всему городу, внося свой вклад в озеленение городской среды, постепенно восстанавливая свои связи с обществом.

Эта программа помогла многим бывшим преступникам в дальнейшем развить навыки садоводства, которые они впервые получили на острове Райкерс. И именно на нее записался Сэмюэль. Найти легальную работу после отбытия срока в тюрьме бывает чрезвычайно сложно. Существует довольно уязвимый переходный период, в который совершается большое количество повторных правонарушений среди тех, кто покидает Райкерс, – более 65 процентов возвращаются в тюрьму в течение первых трех лет после освобождения. Однако уровень повторных преступлений среди тех, кто посещает программу Садоводческого общества, составляет всего 10–15 процентов[61].

Ранним утром переходя по мосту в Райкерс, я оглянулась, чтобы полюбоваться на потрясающую панораму Манхэттена на горизонте, которая возвышалась всего в нескольких милях от нас через залив Флашинг, в то время как в другом направлении располагались взлетно-посадочные полосы аэропорта Ла-Гуардия. Райкерс уже давно снискала себе славу весьма жуткого и опасного места, а ее репутация стала еще более мрачной в последние годы после серии скандалов.

На острове располагаются восемь отдельных тюрем, общее число заключенных в которых достигает 8000 человек. Девяносто процентов составляют афроамериканцы или латиноамериканцы, у сорока процентов диагностировано психическое заболевание. Большинство людей здесь являются задержанными, а не заключенными, – то есть они ожидают суда. Большая часть приговоров вынесена за хранение наркотиков, кражи в магазинах и проституцию.

Говорят, что остров сам по себе является нездоровым местом, так как он выделяет метановые газы. В 1930-х годах площадь тюрьмы была увеличена с первоначальных 35 гектаров до нынешних 162 гектаров, включая свалки, часть из которых являются токсичными. Это совсем не то место, где может прийти идея создать сад: однако именно это сделало Садоводческое общество Нью-Йорка еще в 1986 году, когда на острове впервые стартовала программа «Теплица». Джеймс Джилер, тогдашний руководитель «Хорта», построил теплицу и лично руководил преобразованием 2,5 акра пустыря в цветущий сад. С 2008 года, когда Хильда Крус взяла на себя руководство программой, на острове было создано еще семь садовых зон. Она и команда из двенадцати садоводов-терапевтов и преподавателей проводят занятия по садоводству шесть дней в неделю.

Годовой объем продукции, всего чуть более 8 тонн, распределяется таким образом, чтобы заключенные, персонал и бывшие заключенные, работающие в «Зеленой команде», могли насладиться плодами своего труда. Участники программы выращивают также многолетние растения для Департамента парков, а некоторые срезанные цветы используются для украшения помещений для персонала. Последнее может показаться незначительной деталью, но, как объяснила мне Хильда, важно, чтобы сотрудники тюрьмы, а также участники программы могли извлечь выгоду из того, что может предложить сад. Я смогла увидеть, что это работает, когда, проходя через охрану с Хильдой, один из сотрудников тюрьмы приветствовал ее словами: «Привет, Хильда! Я все еще не теряю надежды стать опытным садоводом!»

Программа «Теплица» сочетает в себе элементы садоводческой терапии, профессиональной подготовки и экологической грамотности. В конце каждого сеанса инструменты и другие приспособления проверяются и подсчитываются, а затем запираются. Хотя внутри тюрем случаются вспышки насилия, за более чем тридцать лет существования программы ни в одном из садов вспышек насилия не было.

Сады могут быть обнесены высоким забором с колючей проволокой, но, попав внутрь, вы действительно оказываетесь в саду. Это ощущение нарушается только казенными комбинезонами в оранжево-белую полоску, которые осужденные носят в качестве рабочей одежды. Когда я спросила, был ли это их первый опыт садоводства, я тут же услышала ответ от одного из участников программы: «Да, если только не считать выращивания «травки» в моем шкафу!» Вся группа, работавшая в саду в то утро, отбывала срок за преступления, связанные с наркотиками. Для каждого ценным в работе в саду было разное. Некоторые после этого хотели выращивать овощи, другие – учить своих детей выращивать что-то, а один молодой человек мечтал отвести подругу на прогулку в Центральный парк, чтобы произвести на нее впечатление своими недавно приобретенными знаниями о растениях.

«Здесь тебе не нужно показывать характер», – сказал мне один мужчина. Когда я спросила, что это значит, все начали наперебой объяснять: «В камерах мы редко разговариваем. Мы там как сельди в бочке, шестьдесят парней в маленьком помещении и слишком много тестостерона. А здесь можно снять маску». Другой добавил: «Никто не хочет здесь запугивать цветы или друг друга». И вот еще: «Здесь все одинаковы, это пробивается сквозь всю грязь». «Если есть проблема, мы ее обсуждаем. Ты перестаешь определять себя относительно тех людей, что там, внутри». Я поняла это в Райкерсе и впоследствии нашла подтверждение данному явлению в других тюрьмах – сады обладают мощным уравнительным эффектом; они создают среду, в которой социальные иерархии и расовые различия становятся менее значимыми.

Работа с землей, похоже, способствует установлению подлинной связи между людьми, свободной от хвастовства и предрассудков, которые обычно характеризуют человеческие отношения.

Контрастируя с мрачностью и однообразием остальной части острова Райкерс, в мой приезд туда в саду цвели яркие цветы, в том числе хризантемы, а на грядках росли капуста, мангольд и перец. Водя меня по окрестностям, мужчины настояли, чтобы мы сделали крюк для того, чтобы посмотреть на выросшую кукурузу, которая проросла из птичьего корма, случайно просыпанного на землю в начале года. Они не только с нетерпением ждали возможности съесть кукурузу – сам факт, что она выросла из чего-то, что, по сути, было случайно брошено, рождал в них мощный резонанс.

Из всех мужчин в группе Мартин, высокий, стройный мужчина с мягкими манерами, показался мне одним из наиболее умных и проницательных. Однако, когда мы позже поговорили, он рассказал мне, что не сам вступил в программу, его, как он выразился, «выбрали» – он был выдвинут одним из офицеров. Раньше он не присоединялся к программе, поскольку предполагал, что садоводство ничего не сможет ему дать. Но едва он начал, его «зацепило», и теперь Мартин понимает, что раньше его разум был «закрыт»: «В саду все естественно, ничто не подвергается принуждению, насилию или манипуляции. Он лучше. Я научился ценить и принимать это». Чувство свободы в физическом плане, которое участники испытывают в саду, сопровождается внутренним чувством свободы, в котором можно увидеть возможность другого образа жизни.

Помидоры, сказал мне Мартин, стали для него самым большим откровением – наблюдать, как они растут, а затем ощутить невероятную разницу во вкусе. Его жене было трудно понять его одержимость садом, но он хотел убедить ее и научить этому своих детей. На самом деле прямо за углом от его дома была городская ферма, мимо которой он обычно проходил, а теперь ему очень хотелось стать ее частью. До того, как он попал в сад Райкерс, он думал, что фрукты и овощи из супермаркета – это лучшее из того, что вы можете получить: «Раньше я думал, что это идеал и лучше быть не может, потому что плоды уже в упаковке и доступны на прилавке».

Помимо заряда энергии, который Мартин получал от выращивания продуктов, он упомянул о еще одном важном аспекте – спокойствии и свежем воздухе в саду: «Здесь вы говорите на другом языке. Там, за стенами тюрьмы, – негатив, суета и насилие. А здесь ты можешь снова обрести себя. Сад – оазис нормальности на острове безумия». А затем, уже в конце разговора, как будто решив, что это, возможно, не убедило меня, Мартин постучал себя по голове и сказал: «Если у вас там есть хоть одна борозда, вы действительно можете что-то из этого получить». Как раз в этот момент один из офицеров громко крикнул: «Время вышло!» «Это его «тюремный» голос, – сказал мне Мартин. – Он у него всегда меняется, когда приходит время уходить из сада».

У некоторых участников программы сохранились детские воспоминания о бабушках, дедушках или родителях, ухаживающих за садом или огородом, но другие до этого так мало общались с природой, что боятся даже прикасаться к земле. Мартин раньше не имел представления о том, что такое садоводство, и узнал об этом только благодаря проницательному вмешательству одного из офицеров. Там, в его сознании, была «одна борозда», которая стала благодатной почвой для посеянного семени возможности, что позволило ему говорить со мной об этом с таким красноречием и чувством.

Позже я познакомилась с несколькими женщинами, работавшими в саду. Я хотела услышать об их опыте участия в проекте, но как только они заговорили, наружу сразу же выплеснулись их прошлые жизни; это был единственный способ объяснить, что для них значила возможность участвовать в программе. Они говорили о жестоких сутенерах, абьюзивных отношениях, мертворожденных младенцах, смерти братьев и сестер, о родителях, которые умерли, когда они были детьми. Их истории показали, как мало заботы они видели в своей жизни и что большинство их отношений заканчивались разбитым сердцем или насилием.

Вивиан сказала мне, что она достигла той точки, что перестала хотеть жить, а теперь, благодаря «всем живым существам в саду», хочет. Ее зацепило сразу, как только она начала участвовать в проекте: «Это место поразило меня». Поговорив с ней, я почувствовала, как важно для нее заботиться о ком-то помимо себя, насколько необходимы тишина и покой сада. «Здесь так хорошо, весь стресс уходит. Мое любимое место – оранжерея. Там я узнаю обо всех растениях пустыни, о том, как растения впитывают то, что мы выдыхаем. Иногда я разговариваю с растениями, и они разделяют с нами наши секреты».

Для Кэрол, как и для Мартина, садоводство стало откровением, и она хочет продолжить им заниматься: «Я многому научилась здесь – как выращивать собственные семена, а затем растения из них. Я никогда не знала, откуда берется клубника; в первую очередь из кустика вырастает цветок. Сейчас мне хочется рассказать своему мужу множество интереснейших вещей. Я говорю ему: «Я буду сажать эти растения». Я хочу поделиться этим со своими детьми, показать им, как взращивать плоды. Это дешевле, и у них потрясающие вкус и запах!»

Любовь многих людей к садоводству начиналась с той эйфории, которую они испытали от превращения горсти семян в урожай. И эта группа не стала исключением: они тоже были очарованы скрытой силой семян. За несколько недель до этого Хильда принесла кокосовый орех, чтобы показать участникам, насколько большим может быть семя, и теперь он стоял в ведре с водой посреди сада, а из него рос побег высотой в полметра. Кокосовая пальма появлялась на свет, а они, зачарованные, наблюдали, как это происходит.

Растения обладают собственными внутренними качествами, и взаимодействие с ними – это успокаивающее и непредвзятое переживание. Мы все можем извлечь пользу из подобного опыта, но в пределах тюрьмы у него может быть и несколько иное измерение. Птицы и насекомые приходят и уходят, но растения, укоренившись, не могут этого сделать. Возможно, такая общность плененного состояния рождает своего рода симпатию. Осужденные заключенные знают, сколько времени им предстоит отбывать в застенках, но те, кто содержится под арестом по подозрению и в отношении кого все еще ведется следствие, вынуждены жить в неопределенности. Садоводство может помочь им справиться с этим чувством. Задержки вроде отложенных судебных заседаний могут быть разрушительными, а иногда они случаются неоднократно, как в случае с Альберто. Он сказал мне, что всякий раз, когда получал плохие новости, он выходил в сад, и это успокаивало его: «На какое-то время это уводит ваши мысли в другое место».

Другой заключенный, Дино, находящийся под следствием, был очень застенчивым человеком; он рассказал мне об изменениях, которые заметил в себе и окружающих: «Этот опыт дал нам много хорошего. Я не люблю много говорить, я лучше буду что-то делать». Он гордился тем, что вносит свой вклад в убранство сада, но из-за своей склонности к собственничеству относился ревностно к этому месту. Дино учился делиться и сотрудничать с другими: «Нехорошо любить что-то слишком сильно. Я должен отучаться от гиперопеки, поскольку это портит жизнь другим. Иногда я хочу, чтобы окружающие держались подальше от того, что я делаю, но я должен помнить, что делаю это не для себя, а для всех нас».

Джаро, казалось, был самым молодым в группе, и он хотел показать мне свой любимый цветок. Он повел меня через сад к клумбе, на которой росли несколько темно-красных цветков львиного зева. «Я вам кое-что покажу», – сказал он. Когда он сорвал один, я вспомнила, как в детстве мне нравилось играть с этими цветами точно так же, как он собирался сейчас, двигая «ртом» львиного зева, чтобы выглядело так, будто цветок говорит, как маленькая марионетка.

Затем он повел меня посмотреть на еще одно свое любимое дерево – сумах «Тигриный глаз». Он пригласил меня погладить мягкие волоски на его стебле. «Это похоже на тигровую шкуру», – сказал он, поглаживая стебель. Я была поражена его детскостью и тем, что сад был для него безопасным местом, где можно выразить подобную нежность – чувства, которым нельзя было позволить проявиться в угрожающей обстановке тюремных стен.

Когда участники присоединяются к проекту, Хильда показывает им, как бережно обращаться с растениями и на какие вещи нужно обращать внимание. Она считает, что уход за растениями помогает заключенным раскрыться внутри дружелюбных, не угрожающих отношений. Тот факт, что растения не сразу реагируют на нас или отвечают нам, что они не вздрагивают, не улыбаются и не чувствуют боли, во всяком случае так, чтобы это стало нам заметно, является в этом контексте важной частью их благотворного воздействия. Если вы не получали особой заботы в ранние годы своей жизни, а то, что вам пришлось испытать, является ее полной противоположностью, то научиться заботиться в дальнейшей жизни будет не так уж легко. Мало того, что отсутствует внутренний шаблон заботы, но и уязвимость в других людях может вызвать худшее в вас. Вот почему жестокое обращение часто невольно повторяется. Уязвимость маленького животного или человека способна вызвать жестокие или садистские импульсы у тех, кто сам стал жертвой подобных вещей; уязвимость растения – другая: вы не можете причинить боль растению, а это значит, что оно не рождает жестокости. Работа с растениями становится безопасным способом научиться заботе и нежности – подобная деятельность влечет за собой меньше последствий, если что-то пойдет не так.

Кое-что в Мартине, Сэмюэле и других участниках, с которыми я беседовала в Райкерсе, перекликалось с моим многолетним клиническим опытом в Национальной службе здравоохранения. Там я работала с пациентами, выросшими в неблагополучных районах Хартфордшира, в окружении насилия, алкоголизма и уголовщины. Подобные бреши между поколениями трудно поддаются исцелению, а значит, психотерапевтические методы лечения могут никогда не сдвинуться с мертвой точки – или, если это все же происходит, есть риск, что успех будет кратковременным. Однако всегда находились пациенты, которые могли выжать максимум из малого и, приходя раз в неделю на терапию в течение года, умудрялись направить свою жизнь в другое русло.

* * *

В мире, где доминирует материальная культура, может казаться, что все имеет свою цену, и если вы бедны и живете в городе, то неизбежно лишены многих вещей, которые вас окружают. Работа с природой – совсем другой опыт. Это может проявляться так, как об этом однажды рассказал Джеймс Джилер, предшественник Хильды. Райкерс находится на пути многих перелетных птиц, и однажды в саду появилась маленькая красная птичка кардинал. Заключенный, с которым Джилер работал в тот день, заметил это и спросил его, сколько стоит такая птица[62]. Идея о том, что природа обладает богатствами, которые не имеют цены и которыми можно наслаждаться бесплатно, является откровением для большинства заключенных и порождает в них совершенно новые отношения с окружением.

Как и многое другое, садоводство – это не столько то, что вы делаете, сколько то, как вы это делаете. Создание садов на протяжении всей истории часто сводилось к укрощению и доминированию над природой, а иногда даже к нанесению ей ущерба. Есть садоводы, которые используют слишком много воды для безупречных газонов в неподходящих для них климатических условиях и загрязняют почву бесчисленными химикатами. Но терапевтическое садоводство – это обязательно экологически ответственное дело и работа рука об руку с жизненными силами природы, а не против них. Работа над такой программой, как проект «Теплица», предполагает изучение основ экологии. Этот опыт может помочь более широко осознать, как производится наша пища и то, как мы живем на этой планете.

В тюрьме не так много возможностей почувствовать, что вы сделали что-то хорошее, и если вы попадаете в заключение и выходите из него с убеждением, что неспособны сделать что-то стоящее, то какая может быть надежда на перемены? Такие негативные самоубеждения сами по себе являются пожизненным приговором.

Это подтверждается исследованием, проведенным в Ливерпуле криминологом Шаддом Маруной[63]. С помощью серии углубленных интервью он исследовал вопрос о том, что помогает рецидивистам в конце концов отказаться от совершения преступлений.

Он обнаружил, что преступники, которые продолжали упорно следовать преступному пути, как правило, действовали в своей жизни по так называемому «сценарию осуждения». И напротив, тем, кто изменил свою жизнь, удалось принять новую, более «продуктивную» историю о себе самом, в котором прошлые ошибки могли быть интегрированы в более обнадеживающий жизненный сценарий.

Профессиональная подготовка повышает перспективы трудоустройства заключенного, но она должна сопровождаться и другими психологическими переменами, потому что преступления и участие в бандах почти всегда будут более прибыльными, чем любая работа по возвращении из тюрьмы. Маруна также заметил, что в некоторых обнадеживающих сценариях бывших преступников был заложен элемент неповиновения. Разумеется, садоводство – это, по своей сути, обнадеживающий акт, восстановительный и компенсаторный, но, особенно в современном мире, это также может быть актом неповиновения. Городские фермы, подобные той, в которой хотел впоследствии работать Мартин, являются частью расширяющейся контркультуры, ориентированной на выращивание фруктов и овощей с использованием экологически ответственных методов в качестве альтернативы высокоиндустриальной продовольственной системе. Таким образом, садоводство может стать частью более масштабной истории, в которой люди способны найти себя.

То, как садоводство может влиять на формирование у заключенных нового видения себя в более широкой перспективе, демонстрируется результатами исследования, проведенного в рамках садоводческого проекта в Сан-Квентине, старейшей тюрьме Калифорнии. Программа «Инсайт Гарден» (Insight Garden) была запущена здесь Бет Вайткус в 2002 году. Оценка разработанной ею программы[64] показала, что чем выше уровень экологической грамотности заключенного, тем сильнее меняются его личностные ценности. Другими словами, хотя курс пермакультуры[65] и экологии, который она проводит в тюрьме, носит образовательный характер, он также является мощным терапевтическим инструментом для начала перемен, предоставляя участникам иной контекст для понимания своей жизни. Как объяснила мне Бет, принципы экологически ответственного садоводства могут стать своеобразным кодексом жизни. Погружая свои руки в землю, заключенные таким образом принимают нашу потребность «жить вместе с окружающей средой, а не против нее, и что то же самое верно в отношении взаимодействия с обществом».

Программа «Инсайт Гарден» теперь действует в восьми других тюрьмах Калифорнии. Восстановительное правосудие[66] является экономически эффективным, утверждает Бет и подчеркивает, что ежегодная реализация всей программы в Сан-Квентине обходится дешевле, чем содержание одного заключенного в тюрьме в течение того же периода времени. Как и в случае с программой «Хорт», уровень повторных правонарушений очень низок, и, также аналогично «Хорт», часть успеха программы заключается в установлении прочных связей с проектами в области садоводства в местных территориальных общинах, с такими, например, как «Зеленые насаждения за справедливость» – ландшафтная и садоводческая программа, которая готова работать с бывшими правонарушителями. Бет рассказала, какая трансформация происходит в людях, когда они становятся способны «перейти от я к мы», и отметила, что постоянно видит, как выращивание растений и уход за ними культивируют в людях другое отношение к жизни. Они начинают ценить ее.

* * *

Садоводство обладает способностью противостоять низкой самооценке, так что это может быть особенно ценно для тех молодых людей, которые предрасположены к совершению правонарушений. Взаимодействие с миром природы оказывает успокаивающее действие, а работа с жизненной силой растений позволяет достичь чего-то конструктивного. К сожалению, большинство детей в наши дни растут в состоянии оторванности от природы. Они даже реже выходят на улицу. Фактически последние данные показывают, что среднестатистический ребенок в неделю проводит на улице меньше времени[67], чем заключенный строгого режима.

Крупнейшая благотворительная организация по садоводству в Великобритании «Процветай» (Thrive) работает в Лондоне, Мидленде и Рединге. Они проводят терапевтические и образовательные программы для людей с различными социальными и медицинскими потребностями. Их проект «Растущие возможности» направлен на работу с детьми в возрасте от четырнадцати до шестнадцати лет, исключенными из школы. Большинство из этих детей с трудом справляются с основами математики и английского языка, и до участия в проекте у них было мало возможностей заниматься какой-либо практической деятельностью. Наряду с негативными убеждениями о самих себе многие заняли позицию конфронтации и неповиновения.

Раз в неделю молодые люди посещают занятия, которые длятся целый день. У каждого есть свой небольшой участок, за которым нужно ухаживать, чтобы затем можно было взять его в собственность. Грядки расположены в открытом поле и защищены низким забором из сетки-рабицы, который, давая детям ощущение безопасности на большом пространстве вокруг них, в то же время не ограничивает их. Запуск такого проекта – сложная работа, особенно вначале. Такая деятельность требует стойкости и терпения со стороны персонала и волонтеров, чтобы справиться с непростым поведением участников программы, но процесс взаимодействия с учениками упрощается на свежем воздухе, поскольку там дети могут при необходимости выпустить пар.

Дональд Винникотт, консультант службы по делам несовершеннолетних, был далек от сентиментальных взглядов на антиобщественное поведение юных правонарушителей, но верил в важность признания того, что его порождают различные формы лишений. Он придумал фразу «правонарушение как знак надежды»[68], чтобы подчеркнуть, что «проблемные» молодые люди создают эти трудности, потому что ищут то, что не знают, как получить, и делают это неправильно. Важно то, подчеркивал он, что они еще не отчаялись это получить. За их разрушительностью кроется то или иное желание признания, и любая надежда на их будущее должна основываться на работе с этим.

Со временем участники проекта «Растущие возможности» начинают чувствовать себя увереннее, видя, как растения, которые они выращивают, расцветают и дают плоды. Мне рассказали, как одна из девушек, посещавших программу в прошлом году, объявила в самом начале: «Никто никогда не устанавливал мне правил». Персоналу поначалу пришлось с ней нелегко, поскольку она даже не хотела надевать резиновые сапоги. Но к концу года та же девушка выступила с докладом о том, как много вы можете извлечь из того, что, как вы считаете, даже не хотите делать. Обработка земли и выращивание плодов могут дать чувство полезности в мире, в котором молодым людям, похоже, становится все труднее проявлять себя и находить применение своим способностям. В результате, как и у многих других, кто посещает проект, у этой девушки повысилась самооценка. После этого она получила высшее образование – достижение, о котором даже речи не шло, когда она только пришла на проект.

Хотя «Растущие возможности» предполагает прохождение череды модулей базового обучения садоводству, цель состоит не в том, чтобы подготовить молодых людей к их будущему в садоводстве; проект больше направлен на то, чтобы дать им разносторонние навыки, которые помогут им на дальнейших этапах жизни, какую бы сферу они ни выбрали. А когда дело касается навыков, чувство уверенности в себе является наиболее важным из всех.

«Радость быть причиной» – это интенсивный по переживанию, но преходящий момент времени. Это очень заряженное и мотивирующее чувство, но садоводство имеет и другие, более медленные эффекты. Я говорю о процессе усвоения другого набора установок, который происходит постепенно, путем повторения. В своей книге о том, как научиться рисовать, Марион Милнер пишет, что путем многократного повторения действия она смогла «вплести» новые концепции в структуру своего «я». Я думаю, что нечто подобное происходит в саду, где «действие» – это способ узнать не только о природе, но и о самих себе и о том, на что мы способны.

В саду непосредственное взаимодействие с землей с помощью наших рук и тела влечет за собой то, что один из основоположников психологии детского развития Жан Пиаже назвал сенсомоторным обучением[69]. Этим видом эмпирического познания в современной системе образования несколько пренебрегают в пользу концептуального обучения, однако Пиаже считал, что с ним следует считаться, поскольку именно оно лежит в основе нашего когнитивного развития.

Только взаимодействуя с миром, мы можем создавать его внутренние модели в своем сознании. «Обучение через практику» объединяет в себе моторные, сенсорные, эмоциональные и когнитивные аспекты нашего функционирования, и в этом заключается его сила.

Как отметила Милнер, именно познанные таким образом вещи «вплетаются» в наше естество[70], оформляясь в чувство собственной значимости.

У детей есть естественный импульс исследовать свое окружение и оперировать им, но в современной жизни этот импульс все чаще подавляется. В большинстве случаев отсутствие такой возможности даже не рассматривается как некое лишение, потому что дети легко переключаются на новейшие гаджеты, а поскольку они при этом остаются в помещении, создается впечатление, что они находятся «в безопасности». Через разнообразные гаджеты и девайсы современные технологии поставляют множество заранее запрограммированных игр, но, несмотря на все их разнообразие и оригинальность, такие искусственные иллюзии держат нас в состоянии зависимости и не идут ни в какое сравнение с теми творческими и вдохновляющими иллюзиями, о которых писали Винникотт и Милнер. Давайте не будем забывать об этом. И детям, и взрослым необходимо мечтать, нам нужна деятельность и возможность оказывать влияние на окружающую нас среду. Все это рождает в нас чувство оптимизма по поводу нашей способности формировать собственную жизнь.

Прилив гордости, который Майкл Поллан почувствовал еще маленьким мальчиком, обнаружив в зарослях свой арбуз, привел к тому, что в подростковом возрасте он всерьез занялся садоводством. Он развил свои навыки земледелия, выращивая не только арбузы, но и перец, огурцы, помидоры, а также целый ряд других растений. Поллан рассматривал ремесло садовника как приобретение особых способностей, как «форму алхимии, квазимагическую систему для превращения семян, почвы, воды и солнечного света в ценностно значимые вещи»[71].

Вкладывая свою энергию в возделывание земли, мы непременно что-то получаем взамен. В этом есть как доля магии, так и тяжелой работы, но плоды и цветы земли – это реальные формы добра; в них стоит верить, они доступны. Когда мы сажаем семя, мы сеем историю будущих возможностей. Это акт надежды. Не все семена, что мы посадим, прорастут, но от осознания того, что у вас есть семена в земле, приходит чувство безопасности.

4. Безопасное зеленое пространство

Покой приходит из пространства внутри.

Эрик Эриксон (1902–1994)

Каждый год, когда весна плавно перетекает в лето, я спешу повесить гамаки между каштаном и дзельквой[72], которые растут в нашем саду. Лежа в их тени, я ощущаю жизнестойкость и силу этих растений. В первый раз, когда я повесила здесь гамак, я задавалась вопросом, достаточно ли прочны ветви, чтобы выдержать мой вес, но теперь, по прошествии многих лет их роста, нет сомнений, что они смогут удержать меня. Мои мысли блуждают, пока я вглядываюсь в меняющиеся узоры листвы на фоне неба, и ее перешептывания с ветром оживляют мои рассуждения.

Если подсчитать то время, что я провожу здесь, в гамаке, эта цифра показалась бы жалкой в сравнении с тем, как много значит для меня эта маленькая рощица. Но я думаю, что важнее сама возможность доступа – достаточно просто знать, что в любой момент при желании я могу отправиться сюда и действительно качаться в гамаке время от времени.

Все сады существуют на двух уровнях: реальный сад, с одной стороны, и воображаемый или вспоминаемый – с другой. Эта крошечная рощица занимает отдельное место в моем воображении, и я могу обратиться к ней в любое время года. Ибо деревья в моем воспоминании всегда зеленые, не тронутые сменой времен года, в отличие от безлиственных деревьев в моей реальной роще зимой. Возможно, это место так много значит для меня, потому что мы с Томом прожили почти десять лет в доме, окруженном широким открытым полем. Отсутствие тени летом было угнетающим, а зимние ветра заставляли нас чувствовать себя незащищенными. Мы наблюдали и ждали, пока высаженные саженцы высотой ненамного больше уровня колена пустят корни и вырастут.

Деревья дают месту структуру и ощущение непреходящей жизни. Они дарят нам чувство безопасности и защиты. Их размер и красота способствуют тому, что у нас легко развивается сильная привязанность к ним. Они обеспечивают среду обитания для птиц, насекомых и всевозможных других существ, да и для нас тоже – если не физически, то эмоционально. Возможно, в этом есть что-то первобытное, потому что деревья, в конце концов, были домом наших предков. Наши предки-гоминиды создавали гнезда и платформы высоко над лесной подстилкой, где они были надежно укрыты от хищников внизу. Своими очертаниями деревья напоминают человека – их больше, чем любое другое растение, мы наделяем человеческими качествами, такими как выносливость, мудрость и сила.

Вершина дерева предоставляет выгодную точку обзора. Любой, кто любит лазить по деревьям, знает, как уютно можно устроиться в ветвях, будто в объятиях сомкнутых рук. Лучший вид объятий – когда они одновременно защищают и в то же время свободно разомкнуты, так, что вы ощущаете себя в безопасности, но не в ловушке. Большинство младенцев чувствуют себя счастливее всего, когда их держат на родных руках, но при этом они могут смотреть наружу и обозревать мир.

Американский психиатр и психоаналитик Гарольд Сирлз заметил, что пациенты[73], пережившие нервный срыв, часто часами смотрели на деревья и находили то «дружеское общение, которого не получали от людей». Он считал, что это отражает глубокую и древнюю эмоциональную связь с природой, которую по большей части мы не в состоянии испытать в нашей повседневной жизни, поскольку всегда слишком заняты.

Яркий пример такого рода дружеских отношений встречается в автобиографии[74] валлийского писателя и ученого Горонви Риса, который был госпитализирован в конце 1950-х годов после несчастного случая, чуть не лишившего его жизни. С кровати ему открывался вид на небольшой сад, который он усердно созерцал. «Я настолько стал частью этого, – писал он, – что, когда время от времени засыпал, мне казалось, словно деревья протягивают свои длинные зеленые пальцы в палату, поднимают меня и обнимают, а затем я просыпался, освеженный прохладным прикосновением их листьев». Созерцание растительности днем умиротворяло и успокаивало его. И напротив, с наступлением темноты, когда Рис долго смотрел на сад, его охватывала паника. Оставаясь наедине со своими воспоминаниями и ужасной болью от ран, все, что он мог, это дожидаться рассвета.

Рис чувствовал, что воображаемые объятия деревьев давали ему такую заботу, с которой не мог сравниться уход, оказываемый даже самой внимательной и профессиональной медсестры. Следует отметить, что, как и многие пациенты, он неохотно о чем-либо просил. Когда мы больны, быть на месте пациента, нуждающегося в помощи, может быть сложно. Мы беспокоимся, что навязываемся, или чувствуем себя в долгу, но стоит нам открыться природе, как она будет заботиться о нашем благополучии без принуждения, свободно и обильно.

В теории развития психики Винникотта центральную роль играет раннее ощущение ребенком того, что его держат на руках. «Если младенца не держать, он просто распадется на части, а потому физическая забота на этих этапах развития является также и заботой психологического уровня»[75], – писал он. Тело и психика не дифференцированы в начале жизни, так что физическое «держание» – это также и эмоциональное «держание». Наш самый ранний опыт того, как нас обнимали и успокаивали, создает в сознании шаблон, который помогает нам воссоздать это чувство в дальнейшем, когда нам предстоит «держать» себя в руках перед лицом шокирующей ситуации или страдания.

Никогда чувство незащищенности не ощущается столь сильно, как после тяжелой травмы. Винникотт был непосредственным свидетелем этого, когда во время Первой мировой войны ему пришлось работать с контуженными военными. Этот опыт оказал на него глубочайшее влияние. Позже он описал, что происходит, когда отсутствует защитное «держание», с помощью детского стишка «Шалтай-Болтай». Стихотворение, как известно, начинается с того, что большой яйцеобразный персонаж сидит на стене. Когда Шалтай с нее падает, то «вся королевская конница и вся королевская рать не может… Шалтая-Болтая собрать». Винникотт полагал, что причина популярности этого стишка[76] заключалась в его резонировании с той психологической истиной, в которой мы не признаемся даже самим себе, – при достаточно сильном ударе, нанесенном обстоятельствами, мы все можем развалиться.

* * *

Географ Джей Эпплтон в 1970-х годах разработал психологию ландшафта, основанную на нашей потребности регулировать степень, в которой мы можем наблюдать, не будучи замеченными. Он считал, что у нас есть врожденное предпочтение той среды, которая сочетает в себе элементы «зрительной перспективы» с элементами «убежища». Согласно его «теории среды обитания»[77], мы автоматически оцениваем наше физическое окружение с точки зрения вероятных опасностей и возможностей для защиты. Предпочтение ландшафтов, подобных паркам или саваннам, которые предлагают как перспективу, так и убежище, можно обнаружить у народов разных культур. Эпплтон полагал, что в ходе эволюции объекты, которые были полезны для выживания, такие как травянистые участки с группами деревьев, теперь представляются нам как эстетически приятные. Сады, в которых есть открытые виды, а также защищенные пространства, удовлетворяют нашу потребность в перспективе и убежище. Подобно тому как физическое или эмоциональное «держание» может быть защищающим и неограничивающим одновременно, так и сад может создавать у нас ощущение безопасного огороженного пространства без чувства западни.

На протяжении веков как в западной, так и в восточной культурах огороженные сады служили убежищем как от тревог внешнего мира, так и от беспокойства ума. Входя в окруженный стеной сад, вы сразу чувствуете, что находитесь в более комфортном месте. Солнечное тепло отражается от стен, вы защищены от ветров и звуков внешнего мира. Такие условия особенно полезны для людей, выздоравливающих после посттравматического стрессового расстройства (ПТСР), потому что сочетание замкнутости и открытости создает в них мощное чувство безопасности и спокойствия. По сути, сад – это пространство, свободное от страха.

Если вы сами не пережили серьезную травму или не работали с травмированными людьми, легко недооценить те длительные разрушительные последствия, которые она может иметь. Но все мы знаем, как быстро реагирует тело, когда мы чувствуем угрозу, и как трудно контролировать учащенное сердцебиение или дрожащие руки. Эта реакция «бей или беги» вызывается центром тревоги нашего мозга, известным как миндалевидное тело. Оно находится в глубинах мозга и контролируется нашей вегетативной нервной системой.

Мы живем с нашим эволюционным прошлым, или, скорее, оно продолжает жить в нас. Что касается мозга, то в ходе эволюции ни одна, даже малая его часть не была утрачена, и его функциональная структура, как описал ее нейробиолог Яак Панксепп, представляет собой «вложенную иерархию»[78]. Слои мозга устроены по типу матрешки, когда эволюционно более новые, высокоразвитые части коры окружают более древние структуры – мозг млекопитающих и рептильный мозг. Эти структуры взаимодействуют между собой через множество нейронных сетей, позволяющих нам интегрировать воспоминания, ощущения, мысли и чувства в собственный опыт. При нормальных обстоятельствах мозг представляет собой чудо согласованности, но травма глубоко нарушает это состояние интеграции, потому что активация миндалевидного тела отключает связи с высшими уровнями коры головного мозга, ответственными за мышление. С точки зрения выживания это имеет смысл, потому что какая польза от того, чтобы остановиться и подумать, когда за тобой гонится тигр? Но когда подобное происходит в других ситуациях, мы становимся будто подавленными страхом – наши мысли застывают, память подводит, и нам трудно говорить связно.

Для того, кто страдает от ПТСР, такое чувство порабощенности страхом становится частью повседневной жизни. Активация миндалевидного тела, кроме того, меняет способ формирования воспоминаний, так что они не столько вспоминаются, сколько переживаются. Травматические воспоминания воспроизводятся в виде флешбэков, в которых кажется, что переживание происходит снова и снова. Это означает, что травма не интегрируется нашим мозгом[79] и никак не успокоится. Повторное переживание травмы в виде флешбэков, а также в виде ночных кошмаров, постепенно подрывает чувство внутренней безопасности. Мир воспринимается как все более небезопасное место, возникает перманентное чувство настороженности в отношении возможных источников угрозы. Это состояние известно как сверхбдительность, которая истощает человека, оставляя очень мало ресурсов для восстановления. Кроме того, развиваются всевозможные привычки, направленные на создание базового чувства безопасности, например, необходимость сидеть, прислонившись спиной к стене.

Жизнь в постоянном страхе и возбуждении, когда адреналин поступает в организм в неадекватном количестве, превращает человека, страдающего ПТСР, в носителя всевозможных ярлыков – таких людей называют «проблемными», «агрессивными» или «манипуляторами». Другие люди заняты тем, что живут собственной жизнью в своих безопасных скорлупках, и им трудно разглядеть истинную причину поведения человека, который неожиданно срывается и кричит, его страх и волнение. Многие члены семьи, живущие рядом с таким человеком и вынужденные ходить по тонкому льду, спустя время чувствуют, что достигли предела своего терпения и сил.

Первым шагом в любом лечении травмы[80] является то, что американский психиатр и эксперт по вопросам травмы Джудит Герман называет «возвращением чувства безопасности». Другие этапы исцеления, которые она описывает, предполагают более активные вмешательства, но эта начальная стадия является основополагающей. «Никакая психотерапия не может быть успешной, – пишет она, – пока должным образом не будет обеспечена безопасность». Создание чувства доверия и физической безопасности снижает необходимость проявлять повышенную бдительность и защищаться. Это верно в отношении всех нас, поскольку только когда мы чувствуем себя в безопасности, мы позволяем себе ослабить собственную защиту и способны впустить в жизнь новые впечатления и переживания. Без этого наш разум не может расти и развиваться. Это также объясняет значение садовой ограды в садоводческой терапии[81] – наличие этого элемента и осознание его безопасности является терапевтическим инструментом.

* * *

Когда вы проходите через кованые железные ворота сада в Хедли-Корт в графстве Суррей, то мгновенно переноситесь в мир, который, кажется, не имеет ничего общего с Реабилитационным центром Министерства обороны, находящимся прямо по соседству. Ощущение безопасного пространства в сочетании с четкими линиями обзора вдоль аллей обеспечивает такой пространственный опыт, в котором травмированный человек может ослабить свою необходимость быть бдительным. Благотворительная организация «Хай Граунд» (HighGround), созданная терапевтом-садоводом Анной Бейкер Крессуэлл, проводит здесь свою программу по садоводству. Доказав свою состоятельность, в настоящее время они переезжают в более просторный огороженный сад в недавно построенном Центре медицинской реабилитации при Министерстве обороны (DMRC) в Стэнфорд-холле в Ноттингемшире.

Сад в Хедли-Корт окружен высокой живой изгородью из тиса. В центре расположены большой пруд и фонтан, от которого, через ряд террас и овощных грядок, можно спуститься к фруктовому саду. Когда я побывала там однажды в конце лета, общее ощущение от него можно было выразить одним словом – изобилие. Цветочные бордюры пестрели красками – высокие пики голубого и розового дельфиниума, вкрапления васильков и космеи выступали на фоне спокойного обрамления из зелени.

Многие мужчины, посещающие программу «Хай Граунд», пришли сюда на реабилитацию после травм головы или перенесенной ампутации и неизбежно страдают от ПТСР. Большинство пациентов нуждаются в серии хирургических или медицинских вмешательств. В промежутках между госпитализациями они обычно отправляются домой в отпуск. Кэрол Сейлз, терапевт-садовод в Хедли-Корте, разрабатывает индивидуальную программу для каждого человека, которого она лечит. Она планирует деятельность своих пациентов таким образом, чтобы они могли видеть результаты собственных усилий в саду – от посева до сбора урожая – и могли забрать с собой домой, для близких, овощи и цветы. Слушая Кэрол, невозможно не почувствовать исходящую от нее теплоту и глубокую преданность своей работе.

У людей, страдающих ПТСР, очень часто развита чувствительность к обонятельным триггерам[82] – специфическим запахам, связанным с их травмой, которые могут привести к возникновению флешбэков. Запах дизельного топлива или чего-либо горящего – обычные триггеры для людей, переживших боевые действия, но в терапевтическом саду нет никакого риска столкнуться с подобными ароматами. Напротив, запахи цветов и растений, которые Кэрол выращивает в Хедли-Корте, оказывают успокаивающее действие и поднимают настроение. Войдя в сад через кованые железные ворота, ее пациенты уже через несколько минут сообщают ей, что их сердцебиение замедлилось.

Сады особенно эффективны для расслабления. Растения могут быть колючими или ядовитыми, но они никогда не будут делать резких движений или прыгать на вас, так что не нужно быть настороже или оглядываться, работая в их компании.

Среди других успокаивающих эффектов – нежный звук ветра и шелест деревьев, который помогает отфильтровывать другие потенциально отвлекающие и навязчивые шумы. Кроме того, успокаивающий эффект имеют цвета – зеленый[83], например, благотворен для глаз. В сочетании с синим цветом он автоматически переводит нас на более низкий уровень возбуждения. Врач Эстер Стернберг, пишущая о лечебных свойствах пространств, называет зеленый цвет «режимом «по умолчанию» для нашего мозга». Она объясняет: «Ген светочувствительного пигмента фоторецепторных клеток, который появился первым в эволюционной истории, является наиболее чувствительным к спектральному распределению солнечного света и к длинам волн света, отраженного от зеленых растений». Поэтому неудивительно, что количество зелени в саду напрямую связано с его восстановительными свойствами.

Роджер Ульрих, профессор архитектуры Технического университета Чалмерса в Швеции, стал пионером в исследовании благотворного влияния природы на реакцию человека на стресс[84]. Его открытия за последние три десятилетия показывают, что восстановительное воздействие природы на сердечно-сосудистую систему проявляется в организме уже в течение первых нескольких минут. Мгновенный успокаивающий эффект сада свидетельствует о скорости и чувствительности, с которыми мозг обрабатывает наш сенсорный опыт и регулирует физиологические реакции. Активность симпатической ветви вегетативной нервной системы, которая отвечает за нашу реакцию «бей или беги», снижается, в то время как активность парасимпатической нервной системы, отвечающей за состояние покоя, необходимое для переваривания пищи и восстановления энергии, возрастает. Есть бесспорное преимущество в смысле выживания в том, чтобы чувствовать себя приятно расслабленным и не склонным двигаться дальше, пребывая в окружении, которое является изобильным и способно поддерживать жизнь. Считается, что эти автономные реакции помогали нашим далеким предкам выбирать ту среду, в которой они с наибольшей вероятностью могли процветать.

В то время как изменение частоты сердечных сокращений и показателей кровяного давления[85] можно обнаружить в течение первых нескольких минут после пребывания в естественной среде, нормализация уровня гормона стресса кортизола[86] занимает чуть больше времени – он снижается обычно через 20–30 минут. Когда уровень кортизола повышается в течение длительного времени, он начинает оказывать коварное разрушительное воздействие, так как подавляет иммунную систему и нарушает метаболизм глюкозы и липидов. Он также разрушительно воздействует на нейроны гиппокампа, что ухудшает память и подавляет выработку «удобрения» мозга, нейротрофического фактора мозга BDNF, который способствует здоровому росту нервных клеток и их восстановлению. Таким образом, длительный стресс токсичен для мозга. Его влияние не только затрудняет освоение новой информации и обучение, но и способствует тому, что жизнь теряет все свое богатство и смысл.

Обеспечивая концентрированную дозу цветущей природы, огороженный стенами сад, такой как Хедли-Корт, способен оказывать сильное антистрессовое воздействие. По словам Кэрол, в теплице в центре сада мужчины чувствуют себя в наибольшей безопасности. Это успокаивающая и продуктивная среда, наполненная ароматом цветов, таких как розовая герань и душистый цикламен. Это мощное чувство защищенного пространства означает, что внимание мужчин, которые в противном случае постоянно сканировали бы свое окружение, может быть направлено на выполнение поставленной задачи. Когда я пришла, один из них работал в теплице, и меня поразило, насколько он был поглощен сбором помидоров, наслаждаясь теплом солнечного света. Большинство из нас считают естественной нашу базовую способность сосредотачиваться на том, что мы делаем, но для травмированных людей это огромный шаг вперед – это помогает им почувствовать, что они вновь обретают некоторый контроль над своим разумом.

Уход за растениями по своей сути – осознанное занятие, однако уход, осуществляемый невнимательно или бездумно, не является истинной заботой. Практиковать истинную заботу означает быть восприимчивыми к другим, то есть настраиваться и фокусироваться на потребности кого-то или чего-то вне нас. Такого рода иммерсионный опыт – это то, что Кэрол помогает обрести пациентам в Хедли-Корте. Поначалу им часто бывает трудно сосредоточиться на том, что они делают, но, если практиковаться, любую задачу можно начать выполнять осознанно. Кэрол называет это «скрытой терапией».

Травма нарушает то, как разум обрабатывает переживания с течением времени, поскольку прошлое постоянно вторгается в настоящее. Практика осознанности[87] помогает обратить это вспять, поскольку включает в себя сосредоточенность на настоящем моменте. Когда мы мысленно убегаем, погружаемся в чувства или воспоминания, то и не проживаем происходящее в жизни в полной мере. Не нужно давать оценку своему поведению или пытаться от него срочно избавиться. Необходимо признать, что вы углубляетесь в прошлое, после чего внимание вновь возвращается к настоящему. Поэтому во время работы с пациентами, выкапывая с ними морковь, промывая ее и готовя различные блюда, Кэрол просит их обратить внимание на свои ощущения и обсудить с ней вкус и текстуру овоща. Когда они пропалывают сорняки или высаживают рассаду, Кэрол намеренно замедляет процесс, чтобы у каждого была возможность полюбоваться цветами и насекомыми, ищущими пыльцу и нектар. Все это время она пытается удержать их в настоящем моменте. Когда ум работает в режиме повышенной готовности, трудно расслабиться и открыться новому опыту, стать к нему восприимчивым. Однако такого рода замедление важно, поскольку помогает поставить прошлое на свое место. Исследования показывают, что состояние внимательной осознанности уменьшает сигналы, поступающие в миндалевидное тело, и помогает восстановить более интегрированное состояние[88] нейронной активности в мозге.

Кэрол рассказала мне о военнослужащем по имени Роб, который всегда любил разнообразные занятия на свежем воздухе, но, потеряв обе ноги в результате взрыва, больше не видел для себя какого-либо будущего. Он пробыл в больнице какое-то время, прежде чем любопытство привело его в сад. Кэрол начала с того, что отправила его работать в теплицу. Затем, через какое-то время, он решил попробовать немного покопаться снаружи. Она рассказала мне, что у Роба случился «момент озарения», когда он понял, что даже со своими протезами действительно может работать в саду. Сделав это открытие, он стал приходить в сад так часто, как только мог. Когда его выписали, Кэрол отправила его домой, дав с собой несколько горшков с различными растениями, чтобы он продолжал ухаживать за ними в своем собственном саду.

Поскольку посещать «Хай Граунд» можно только в течение короткого периода реабилитационного лечения, важно найти способы мотивировать пациентов продолжать заниматься садоводством и после выписки. Если по возвращении домой у них не будет дела, которое будет заставлять их выходить на улицу, то многие застрянут дома, используя телевидение и Интернет как внешний стимул. Кэрол говорит, что мужчины часто пытаются оправдать подобное поведение, говоря, что это просто такая форма зависания в «мужской берлоге», но проблема гораздо серьезнее, поскольку на самом деле человек просто перестает быть вовлечен в собственную жизнь.

Различие между убежищем, с одной стороны, и пристанищем, с другой, здесь важно, потому что они имеют разные психологические последствия. Убежище – это защитный шаг, и, как правило, это шаг назад. Пристанище – это точка остановки, место для передышки, из которого можно выйти, чувствуя себя окрепшим и способным вновь включиться в жизнь. Когда Джей Эпплтон определил, что «универсальной характеристикой первобытного человека, на генетическом уровне передающейся его современным потомкам, является желание наблюдать, не будучи замеченным»[89], он указывал на тенденцию к вуайеризму, укорененную в нашей базовой психологии. Интернет играет на этом желании. Поскольку он обеспечивает выгодную точку зрения на мир, одновременно облегчая уход от него, он может также стать убежищем, которое уводит людей все дальше и дальше от реальной жизни. Сад как пристанище, однако, поддерживает связь с жизненными реалиями и в то же время обеспечивает передышку; что немаловажно, он также предполагает необходимость выхода за пределы дома на улицу.

Одним из основных преимуществ времяпровождения на свежем воздухе является воздействие дневного света. Мы забываем, что свет – это одна из форм питания[90]. Синий спектр в солнечных лучах задает наш цикл сна – бодрствования и регулирует скорость выработки серотонина в мозге. Серотонин обеспечивает фоновое ощущение благополучия, помогает регулировать настроение и способствует развитию эмпатии. Он также оказывает важное влияние на то, как мы думаем и реагируем, поскольку уменьшает агрессию, поощряет рефлексивное мышление и делает нас менее импульсивными. Появляется все больше свидетельств того, что ПТСР связано с дисфункцией серотонинергической системы[91], в которой формируется порочный круг. При дефиците серотонина порог активации миндалевидного тела снижается, в результате чего стрессовые реакции организма случаются чаще и легче.

Секреция всего серотонина в мозге происходит внутри серотонинергических нейронов, сгруппированных в ядрах ствола мозга, известных как ядра шва. Отсюда, посредством восходящих терминалей серотонинергических ядер, серотонин распространяется далее, снабжая другие отделы мозга. Психиатр Дэвид Натт, эксперт по вопросам, связанным с серотонинергической системой, любит указывать на то, что с эволюционной точки зрения человеческий мозг развивался чрезвычайно быстро и что, хотя расширение коры головного мозга привело к восьмикратному увеличению ее размеров, уровень серотонина остался прежним. С этой точки зрения мы конституционально уязвимы к недостатку серотонина – ситуация, которая решалась для наших древних предков благодаря достаточному количеству солнечного света, физическим упражнениям и контакту с почвой, поскольку все из перечисленного способствует повышению уровня серотонина[92].

Физические упражнения улучшают настроение за счет повышения уровня нейротрансмиттеров, таких как эндорфины и дофамин, а также серотонина. Они также способствуют выбросу BDNF, а также могут запустить восходящую спираль, в которой серотонин и BDNF усиливают действие друг друга. Кроме того, физические упражнения оказывают прямое интегрирующее воздействие на мозг, что может помочь обратить вспять аномально низкие уровни активности в префронтальной коре, которые наблюдаются при ПТСР.

Недавно был обнаружен еще один полезный эффект физических упражнений[93]. Постоянные состояния стресса связывают с повышенным уровнем метаболита, называемого кинуренином, который в свою очередь ассоциируется с воспалительными изменениями в головном мозге. Когда мы используем большие мышцы ног[94], то активируем ген, который уменьшает циркуляцию кинуренина. Давно признано, что физические упражнения способствуют здоровью мозга, но это открытие показывает, что мышечный метаболизм может оказывать специфическое антистрессовое действие.

Возможность превращения «пассивного в активное»[95] делает садоводство чрезвычайно эффективным занятием. Роберт Сапольски, профессор неврологии из Стэнфордского университета, изучая стресс у приматов, пришел к выводу, что без какой-либо физической отдушины последствия стресса могут оказаться гораздо более разрушительными. Большинство видов упражнений помогают смягчить стресс, но чем они приятнее или увлекательнее, тем сильнее эффект. Тренироваться на свежем воздухе еще лучше[96]. Было доказано, что «зеленые упражнения», как их часто называют, более эффективны для снижения уровня стресса, улучшения настроения и самооценки, чем посещение тренажерного зала. Сад заставляет вас двигаться, и, если на тренажере вы частенько считаете проводимые на нем минуты, в саду часов не наблюдают. Это не время упражнений, это время садоводства.

Помимо повышения настроения с помощью физических нагрузок и разнообразных запахов, копание в саду помогает регулировать уровень серотонина за счет прямого действия определенных бактерий в почве. Около десяти лет назад нейробиолог Кристофер Лоури обнаружил, что небольшое количество бактерии, обычно встречающейся в почве, может повысить уровень серотонина в мозге. Mycobacterium vaccae (M. vaccae) процветает в почве, которая была обогащена за счет внесения навоза и компоста, и когда мы пропалываем и копаем землю, то вдыхаем и проглатываем эту бактерию.

Определенный вид удовольствия от работы в саду – это запах влажной земли. Органическое вещество геосмин[97], создающее этот запах, выделяется в результате жизнедеятельности почвенных бактерий, называемых актиномицетами, и оказывает приятное и успокаивающее действие на большинство людей. Человеческий обонятельный центр удивительно чувствителен к нему, предположительно потому, что он помогал нашим доисторическим предкам обнаруживать плодородные места, способствующие выживанию. Некоторые люди могут даже почувствовать его в концентрациях до пяти частей на триллион.

Мы эволюционировали совместно с целым рядом симбиотических бактерий, включая M. vaccae, которые лишь недавно были признаны нашими «добрыми друзьями» из-за их способности регулировать иммунную систему. Эксперименты Лоури показали, что мыши, подвергшиеся воздействию M. vaccae, демонстрируют более низкий уровень воспаления и повышенную устойчивость к стрессу. Другие исследования показали, что мыши, потребляющие M. vaccae, находили выход из лабиринта в два раза быстрее своих сородичей, к которым воздействие этой бактерии не применялось. В ходе дальнейших исследований было обнаружено, что эти бактерии с помощью неизвестных механизмов активируют «садовников мозга», клетки микроглии, тем самым уменьшая воспаление в мозге. Они также воздействуют непосредственно на серотонинергическую систему мозга, которая снабжает серотонином префронтальную кору и гиппокамп, что объясняет, почему у мышей наблюдалось повышение настроения, а также улучшились когнитивные функции и память.

Масштаб воздействия M. vaccae на людей еще не ясен, и его достаточно трудно измерить в условиях сада, не в последнюю очередь потому, что там хватает и других физических и психологических преимуществ, однако полученные результаты заставили исследовательскую группу задуматься, не следует ли нам всем проводить гораздо больше времени, работая с землей.

Помимо M. vaccae, вероятно, существуют и другие штаммы бактерий[98], обычно встречающиеся в почве, которые улучшают психическое здоровье человека. Одна чайная ложка садовой почвы содержит где-то около миллиарда микробов, поэтому, возможно, неудивительно, что у садоводов обнаружен более разнообразный и, следовательно, более здоровый спектр кишечных бактерий. Картина, которая вырисовывается в результате ряда исследований, говорит нам о том, что различные бактериальные метаболиты, вырабатываемые в кишечнике, помогают активировать блуждающий нерв, который является частью нашей парасимпатической нервной системы, отвечающей за переваривание пищи. Кроме того, другие метаболиты вступают в своего рода «перекрестный разговор» с клетками микроглии мозга, тем самым способствуя переводу мозга в более спокойное состояние.

* * *

Солнечный свет, физические упражнения и контакт с почвой играют центральную роль в восстановительном воздействии садоводства на нервную систему человека. В то же время, когда приходится сталкиваться с большими жизненными потерями, важной частью терапии становится метафорическое значение сада. В травмированном состоянии способность нашего ума мыслить символически ослаблена, но сад предлагает нам уже готовый набор символов, которые могут стать своеобразным психологическим спасательным кругом. Кэрол привела мне в этой связи запоминающийся пример, который касался древних каштанов в саду в Хедли-Корт. Эти деревья неизменно очаровывают ее пациентов, и они иногда говорят о своем желании взобраться на их широкие пни, где можно сидеть в окружении отросших ветвей. Каштаны Хедли-Корт, подвергнутые поллярдингу[99], – живой символ выживания. Сильно кронированные и обрезанные, они все же нашли способ продолжать расти; и эти раненые солдаты, проходящие здесь реабилитацию, тоже должны найти для себя свой способ сделать это.

В своем исследовании, проведенном в рамках программы для ветеранов в Дании[100], Дорте Поулсон и Ульрика Стигсдоттер также описывают, насколько сильное чувство безопасности обретают ветераны в присутствии деревьев и как деревья становятся центром, вокруг которого строится их возвращение к нормальной жизни. Место действия – дендрарий Херсхольм к северу от Копенгагена, а в глубине его, как лесной анклав, находится сад под названием Накадия. Чтобы попасть в этот сад, вы идете по широкой дорожке, усаженной магнолиями и рододендронами; хвойные деревья, некоторые из них редкие и очень старые, поднимаются к небу, а воздух наполняет пение птиц. Дальше от деревянной калитки вы попадаете в перголу, которая ведет в сад. На двух его акрах располагаются теплица, озеро и ручей. Здесь есть места для отдыха с глубокими креслами, а также гамаки между деревьями и плодородные грядки с овощами.

Поулсон и Стигсдоттер пишут, что, когда они впервые прибыли туда, большинство ветеранов искали дерево или уголок, которые стали бы для них их собственным особым безопасным местом. Некоторые залезали на платформы на деревьях, построенных в саду, в то время как другие проводили время, сидя под огромным деревом, которое своими низкими ветвями создавало чувство защищенности. Один ветеран рассказал о том, что испытывает облегчение, просто находясь рядом с растением: «Вот дерево, и я сижу здесь: никаких ожиданий, никаких вопросов, ничего». Другой сказал, что впервые почувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы закрыть глаза. Мамонтово дерево – гигантская секвойя – похоже на нежного гиганта растительного мира, и один ветеран, которого оно особенно привлекало, описал сильную тактильную связь с ним: «Когда вы прикасаетесь к нему, оно будто пористое и кажется чем-то уютным. У него такая толстая кора, оно может защитить себя. Здесь мне спокойно; такое древнее дерево дает мне ощущение величественности».

Привязанность, которую мы можем сформировать по отношению к деревьям, не похожа на ту привязанность, которую мы формируем по отношению к крошечным саженцам. Саженец намного меньше нас, и мы обеспечиваем ему заботу и защиту, но в укрытии дерева именно мы являемся маленькими и можем довериться его огромной силе.

Во всем этом есть что-то могущественное, существовавшее еще до появления языка, а всем нам порой так нужно выразить без слов свои самые глубокие чувства. Возможно, это самый естественный порыв – объяснить свои страдания и горести, которым трудно дать словесное выражение, той форме жизни, которая в словах не нуждается. В классическом труде Джеймса Фрэзера о мифологии и религии «Золотая ветвь» приводятся примеры древних обрядов, связанных с поклонением дереву[101], из разных уголков мира, что заставляет предполагать, что этот импульс глубоко заложен в психике человека. Некоторые ритуалы включают в себя символическое перенесение болезни, горя или вины на дерево как отражение веры в то, что это растение может выдержать тяжесть человеческих страданий. Словно в своем безмолвном и успокаивающем присутствии дерево может принять нас вместе со всем, что нас беспокоит, и не дрогнет под грузом нашего одиночества, печали или боли.

* * *

Все, что происходит в саду, происходит неспешно; цветы, кустарники и деревья спокойно растут в своем собственном темпе. Так же и с людьми: восстановление после тяжелой травмы всегда происходит медленно. Возьмем, к примеру, Эдди, бывшего военнослужащего лет сорока, который работал в проекте по озеленению благотворительной организации «Процветай». Он участвовал в нем почти два года и был близок к получению квалификации специалиста в области растениеводства.

Когда Эдди впервые начал работать в саду, то испытывал стыд. Он был нервным и подозрительным, ему нужно было регулировать близость своего нахождения с другими людьми. Садоводы-терапевты привыкли к такому, и часть их мастерства заключается в том, чтобы распознавать, когда кто-то готов начать работать вместе с другими людьми. В течение первых двух месяцев он несколько раз чуть не бросил проект, но постепенно его подозрительность сошла на нет, и Эдди начал чувствовать себя менее «нервным», хотя, имея выбор, он все еще предпочитал работать в одиночестве.

Травма – чрезвычайно изолирующее переживание. В то время как все другие формы отношений могут казаться угрожающими, природа может помочь облегчить это состояние разобщенности с миром. Я была свидетелем того, как во время обхода территории Эдди остановился у эвкалипта: «Я никогда не прохожу мимо, не сделав этого», – сказал он, сорвал пару листьев, размял их и вдохнул их аромат. Вручая мне несколько листиков и предлагая сделать то же самое, он объяснил: «Это всегда вызывает у меня умственный кайф». Я тоже почувствовала это, поскольку запах эвкалипта поднимает настроение. Меня поразило, что это взаимодействие с деревом стало для него ритуалом, своего рода формализованным приветствием, которое он проделывал всякий раз, когда проходил мимо. Эдди подружился с этим деревом во всех смыслах. Это была его точка соприкосновения с миром, и было видно, как сильно, особенно в первые месяцы, это помогало ему успокоиться.

До этого момента у эвкалипта Эдди избегал зрительного контакта, но рядом с деревом он чувствовал себя в безопасности. Я посмотрела ему в глаза и стала разглядывать лицо, сохранявшее мальчишеское выражение, несмотря на его возраст. Эдди поднял взгляд и пристально смотрел на меня своими серыми глазами, пока я слушала его рассказ. Он записался на армейскую службу в возрасте восемнадцати лет. Первые признаки его проблем появились приблизительно в возрасте двадцати лет, когда он начал кричать во сне и просыпаться, как от толчка. Всякий раз, возвращаясь домой со службы, он был «нервным» и «настороже». Он говорил о том, как это тяжело, когда ты не видишь явного врага, но всегда думаешь: «Что задумал этот человек?», «Неужели эта машина взорвется?» Он пытался справиться с этим самостоятельно с помощью алкоголя, и, хотя ему удавалось держать свою жизнь под контролем, его личность постепенно менялась, он терял свое прежнее «беззаботное» и «болтливое» я.

Его проблемы достигли своего апогея, когда он стал пить еще больше, а его брак распался. Какое-то время он жил в своей машине. Вскоре после этого он был госпитализирован, и в госпитале прошел курс когнитивно-поведенческой терапии, а также посещал группу по управлению гневом. История Эдди не является необычной, поскольку в среднем ветерану с ПТСР требуется от одиннадцати до тринадцати лет, чтобы обратиться за помощью. К тому времени, когда ветеран наконец это делает, его или ее жизнь часто уже лежит в руинах. Многие, как и Эдди, заканчивают тем, что теряют свой брак, работу и дом, причем примерно 75 процентов страдают от алкогольной зависимости. В вооруженных силах нельзя показывать, что ты не справляешься. Эдди чувствовал, что потратил «годы, пытаясь самостоятельно бороться с этим безумием». «Это гордость, да? – сказал он мне. – Нежелание все это признавать». Тем не менее он скучал по армейской жизни и с ностальгией говорил о духе товарищества.

Чувство стыда является серьезным препятствием не только для обращения за помощью, но и для того, чтобы воспользоваться ею, как только она будет доступна. Эдди рассказал мне, как подозрительно он относился к другим, когда впервые начал работать в саду, добавив при этом: «Осмелюсь сказать – я был настроен осуждающе. Я как бы говорил себе: что я здесь делаю, среди людей с психическими проблемами?» В противоположность этому мир природы предлагает среду, в которой люди могут почувствовать себя принятыми такими, какие они есть. Эдди испытывал противоречивые чувства по поводу получения помощи от других людей, но бодрящий запах эвкалипта был безвозмездным подарком природы, и что может быть стыдного в том, чтобы получить заряд энергии от дерева?

Примечательно, что первой связью с миром, которую Эдди ощутил в саду проекта «Процветай», был этот очищающий и поднимающий настроение аромат эвкалипта. Трудно открыться для новых впечатлений, если ваш разум полон ядовитых чувств, но запах может пробиться сквозь это состояние. Обоняние – самое мощное и примитивное из наших чувств, поскольку нос напрямую связан с миндалевидным телом и центрами эмоций и памяти, расположенными в глубинах нашего мозга. Эти части мозга развились вместе из обонятельной системы, вот почему эмоции, память и обоняние так тесно связаны.

Для таких ветеранов, как Эдди, процесс возвращения к жизни происходит постепенно, поскольку требуется время, чтобы изменения, произошедшие в мозге при ПТСР, начали исцеляться. Вот почему создание повторяющихся переживаний экзистенциальной безопасности так важно – они укрепляют и активизируют жизненные силы, которые были отключены или ослаблены травмой.

Эдди со страстью рассказывал о том, как развивались его отношения с садом. «Здесь вы видите так много прекрасных вещей», – сказал он, и это заставило его почувствовать, что «Бог есть, и Он больше меня». Это ощущение того, что он является частью чего-то большего, стало для него открытием: «В природе все взаимосвязано, у всего есть цель – пчелы опыляют, есть вредители и те существа, которые их едят. Цветы и растения, почему они растут?» Он не ответил на свой собственный вопрос и не ждал, что это сделаю я, но он вдруг откинулся назад и, пристально посмотрев мне в глаза, воскликнул: «Цвет. Вау! Он просто окрыляет тебя!»

В безопасном окружении этого сада Эдди заново открыл для себя свою любовь к природе и чувство религиозной веры. Это чувство единения с природой уходило корнями в его детство. Он вспомнил, как мальчишкой ходил в парк. «Раньше я отправлялся на долгие прогулки вниз к реке, – вспоминал он, – и там были небольшие укромные местечки, будто маленькие оазисы. Это была нетронутая природа».

Интернализация такого места, как это, формирует свой ландшафт в сознании – внутренний ресурс, который можно пополнять. Когда Эдди вспоминал и рассказывал мне все это, я чувствовала, что сад помог ему восстановить связь с чем-то истинным и неиспорченным в его сознании. То, как он смог вернуться к своим детским воспоминаниям о природе через нынешний опыт в саду, было признаком того, что он восстанавливал более целостное самоощущение и свое чувство идентичности. Как он сказал, в природе все «взаимосвязано». Работая с растениями и почвой, он вновь обрел свою способность испытывать внутренний покой.

Когда выдающийся американский психиатр Карл Меннингер начал работать в Канзасе с травмированными ветеранами Второй мировой войны, он был впечатлен тем, в какой степени работа с растениями помогла его пациентам вновь открыться для жизни. Опыт Эдди подтверждает это наблюдение. Меннингер на протяжении всей своей карьеры продвигал садоводческую терапию как ценное дополнение к психиатрическому лечению. При этом он описал садоводство как деятельность, «которая приближает человека к земле и Матери-природе, приближает к красоте, приближает к непостижимой тайне роста и развития»[102]. Он признавал, что в саду можно испытать особый и важный вид интимной близости, которая никак не связана с другими людьми.

В саду была клумба, сделанная недавно, над которой Эдди работал в основном самостоятельно, засаживая ее цветами и травами. Увидев, как «пустырь превратился во что-то прекрасное», он испытал огромное удовлетворение. Почва была хорошо возделана, и для достижения такой трансформации потребовалась тяжелая физическая работа – напряжение, которое хорошо помогает в избавлении от чувства гнева и разочарования. Рассказывая, как сильно ему нравилось то чувство, которое дала ему эта работа, он вдруг замер как вкопанный и воскликнул: «Вот! Вот эта маленькая клумба. Это был я!» Слова Эдди ясно показали степень его самоидентификации, словно, преобразив этот клочок земли, он рекультивировал пустырь, бывший внутри него самого.

5. Вернуть природу в город

«Таким образом, наслаждение прекраснейшими загородными природными пейзажами и связанным с ними отдыхом является своего рода монополией очень немногих богатых людей. Огромное большинство общества, включая тех, кому это принесло бы наибольшую пользу, лишено этого».

Фредерик Лоу Олмстед (1822–1903)

В моем огороде есть уголок, где растет несколько люпинов. Хотя корнями они находятся в почве Хартфордшира, каждое лето, когда они расцветают, они переносят меня обратно в долину, что расположена в самом сердце острова Крит.

Этот маленький участок с люпинами навевает воспоминания о путешествии с Томом, в которое мы отправились, чтобы посмотреть на дикорастущие цветы. Мы остановились в отдаленной таверне, владелец которой предложил быть нашим гидом. Втроем мы пошли посмотреть на местные растения и попробовать нежную дикую спаржу, растущую там в изобилии. В какой-то момент Том и Ламброс остановились, чтобы получше рассмотреть дерево, а я, войдя в свой ритм, с наслаждением зашагала вперед по извилистому маршруту.

Завернув за угол, я увидела оливковую рощицу, утопавшую в синем ковре цветов. Ранее тем утром мы видели несколько люпинов, но сейчас передо мной раскинулся целый луг, где они росли во впечатляющем количестве, – и это было неотразимо. Я сошла с тропинки и вскарабкалась наверх, пробираясь сквозь море цветов.

Судя по виду деревьев, место это было довольно древнее, и с чувством, что я наткнулась на что-то почти секретное, я остановилась. Не могу сказать, как долго я стояла, купаясь в синеве и ярких лучах солнца, светившего с ясного неба над головой. Время, казалось, не шло, а тянулось, и в меня проникала глубокая тишина. Чары рассеялись когда я услышала знакомый голос, зовущий меня по имени. Я помедлила, наслаждаясь последним мгновением одиночества, и только потом кликнула остальных, приглашая их присоединиться ко мне.

Как только мы вернулись домой, я принялась искать семена дикого люпина, преисполненная желания восстановить связь с тем моментом на критском лугу. Семена этого сорта трудно найти, и в конце концов я остановилась на другой дикой разновидности – Lupinus perennis. Люпины, которые я вырастила в том году и которые растут до сих пор, стали выше, но их цвет уже не соответствует великолепию того оригинального синего. И все же этот участок с люпинами по-прежнему остается для меня воплощением того самого места на Крите. Каждое лето, когда они расцветают, в моем сознании открываются врата, через которые я могу вновь пройтись своими критскими тропами.

Как и многие другие творческие начинания, создание сада может быть реакцией на потерю. Разбить сад может в той же степени значить воссоздать его или сотворить; может быть идеей рая, чем-то, что связывает нас с пейзажем, который мы любили, и способно компенсировать нам нашу разлуку. Еще в глубокой древности легендарные висячие сады города Вавилона несли в себе именно этот смысл. Царь Навуходоносор II хотел облегчить тоску своей жены по пышным зеленым горам ее родины, которую ей пришлось оставить ради мужа. Построив пирамиду с каскадом многоуровневых садов, он дал ей лучшую возможную альтернативу зеленой горе, где она могла прогуляться и успокоить свое тоскующее по дому сердце.

Задолго до этого древние шумеры начали строить города, которые дополняли частичкой природы. Идея озеленения города отнюдь не принадлежит современности: городские парки и сады так же стары, как и сами города. Планы Урука, одного из самых древних городов[103], построенного примерно в 4000 году до н. э. и расположенного на территории нынешнего Ирака, показывают, что одну его треть составляли сады или парки, треть – поля, а оставшуюся треть – жилые постройки. Древние римляне называли это rus in urbe: буквально – перенос сельской местности в город. Rus in urbe компенсировала людям жизнь в отрыве от природы и позволяла получать лучшее от того и другого. Древние признавали живительное воздействие садов, и использовали пышность растительности, тень деревьев и красоту цветов, чтобы обогатить свою городскую среду.

На протяжении всей истории даже самые знаменитые города были шумными, многолюдными и с большим количеством загрязненного воздуха. Великий эссеист и садовод семнадцатого века Джон Ивлин[104], взяв за основу идею rus in urbe, предложил создать серию парков и садов вокруг Лондона, чтобы избавить город от вредного смога. Его выбор пал на жимолость, жасмин, сирень, розмарин, лаванду, можжевельник и мускусные розы. Эти кусты и деревья с сильным запахом, как он думал, посредством «невинной магии <…> наполняли бы соседствующие места своим благоуханным дыханием» и помогали бы противостоять сернистому морю угольного дыма, застилавшего воздух. Природные богатства должны были принести лондонцам и другие преимущества, такие как улучшение здоровья, наслаждение красотой и возможности для отдыха.

Смелые планы Ивлина так и не были реализованы, хотя он прекрасно понимал, что сад способен дать человеку передышку от городского напряжения. Деревья фильтруют шум, а растения очищают воздух, но «невинная магия» Ивлина заключается в том, что сады одновременно и успокаивают, и стимулируют все пять наших чувств, когда мы поддаемся их чувственности. Даже небольшой кусочек сада может создать островок спокойствия, который помогает противостоять утомлению от городской жизни и питает нашу жажду соприкоснуться с миром природы. С тщательно подобранными цветами и деревьями и, возможно, даже с текущей водой, такие пространства дают возможность мысленно перенестись далеко за пределы города без необходимости его покидать.

Зеленая среда – это среда, поддерживающая жизнь, она символизирует изобилие пищи и надежное водоснабжение. Невозможно избежать того факта, что именно зеленые листья поддерживают жизнь на этой планете – от воздуха, которым мы дышим, до еды, которую мы потребляем, но эту элементарную истину легко забыть в современных городах с их ландшафтом из металла, стекла и бетона и едой двадцать первого века, которая поставляется в жестяной или пластиковой таре. Ветхозаветное изречение: «Всякая плоть – трава»[105] звучит почти зловеще для наших современных ушей, настолько мы стали далеки от базовых основ жизни.

Когда мы окружены улицами и многоэтажками, природа кажется чем-то далеким, а жизнь среди растений отходит на задний план наших потребностей. И все же зеленый пульс жизни все еще зовет нас. Городской бетон и асфальт оказывают тяжелое воздействие на состояние человека, а шум и загрязнение – будто явные образы пустыни и ее пыльных бурь. Как бы сильно нас не завораживали неоновые огни и не притягивала гудящая, бурлящая энергия города, где-то в глубоких закоулках нашего разума звенит тревожный звоночек, сигнализирующий, что это неподходящее место для жизни. И несмотря на все доступные коммуникации в виде воды в кранах, изначально мы все равно настроены на то, чтобы жить на лоне природы. Иногда ей достаточно всего лишь дать нам намек: несколько цветов на подоконнике, шум ветра в деревьях, тепло солнца или мягкое журчание воды. Богатства природы отличаются от тех, которые предлагает город.

Вам достаточно понаблюдать за офисными работниками во время их обеденного перерыва, чтобы увидеть, насколько люди тяготеют к зеленым насаждениям и солнечному свету. Засаженные деревьями лондонские площади, парковые скамейки и шезлонги, края фонтанов – все это места, где город едва ощущается, где люди на время могут забыть о его бешеном ритме и восполнить свои силы. Время, проведенное в общении с природой – при этом достаточно и двадцати минут, – восстанавливает нашу умственную энергию и укрепляет концентрацию. Это бессознательное взаимодействие между разумом и природой имеет важные, далеко идущие последствия для нашего психического и физического здоровья.

Одно из лучших описаний преимуществ, которые люди получают от зеленой природы, было сделано в середине девятнадцатого века американским ландшафтным дизайнером и создателем Центрального парка Нью-Йорка Фредериком Лоу Олмстедом. Он писал, что если мы «примем в расчет тесную связь нашей психики с нашей нервной системой», то легко сможем понять, как этот прекрасный природный пейзаж «дает работу нашему уму и тренирует его, причем так, что тот не устает; успокаивает его и в то же время оживляет; и таким образом, благодаря влиянию ума на тело, обеспечивает эффект освежающего отдыха и бодрости всей системе нашего организма»[106].

Городские жители, отмечал Олмстед, страдают от целого ряда заболеваний, таких как «нервное напряжение, чрезмерная тревожность, торопливость, нетерпение [и] раздражительность». Он также отметил, что они склонны к «меланхолии» – термин, который широко использовался в девятнадцатом веке для обозначения депрессии. Олмстед считал, что все преимущества, которые дают зеленые насаждения, должны быть доступны всем, особенно городским рабочим, у которых мало возможностей выезжать за пределы города. Катастрофическая нехватка зеленых пространств приводила к тому, что для отдыха использовались кладбища, и это социальное явление приводило Олмстеда в бешенство. Города были не в состоянии удовлетворить потребности людей.

Во время визита в Англию Олмстеда вдохновил парк Биркенхед в Ливерпуле. Это прекрасное место было, по его словам, «народным садом», и нечто подобное он захотел воссоздать в Соединенных Штатах. В парках, которые он впоследствии спроектировал, не было никаких клумб с яркими, эффектными цветами и никакой формальной геометрии. Вместо этого он выбрал живописный и пасторальный стиль, используя местную растительность, чтобы воссоздать природные ландшафты. Такой пейзаж, по его мнению, был «ценным профилактическим и терапевтическим средством»[107]. Он мечтал, чтобы, посещая его парки, люди могли исцеляться и быть здоровыми.

Быстрое расширение городов в нашу эпоху породило идею о том, что городская жизнь ответственна за подрыв здоровья людей. Как отражение этого появилась даже новая болезнь: «неврастения». Джордж Миллер Бирд, американский врач[108], впервые описавший это состояние в 1869 году, объявил его «болезнью цивилизации». Несчастные страдали от недостатка как умственной, так и физической энергии, часто в сочетании с другими симптомами, такими как бессонница, беспокойство и раздражительность. Говорили, что это происходит из-за сверхстимуляции, перенапряжения и чрезмерного потворства своим желаниям, в чем в разное время обвиняли то агрессивную деловую культуру города, то повышенные требования интеллектуальной жизненной среды, то пороки и роскошь, присущие столичной жизни. Городским рабочим Олмстеда вряд ли поставили бы подобный диагноз, поскольку неврастения быстро стала болезнью состоятельных людей и интеллигенции. Лекарством от нее было «отдохнуть» или «отправиться на Запад». Женщинам неизменно предписывался постельный режим, в то время как мужчинам советовали уехать из города и побыть на свежем воздухе. Американский поэт Уолт Уитмен и президент США Теодор Рузвельт были среди тех многих известных страдальцев, что принимали лечение «природными средствами».

Когда писали Олмстед и Бирд, рост городов в современном мире только начинался. В начале девятнадцатого века только 3 процента людей на планете жили в городах; сейчас это более 50 процентов. По прогнозам, в ближайшие тридцать лет этот показатель возрастет до 70 процентов, и он уже превышен в США, где в городах проживает 80 процентов населения. По мере расширения городских центров растет и количество психических заболеваний в глобальном бремени болезней человечества.

Диагноз «неврастения», возможно, и исчез из медицинского лексикона, но явление, описанное Бирдом, никуда не делось. Сейчас мы классифицируем эти симптомы как тревогу и депрессию, и по сравнению с сельскими районами показатели для обоих этих симптомов в городских условиях выше[109]. В городах уровень депрессии выше примерно на 40 процентов, тревожных расстройств – на 20 процентов; кроме того, выше уровень насильственных преступлений. Неудивительно, что это приводит и к более высоким показателям ПТСР. Однако отделить причину от следствия непросто, поскольку как раз болезни и другие социальные стрессоры могут приводить к тому, что люди мигрируют в городские центры. Это особенно верно в отношении психотических заболеваний, которые непосредственно взаимосвязаны с социальной депривацией. Недавнее исследование в Великобритании[110] показало, что для молодых людей, выросших в бедных районах с высоким уровнем преступности, риск возникновения психоза примерно на 40 процентов выше.

За все, что города предоставляют нам в качестве двигателей экономического роста и культурных центров, мы, похоже, платим определенную цену[111], и цена эта – наше психическое здоровье. Городская среда производит постоянное капельное вливание стресса своим жителям; изо дня в день люди подвергаются воздействию шумных, многолюдных, загрязненных улиц.

Обследования состояния здоровья пассажиров[112], передвигающихся по городу, показывают то, что уже известно любому, кто проводит много времени в дороге на работу, а именно: во время таких поездок многие люди борются с разочарованием, усталостью, беспокойством и чувством враждебности.

Социальное неравенство и социальная изоляция наряду с острой конкуренцией за жилье и рабочие места в большинстве городов стали нормой. Кроме того, городские жители, как правило, ведут более нездоровый, малоподвижный образ жизни, меньше контролируют окружающую среду и испытывают больший страх перед преступностью, чем люди, живущие в сельской местности. Для каждого человека сочетание этих стрессовых ингредиентов будет разным, но в совокупности они неизбежно оказывают свое влияние. Уязвимость психического здоровья городских жителей усугубляется относительным отсутствием «защитных факторов» в их жизни. Жизнь в городе затрудняет поддержание прочных связей с семьей и друзьями, что, как известно, снижает восприимчивость к психическим заболеваниям. Им трудно также поддерживать регулярный контакт с природой. По мере роста городов люди становились все более изолированными от мира природы. Некоторые из современных крупных городов содержат обширные районы с такой высокой плотностью застройки, что в них практически нет зеленых насаждений. Стоимость земли с точки зрения недвижимости и огромный спрос на нее означает, что оставшиеся участки городских зеленых насаждений постоянно находятся под угрозой.

* * *

В наши дни существует множество исследовательских групп в университетах по всему миру, которые изучают преимущества взаимодействия с природой; сейчас это быстро развивающаяся область исследований. Хотя положительное влияние городских парков и садов на психическое здоровье и не столь велико, как воздействие прочных социальных связей, они тем не менее оказывают эффект на устойчивость людей к стрессу. Доказано, что близость к зеленым насаждениям[113] снижает агрессию и беспокойство, улучшает настроение и уменьшает умственную усталость. Она также меняет поведение людей, побуждая их больше заниматься физическими упражнениями и взаимодействовать со своими соседями. Но, несмотря на накопленные доказательства подобных эффектов, мы во многих отношениях еще только приближаемся к пониманию всей многосложности того, как наш разум и тело реагируют на окружающую среду.

Существует искушение трактовать идею «зеленой природы» в том смысле, что можно ограничиться и участком газона, но с точки зрения восстановительного действия природы важны сложность и разнообразие. Исследование, проведенное экологом Ричардом Фуллером[114] в городе Шеффилд в Великобритании, выявило четкую взаимосвязь между пользой, которую люди получают от посещения парков, и биоразнообразием в них. Эти результаты показывают, что древняя концепция rus in urbe определенно имеет вес. Если говорить о городских парках и садах, то чем более они естественны и полны жизни, тем лучше.

Чтобы идея увеличения количества зеленых насаждений в городах могла завоевать доверие в качестве меры общественного здравоохранения, необходимо количественно оценить ее благотворный эффект на население, что довольно непросто. Недавно Ричард Фуллер попытался сделать это в своем исследовании в Брисбене[115], Австралия, изучив, как часто люди посещали городские парки в зависимости от состояния их здоровья. Одна из проблем при проведении исследований воздействия городской среды заключается в том, что более здоровые и богатые люди могут выбрать проживание в более зеленых районах, и, как правило, они так и делают. Чтобы исправить эту погрешность, Фуллер и его команда провели серию сложных вычислений на основе полученных ими данных, которые помогли им учесть различные основные социальные и экономические факторы, влияющие на здоровье. Результаты показали, что если бы все жители Брисбена посещали городской парк каждую неделю, то было бы на 7 процентов меньше случаев депрессии и на 9 процентов меньше случаев гипертонии. Это исследование на базе только одного города, и Фуллер надеется, что скоро кто-нибудь повторит его в какой-нибудь другой части мира.

Существует неизбежная взаимосвязь между здоровьем и доходом. Следовательно, наиболее социально обездоленные городские жители неизменно обладают худшим состоянием психического здоровья. Этому способствует целый ряд факторов, но все чаще кажется, что одним из них является отсутствие доступа к зеленым насаждениям. Об этом свидетельствуют результаты исследования, проведенного Центром исследований окружающей среды, общества и здоровья (CRESH)[116], действующего на базе университетов Глазго и Эдинбурга. В рамках крупномасштабного изучения городов по всей Европе команда, возглавляемая Ричардом Митчеллом, наблюдала, как разница в обеспечении бытовых нужд различных жилых районов влияет на их социальный и экономический дисбаланс, а также состояние здоровья людей. Исследователи проанализировали наличие магазинов, общественного транспорта и культурных объектов, а также доступ к зеленым насаждениям. Единственной из этих переменных, которая резко выделялась на фоне остальных, было наличие близлежащих парков и садов. Команда подсчитала, что дисбаланс в области психического здоровья, связанный с низким уровнем дохода, может быть уменьшен за счет близости к растительности на целых 40 процентов. Эта впечатляющая цифра удивила исследователей. Олмстед был прав, полагая, что его парки могут повлиять на здоровье низкооплачиваемых городских рабочих.

Наличия деревьев на улицах[117] может быть достаточно, чтобы изменить ситуацию, поскольку было установлено, что они оказывают значительное влияние на то, как люди относятся к своей жизни. Команда, возглавляемая Марком Берманом из Лаборатории экологической неврологии Чикагского университета, изучила распределение деревьев на жилых улицах города Торонто. Они объединили эту информацию с опросом, в ходе которого жителей попросили оценить свое собственное здоровье. После внесения корректив в отношении уровня доходов, образования и занятости команда подсчитала, что наличие всего лишь десяти деревьев в городском квартале привело бы к снижению уровня психических расстройств на ту же величину, которую мог бы дать дополнительный доход в размере 10 000 долларов. Это ошеломляющая цифра, говорящая в пользу того, что нужно использовать богатства природы, хотя большинство людей, если бы у них был выбор, вероятно, предпочли бы деньги, а не деревья.

Помимо укрепления психического здоровья, наличие доступа к зелени и деревьям помогает снизить как уровень бытового, так и местного насилия. На рубеже нашего тысячелетия ученые-экологи Фрэнсис Куо и Уильям Салливан из Университета Иллинойса опубликовали ряд убедительных работ[118], демонстрирующих это. Их исследование показало, что люди, живущие в неблагополучных районах Чикаго, застроенных социальным жильем, в которых присутствовали зеленые насаждения, чувствовали себя более оптимистично и не столь беспомощными в своих жизненных обстоятельствах по сравнению с людьми, живущими в аналогичном жилье, но с недостаточным количеством зелени в округе. Ученые также отметили более низкий уровень агрессии в семьях.

В другом своем исследовании Куо и Салливан проанализировали данные о кражах и насильственных преступлениях и обнаружили, что вокруг зданий с деревьями и садами поблизости показатели были ниже. Исходя из своих выводов, они подсчитали, что появление зеленых насаждений там, где их не хватает, может снизить количество правонарушений на целых 7 процентов. Сады могут помочь сделать районы более безопасными, поскольку они привлекают людей на улицу. Они функционируют как нейтральные пространства, где жители могут собираться и общаться друг с другом, где разрушаются барьеры и возникают новые дружеские отношения. Куо и Салливан обнаружили, что люди, живущие в социальном жилье с садами, лучше знают своих соседей и гораздо чаще чувствуют, что вокруг них есть те, к кому можно обратиться за поддержкой. В пределах города нельзя недооценивать пользу преобразования заброшенных и отчужденных мест путем их благоустройства и озеленения.

Города переполнены, и наши умы тоже переполнены, однако посещение парка может помочь нам расширить свое ментальное пространство. Мы можем отстраниться, вновь обрести ясность мысли и вернуться с прогулки, чувствуя себя более свободными от того, что давило на нас раньше. Этот эффект связан с изменениями в мозге[119], которые были измерены и подтверждены в ходе исследования, проведенного Грегори Братманом из Колледжа окружающей среды Вашингтонского университета. Добровольцы, участвовавшие в исследовании, были случайным образом распределены так, что кто-то из них отправился на 90-минутную одиночную прогулку в парке, а кто-то – вдоль шоссе. У тех, кто гулял в парке, улучшились показатели психического здоровья, в частности выяснилось что они гораздо меньше зацикливаются на тревожных или негативных мыслях. Зацикленность на негативных мыслях связана с активностью в субгенуальной префронтальной коре, и сканирование мозга с помощью МРТ, проведенное исследовательской группой, показало, что приток крови к этой области снизился, что отображает тот успокаивающий эффект, о котором сообщали участники. Когда наши предки – охотники и собиратели – передвигались по местности, их безопасность зависела от того, насколько они восприимчивы и внимательны к своему окружению. Существуют эволюционные причины, по которым пребывание на природе способно отключить тревожные мысли и вызвать у нас чувство расслабленной бдительности: потеряться в рекурсивном цикле размышлений – не лучшая стратегия для выживания.

* * *

С точки зрения эволюции, люди населяют большие, плотно застроенные города очень недолго – всего шесть поколений или около того. И напротив, как подсчитал ученый-эколог Жюль Претти, в течение 350 000 поколений люди жили в непосредственной близости к природе. «Если принять всю человеческую историю за одну неделю, начиная с понедельника, – пишет он, – то современный мир возникает примерно за три секунды до полуночи в воскресенье»[120]. Многие негативные последствия городской жизни проистекают из этого фундаментального несоответствия: человеческий мозг развивался в контексте природного мира, но мы ожидаем, что он будет оптимально функционировать в неестественной городской среде, в которой люди стали жить лишь недавно.

Состояние расслабленного и иммерсивного внимания помогало нашим далеким предкам выживать в дикой природе. Успех охоты и собирательства напрямую зависит от такого рода внимания, и, поскольку оно практически не требует усилий, его можно сохранять в течение длительного периода времени. Напротив, современный образ жизни в большей степени зависит от узкой, сфокусированной формы внимания. Важность двух различных видов внимания была продемонстрирована в серии экспериментов, проведенных психологами Рэйчел и Стивеном Каплан начиная с 1980-х годов[121]. Их влиятельная теория реставрации внимания основана на постулате о том, что естественные, природные условия являются высокоэффективным способом дать отдых нашему мышлению, сосредоточенному на задачах, и восстановить нашу умственную энергию.

Когда мы злоупотребляем нашими сознательными навыками когнитивной обработки, то подвержены тому, что они называют «усталостью внимания», во время которой мозг все менее способен подавлять отвлекающие стимулы.

Как и утверждал Олмстед, контакт с природой может одновременно и успокаивать, и оживлять нас.

Однако внимание есть нечто большее, чем когнитивная функция. Психиатр Иэн Макгилкрист утверждает, что мы совершаем ошибку, если ограничиваем наше понимание подобным образом, поскольку внимание, как он выразился, «является основным средством, с помощью которого мы устанавливаем наши отношения с миром». Потратив двадцать лет на изучение взаимосвязи между правым и левым полушариями мозга[122], Макгилкрист пришел к выводу, что они специализируются на разных формах внимания.

Левое полушарие отвечает за узкое, сфокусированное внимание, в то время как правое полушарие дает нам широкое и открытое внимание к нашему окружению. Такая же специализация полушарий для обработки поступающей информации встречается у других животных, и, как полагают, развилась она потому, что это было необходимо для выживания. Животным и птицам необходимо сосредоточиться на поимке и убийстве своей добычи, одновременно оставаясь внимательными к более широкому окружению.

Эту модель неизбежно приходится признать упрощенной применительно к человеческому мозгу, который является сложной и высокоинтегрированной системой. Макгилкрист признает, что наши полушария постоянно общаются и вносят свой вклад во все, что мы делаем. Однако мы можем злоупотреблять одними навыками обработки информации и пренебрегать другими, так что в результате мы чувствуем себя оторванными от собственных чувств, своего окружения и других людей. Как он объясняет, природа современной жизни с избытком экранов и компьютеров означает, что примерно в 80 процентах случаев мы зависим от левополушарного режима внимания. Он считает, что подобный дисбаланс напрямую связан с ростом тревоги и депрессии, а также способствует появлению чувства пустоты и недоверия. Это происходит потому, что левое полушарие уделяет приоритетное внимание всему функциональному и специализируется на категоризации опыта. Его сосредоточенность на «получении» и «использовании» не придает жизни большого смысла или глубины. Правое полушарие, напротив, специализируется на связях, а не на категоризации. Оно дарит нам богатство мира путем установления взаимосвязей с телом и чувствами. Наша способность к сопереживанию и глубокая человечность приходят к нам через правое полушарие, а также через наше чувство связи с природой. По словам Макгилкриста, правое полушарие позволяет нам соприкасаться с новизной и жизненной силой окружающего мира.

Испытывать чувство эмоциональной связи с другими формами жизни и соприкасаться с их жизненной силой – это то, что выдающийся биолог из Гарварда Э. О. Уилсон назвал биофилией. Он выдвинул идею о том, что существует врожденная «эмоциональная связь людей с другими живыми организмами»[123]. С тех пор как он впервые предложил свою гипотезу о биофилии в 1984 году, слово «биофилия» стало модным в экологической психологии. Гипотеза Уилсона основана на том факте, что мир природы оказал основное влияние на наше когнитивное и эмоциональное развитие. Люди, наиболее приспособленные к природе и имеющие предрасположенность к изучению растений и животных, выживали лучше. Поскольку мы больше не общаемся с миром природы на ежедневной основе, мы не развиваем этот уровень сонастройки, но все же эта способность присутствует в каждом из нас.

* * *

Пребывание на оживленных городских улицах означает необходимость обрабатывать большое количество как слуховой, так и визуальной информации, и это нарушает нашу способность сосредотачиваться. Гудки, сирены, сигнализации – все это предназначено для того, чтобы привести людей в состояние боевой готовности и обеспечить их безопасность, но они истощают нашу энергию, когда мы пытаемся обработать и отфильтровать их. Ориентироваться в потоке людей на переполненном тротуаре утомительно даже не в период часа пик. Все идут в разном темпе. В городской среде наше физическое и ментальное пространства постоянно в той или иной степени подвергаются угрозе. Для людей, страдающих психическими расстройствами, огромное количество людей и сенсорная перегрузка могут сделать передвижение по городским улицам чрезвычайно сложным. Два исследования, проведенные в Институте психиатрии, психологии и неврологии[124] в южном Лондоне, показали, например, что для пациентов с психическим расстройством всего лишь десятиминутной прогулки за молоком по оживленному тротуару было достаточно, чтобы вызвать заметное усиление симптоматики, особенно тревоги и параноидального мышления. Когда в рамках проекта по охране психического здоровья на базе одного общественного сада я встретилась с Фрэнсисом – молодым человеком, страдавшим психозом, – я смогла увидеть эти факторы в действии. Его бледно-голубые глаза поразили меня выражением болезненной чувствительности, и я подумала, что в другую эпоху он мог бы появиться у ворот монастыря в поисках убежища. Впервые ему стало плохо пять лет назад, после чего он несколько раз попадал в больницу. Ему поставили диагноз «шизофрения», и он знал, что в течение длительного времени ему будет необходимо принимать лекарства.

Стоит только человеку заболеть, у него могут сразу же возникнуть трудности с взаимодействием с городской средой, и ему будет труднее выздороветь. Последний срыв Фрэнсиса произошел два года назад, в тот период, когда он жил один. Он чувствовал, что рецидиву способствовала среда, в которой он проживал, – она усугубляла ощущение того, что мир небезопасен. Его квартира находилась в доме, стоявшем на оживленной улице, запруженной автобусами, легковыми автомобилями и грузовиками. За его окном взад и вперед сновали пешеходы, и ему становилось все труднее игнорировать шаги людей в квартире наверху. В помещении он постоянно чувствовал себя на взводе. Вне дома было не лучше: его тревога и параноидальное мышление усиливались. Сенсорная перегрузка, которую он испытывал, идя по улице, заставляла его чувствовать себя открытым и уязвимым для других людей, как будто он потерял свою психическую оболочку. Казалось, что он нигде не мог найти себе покоя.

Чувство тесноты и беспокойства, которое Фрэнсис испытывал во внешнем мире, отражалось как ощущение тесноты в его сознании. Дошло до того, что каждой его мысли, казалось, бросал вызов голос, говоривший ему, что он неправ. Он стал подолгу проводить время в постели, слушая музыку в наушниках, независимо от того, был день или ночь. Общественная бригада психиатров занялась его лечением, и, несмотря на их ежедневные визиты, он снова был госпитализирован. В конце концов он поправился настолько, что смог переехать в дом своих родителей. В течение следующих нескольких месяцев он прошел курс когнитивно-поведенческой терапии, которая помогла ему справиться с некоторыми противоречивыми убеждениями, однако он не смог восстановить в себе чувство мотивации.

Потеря мотивации – распространенный и очень неприятный побочный эффект употребления психотропных препаратов. Уменьшая галлюцинации и компульсивные мании, эти препараты уменьшают также стимулирующее и фокусирующее действие дофамина. Этот нейромедиатор является одним из основных жизнеобеспечивающих химических веществ для всех млекопитающих. Дофамин запускает исследовательские или поисковые виды поведения, необходимые для выживания, и играет решающую роль в системе «вознаграждения» мозга, которая на самом деле сама больше похожа на систему поиска, поскольку ожидание награды ею движет больше, нежели сама награда. Это дало нашим предкам, охотникам и собирателям, возможность «вставать и идти» исследовать окружающую местность: если бы они ждали, пока проголодаются, им не хватило бы энергии, чтобы затем бродить и добывать себе пропитание. В результате мозг эволюционировал таким образом, чтобы вознаграждать нас за изучение окружающей среды.

Большая часть нашего дофамина производится двумя крошечными скоплениями клеток глубоко внутри древних слоев нашего мозга; длинные нервные волокна передают его в другие области, включая кору головного мозга, таким образом у людей желание исследовать, порождаемое дофамином, является как интеллектуальным, так и физическим. Дофамин рождает чувство цели и состояние оптимистичного ожидания, а также усиливает связи и коммуникацию во всем мозге, так что, если уровень нашего дофамина низкий, мы чувствуем, что потеряли свой внутренний позитивный настрой.

Когда друг семьи рассказал Фрэнсису о проекте местного сообщества, в котором тот мог принять участие, он решил попробовать. Сад находился на окраине большого жилого комплекса, неподалеку от шоссе. Уютно устроившись за деревьями, он представлял собой зеленую гавань, резко контрастирующую с окружающей обстановкой, которая, как выразился Фрэнсис, была «чересчур забетонированная». Ему всегда нравилось бывать на природе, но его тело совсем ослабело после того, как он столько времени провел в постели.

Поначалу физическая работа по посадке, поливу и прополке давалась ему нелегко, но он все равно не сдавался. У организаторов был большой опыт оказания помощи людям с проблемами психического здоровья, и, кроме того, некоторые другие участники были столь же легко ранимы и чувствительны. Фрэнсис мало общался с ними, но чувствовал себя в безопасности, когда они выполняли какую-то работу вместе. Постепенно его способность концентрироваться на том, что он делал, стала улучшаться, и, поскольку вокруг него не было источников угрозы, его внимание стало меняться. Погружение в природу помогло его тревожным размышлениям стать менее тревожными. Он начал замечать перемены погоды и улавливать изменения в растениях. Внутри него происходила настройка на то, что, как он это описал, «каждый день неуловимо отличается от другого дня». Работая в саду, он смог открыться внешнему миру.

В течение первого года, когда Фрэнсис работал в проекте, ему по-прежнему было проблематично контактировать с другими людьми. Каждое социальное взаимодействие осложнялось чувством, что он несет ответственность за счастье другого человека. Работать с растениями, напротив, было намного проще; от них не поступало никаких сбивающих с толку или вызывающих тревогу сигналов, никаких чувств, которые нужно было принимать во внимание. «Я доверяю природе», – сказал он мне. Паранойя и доверие являются антагонистами друг друга, и, когда тревога достигает максимума, все что угодно может вызвать параноидальные мысли. Работа с растениями давала ему ощущение спокойствия, потому что, как он выразился, «в растениях есть что-то более честное по сравнению с людьми».

В отличие от тяги ветеранов к устойчивости и силе деревьев, отношения Френсиса с природой определялись его уязвимостью. Уход за «нежными растениями», как он их называл, поставил собственную уязвимость Фрэнсиса в другой контекст. Он отождествлял себя с растениями и поэтому мог учиться у них: «Хотя они уязвимы, но кажутся позитивными, они проходят через все времена года. Они остаются здесь и растут, причем довольно успешно». Он считал растения в саду своими «нежными гидами», поскольку они показывали ему другой возможный способ существования. Через них он пришел к пониманию того, что уязвимость не обязательно должна быть катастрофой.

Фрэнсис говорил, что пытался «слишком сильно цепляться за какие-то вещи», и, когда они исчезали из его жизни, он злился на себя. Благодаря садоводству он пришел к тому, что называл «более глубоким пониманием» жизни, и привык «к тому факту, что все приходит и уходит». Он также перестал злиться на себя. Он всегда был довольно неряшливым и неорганизованным, но в саду вел себя по-другому: «Здесь так нельзя. Садоводство полностью стоит на организации. Если вы не будете ухаживать за растениями, они зачахнут и погибнут». Фрэнсису ни разу не наскучило садоводство, хотя какие-то другие вещи ему зачастую быстро надоедали.

Уход за садом вновь дал ему чувство цели и мотивации. Проект был вспомогательным продовольственным ресурсом для местного сообщества, и в результате он чувствовал, что делает что-то «значимое». Временами ему все еще было трудно сосредоточиться, но его память улучшилась. Через восемнадцать месяцев он решил, что практически готов приступить к профессиональному обучению садоводству, надеясь теперь найти работу садовника. В конце интервью, как бы подытоживая свой опыт, он сказал: «Теперь я лучше осознаю жизнь, сквозь пережитый шок».

* * *

Такие проекты, как общественный сад, в которым работал Фрэнсис, могут иметь множество различных терапевтических аспектов[125]: от благотворного влияния на уровень стресса до отношений, которые участники формируют как с растениями, так и с людьми. Прежде всего, для тех, кто замкнулся и отстранился от жизни, подобно Фрэнсису, садоводство обеспечивает комплексную стимуляцию, получаемую от окружающей среды[126], из чего мозг извлекает однозначную пользу.

Десятилетия исследований на лабораторных крысах, чья нервная система схожа с нашей, показали, что, когда животные растут в условиях, которые нейробиологи называют обогащенной средой, они здоровее, более устойчивы к стрессу и лучше обучаются по сравнению с крысами, лишенными такой среды. Их мозг демонстрирует признаки повышенного нейрогенеза и повышенного уровня BDNF с вдвое большим количеством нейронов в зубчатой извилине гиппокампа, которая играет решающую роль в обучении и памяти.

В клетке с обогащенной средой[127] обычно располагаются колесо, мяч, туннель, лестница и небольшой бассейн – эдакий крысиный эквивалент игровой площадки. Различные формы стимуляции внутри такой клетки запускают поисковые и исследовательские функции животного. Крысы, которые выращиваются в стандартных клетках, получают только пищу и воду. Лабораторные работы по изучению влияния обогащенной среды на мозг до недавнего времени не рассматривали естественные формы ее обогащения. Ситуация изменилась, когда Келли Ламберт, профессор неврологии Ричмондского университета, решила включить в условия эксперимента третий тип клетки[128] – тот, который содержал почву и растительный материал, включая палки, пни и выдолбленное бревно.

Крысы ведут ночной образ жизни, поэтому за их поведением следили при красном свете, который они не обнаруживают. Когда Ламберт на следующий день просмотрела отснятый материал, то, как она и предсказывала, крысы в стандартных, относительно пустых клетках, по ее словам, «вели себя как зомби» и почти не взаимодействовали друг с другом. Крысы в клетках с искусственно обогащенной средой были более активными и общительными. Но когда она посмотрела на крыс в клетках с естественно обогащенной средой, она не могла до конца поверить в то, что увидела. Она была так удивлена, что позвала свою помощницу посмотреть вместе с ней. В течение нескольких предыдущих поколений ни одна из этих лабораторных крыс никаким образом не взаимодействовала с природой, и потому можно было ожидать, что они предпочтут пластиковые игрушки палкам и грязи. Но в окружении кусочка природы в своих клетках они были самыми деятельными и активными лабораторными крысами, которых когда-либо видела исследовательская группа. Они играли, копались в песке и явно наслаждались жизнью. Более того, они гораздо активнее общались и взаимодействовали друг с другом.

Результаты были настолько поразительными, что Ламберт и ее команда провели вторую серию экспериментов, на этот раз в течение более длительного периода в шестнадцать недель; опять же, «городские крысы» и «сельские крысы», как их к тому времени называла Ламберт, сравнивались друг с другом, а также с крысами, выращенными в стандартных клетках. Результаты биохимических тестов у «городских» и «сельских» крыс были в значительной степени схожи, причем результаты обеих этих групп превосходили результаты у «стандартных» крыс, хотя соотношение гормона ДГЭА[129] к кортикостерону[130] было более здоровым у «сельских крыс». Но именно тогда, когда дело дошло до анализа их поведенческих моделей, «сельские крысы» показали весьма определенные преимущества. По сравнению с «городскими крысами» они были более устойчивыми к стрессу, больше времени оставались активными в исследовании своего окружения и проявляли настойчивость в тестах, кроме того, они были более общительными.

Хотя Ламберт называет их «городскими крысами» и «сельскими крысами», то, что она дала своим сельским крысам, не было сельской местностью как таковой – для этого их нужно было бы отпустить на природу; это было больше похоже на то, что им предоставили сад для игр. Что удивительно, так это то, что за все десятилетия исследования обогащенной среды разнице между естественными и искусственными стимулами уделялось мало внимания. Похоже, что контакт с природными элементами стимулирует нервную систему намного более мощным способом, чем элементы искусственные. Крысы, конечно, заметили разницу; они демонстрировали крысиный эквивалент биофилии.

Эффект обогащенной среды является одной из причин того, что «отправляться на Запад» в девятнадцатом веке было гораздо более успешным, чем лечение неврастении «отдыхом». Сегодня мы живем в эпоху отрыва от природы, который в истории нашего вида никогда еще не был столь экстремальным. Не только сам рост городов отдалил нас от природы – наши технологии с их повсеместной экранной культурой также отделяют нас от нее. В некоторых частях света люди уже почти не выходят на улицу. Сообщалось, что американцы[131], например, в среднем 93 процента своего времени проводят либо в помещении, либо сидя в закрытом транспортном средстве.

Здравый смысл подсказывает, что свежий воздух, дневной свет, физические упражнения и доступ к зеленым, тихим местам будут полезны для здоровья людей в городах. Однако мы достигли такой точки отчуждения от этих естественных основ, что нам нужны научные доказательства, которые убедили бы нас в полезности их воздействия. Кроме того, есть одно преимущество зеленых насаждений, которое может быть не столь очевидно для здравого смысла, – их «просоциальный» эффект. Ламберт обнаружила это в своих экспериментах: «сельские крысы» умывали и чистили друг друга и были друг с другом более общительны. Фрэнсис Куо и Уильям Салливан наблюдали подобный эффект в своих исследованиях жилищных районов Чикаго, где наличие зеленых насаждений влияло на укрепление социальных связей. С точки зрения городской жизни это, возможно, одно из самых глубоких воздействий природы на нас. Проще говоря, люди ведут себя лучше и больше общаются друг с другом, когда они находятся в окружении растений и деревьев.

Социализирующее влияние зеленой растительности[132] на людей было продемонстрировано в лабораторных исследованиях. Например, одно исследование показало, что нахождение в присутствии комнатных растений или созерцание природных пейзажей, в отличие от городских сцен, побуждало людей принимать решения, которые демонстрировали более высокий уровень великодушия и доверия. Чем больше люди погружались в природные пейзажи, тем сильнее был эффект. Другое исследование, проведенное в Корее с использованием МРТ-сканирования мозга, показало, что приятные природные пейзажи активируют части мозга, участвующие в формировании эмпатии[133]. Сразу вслед за сканированием ученые провели психологические тесты, которые показали увеличение уровня щедрости. Эти эксперименты показывают, что мы становимся более доверчивыми, щедрыми и великодушными, когда чувствуем себя обогащенными природой.

Городская жизнь сталкивает нас с массой других людей, что бросает вызов нашей способности доверять и подрывает нашу способность к сопереживанию. Городская среда склоняет нас к безразличию и подозрительности. Инстинкты, способствующие собственному выживанию, выходят на первый план, и наше мышление следует за ними.

Присутствие природы, напротив, помогает нам чувствовать нашу связь с окружающим миром. Как если бы мы надели другую пару очков, мы видим мир немного по-другому, и он не ограничивается деревьями и зеленью; мы начинаем смотреть иначе и на людей. Деревья, парки и сады незаметно воздействуют на нас, смягчая наш взгляд. И каждый из нас таким образом хоть немного приближается к эмпатии и человечности[134].

6. Корни

Как же мне не ощущать своей общности с землей? Разве сам я не состою отчасти из листьев и растительного перегноя?

«Уолден, или Жизнь в лесу», Генри Дэвид Торо (1817–1862)

Первые плоды с огорода, без сомнения, лучше всего вкушать сразу на месте. Нет моркови вкуснее, чем та, что небрежно помыта под садовым краном, нет редиски более сладостно-пряной, чем та, которую вы только что выдернули из теплой земли. Нежные молодые листья рукколы кажутся еще более сочными, когда вы едите их, прореживая грядку, а перед юными стручками зеленых бобов почти невозможно устоять – зачем ждать их созревания, чтобы затем приготовить на кухне, когда можно сорвать их сейчас и вкусить свежими, прямо из пушистых стручков?

Рядом с калиткой, ведущей в наш огород, есть кустики щавеля, которые я посадила много лет назад в каменистом углу приподнятой грядки. В начале лета я часто заставала там наших детей, пасущихся, как кролики, у зарослей, в полном восторге от вкуса растения. Молодые листья щавеля ничем не хуже какого-нибудь шербета; их лимонная свежесть взрывается у вас во рту, вызывая приток слюны, как ничто другое. Несколько раз в год я добавляю немного в супы и соусы, но чаще всего я просто останавливаюсь, проходя через калитку, и срываю несколько листьев, чтобы получить свой заряд щавелевой энергии.

Даже у сорняков есть своя польза. Каждую весну я собираю первые побеги крапивы, чтобы приготовить суп, и листья красной лебеды, чтобы добавить их в наши салаты. Кроме того, есть и самосевы – настурции и календула, – которые я посадила много лет назад и которые теперь вольготно себя чувствуют на наших овощных грядках. В течение всего лета я собираю их съедобные красные и оранжевые лепестки и использую для украшения всевозможных блюд.

Из всех возможностей собирательства в саду мне больше всего нравится лесная земляника. Ее маленькие плоды никогда не попадают на кухню, не говоря уже о тарелке. Всякий раз, когда я работаю в саду, я ищу их, нащупывая в листве эти темно-красные ягоды, похожие на драгоценные камни. Именно восхитительный букет вкусов делает их такими притягательными: сладкие и острые, цветочные и фруктовые, свежие и отдающие перегноем – и все это одновременно.

С помощью садоводства мы можем создать для себя множество вариантов среды, и один из них – уютная, домашняя среда для собирательства и добывания пищи. Когда мы выходим собирать фрукты, цветы и другие плоды сада, наше предвкушение награды стимулирует выброс энергизирующего дофамина так же, как это когда-то стимулировало наших палеолитических предков выходить из своих пещер.

Может показаться парадоксом, что мы говорим о собирательстве – то есть о добывании пищи, которая растет в природе сама по себе, а не выращена нами, – в собственном саду, но маленькие кусочки дикой природы постоянно проникают в любой сад, и блуждания и поиски среди этих диких островков больше похожи на удовольствие от собирательства, чем на сбор урожая. Когда дело доходит до вопроса о том, как наши далекие предки начали возделывать землю, взаимное наложение собирательства и садоводства отсылает нас к тому, как все это, возможно, началось. Что может рассказать нам изучение этого этапа нашей древней истории о зарождении садоводства в человеческом сознании?

* * *

Первые попытки человечества заняться садоводством относятся к той части нашей доисторической эпохи, которую трудно с точностью датировать. В отличие от инструментов, наскальных рисунков и других артефактов, практически ничего, что бы относилось к признакам садоводства, не сохранилось вследствие утилизирующего и регенерирующего действия природы, хотя последние достижения в области анализа почвы и растений немного приоткрывают завесу тайны. Зато про истоки земледелия известно больше. Генетические изменения, связанные с одомашниванием сельскохозяйственных культур, показывают, что земледелие начало практиковаться около двенадцати тысяч лет назад в области Плодородного полумесяца – обширной территории, которая в настоящее время включает в себя ряд территорий Ближнего и Среднего Востока. Раньше считалось, что сельское хозяйство, подобно новому изобретению, распространилось за пределы Плодородного полумесяца, но теперь мы знаем, что центры сельского хозяйства развивались независимо друг от друга по меньшей мере в десяти других регионах, включая Китай и Центральную Америку.

Этот период нашей протоистории стал известен как «Неолитическая революция». Почти сто лет назад влиятельный археолог В. Гордон Чайлд[135] назвал этот период так, поскольку практика ведения сельского хозяйства привела к глубоким социальным и экономическим изменениям. Считалось, что причиной этой трансформации стало сокращение запасов продовольствия, вызванное изменением климата, и предполагалось, что охотники-собиратели были не очень успешны в семенном способе размножения растений, пока необходимость не побудила их начать возделывать землю. Исключительное внимание на основных культурах породило идею о том, что ферма появилась раньше сада, а выращивание культур, не входивших в список растений первой необходимости, появилось позже. Однако навыки, связанные с размножением растений, не могли развиться в полевых условиях. Охотники-собиратели, должно быть, поначалу научились обрабатывать землю небольшими участками, а учитывая временную задержку от посева до созревания плодов, вкупе со скромными масштабами первых усилий древних людей, кажется маловероятным, что их действия определялись потребностями выживания.

Чайлд написал популярную книгу под названием «Человек создает себя» (“Man Makes Himself”), в которой описал возделывание земли как научный прорыв, позволивший людям взять под контроль природу. Признавая, однако, что создание небольших садов должно было предшествовать сельскому хозяйству, он тем не менее рассматривал это как «случайный» вид активности. В отличие от сельского хозяйства, сад неизменно был вотчиной женщины, в то время как мужчины, как он выразился, занимались «действительно серьезным делом». Садоводство шло в наборе с другими женскими занятиями, такими как воспитание детей, собирательство и приготовление пищи. Основной инструмент для добывания пищи, палка-копалка, использовалась для выкапывания корней и клубней, а также для обработки земли. Однако какими бы маленькими они ни были, эти сады были далеко не «случайными»; они означали серьезный сдвиг во взаимодействии людей и растений.

Становится все более очевидным, что произошедшее в начале неолита было отнюдь не революцией[136], а результатом медленной эволюции отношений между растениями и людьми. Как описывает это Дориан Фуллер, профессор археоботаники Лондонского Университетского колледжа, первые земледельцы опирались на «коллективную память и глубокие культурные традиции ухода за растениями, сложившиеся в позднем палеолите»[137]. По словам Фуллера, даже в те времена, когда охотники-собиратели еще не занимались земледелием, этнографические данные свидетельствуют о том, что они были полностью осведомлены, как размножаются растения.

Специализация Фуллера – происхождение земледелия в Китае. Он объясняет, что самые ранние сады были посвящены выращиванию не основной пищи, а «особо ценных продуктов питания», которые, по его мнению, предназначались для праздников или важных случаев. Другими словами, мотивация, стоявшая за возделыванием садов, вполне возможно, скорее была связана с социальными ритуалами или социальным статусом.

Сады доземледельческого периода отличались разнообразием. В отличие от монокультур, выращиваемых на полях, там культивировались различные растения, которые могли использоваться в разное время года.

Вполне понятно, что в разных частях света выращивались разные растения, однако, как правило, первые растения, которые стали культивировать люди, были очень желанными или редкими[138]. В эту категорию входят, в том числе, и различные непищевые растения, включая лекарственные травы и галлюциногены, а также пряные травы, специи, красители и волокнистые растения. Например, известно, что бутылочная тыква широко культивировалась для использования как в качестве сосуда, так и в качестве музыкального инструмента, и, наряду с инжиром, это одно из первых одомашненных растений. Эта тенденция выращивания специальных растений задолго до разведения плодов, в дальнейшем употребляемых в пищу, особенно хорошо задокументирована в Мексике. Здесь перец чили, авокадо, фасоль, несколько видов тыквы и ряд фруктовых деревьев, таких как косауико и чупандилла, были одомашнены за несколько тысяч лет до таких культур, как кукуруза, просо и амарант.

Археолог Эндрю Шерратт своими исследованиями изменил традиционные воззрения на культивирование растений, охарактеризовав путь, по которому люди шли от садоводства к сельскому хозяйству, как путь, который начинался с выращивания предметов роскоши[139] и закончился выращиванием продуктов потребления. Акцент на выращивании растений, улучшающих качество жизни, означает, что с самого начала садоводство и огородничество были выражением культуры.

Также появляется все больше свидетельств того, что многие племена охотников-собирателей не вели столь уж кочевой образ жизни, как считалось ранее. Кроме того, семена легко переносить. Простое садоводство, основанное на быстрорастущих однолетних растениях, вполне могло быть совместимо с перемещением между сезонными поселениями. Когда кормовых угодий было достаточно, охотники-собиратели иногда оставались на одном месте дольше. Все больше складывается впечатление, что условия для начала мелкомасштабного возделывания земли и культивирования растений были созданы скорее из-за обилия пищи, чем из-за ее нехватки. Места поселений у озер, болот или рек[140], которые обеспечивали водой и плодородной почвой, со стабильным теплым климатом и окружающей средой, богатой природными ресурсами, давали людям время и возможность экспериментировать с растениями.

Доисторическое поселение охотников-собирателей, известное как Охало II[141], находится именно в таком месте. Расположенные в окрестностях Галилейского моря, его останки удивительно хорошо сохранились под водой. Около 23 000 лет до нашей эры небольшая группа людей жила здесь в шести хижинах на берегу. Следы более 140 диких растений, найденных здесь, указывают, что жители активно занимались собирательством. Дальнейший анализ, проведенный группой израильских археологов, выявил свидетельства того, что в Охало II также выращивали различные культуры, включая горох, чечевицу, инжир, виноград, миндаль, оливки и пшеницу эммер. Эти находки удивительно ранние, примерно на одиннадцать тысяч лет раньше других свидетельств из Плодородного полумесяца.

Такой смешанный образ жизни правильнее было бы назвать охотой-собирательством-земледелием. Мало того что собирательство и уход за растениями развивались параллельно, в некоторых случаях эти два вида деятельности сливались друг с другом. Вместо того чтобы просто собирать пропитание, когда пищевые ресурсы были в наличии, охотники-собиратели стали практиковать различные формы активного собирательства, или «управляемого собирательства»[142], как его иногда называют. Они начали пропалывать сорняки и расчищать землю, облагораживая пространство вокруг тех растений, которые были им нужны в растущем и плодоносящем виде. На самом деле нет четкого разделения между собирательством и культивированием растений. Вместо этого, как пишет американский антрополог Брюс Смит, существует «обширный и весьма разнообразный промежуточный период»[143].

В настоящее время считается, что самые ранние формы садоводства и огородничества[144] на планете возникли в тропических лесах Юго-Восточной Азии. Анализ почвы и характера выпадения осадков в джунглях Борнео показывает, что 53 000 лет назад, во время последнего ледникового периода, жители использовали силу огня, чтобы удобрять землю и расчищать путь солнечному свету. В какой-то момент в ходе эволюции человеческий разум стал восприимчив к закономерностям природы, и люди начали подражать им. Лесные жители могли наблюдать, как выжженная земля, образовавшаяся после ударов молнии, порождала нежную новую поросль. Первые «сады» создала сама Природа, предоставив человеку модель для подражания. По мере того как лесное садоводство и огородничество становилось все более распространенным, люди начали формировать окружающую среду различными способами, отводя воду, пропалывая, удобряя и пересаживая саженцы. Культивировать – значит очеловечивать дикую природу, развивать те аспекты окружающей среды, которые улучшают качество жизни. Можно сказать, что культивирование растений знаменует собой истоки культуры.

В конце концов, латинское слово «культура» и означает «обработка почвы, культивирование и облагораживание растений».

* * *

Мы склонны думать, что в природе доминируют хищнические отношения, однако в ней можно найти и множество примеров партнерских отношений, часть из которых удивительно похожа на культивирование. Все виды создают в своей среде обитания то, что экологи называют «нишей»[145]. Каждый организм должен формировать ее, чтобы выжить, и его ниша может оказывать как разрушительное, так и конструктивное воздействие на организмы вокруг него. Взаимовыгодные или симбиотические отношения между двумя различными видами возникают в результате определенной формы взаимной эволюции, известной как коэволюция.

Возьмем, к примеру, разновидность моллюска – морское блюдечко, с шипами по контуру раковины[146], обитающего в скальных бассейнах Западного Мыса Южной Африки. В отличие от большинства других представителей этого вида, морские блюдечки управляют своими кормовыми угодьями. Каждый моллюск ухаживает за своим собственным «садом» коричневых водорослей Ralfsia verrucosa. Так в чем же заключается его садоводство? Во-первых, он расчищает площадку, соскабливая участок породы с помощью своего мощного языка, усеянного сотней острых зубов. Затем, когда водоросль ральфсия начинает колонизировать поверхность камня, морское блюдечко удаляет другие, более энергичные и менее желательные виды водорослей. И вскоре у моллюска образуется свой собственный участок нежного и питательного дерна. Выделения морского блюдечка действуют как удобрение, а вода, которую он накапливает и выпускает из-под своей раковины, не дает водорослям высыхать во время отлива. Весь этот уход в сочетании с периодической «прополкой» поддерживает «сад» в отличном состоянии. Важно отметить, что моллюск поглощает водоросли не быстрее, чем они вырастают. Это то, что биологи называют «рациональная пастьба», и морское блюдечко с успехом применяет ее, «подстригая» свой газон полосами.

Возможно, где-то там есть табличка с надписью «По газону не ходить», поскольку ни одному другому морскому блюдечку не разрешается забредать на чужой участок с ральфсией, не говоря уже о том, чтобы пробовать ее. Другие разновидности морского блюдечка выживают благодаря добыче пищи где придется, но, если хоть один из них осмелится вторгнуться на чужую территорию, он будет вынужден отступить. Ральфсия не выживет долго без защиты; ее либо дочиста сожрут другие моллюски, либо заглушат более энергичные водоросли. Эти сады водорослей являются классическим примером биологического симбиоза, что на простом языке означает устойчивую форму совместного существования.

Муравьи хорошо известны формированием симбиотических отношений, многим из которых, как полагают, миллионы лет. Есть, например, муравьи-листорезы, создающие подземные грибные плантации, или недавно обнаруженные фиджийские муравьи, которые выращивают для своего питания из семян растение сквамеллярию[147]. Обладая значительными рабочими ресурсами, муравьи-садоводы занимаются деятельностью, очень напоминающей сельское хозяйство: так гриб, который выращивает муравей-листорез, как и большинство окультуренных человеком растений, может размножаться только при должном уходе.

В дополнение к муравьям-фермерам и моллюскам-садоводам существуют также виды термитов и жуков, которые занимаются «культивацией», и есть даже червь, сажающий семена[148]. Однако если говорить о млекопитающих, то homo sapiens здесь будет единственным примером: мы – приматы-садоводы.

* * *

Какую бы роль ни сыграла человеческая культура в появлении земледелия, у природы тоже есть своя роль. Как писал археолог Кент Фланнери, истоки земледелия «включали в себя как человеческие намерения, так и набор исходных экологических и эволюционных принципов»[149]. Фланнери, работавший в Чикагском университете, специализировался на древней истории Мексики и подчеркивал ту роль, которую сами растения играли в рамках своих взаимоотношений с людьми, особенно благодаря их способности реагировать на вмешательство человека путем мутации и гибридизации.

Были выдвинуты две совершенно разные идеи о том, как сад мог развиться из тех экологических ниш, которые населяли охотники-собиратели. В то время как одна идея связывает появление сада с утилизацией отходов, другая предполагает, что это могло быть непреднамеренным следствием проведения ритуалов.

«Теория мусорной кучи»[150] была предложена в 1950-х годах американским этноботаником Эдгаром Андерсоном. Он выдвинул гипотезу о том, что, когда охотники-собиратели оставались на одном месте достаточно долго, они могли извлекать для себя пользу из растений, выросших на навозных кучах. Такие области являются идеальным местом для возникновения алхимии, превращающей семена и навоз в пищу. Андерсон был поражен, что такие растения, как тыква, тыква-горлянка, амарант и бобы, растущие на компостных кучах, были первыми растениями, которые люди стали выращивать во многих частях мира. Он также считал, что археологи недооценили ту роль, которую эти растения сыграли в развитии земледелия, поскольку, в отличие от пшеницы и риса, считались «невыдающимися» и «незначительными» культурами.

Расчищенные участки земли привлекательны и для самосева растений; считается, что некоторые из самосевов в поселениях охотников-собирателей обладали психоактивными свойствами. Табак, белена и мак вполне могли таким образом установить более тесные отношения с людьми. Кроме того, многие из «случайных» садов, возникших на основе мусорных куч, включали в себя целый ряд растений, которые не растут вместе в природной среде. В результате Андерсон решил, что эти кучи представляют собой тигель для гибридизации и селекции растений. Если какой-то вид растения появлялся и давал плод, он получал уход и защиту, тем самым давая начало первым домашним садам, или «садам у порога», как их иногда называют.

Теория Андерсона о происхождении садов широко признана и имеет свой биологический смысл. Существует менее известная гипотеза, предложенная Чарльзом Хейзером, другим американским этноботаником двадцатого века, которая касается происхождения иной разновидности сада[151].

Каждый год появление первых плодов напоминает нам о том, насколько мы зависимы от земли, питающей нас. Традиционно их появление, или, скорее, повторное появление, было поводом для празднования и жертвоприношений.

Ритуалы, связанные с первыми плодами, являются одними из самых ранних ритуалов, зафиксированных в истории. Они встречаются в большинстве культур по всему миру. Их универсальность заставила Хейзера задуматься, могут ли они быть намного старше, чем мы думаем.

Согласно этнографическим записям, многие племена охотников-собирателей оставляли первые плоды в качестве подношения богам, в некоторых случаях закапывая семена этих плодов в земле и отмечая это место камнями. Хейзер предположил, что, когда такие ритуалы проводились в доисторические времена, подобные просыпанные или погребенные семена могли породить стихийные сады. Таким образом, считал он, существует вероятность, что «первые посадки и первые священные сады могли возникнуть в одно и то же время».

Теория Хейзера погружает нас в сознание охотников-собирателей и напоминает, что окружающая среда может быть как духовным, так и физическим домом. Безусловно, сады прочно вошли в религию и мифологию, и древние источники указывают на то, что у каждого храма был собственный сад. Обычно предполагается, что создание сада появилось гораздо раньше верований и ритуалов, связанных с посадкой, но теория Хейзера переворачивает эту последовательность. Он выдвинул свою теорию в 1980-х годах, и с тех пор роль, которую ритуальная практика сыграла в эволюции человеческой культуры, стала занимать центральное место в нашем понимании доисторической эпохи. Если в наше время считается, что ритуалы внесли значительный вклад в происхождение искусства, то почему бы не рассмотреть их влияние на земледелие и культивирование растений? Однако это, как отмечал сам Хейзер, уже лежит в области догадок и предположений.

* * *

Мир охотников-собирателей – это мир одушевленный. Каждый аспект природы наполнен своей собственной, характерной энергией и духом; священное является частью повседневной жизни, а ритуалы – формой символического взаимодействия с духовным миром. Почитая землю, они в то же время пытаются влиять на нее. Ритуалы привносят ощущение порядка в ситуации, которые кажутся неопределенными или непредвиденными. Они могут облегчить тревогу, утвердить общие ценности и укрепить групповые связи. Считается, что ритуалы играли важную роль в культуре охотников-собирателей, поддерживая уровень социальной сплоченности, необходимый для успешного функционирования группы и племени.

Одна из знаковых работ по ритуальным практикам была написана почти сто лет назад великим антропологом Брониславом Малиновским[152]. Во время Первой мировой войны он провел несколько лет на островах Тробриан, отдаленной части Папуа – Новой Гвинеи, и написал три книги об этом исчезающем мире, одна из которых, «Коралловые сады и их магия», полностью посвящена садоводству народа этого архипелага.

У островитян была давняя традиция рыбной ловли, но Малиновский решил, что «в первую очередь» они были садоводами. Хотя главенствующая роль здесь отводилась мужчинам, однако садом все члены семьи занимались вместе, и Малиновский наблюдал, с какой радостью они «копались в земле – вскапывали ее, сажали семена, наблюдали, как растение растет, созревает и наконец дает урожай». Общественная жизнь вращалась вокруг садов, которые как коллективный источник гордости и амбиций породили «удивительную заботу об эстетике садоводства».

Хотя жители Тробриана были знающими садоводами, одни только навыки не считались достаточными для того, чтобы растения хорошо росли. Для плодородности сада была необходима магия. В каждой деревне был староста, или товоси, который, кроме всего прочего, был «садовым магом». Товоси проводили все ключевые церемонии земледельческого календаря. Некоторые из этих ритуалов касались подношений пищи духам, в других главная роль отводилась священной палке-копалке, которой маг ударял по земле. Почти все они включали в себя пение магических заклинаний в виде речитативов или гимнов. «Магия взращивания», как назвал ее Малиновский, может показаться миром, далеким от нашего собственного, однако, возможно, мы все же встречаем ее отголоски, когда говорим о «зеленых пальцах», поскольку в выращивании растений всегда есть элемент тайны.

Эстетические качества сада были неотъемлемой частью магии Тробриана, поскольку считалось, что, если сад выглядит хорошо, он будет и хорошо расти. Клубни батата высаживались в сетках, огромное внимание уделялось выравниванию грядок и вертикальных столбов, на которые натягивались лозы батата. Малиновский назвал сады островитян «произведениями искусства», а антрополог Альфред Гелл впоследствии развил эту идею. «Если представить четырехугольный сад Тробриана в виде полотна художника, на котором таинственным образом вырастают различные формы благодаря оккультному процессу, частично лежащему за пределами нашего непосредственного восприятия, то это была бы неплохая аналогия», – заметил Гелл[153]. Он считал, что аккуратное подвязывание виноградных лоз и усиков к шпалерам производится в соответствии с теми же «эстетическими» принципами, что лежат и в основе создания топиаров[154] в регулярных парках Европы. Подобные наблюдения повышают вероятность того, что самые ранние формы эстетического садоводства были тесно связаны с ритуальной практикой.

Люди и растения были переплетены между собой в культуре Тробриана. Фактически размножение человека и регенерация растений были в некотором роде эквивалентны, поскольку считалось, что один и тот же дух отвечает за новую жизнь в обоих случаях. Заклинание на благополучный рост, которое произносилось при первой посадке батата, завершалось словами: «Чрево моего сада лежит предо мной. Чрево моего сада набухло. Чрево моего сада раздулось, как бы нося в себе ребенка». И в последующие месяцы сад действительно «набухает», так как над каждым всходящим ростком батата появляется земляной холмик. Образ символической беременности был обнаружен и в других культурах, выращивающих батат: некоторые из них относятся к посадке батата как к погружению клубня-«отца» в землю с представлением о том, что со временем «материнское» лоно земли принесет «потомство» батата.

Это не антропоморфизм в современном, человекоцентричном смысле. Растения похожи на людей, потому что люди похожи на растения; являясь частью единой природы, они обладают общими качествами, которые их связывают. Такой образ мышления присущ не только народам Папуа – Новой Гвинеи. Среди племени ачуар Верхней Амазонки очеловечивание культурных растений продвинулось еще дальше; у женщины ачуар есть два вида потомства: ее дети и те растения, за которыми она ухаживает. Это племя охотников-собирателей, живущее вдали от цивилизации и имеющее давние традиции земледелия, было изучено антропологом Филиппом Десколой в середине 1970-х годов, когда он и его жена, коллега-антрополог Энн-Кристин Тейлор, провели несколько лет, живя среди ачуаров[155]. В отличие от садов Тробриана, сады и огороды ачуаров являются частными пространствами. Большей частью полевыми работами занималась жена Дескола, поскольку мужчинам обычно запрещалось заходить на эти участки.

Граница каждого сада обозначена банановыми деревьями, и на этих огражденных участках женщины выращивают основные клубневые растения, такие как маниок, батат и таро, а также фруктовые деревья и целый спектр лекарственных растений. Женщины ачуар – опытные садоводы: на их участках обычно выращивается около сотни различных видов растений, одни из которых одомашнены, другие – дикие. Единственные инструменты, которые они используют для обрабатывания своих больших участков, – это маленькие мачете и палки-копалки, и, как и на островах Тробриан, эстетическое оформление сада имеет большое значение. Для женщины племени ачуар сад, свободный от сорняков, – это источник личной гордости. Дескола описывает, что растения в садах «располагаются в соответствии с их родственным сходством, на грядках, отделенных одна от другой маленькими песчаными дорожками, тщательно разровненными граблями, как в японском саду».

Ачуары также верят в земледельческую магию[156]. Чтобы быть хорошим садовником, необходимо выучить огромное количество магических песен, известных как аненты. Они неизменно сопровождают все действия по обработке почвы, и женщины тихо напевают их во время работы. Многие из этих песнопений адресованы духу садов Нункуи, которая, согласно мифологии ачуар, является матерью всех культурных растений и, как полагают, обитает непосредственно в верхних слоях почвы. Несмотря на то что они разграничены, сад и джунгли рассматриваются как части единого непрерывного пространства. Для ачуар дикие растения, растущие в чаще леса, представляют собой часть другого сада, за которым ухаживает брат Нункуи – Шакаим.

Считается, что отдельные растения обладают чем-то, что можно уподобить душе, а разнообразные сорта обладают различными характерами. Выращивание маниока (или корня юкки) сильно ритуализировано, поскольку, в отличие от других растений в саду, ему приписывают зловещие качества. Его культивирование включает в себя конкретный договор, согласно которому «маниок позволяет людям есть себя при условии, что они берут на себя ответственность за обеспечение его дальнейшего распространения». Когда женщины поют растениям, они объединяются с плодоносными силами Нункуи, как об этом поется в песне-мольбе к маниоку: «Как женщина Нункуи, я взываю к жизни нашу пищу». Как пишет об этом Дескола, садоводство женщин-ачуар «можно рассматривать как ежедневное повторение акта творения, которым Нункуи однажды вызвал к жизни все культурные растения».

Это «садоводческое материнство»[157], как называет его Дескола, работает на взаимной основе, поскольку в святилище сада женщины находят своего рода материнскую заботу и для себя. Среди ачуаров публичное проявление эмоций не приветствуется, но в садах женщины могут безопасно выражать свое горе и страдания, а также свою радость. Они уходят туда и в тот момент, когда им приходит время рожать. Сад – это то место, где новая жизнь входит в мир и где ее можно защищать и питать. Более того, женщин укрепляет вера в то, что здесь, в саду, они могут прибегнуть к созидательным силам Нункуи.

* * *

Мы думаем, что социальный мир ограничен миром людей, но для охотников-собирателей он гораздо шире. Социальное, природное и духовное – это не отдельные, обособленные сферы, а части единого мира. В своей работе, посвященной эволюции человеческого сознания, психолог Николас Хамфри утверждает, что именно социальный интеллект homo sapiens оказал наибольшее влияние на развитие нашего вида. Он утверждает, что мы предрасположены к тому, чтобы вписывать «несоциальное в социальное», и это сильно повлияло на начало культивирования растений. Уход за растениями предполагает определенный уровень соответствия их потребностям по мере их роста и развития. Это включает в себя процесс отдачи и принятия, что Хамфри определяет как «простые социальные отношения»[158].

Человеческий мозг настроен на близость с природой – это часть нашего наследия, воспринятая нами от охотников и собирателей. Мы вряд ли можем утверждать, что садоводство заложено в нашей ДНК, но некая врожденная связь с растениями в нас, несомненно, есть, поскольку от этого зависело выживание наших далеких предков, – отсюда и глубокая человеческая близость к природе, и наша склонность развивать понимание привычек и свойств растений. Практика земледелия и культивирования растений по мере ее развития опиралась на эти навыки, сочетая их с человеческим инстинктом заботы. Наша способность заботиться – одна из тех особенностей, которая отличает нас как вид, и мы выделяемся среди приматов в той степени, в какой способны делиться пищей и ухаживать за больными. Однако все рассказы о нашей доисторической эпохе, как правило, сосредоточены на достижениях, которые свидетельствовали о превосходном человеческом интеллекте и техническом мастерстве. Но, по всей вероятности, именно изменение роли заботы сформировало ранние отношения человека с растениями.

Антрополог Тим Ингольд подчеркивает, что мы не можем «создавать» или производить плоды земли, мы можем только обеспечить условия для их роста. Верования охотников-собирателей, утверждает он, отражают эту реальность. Выращивание растений и разведение животных не так уж сильно отличается от воспитания детей. «Забота об окружающей среде, – пишет он, – подобна заботе о людях: она требует глубокого, личного и нежного участия, участия не только ума или тела, но и всего нашего существа в его нераздельности»[159]. В противоположность этому западная культура, напротив, отдает приоритет идеям о господстве человека над природой.

* * *

Наше колониальное прошлое изобилует контактами и взаимодействиями, в которых участвовали поселенцы, прибывшие в отдаленные земли, вооруженные идеями о покорении природы и господстве над ней, неспособные осознать ценность гораздо более древнего способа отношения к земле. Один из таких примеров случился в 1843 году, когда исследователь британского происхождения Джеймс Дуглас[160] сошел на берег на южной стороне острова Ванкувер, расположенный у северо-западного побережья Северной Америки. Дуглас работал в компании Гудзонова залива[161], и ему было поручено найти участок под сельскохозяйственные угодья, рядом с которыми можно было бы создать новую факторию. В отличие от окружающей остров береговой линии – «унылой дикой природы» и густых негостеприимных хвойных лесов, – это место в его южной части, как он писал, было «идеальным раем». Это были луга, где из моря голубых цветов поднимались древние дубы Гарри[162], а воздух трепетал от миллионов бабочек. На лугах росли самые разнообразные цветы, в том числе несколько видов лилий, но именно густота цветов камассии обыкновенной (Camassia quamash) и камассии большой (Camassia leichtlinii) делала зрелище этого места таким удивительным.

Дуглас ошибался, думая, что это был нетронутый «Эдем», поскольку на самом деле это был дом племени леквунгенов из группы индейских народов салиши, живущих на побережье Британской Колумбии, которые занимались охотой и собирательством в этих местах в течение тысяч лет. Народ леквунгенов летом жил в сезонных лагерях, а зимой – в постоянных деревнях, питаясь лососем, кореньями и ягодами. Мужчины охотились и ловили рыбу, в то время как женщины собирали самые разнообразные растения, включая хвощ, папоротник, пастернак и клевер. Они также собирали фрукты и орехи, выкорчевывали съедобные луковицы цветущих растений, таких как камассия и лилия. Глядя на этот пейзаж глазами старателя, Дуглас рассматривал их кормовые угодья как «необработанные, пропадающие зря земли».

Более ранние путешественники познакомили леквунгенов с картофелем, который они выращивали ниже лугов с камассией, где почва была достаточно влажной, чтобы он мог давать щедрый урожай. Глядя на эти участки, довольно легко было понять, что они обрабатываются, но Дугласу и в голову не могло прийти, что и цветущие луга с их интенсивными лилово-голубыми цветами и величественными деревьями тоже могли возникнуть благодаря вмешательству человека. На самом деле луга считались священными. Каждый из них представлял собой сад, в котором семьи леквунгенов ухаживали за своими собственными участками[163], которые передавались из поколения в поколение по материнской линии.

Камассия – разновидность дикого гиацинта, и каждый год в мае и июне, когда зацветали их высокие пики, семьи разбивали на лугу лагерь. Эти сезонные сборища, как показывают этнографические исследования, были важным временем воссоединения и празднования, наполненным пением и сплетнями, и красота лугов, без сомнения, тоже способствовала веселью. Женщины целыми днями копали землю, используя свои палки-копалки, чтобы отсеять сорняки и убрать камни. Более крупные луковицы камассии собирались в корзины, в то время как мелкие вновь сажали в землю; подсаживали и «дикую» камассию – для пополнения запасов. Но был один тип луковиц, которые женщины удаляли с особым усердием, – луковицы зигаденуса с белыми цветами. Это очень ядовитое растение из семейства Зигаденовых, но оно так похоже на камассию, что отличить их друг от друга можно только во время цветения. Луковицы, листья и каждая часть этого растения ядовиты, и, если случайно их проглотить, это почти всегда приводит к летальному исходу.

Иногда свежевырытые грядки покрывали морскими водорослями, чтобы улучшить состав почвы. Кроме того, леквунгены обогащали почву, разжигая осенью костры. Эти сезонные палы уничтожали поросль кустарника, которая в противном случае заполонила бы камассию, и одновременно сдерживали хвойные деревья, тем самым способствую размножению дубов Гарри, поскольку сильный жар помогает желудям этого редкого дуба прорастать.

Собранные луковицы камассии в течение нескольких часов готовили в больших горшках или запекали в земляных печах, иногда в течение нескольких дней, пока они не становились мягкими и сладкими, на вкус чем-то напоминая, как говорят, печеную грушу. После приготовления луковицы либо сразу съедали, либо раскладывали сушиться на солнце, чтобы запасти на зиму. Если бы выращивание камассии было в основном обусловлено потребностью в углеводах, леквунгены вполне могли бы отказаться от него в пользу менее трудоемкого картофеля, который обеспечивал их более надежным источником крахмала. Но выращивание лугов камассии было неотъемлемой частью их культуры, и луковицы считались деликатесом.

Вскоре после прибытия Дугласа поселенцам запретили жечь костры на лугах. Баланс в экосистеме изменился, в результате чего камассию заглушили быстрорастущие кустарники, а количество дубов Гарри значительно уменьшилось[164]. Часть лугов была распахана и засеяна ячменем, овсом или пшеницей; часть стала использоваться в качестве пастбища для крупного рогатого скота, овец и свиней; в других местах их застроили для создания нового форпоста Компании Гудзонова залива в городе Виктория. Дуглас предполагал, что пышные «естественные» угодья, полные цветов, предвещают в этом месте хорошее будущее для сельского хозяйства, но по густоте весеннего покрова на этих лугах нельзя было судить о быстро дренируемых почвах или о частоте летних дождей в местности. На этом участке побережья преобладает климат средиземноморского типа, и многие фермеры-переселенцы потерпели здесь фиаско.

Колонизаторы отправляли луковицы камассии в другие части Северной Америки и в Англию для использования в садах, но не в качестве съедобных луковиц, а в качестве декоративных растений. Они растут и у нас в саду, и каждый год их цветы появляются на две-три недели, как раз в тот момент, когда весна сменяется летом. Я всегда скорблю об их уходе, потому что их высокие, элегантные пики и в самом деле небесно-синего цвета. Многие растения реагируют на выпас скота и сбор урожая повышенным мощным ростом; это часть той взаимосвязи, что существует между животными и растениями, – эффект, который вряд ли остался незамеченным охотниками-собирателями с их навыками наблюдения. Луговые сады салишей-леквунгенов развились из простого собирательства. Сбор самых крупных луковиц, возвращение остальных в землю и удаление смертельно ядовитых клубней зигаденуса – все это помогало воспроизводству и процветанию камассии.

В 2005 году исследователи из Университета Виктории в Британской Колумбии провели эксперимент по изучению традиционных земледельческих методов салишского народа. Они выделили ряд участков, где никаких работ не производилось, чтобы имитировать дикое произрастание камассии[165], в то время как на других участках они воспроизвели сезонные циклы копания, сбора урожая, пересадки и сжигания, как это делалось на побережье моря Селиш. Через несколько лет растения, за которыми ухаживали, росли гораздо энергичнее и давали более крупные луковицы, не оставляя сомнений в том, что традиционная практика салишей была весьма эффективной для усиления роста камассии.

* * *

Археоботаник Глинис Джонс использует фразу «сельскохозяйственное мышление»[166], чтобы охарактеризовать то, почему европейские поселенцы игнорировали местные формы земледелия, с которыми они столкнулись. Джонс, профессор археологии в Университете Шеффилда, приводит пример колонизаторов, которые отвергли традиционные сады маори как «примитивное низкотехнологичное земледельчество». Лишь совсем недавно их навыки в выращивании растений были признаны тем, что она называет «успешным интенсивным садоводством».

Маори происходили из древнего рода садоводов[167]. Их предки когда-то отправились из Полинезии на маленьких лодках, захватив с собой растения, чтобы высадить в садах, которые они собирались создать в месте своего нового обитания. В Новой Зеландии им пришлось бороться с совершенно другим климатом, и они быстро научились защищать свои участки от холодных южных ветров ограждениями из тростника и кустарника манука, выискивая места, в которых скапливается солнечное тепло. Им пришлось отказаться от выращивания некоторых своих традиционных продуктов питания – бананов, кокосовых орехов и плодов хлебного дерева, – но благодаря изобретательному использованию тщательно уложенных плоских камней, которые согревали почву, им удалось продолжить выращивание кумары (сладкого картофеля).

Маори-садоводы обогащали свои почвы древесным углем и золой, а более тяжелые суглинистые почвы смешивали с ракушками, песком и галькой. Таро, батат, тыквы и кумара выращивались в дополнение к собирательству дикорастущих растений, но в садах было также множество других растений самого различного назначения: капустные деревья выращивались ради их корней, деревья карака – для фруктов, бруссонетия (бумажная шелковица) для изготовления ткани тапа, декоративные кустарники клиантуса (Clianthus maximus) и вероники (Veronica speciosa) ради их красоты. Эти сложные навыки садоводства были проигнорированы, когда сады маори были впервые задокументированы европейскими поселенцами.

Европейцы также не смогли осознать культурное значение небольших отдельных участков mara tautane, на которых маори каждый год сажали первые клубни кумары. Пища, которая производилась в этих священных садах, не предназначалась для потребления человеком. Как писал Чарльз Хейзер, рассказывая о ритуалах первых плодов, выращенная здесь кумара использовалась в качестве подношения Ронго, богу земледелия. Такая тесная связь между возделыванием земли и религией показалась бы колонизаторам кощунством. Их места поклонения были отделены от земли, их представление о рае было неземным. Для первопроходцев обработка почвы была утилитарным занятием, подчиненным экономической выгоде; лишенная своего более глубокого значения, земля существовала просто для того, чтобы ее эксплуатировали.

Десакрализация природного мира принесла с собой идею о том, что люди могут контролировать природу, привела к потере уважения к земле – глубокому заблуждению, которое по сей день продолжает отравлять нашу жизнь.

Существует древний шумерский миф, повествующий о том, как возникло искусство садоводства и как садовник предал свои священные отношения с землей. Этот миф, которому около пяти тысяч лет, является одной из историй о богине Инанне, которая олицетворяет собой страсть, плодородие и власть и имеет сходство с более поздними греческими богинями Афродитой и Деметрой.

Цивилизация шумеров располагалась в пределах Плодородного полумесяца, в пойме рек Тигр и Евфрат, на территории нынешнего Южного Ирака. Именно здесь возникли самые первые города как следствие земледельческих успехов шумеров. Им мы обязаны также изобретением первого письменного языка, на котором они записали самые ранние мифы. В одном из них, известном как «Смертный грех садовника»[168], мы находим самое первое письменное упоминание о садоводстве. В основе сюжета мифа, переведенного на английский Сэмюэлем Ноа Крамером, лежит история о человеке по имени Шукаллетуда, который тщетно боролся со стихиями в своих попытках создать великолепный сад. Горячие сухие ветры бросали пыль ему в лицо, и, хотя он поливал свои растения, резкие лучи солнца обжигали их столь сильно, что те вяли и погибали. Затем в один прекрасный день он обратился к небесам, взывая о божественном знаке. И знак был ему дан: он увидел, что растения процветали, когда росли в укрытии дерева. Он начал следовать «божественным законам», отраженным в природе, и посадил множество деревьев сарбату, чтобы обеспечить столь необходимую тень. Его сад наконец стал процветать.

Однажды богиня Инанна прилегла отдохнуть в саду Шукаллетуды. Измученная долгими путешествиями по небесам и земле, она крепко заснула. Шукаллетуда тайно наблюдал за ней и, не в силах сдержать свою похоть, овладел ею, пока та спала. На рассвете, проснувшись, она с ужасом обнаружила, что ее осквернили, и поклялась найти и наказать смертного, который надругался над ней. Но Шукаллетуда спасся бегством и скрылся в городах. В своей ярости Инанна насылала три проклятия на шумерский народ. Согласно первому, вода должна была окраситься в красный цвет: «Все колодцы земли она наполнила кровью, все рощи и сады земли она наполнила кровью». Со вторым землю окутали разрушительные ветры и ураганы. Третье же проклятие, а также окончание сказки остались для нас неизвестными, поскольку эта важная часть древней таблички была утеряна.

Для шумеров возделывание земли было символически связано с продолжением рода. Они верили, что плодородие их почвы зависит от ежегодного ритуального брака между царем Шумера и богиней Инанной. Священный союз царя и богини воспевается в других шумерских поэмах и изображается как единение, полное любви и нежности. Когда король Думузи – первый муж Инанны, приближается к ней, чтобы скрепить их союз, она с энтузиазмом отвечает: «Вспаши мое лоно, о мужчина моего сердца». После того как их занятия любовью заканчиваются, поэт описывает, что, когда Думузи лежит, отдыхая, «подле него колосья поднялись высоко» и «пышно расцвели сады».

Существует небольшая, богато украшенная древняя шумерская печать[169], которая исчезла из Национального музея в Багдаде в 2003 году во время войны в Ираке. Когда в город въехали американские танки, началась волна грабежей, и вместе со многими другими ценными предметами старины была украдена и эта печать. Возможно, мир ее больше никогда не увидит, но изображение сцены праздника урожая сохранилось на фотографиях. Изящно вырезанная четыре с половиной тысячи лет назад, печать изображает мужчин, несущих корзины, наполненные плодами, в качестве подношений богине, восседающей на троне. Шумеры верили, что они обязаны служить богам, и при ближайшем рассмотрении можно увидеть, что богиня сидит на спине мужчины. На печати мы можем засвидетельствовать праздник первых плодов, и, как и все шумерские праздники, он символизировал обновление завета народа с богами.

Несмотря на свою веру, шумеры в конечном итоге начали нещадно эксплуатировать свою землю. «Смертный грех садовника» рассказывает об изнасиловании богини Инанны и, в более широком смысле, об изнасиловании земли. В нем изображен разрушительный сдвиг в отношениях человека с природой, вызванный предательством уважительной этики в деле возделывания территории. Хотя шумерский народ понимал, что земля нуждается в отдыхе, так же как уставшая богиня в мифе нуждалась во сне, чтобы восстановиться, они все равно продолжали брать и брать у нее, отказываясь оставлять поля под паром. Их действия привели к первой в мире экологической катастрофе и, в конечном счете, к падению цивилизации шумеров. Бедствия, насланные Инанной в мифе, имеют некоторое сходство с тем, что произошло. Недостаточный уход за землей привел к эрозии почвы. Как следствие, водотоки стали красными из-за высокодисперсных частиц пахотной земли, а пыльные бури участились. Шумеры также чрезмерно орошали свои поля, в результате чего на поверхности образовывалась белая соляная корка; возможно, это и есть недостающее третье проклятие.

Этот миф предвосхитил события шумерской истории, но он также верен и для более поздних исторических эпох, включая нашу собственную. Невозможно долго насиловать землю. Европейские поселенцы любили говорить о покорении земель, как будто землю можно принудить к рабству. Только забота о земле помогает нам обрести и сохранить свои корни. Без нее мы брошены на произвол судьбы, как Шукаллетуда, который в конце концов прятался в городах, потеряв свой духовный дом. Мораль ясна: наши сады, в самом широком смысле, не смогут процветать, если мы не будем следовать божественным законам, то есть законам природы. Когда жадность и желание заставляют нас нарушать эти законы, мы тем самым обрекаем себя на гибель.

Мир природы – это живой континуум[170], и триумф над природой, как писал Карл Юнг, «оплачивается дорогой ценой». Юнг понимал ценность первобытного чувства связи с землей, связи, которая является как физической, так и духовной. Он считал, что недуг «оторванности от корней» лежит в основе большей части проблем современной жизни, поскольку большинство жителей городов лишены возможности испытать эту связь. А потому, как он выразился, «человек живет так, словно ходит в слишком тесной обуви».

Юнг считал, что какими бы современными мы ни были, внутри каждого из нас, как неиспользованный ресурс, скрыт наш первобытный предок. «Разве мы не являемся носителями всей истории человечества?» – писал он. «Когда человеку пятьдесят лет, только одна часть его существа живет уже полвека. Другой части, которая также есть в его душе, может быть, миллионы лет… Современный человек – всего лишь самый последний созревший плод на древе человеческой расы». Нам нужно восстановить связь с тем, что он назвал «темной материнской, земной основой нашего существа», поскольку, стремясь контролировать природу, мы изолировались от нее и лишили себя своей естественной истории. Ответ, по мнению Юнга, заключался не в том, чтобы бежать в дикую природу – это он считал формой эскапизма сродни наркотику, – а в прямом контакте человека с почвой и ее живительными свойствами. Выращивание собственного картофеля доставляло ему «огромное удовольствие», и он считал, что «у каждого человека должен быть участок земли, где бы его инстинкты снова могли ожить».

Эти жизнеобеспечивающие инстинкты с тех пор были признаны и современной нейробиологией. Среди них – система поиска, которая инициирует наши перспективные усилия, направленные на поиск пищи или иные действия, основанные на вознаграждении. Инстинкты взращивания и заботы также, несомненно, находят свое выражение в возделывании сада. Другим великим жизнеобеспечивающим инстинктом является сексуальный инстинкт, который Юнг, возможно, не рассматривал в данной связи, поскольку считал, что в рамках психоаналитической теории слишком многое приписывается сублимированной сексуальности. Однако в этнографических исследованиях и древней литературе, например в уже упомянутом шумерском мифе, мы находим, что обработка почвы рассматривалась как форма репродуктивного контакта с землей.

Практика садоводства не сильно изменилась с тех пор, как люди впервые начали обрабатывать землю, – в конце концов, здесь не так уж нужны высокие технологии. Человеческий разум тоже не сильно изменился. Быть в контакте с живым миром природы заложено в глубинных пластах нашей психологической родословной. Хотя ритуалы, связанные с земледелием и культивированием растений, уже не столь очевидны в нашей сегодняшней культуре, нам никуда не деться от структуры времен года, и мы все также продолжаем следовать определенному ими с древности набору задач.

Садоводство всегда предполагает столкновение с силами, превосходящими нас самих. Какой бы явственный след мы ни оставили на своем участке, чтобы он стал соответствовать нашим потребностям, сад – это самостоятельное живое существо, которое нельзя полностью контролировать. Это отношения взаимного влияния, благодаря которым мы тоже формируемся – данный процесс я называю «возделыванием ума садовника».

Идея о том, что при уходе за растениями могут возникнуть «простые социальные отношения», соответствует реальному опыту. Я чувствую это, ухаживая за своим садом, подобное переживали и многие люди, у которых я брала интервью для этой книги: Эдди с его ритуальным приветствием эвкалипта; Вивиан, которая призналась, что делится своими секретами с тепличными растениями; Фрэнсис, который научился справляться со своей уязвимостью благодаря своим «нежным гидам».

Хотя идея справедливого взаимообмена в наших отношениях с природой в современном мире находится под угрозой, это то, что понятно многим садоводам. Американский писатель-садовод Роберт Дэш имел в виду именно это, когда писал, что корень силы садоводства – «в действиях на основе взаимности. Мы ухаживаем за садом в обмен на его дары»[171]. Такой тип отношений важен, поскольку он воспитывает чувство уважения к другому. Здесь мы чувствуем, что заслужили свою награду, и испытываем благодарность за дары земли. Это сильно отличается от отношений, основанных на эксплуатации, которые воспитывают чувство превосходства, порождая идею о том, что мы можем брать от земли все, что захотим.

Создавая домашние угодья для собирательства, мы создаем их не только для себя: мы запускаем процесс, который обогащает окружающее нас биоразнообразие, даем новую среду обитания птицам и насекомым, и постепенно эта природная ниша начинает жить собственной жизнью. Нигде больше мы не получим такого чувства связи, в том числе со своими древними корнями. Собирая урожай, сажая, пропалывая и выполняя все другие виды садовых работ, мы возвращаемся к нашим фундаментальным отношениям с природой.

7. Сила цветов

Я все время работаю в своем саду и работаю там с большой любовью. Что мне нужно больше всего, так это цветы, – всегда.

Клод Моне (1840–1926)

Бывают моменты, когда наш сад просто останавливает меня. Я помню, как однажды меня остановил дельфиниум. Это было в разгар очень напряженного времени как на работе, так и дома. В саду задачи также начинали громоздиться одна на другую: посев следующей партии семян, прореживание салатов и зелени, рыхление грядок. Но в то утро я сосредоточилась на том, чтобы закончить необходимое до приезда гостей на выходные, зная, что скоро в доме будет много людей, которых нужно кормить. Направляясь из дома прямо к морозильной камере в нашем сарае, я проходила мимо дельфиниумов, которые выстроились вдоль дорожки. Я почти миновала последний куст, как вдруг его высокий голубой пик позвал меня, и один из его переливчатых синих цветов особенно привлек мое внимание. Это был цветок на самой высокой стрелке – глубочайший из глубоких оттенков синего, – и сквозь него пробивался свет. Интенсивный цвет привлекает ваше внимание. Он говорит нам: «Смотри! Присмотрись повнимательнее!» И я присмотрелась. Я уставилась в центр этого синего цветочного глаза.

И буквально растворилась, окруженная другими цветочными пиками, мягко покачивающимися вокруг меня; в этой растворенности меня сопровождал черный дрозд, поющий где-то среди живой изгороди. Мои мысли, до этого суетящиеся и хаотичные, притихли. Я почувствовала, как пространство моего сознания расширилось, переместилось к живой изгороди, а затем вверх, к жаворонкам, поющим высоко над головой. Птицы всегда были там. Как я могла быть такой невнимательной, такой глухой к их песням?

Казалось бы, это была простая пауза среди напряженного утра, и все же она изменила весь день, спасая мое мироощущение от волны спешки и безумия, поднимавшейся во мне. И более того, этот момент время от времени возвращается ко мне: иногда как удивление, иногда – как предупреждение. Он – мое напоминание о том, что нужно обращать внимание на красоту, которая меня окружает.

* * *

Философ восемнадцатого века Иммануил Кант писал, что мы любим цветы «свободно и по своей воле»[172]. Кант использовал образ цветов для иллюстрации своей концепции «свободной красоты», то есть такой формы красоты, на которую мы реагируем независимо от ее полезности или культурной ценности. Мы узнаем красоту тотчас, как видим ее. Мы узнаем ее, как будто что-то в нас уже знало и ждало ее появления. Красота удерживает наш взгляд и насыщает сознание. Граница между нашим «я» и миром каким-то образом сдвигается, и мы чувствуем себя более живыми, созерцая тот момент расцвета, который она предлагает. Хотя переживание может быть мимолетным, красота оставляет след в сознании, который живет в нем еще долго после ее ухода.

Цветы познакомили Клода Моне с захватывающим миром цвета, тишины и гармонии: «Возможно, именно цветам я обязан тем, что стал художником», – писал он[173]. Сначала он выращивал свои водяные лилии, даже не думая о том, чтобы писать их. Для него садоводство и живопись были частью одного и того же художественного процесса. Во время Первой мировой войны он оставался в своем саду в Живерни, отказываясь расставаться со своими цветами, даже когда вражеские войска были уже совсем рядом.

Зигмунд Фрейд тоже очень любил цветы. Мальчиком он бродил по лесам близ Вены, собирая образцы цветов и редких растений[174]. По словам его биографа Эрнеста Джонса, Фрейд развил «необыкновенно близкую связь с цветами»[175], став чем-то вроде ботаника-любителя. Природная красота питала творческую энергию Фрейда, и во взрослой жизни он регулярно уединялся в горах, чтобы гулять и писать. Во время долгих летних каникул в Альпах он делал все, чтобы передать свою любовь к природе своим детям, уча их распознавать полевые цветы, ягоды и грибы. Фрейда завораживала та власть, которую красота имеет над нами: «Наслаждение красотой, – писал он, – это чувство, обладающее своеобразным, слегка опьяняющим качеством», и хотя красота не может защитить нас от страданий, она может, как он выразился, «многое компенсировать в этой связи»[176].

Как мы, в наше время, объясняем чувство опьянения, описанное Фрейдом? В чем секрет власти красоты над нами? Интуиция подсказывает, что наша реакция на красоту связана с нашей способностью испытывать любовь, и исследования подтверждают это. Семир Зеки, профессор нейроэстетики Университетского колледжа Лондона[177], считает, что наша потребность в красоте заложена глубоко в биологическом устройстве человека. Его работа показала, что, независимо от источника красоты или сенсорных стимулов, связанных с ее восприятием, переживание красоты неизменно сопровождается уникальным паттерном нейронной активации, который явно заметен при сканировании мозга.

В первых экспериментах Зеки участвовали люди, которых он знакомил с музыкой и произведениями искусства, в том числе с картинами Моне. Затем он решил расширить область своих исследований, включив в них концептуальную форму красоты. Он ввел «красивые» математические уравнения и включил в свою выборку группу математиков. Участникам его экспериментов был предоставлен ряд визуальных образов, музыки и уравнений, их реакции соответственно записывались. Переживания, которые они сочли прекрасными, вызывали одинаковую активность в медиальной орбитофронтальной коре, передней поясной извилине и хвостатом ядре – областях мозга, которые являются частью наших трактов удовольствия и вознаграждения[178], а также связаны с чувством романтической любви. Эти проводящие пути играют также важную роль в интеграции наших мыслей, чувств и мотиваций. Они связаны с нашими дофаминовыми, серотониновыми и эндогенными опиоидными системами и подавляют наши реакции на страх и стресс. Следовательно, красота одновременно и успокаивает, и оживляет нас.

Эстетическая реакция человека проявляется в склонности к паттернам, в которых порядок и регулярность сочетаются с вариациями и повторениями.

В природе простые геометрические формы[179] в наиболее концентрированном и привлекательном виде выражены в красоте формы цветка. Полевые цветы, например, обычно имеют пять лепестков, подчиненных пятиугольной симметрии. Но какой бы сложной или простой ни была структура любого цветка, она демонстрирует пропорции, баланс и гармонию, и мы реагируем на это так же, как реагируем на ритм и гармонию в музыке. Такая реакция, возможно, связана и с выводами Зеки о математической красоте, поскольку на эволюционном пути человеческой культуры ботанические паттерны, несомненно, сыграли определенную роль в пробуждении человеческого разума к восприятию абстрактной красоты и математической формы.

* * *

Цветущие растения впервые появились на планете вслед за эпохой динозавров. Удерживаемые землей, растения должны пользоваться услугами окружающих себя особей, чтобы размножаться и расселяться. Огромное разнообразие цветов и оттенков, узоров и ароматов, рожденных в процессе эволюции, служат не для того, чтобы соблазнить или заинтересовать нас, а для того, чтобы привлечь летающих существ.

Цветы – это мастера биологической сигнализации, призывающие насекомых, птиц и летучих мышей обещаниями сладкого нектара. Аромат подает сигнал о том, что цветок готов к оплодотворению, что особенно важно для ночных опылителей, например мотыльков, которые прокладывают свой путь в темноте, следуя вдоль ароматических троп. Часть этой обонятельной коммуникации вполне честна, часть – соблазн: запахи, действующие как феромоны, вызывают брачное поведение, а остальное – простой обман: сладкий запах нектара там, где его нет.

Однако по большей части отношения насекомого и цветка строятся по принципу взаимной выгоды. Насекомое откликается на «предложение» цветка и входит в цветочную опочивальню; цветок получает необходимую ему помощь в размножении, а насекомое взамен собирает сладкий нектар. Такие двусторонние отношения возникли в результате процесса коэволюции, и в этом есть преимущества для обеих сторон. Иногда взаимоотношения строятся на правах эксклюзивности: цветок нацелен на один вид насекомых, который, в свою очередь, остается верным данному виду цветка. Наиболее ярким примером коэволюции цветка и насекомого является орхидея Angraecum sesquipedale с цветком в виде белой шестиконечной звезды. В 1862 году Чарлзу Дарвину был прислан образец[180] этого мадагаскарского цветка. На тот момент не было известно ни одного насекомого с хоботком, достаточно длинным, чтобы достать нектар на дне тридцатисантиметрового шпорца[181] и опылить это растение. Дарвин, уже зная о коэволюции, соответственно предположил, что должно существовать и насекомое, еще пока не открытое, способное собирать нектар на таком расстоянии от поверхности цветка. В то время его размышления были встречены скептично, но сорок лет спустя была обнаружена бабочка-бражник с удивительно длинным хоботком.

Что труднее объяснить с помощью теории коэволюции, так это отношения, существующие между насекомыми и цветами, которые практикуют сексуальную мимикрию. Возьмем пчелиную орхидею, чьи яркие отметины так точно имитируют раскрас пчелиной самки, что они способны привлекать пчел-самцов, чтобы те садились на них. Дарвин полагал, что в конечном итоге какая-то скрытая выгода (например, тщательно скрываемый источник нектара) наконец обнаружится и объяснит, почему эти пчелы готовы потратить так много энергии, пытаясь спариться с цветком, но этого так и не произошло. Но объяснение нашлось и заключается оно в определенной форме нейронного прайминга.

Нервная система даже самых маленьких существ зависит от дофамина или близкородственных молекул, которые инициируют поисковое поведение. Хотя система вознаграждения у человека гораздо сложнее того, что мы обнаруживаем у пчелы, однако и здесь обещание может порой перевешивать результат. Награды, анонсируемые цветами, стимулируют поиск пчелой корма за счет действия дофамина, и эксперименты на шмелях показали, что, если этот нейротрансмиттер блокировать, пчелы перестают искать нектар[182]. Подобный эффект помогает объяснить, почему насекомые остаются верными цветам, которые ничего им не дают.

Например, есть цветы, которые привлекают мух-самцов благодаря испускаемым феромонам, а также своим отметинам на лепестках, напоминающим раскраску самки мухи. Эта сексуальная мимикрия настолько эффективно монополизирует брачные инстинкты мухи-самца, что он эякулирует на цветок, при этом нагружая себя пыльцой. Это своеобразная «порнография насекомых» в действии. Биологи называют подобное явление сверхнормальным стимулом; «сверх» – потому что притяжение к нему оказывается сильнее влечения к реальной вещи. Такие сверхстимулы обычно представляют собой преувеличенные ключевые сигналы окружающей среды – например, узоры и метки, – отвлекающие инстинкт от функции, для которой тот был изначально предназначен. Но, как и люди, не все насекомые одинаково восприимчивы. Есть некоторые виды пчел, которые просто перестраховываются, возвращаясь только к цветам, предлагающим небольшое, но надежное количество нектара.

Нектар – не единственное вещество, которое могут собирать насекомые; бывают случаи, когда это сам аромат цветка. Самцов пчел-эвглоссинов, обитающих в тропических лесах, называют пчелами-парфюмерами, поскольку они собирают образцы ароматических веществ с каждого цветка, который посещают, затем смешивают их, создавая свой собственный индивидуальный аромат, и хранят их в специальных мешочках на задних конечностях. В совокупности эти пчелы опыляют более 700 различных видов орхидей, произрастающих в тропическом лесу. Считается, что разнообразие цветочных нот в индивидуальном аромате указывает на обширность путешествий трутня и его навыки в поиске пищи. В любом случае ароматы, которые они собирают, помогают им найти себе пару.

* * *

Подобно пчелам, мы получаем наслаждение от цветов. Масштабы цветочных рынков говорят сами за себя. Цветы разговаривают с нами на уровне, который трудно осознать, мы бессознательно реагируем на их приглашение, которое гласит: «Подойди ближе, понюхай меня, возьми меня, унеси меня с собой…». Одни цветы отличаются чистотой своих форм, другие – простотой, в то время как некоторые весьма соблазнительны – даже эротичны. Цветы пробуждают в нас красоту, и, как и пчелы, мы можем быть им верными: у большинства из нас есть свой любимый цветок.

Фрейд, например, питал особую любовь к орхидеям. Каждый год в день его рождения коллеги, друзья и пациенты дарили ему цветочные подарки. Молва об этом разошлась столь широко, что венские флористы запасались к этому дню заранее. На семидесятипятилетие Фрейда, по словам одного из его старых друзей, Ханнса Сакса, «орхидеи всех возможных видов и цветов были доставлены целой тележкой»[183]. Однако его любимую орхидею нельзя было найти ни в одном цветочном магазине. Это была Nigritella nigra, альпийская орхидея с темными, пурпурно-красными цветками и восхитительным пряным ароматом шоколада и ванили. У сына знаменитого психиатра, Мартина, этот маленький цветок вызывал воспоминания[184] о том времени, когда вскоре после свадьбы его родители гуляли в горах. Они заметили группу этих редких цветов, и Фрейд поднялся по крутому травянистому склону, чтобы сорвать букет и подарить его своей любимой Марте.

Американская поэтесса Хильда Дулитл (известная под псевдонимом «Х. Д.»)[185] была пациенткой Фрейда в начале 1930-х годов. Однажды она принесла ему в подарок нарциссы, и их пьянящий аромат оказал на него такое влияние, что она почувствовала, что, как она выразилась, «невольно проникла в его подсознание». Конечно, ничто так эффективно не раскрывает наше бессознательное, как наше обоняние. Сладкий, некоторые сказали бы, приторный аромат нарциссов был, как заявил ей Фрейд, «почти самым моим любимым ароматом». Дикие «нарциссы поэта»[186], как он назвал их, росли на влажных лугах вокруг дома в Аусзее, неподалеку от Зальцбурга, который они с Мартой арендовали для семейного отдыха, когда их дети были маленькими. Для Фрейда это место было «раем». Он также рассказал Х. Д., что для него был только один цветок дороже нарцисса – «несравненная, благоухающая гардения», которая всегда улучшала его настроение. Запах этого цветка напоминал ему о времени, когда он жил в Риме и каждый день покупал свежую гардению для своей петлицы.

Воспоминания и ассоциации, безусловно, играют определенную роль в формировании нашей привязанности к цветам, но, несомненно, здесь имеет место и некоторая химия. Химические компоненты различных цветочных ароматов улучшают наше настроение и влияют на то, насколько бодрыми или расслабленными мы себя чувствуем. Так, недавно было доказано, что лаванда[187], известная своим успокаивающим действием, повышает уровень серотонина. Запах розмарина, напротив, стимулирует[188] и повышает уровень дофамина и ацетилхолина. Цветы цитрусовых поднимают настроение[189] благодаря комбинированному эффекту серотонина и дофамина. Запах роз[190] – аромат, который мы, пожалуй, наиболее сильно ассоциируем с чувством любви, – согласно одному исследованию, снижает уровень гормона стресса адреналина на целых 30 процентов. Кроме того, благодаря действию такого химического соединения, как фенилэтиламин, аромат роз уменьшает распад наших эндогенных опиоидов, создавая ощущение тягучего спокойствия.

* * *

Как зародилась любовь человека к цветам? Стивен Пинкер, известный эволюционный психолог, предположил, что людей начали привлекать цветы, поскольку они указывали на местонахождение будущих запасов продовольствия[191].

Охотники-собиратели, обращавшие внимание на цветы и их местоположение, могли вернуться позже, чтобы собрать в этом же месте орехи и фрукты, что давало им преимущество в выживании. Цветы также могут означать немедленную выгоду, потому что там, где есть цветы, скорее всего, будут пчелы, а там, где есть пчелы, скорее всего, будет мед.

Наши далекие предки были так же падки на сладости, как и мы.

Самым древним цветам, найденным в поселении охотников-собирателей, насчитывается 23 000 лет. Они были обнаружены на археологическом участке Охало II на берегу Галилейского моря[192]. Растительные остатки, найденные в одной из хижин, указывают на то, что тот, кто жил здесь, собрал большое количество цветов Senecio glaucus. Эндемичные для этой части света, они напоминают маленькие желтые хризантемы. У них нет известного кулинарного, лекарственного или другого практического применения, что повышает вероятность того предположения, что они могли быть принесены в поселение в рамках подготовки к ритуалу или другому особому событию. Самое раннее известное захоронение с цветами находится на кладбище времен натуфийской культуры, расположенном в Израиле, и ему 14 000 лет. Найденные там цветы, скорее всего, были собраны в дикой природе, однако считается, что люди начали выращивать цветы[193] удивительно рано – около 5000 лет назад. Профессор психологии Жаннет Хэвиленд-Джонс и профессор генетики Терри Макгуайр из Университета Ратгерса, Нью-Джерси, утверждают, что мы не должны недооценивать эволюционную роль удовольствия как мотивации для наших далеких предков заниматься этим. Многие из цветов, которые стали выращивать первыми, – те, которые обычно появлялись при начале обработки земли. Хэвиленд-Джонс и Макгуайр предполагают, что, когда цветы самосевом появлялись на земле, расчищенной для сельского хозяйства, некоторые, возможно, оставались расти, потому что нравились людям. Со временем люди начали сознательно распространять семена цветов, выбирая самые ароматные и привлекательные из них. Таким образом, ниша садового цветка в экосистеме – это эмоциональная ниша человека.

Цветы поднимают нам настроение и обогащают нашу эмоциональную жизнь. Благотворительная организация «Лимонное дерево» (Lemon Tree) недавно осознала важность этого, когда начала разбивать сады в лагерях сирийских беженцев. Хотя запасы продовольствия были крайне необходимы, около 70 процентов растений, выбранных беженцами для выращивания, оказались цветами, настолько велика была их потребность привнести красоту в свое окружение.

Цветы вполне могли служить нашим далеким предкам первым утешением. Когда в доисторические времена у человека возникло самосознание, оно принесло с собой переживание разлуки и осознание собственной смертности. Эти экзистенциальные трудности остались с нами с тех пор, поднимая извечные вопросы: как найти смысл в жизни? Как справиться с той болью, что приносит нам жизнь? Жизнь цветка предлагает нам нечто, за что мы можем зацепиться, – форму защиты от страха перед лицом смерти. Какими бы эфемерными и хрупкими ни были цветы, они являются символами преемственности. Ибо цветку во всей его красоте суждено умереть, чтобы его плод мог жить и дать больше цветов из своего семени.

Без сомнения, в ранних цивилизациях цветы несли в себе глубокий смысл. Древние египтяне считали цветы божественными посланниками[194] и наполняли свои храмы гирляндами и букетами, иногда в поистине огромных масштабах. Цветы, которые они выращивали, включали в себя жасмин, василек, ирис и ландыш, но голубая водяная лилия, или лотос, была самым священным цветком из всех. В древнеегипетской религии считалось, что лотос хранит тайну возрождения. Говорили, что его сладкий, пьянящий аромат переносит разум на более высокий уровень, подобно мосту между чувственным и духовным царством.

* * *

Единственная цель цветов – обеспечить продолжение рода. Цветы могут быть сексуальными, потому что секс – это их «бизнес», и на человеческий взгляд в некоторых цветочных формах, безусловно, есть эротизм. Мы видим это в красочном изобилии репродуктивных органов, которые явственно видны на некоторых ботанических гравюрах. Современная художница Джорджия О'Кифф не любила, когда внимание заостряли на эротическом элементе в ее работах; наверное, это можно понять, поскольку откровенность портит весь эффект от восприятия картины. Пока этот опыт остается подсознательным, мы можем наслаждаться им двояко: погружаться в секс с красотой, оставаясь невинными.

Как и многие влюбленные до него, Фрейд начал свое ухаживание за юной Мартой Бернейс с того, что подарил ей красную розу. В первое лето их помолвки Марта уехала на каникулы и жила в доме с прекрасным садом. Однажды поздно вечером Фрейд написал ей письмо, которое начиналось с обращения к хозяину дома: «Садовник Бюнсов, счастливчик, которому позволили приютить мою дорогую возлюбленную! Почему я не стал садовником вместо врача и писателя? Возможно, вам нужен молодой парень для работы в саду, и тогда я мог бы предложить себя; так я мог бы желать доброго утра маленькой принцессе и, возможно, даже потребовать поцелуй в обмен на букетик цветов»[195]. Фрейду было двадцать семь, когда он написал это, и он только начинал свою медицинскую карьеру. Пройдет девятнадцать лет, прежде чем он опубликует свою эпохальную работу о снах, сделавшую его знаменитым.

Желание Фрейда стать садовником, возможно, и было полетом фантазии влюбленного молодого человека в жаркую летнюю ночь, но тем не менее он действительно был большим любителем садов. На страницах книги «Толкования сновидений» можно найти целый набор цветов: цикламены, артишоки, ландыши, фиалки, гвоздики, цветы вишни, тюльпаны и розы. Фрейда интересовало то, как растительные образы могут одновременно и проявлять, и скрывать сексуальное содержание сновидений[196]. Он писал, что «о самых уродливых и самых интимных деталях сексуальной жизни можно думать и грезить в форме невинных на первый взгляд аллюзий». Эти символы, отметил он, уходят корнями в далекую древность, включая сюда сад Девы из Песни Песней царя Соломона.

Один из снов, который интерпретирует Фрейд, раскрывает страхи молодой женщины перед половым актом. Сон начинается с того, что она спускается с высоты и перелезает через забор, чтобы попасть в сад. Она беспокоится о том, чтобы не порвать свое платье, так как не хочет терять свой респектабельный вид. В руках она несет большую ветвь, покрытую красными цветками, напоминающими цветущую вишню или камелию. В саду она видит садовников, которые расчесывают пряди волос, похожие на мох, которые свисают с деревьев. Молодая женщина останавливается, чтобы спросить, как ветку цветов, подобную той, что она несет, можно пересадить в ее собственный сад. Один из садовников обнимает ее, она сопротивляется, после чего он предлагает отвести ее в ее собственный сад и показать, как можно посадить ветку. Ее стремление к чувственной любви и ее замешательство в отношении жизненных событий очевидны. Есть что-то довольно отталкивающее в образе расчесывания мохнатого мха, в отличие от соблазнительных красных цветов, которые, как она надеется, могли бы расцвести в ее собственном саду. Сад сновидений свободен от ограничений и условностей общества, это место, в котором безопасно интересоваться сексом.

Цветы – это самый простой способ изменить атмосферу в комнате. Обладая талантом влиять на наше настроение, они дают нам возможность немного расслабиться. Они несут в себе намек на что-то хорошее и обещают плодотворность, способствуя расцвету нашей мысли. В венском доме Фрейда на улице Берггассе был только небольшой сад во внутреннем дворике, а из кабинета открывался вид на липы и конские каштаны, которые там росли. Марта выращивала цветы на застекленной веранде и приносила цветы с рынка, чтобы украсить дом. Многие пациенты Фрейда при первом своем посещении удивлялись, обнаруживая, что его кабинет для консультаций был таким удобным и привлекательным. Сезонные цветы, красные тюльпаны, нарциссы или орхидеи, часто украшали стол, на котором были выставлены ценные предметы старины. Сергей Панкеев[197], ставший пациентом Фрейда в 1910 году, вспоминал, что растения делали комнату «живой» и что «все здесь создавало ощущение того, что человек может наконец оставить позади спешку современной жизни, что он защищен от повседневных забот».

Психоаналитик и пастор Оскар Пфистер[198] после смерти Фрейда написал Марте письмо, в котором он вспоминал свой первый визит в их дом в 1909 году: «В вашем доме я чувствовал себя как в солнечном весеннем саду, слышал веселых жаворонков и дроздов, видел яркие цветочные клумбы и предчувствовал богатое благословение лета». Цитата «На цветы приятно смотреть. У них нет ни эмоций, ни конфликтов» приписывается Фрейду. Простота и бесхитростность цветов, должно быть, служила для него контрапунктом в кропотливой работе по раскрытию конфликтов и эмоций его пациентов.

Они также напоминали ему о его путешествиях: корзина орхидей в кабинете, как он однажды написал, создавала у него «иллюзию великолепия и сияющего солнечного света»[199].

* * *

Вера в регенерирующие силы природы была весьма выраженной частью австрийской культуры того времени, и Фрейд редко упускал возможность отправиться в горы. Однажды он назвал это «лекарством»[200], которое воздействовало как на разум, так и на тело. Для Фрейда погружение в природу всегда было бодрящим переживанием, которое помогало ему восстановить вкус к жизни.

Однажды, во время одной из горных прогулок Фрейда летом 1913 года[201], когда его сопровождали поэт Райнер Мария Рильке и его любовница Лу Андреас-Саломе, состоялся один разговор. Впоследствии Фрейд написал об этом в эссе, озаглавленном «О быстротечности». Он описывает, как Рильке, восхищаясь красотой пейзажа, не испытывал при этом никакой радости, потому что с приходом зимы вся эта красота обречена на вымирание. Все красоты природы, которые Рильке видел, были для него лишь предвестниками потери. Фрейд пытался убедить своих спутников в том, что быстротечность способна усилить наше наслаждение жизнью, утверждая, что «цветок, который цветет только одну ночь, не кажется нам из-за этого менее прекрасным». Однако ни Рильке, ни Андреас-Саломе ему переубедить не удалось.

Несколько позже, размышляя об этом разговоре, Фрейд решил, что в «чувствительных умах» его спутников, должно быть, действовал некий мощный эмоциональный фактор. Фрейд указывает, что наслаждение эфемерностью красоты требует, чтобы мы открылись для потери того, что мы ценим. Мы сталкиваемся с этим не только любуясь мимолетной красотой цветка, но и во время смены времен года, так что, по его мнению, каждый год с приближением зимы нам приходится немного скорбеть. Переживание скорби, которое Фрейд назвал «бунтом любви против потери», неизбежно влечет за собой боль, а разум «инстинктивно сторонится всего, что ее причиняет». Фрейд пришел к выводу, что неспособность его товарищей разделить его радость в тот день была вызвана «бунтом в их умах против скорби».

Когда мы переживаем серьезную потерю в жизни, мы почти сразу же непроизвольно отстраняемся и замыкаемся. Мы не хотим – не можем – принять слишком болезненную реальность. Скорбь может быть самой тяжелой эмоциональной работой, которую нам когда-либо приходилось выполнять, и нам необходимо сочувствие, какой-то источник утешения, вещь, человек или место, за которое мы могли бы ухватиться в нашем бедственном положении. Однако скорбь различна по своей интенсивности – в зависимости от значимости того, что мы потеряли. На протяжении всей нашей жизни мы сталкиваемся с таким количеством потерь в самых различных формах, что, как пишет Фрейд, мы как будто всегда о чем-то скорбим. И тут жизненный цикл природы может помочь нам, потому что в разгар зимы вера в возвращение весны дает нам то, за что можно держаться. «Что касается красоты природы, – замечает Фрейд, – то каждый раз, когда она разрушается зимой, она снова расцветает в году следующем, так что по отношению к продолжительности нашей собственной жизни ее фактически можно считать вечной».

В жизни мы всегда находимся где-то на грани, проходящей между потерей и обретением. Это танец времени с его повторяющимися циклами потери-восстановления-потери. Мы можем увидеть это в ребенке, бегущем обратно к матери, которую он потерял из виду в парке, а затем вновь убегающем от нее. Мы находим это в играх в прятки, которые завораживают детей определенного возраста. Этот паттерн проходит через всю нашу жизнь – разрывы и воссоединения, которые то разрушают, то восстанавливают самые близкие наши отношения. Он в нашей любви и нашей ненависти, наших достижениях и разочарованиях – это парадокс, лежащий в основе привязанности к жизни и ее ценности. Любовь, которая расширяет наши сердца, делает нас уязвимыми к потерям.

Какую бы форму они ни принимали, травмирующие и меняющие жизнь потери разрушают тот эмоциональный ландшафт, в котором мы живем, сметая многое из того, чем мы дорожили и хотели бы сохранить. В такие кризисные времена мир кажется изменчивым и непостоянным, и мы не уверены в том, что можно что-то восстановить или вернуть. Когда все кажется таким ненадежным и не на что положиться – на что можно направить свою веру, любовь и надежду? Порой этот вопрос встает во всей своей оглушительной остроте, и тогда, подобно дремлющему семени, которое она вдруг вызывает из нашей глубины, природа дарует нам ответ своим обещанием весны.

* * *

Прогулка, которую Фрейд описал в своем эссе «О быстротечности», случилась за год до начала Первой мировой войны. Свое эссе он писал, когда двое его сыновей сражались на передовой. В то время как преходящая красота природы может служить реминисценцией потерь, война столкнула своих жертв с потерями иной масштабности. Фрейд пишет, что война уничтожила «красоту сельской местности, по которой она прошлась», вдребезги разбив гордость за достижения цивилизации и доказав, «насколько эфемерными были многие вещи, которые мы считали неизменными»[202]. В регенерирующих силах природы Фрейд нашел источник надежды на то, что, когда война закончится, можно будет восстановить все, что было разрушено. Его сыновья, Эрнст и Мартин, пережили боевые действия, но во время эпидемии испанского гриппа, охватившей Европу после войны, Фрейды потеряли свою дочь Софи.

Из-за войны путешествовать было невозможно, но по ее окончании Фрейд смог вернуться в горы и вновь погрузиться в природу. В этот период он работал над развитием своих идей о роли инстинкта жизни и инстинкта смерти в психике человека. В своих письмах дочери Анне он рассказывал о своих одиноких прогулках и сборе растений. «Сегодняшний дождь не помешал мне отправиться в мое особое место и сорвать великолепные белые орхидеи (Platanthera bifolia) с их несравненным ароматом», – писал он[203]. Фрейд восстанавливал свою связь с жизнью, питая в себе инстинкт жизни.

Теория Эроса и Танатоса[204], возникшая на этом этапе его работы, была реакцией Фрейда на Первую мировую войну. Он писал, как движущие силы жизни и смерти действуют во всех живых существах и через них. В своем трактате «Недовольство культурой» он цитирует отрывок из «Фауста» Гете[205], чтобы проиллюстрировать это: «Сам дьявол называет своим противником не святость, не добро, а силу природы создавать и множить жизнь – то есть Эрос». Сила Танатоса может проявляться через насилие и разрушение или же находить выражение более тихим способом – в нашем разуме, подталкивая нас к пассивности и эмоциональной мертвенности. Эрос Фрейда гораздо шире сексуальности, как его иногда пытаются интерпретировать, – он включает в себя нашу способность к творчеству и любовь к жизни.

Концепция Эроса была переработана в 1960-х годах психоаналитиком и социальным психологом Эрихом Фроммом[206], который использовал термин биофилия для определения «страстной любви к жизни и всему живому»[207]. По мнению Фромма, здоровый разум всегда имеет стремление к поступательному развитию, «будь то человек, растение, идея или социальная группа». Он противопоставил биофилию некрофилии, которая препятствует росту и предполагает влечение к умирающим или смертоносным вещам. Как и в случае с теорией Фрейда о влечениях к жизни и смерти, эти два принципа являются крайностями одного континуума. Сила нашей биофилии помогает нам «стойко держаться жизни». Фромм считал, что многие современные болезни связаны с потерей нашего бессознательного родства с миром природы, что, соответственно, приводит к повышению невидимого для нас страдания от разлуки с ней. «Почва, животные, растения по-прежнему являются миром человека, – писал он, – и чем дальше человеческая раса удаляется от этих первичных связей, чем больше она отрывается от мира природы, тем сильнее становится потребность найти новые способы избежать этой разделенности»[208].

Термин «биофилия» был вновь введен в оборот[209] в 1980-х годах Э. О. Уилсоном и, как говорилось ранее, с тех пор стал краеугольным камнем экологической психологии. Эволюционное видение Уилсона привело к гораздо более широкому признанию идеи о том, что мы на генетическом уровне склонны реагировать на определенные аспекты природного мира. Человеческий вид эволюционировал так, чтобы хорошо уметь выстраивать отношения. Мы настолько хороши в этом, что мозг даже называют[210] «реляционным органом». Ботанический мир также развивался в сторону создания плодотворных взаимоотношений, поэтому неудивительно, что в ходе нашей древней истории мы сформировали такую сильную связь с растениями и цветами. Однако проблема современной жизни заключается не только в отсутствии контакта с природой, но и в том, что мы закрываем от нее свои умы и заполняем этот образовавшийся в нашей жизни пробел чем-то другим. Подобно насекомым, которых вводит в заблуждение имитация цветов, мы стали падки на сверхнормальный стимул. Всевозможные искусственные стимулы влекут нас, нарушая дофаминовые паттерны вознаграждения, которые развились для охоты и собирательства в природном мире.

Мы занимаемся собирательством в торговом центре, мы охотимся в интернет-сетях, руководствуясь примитивной системой вознаграждения, которая не способна удовлетворить нас, однако стимулирует зависимость и заставляет нас постоянно искать, никогда не удовлетворяясь, зависеть от острых ощущений, которые сильны в ожидании, но тут же слабеют, когда мы получаем то, на что купились. Этот процесс истощает наши карманы и запасы дофамина, а также наш оптимизм и энергию. Дофаминовую систему опасно подвергать чрезмерной стимуляции: это создает порочный круг, в котором мы будем искать все большей стимуляции. Это настолько порабощает нас, что в конечном счете мы начинаем хотеть того, чего на самом деле не желаем и использовать не будем.

Психотропные наркотики и алкоголь действуют аналогичным образом, подчиняя себе наши пути дофаминового вознаграждения и в итоге создавая состояние физиологической зависимости. Зависимость также ведет к отходу от реальности и, в конечном счете, к отходу от самой жизни. Мягкое стимулирование, которое дает нам природа, вряд ли может соперничать с этим, хотя красота природного мира, особенно красота цветов, иногда все же способна вновь пробудить любовь к жизни как таковой.

* * *

Я столкнулась с замечательным примером этого, познакомившись с женщиной по имени Рената, которая участвовала в итальянской программе реабилитации наркозависимых, проводимой в Сан-Патриньяно, неподалеку от побережья Адриатического моря. Последние два с половиной года она выращивала цветы в питомнике при реабилитационной клинике. Будучи выходцем из неблагополучной и нестабильной семьи, она начала употреблять наркотики в подростковом возрасте. Как и у многих страдающих наркозависимостью, то, что начиналось как форма самолечения от душевной боли, стало болезнью и к двадцати годам развилось в серьезную зависимость.

Садоводство – это лишь малая часть того лечения, которое предлагается в Сан-Патриньяно. Терапевтическая община насчитывает 1300 жителей и пятьдесят различных подразделений, в которых в течение трех-четырех лет каждый житель осваивает новое ремесло или профессию. Существует также большой виноградник, который является одним из основных источников дохода. Концепция состоит в том, что, если человек овладеет каким-то новым ремеслом, ему можно помочь построить новую жизнь. Для этого насельники общины должны оставить свою прежнюю жизнь позади, и почти весь первый год им не разрешается контактировать с семьей или друзьями.

Большинству насельников за двадцать, и они живут вместе группами примерно по восемь человек. Прежде всего им предлагается разобраться в том, что привело их к употреблению наркотиков, при этом им предоставляется эмоциональная поддержка и помощь.

Философия, лежащая в основе программы в Сан-Патриньяно, сильна своей простотой – сосредоточение внимания на сильных сторонах человека, а не на слабостях, содействует его росту.

Ежедневно вся община собирается на обед в большом зале трапезной, за длинными столами. Мы съели домашний обед из трех блюд, простых, но вкусных. Тысяча человек, обедавших вместе в этом огромном пространстве, были оживленными и в то же время ощущали себя как в монашеской трапезной.

Сады снабжали продовольствием не только саму общину, но и местные рестораны и супермаркеты. На участке площадью пять с половиной гектаров мужчины выращивают фрукты и овощи, в то время как женщины ухаживают за цветами. Ренате было под тридцать, она носила короткие темные волосы, подстриженные в угловатом стиле пикси.

Поначалу она была сдержанна, но в том, как она рассказывала о своем опыте работы в программе, чувствовалась глубина и сила. Она сказала мне, что самая большая перемена для нее заключалась в том, что она поняла, что хочет жить.

Ей нужно было закончить поливать цветы в своей пленочной теплице, и я пошла с ней. Я никогда не видела такого скопления петуний в одном месте, и до этого момента я никогда не думала, что в петуниях может быть что-то такое, что может мне понравиться. По одной стороне теплицы цветы были высажены яркими квадратами алого, фиолетового, желтого, розового, лилового и белого цветов. Бесспорно впечатляющее зрелище, но мой взгляд приковали растения на противоположной стороне. Здесь, по всей длине клумбы, цвели ярко-пурпурные петунии, от которых просто невозможно было оторвать взгляд. Я стояла, впитывая в себя эту красоту, пока Рената заканчивала полив.

Рената всегда любила бывать на природе и думала, что именно поэтому организаторы программы выбрали для нее данный тренинг, но, несмотря на это, ей потребовалось много времени, чтобы начать получать хоть какое-то удовольствие от работы. Она рассказала, как сильно «ненавидела» эту работу вначале и внутренне «отвергала» те растения, за которыми ухаживала. С момента, как она переступила порог Сан-Патриньяно, и до начала второго лета здесь эти токсичные чувства доминировали в ее жизни.

Так же, как и ее отношение к растениям, ее подход к людям изначально основывался на обиде и недоверии, и эти чувства менялись очень медленно. Она была уверена в своем анализе причин: «Я была очень гордой и высокомерной. Меня не тянуло к людям». До приезда сюда, будучи во власти своей зависимости, она была резка и нетерпелива: «Раньше я была как своеобразный Крестный отец, – сказала она, – хотела, чтобы все исполнялось мгновенно».

Сколько Рената себя помнила, внутри нее всегда жило что-то «уродливое», от чего она постоянно пыталась убежать. Это чувство и привело ее к наркотикам. Как она объяснила: «Когда у вас плохие эмоции, вы принимаете наркотики, чтобы избавиться от них, а когда у вас хорошие эмоции, вы принимаете наркотики, чтобы сделать их еще лучше». Находясь в общине, она пришла к пониманию того, что чувство уродства, от которого она страдала, было связано с тем, что она «раньше была переполнена ненавистью».

Уже выходя из теплицы, я заметила несколько маленьких кактусов, выстроившихся на деревянных полках в углу у входа. Я вслух восхитилась их ярко-оранжевыми и розовыми цветами. «Это мои любимцы!» – воскликнула Рената. Когда она заговорила о том, как много значили для нее эти кактусы, я поняла, что наткнулась на нечто важное. Кактусы остались после ее предшественницы. Почти год она не обращала на них никакого внимания, пока на одном из них не распустился вдруг крошечный оранжевый цветок. Это привлекло ее внимание, и впервые ей пришло в голову, что эти растения чахнут без заботы и внимания. И она решила спасти их.

Пока она рассказывала, ее чувство близости с ними стало очевидным. Заброшенные, как она когда-то, острые и колючие – трудно было найти что-либо настолько похожее на нее саму. Кактус трудно убить. Глубоко внутри растения соки, обеспечивающие его жизнь, тщательно охраняются и защищаются, позволяя кактусам преуспеть в длительной перспективе. Силы, отвечающие за жизнь в человеческом разуме, возможно, подавить легче, особенно когда речь идет о смертельно опасных наркотиках. Но все же что-то глубоко внутри Ренаты откликнулось на зов этого маленького оранжевого цветка и вялых пеньков этих кактусов. Они сыграли важную роль в том, чтобы изменить для нее ситуацию к лучшему. Теперь их мощное цветение говорило об их явном благополучии. Ее радость от того, что она спасла эти растения, была заразительной. Мы стояли и любовались ими, объединенные общим чувством счастья.

Подобный случай – это один небольшой компенсаторный акт в контексте восстановления целой жизни, но это тот опыт, который может укрепить веру в возможность нового начала. Мы меняем мир тем, что делаем, и в процессе меняемся сами.

Сокращая пути получения удовольствия и вознаграждения, наркомания далеко превосходит все другие формы привязанности, включая привязанность к самой жизни. Главной привязанностью Ренаты в течение многих лет были вещества, от которых она зависела. Наркоманам, проходящим реабилитацию, может быть трудно позволить себе снова привязаться к жизни, а еще труднее в случае, если прошлые привязанности повлекли за собой разрушительность и негатив. Философия сообщества в Сан-Патриньяно состоит в том, чтобы обеспечить условия, в которых может вырасти что-то новое. Для каждого отдельного человека это будет свой, индивидуальный процесс. Например, вы бы не выбрали группу больных кактусов за их очевидный терапевтический эффект, но каким-то образом Рената позволила себе «усыновить» их и впервые именно с ними начала замечать то, что она назвала «безмятежностью жизни».

Мы открыто заговорили о том, что может быть для нее дальше. Она знала, что еще не готова покинуть общину, но уже начала задумываться о будущем. И еще она знала наверняка, что не должна возвращаться к работе в баре, как раньше. Она остро осознавала, как легко было «профукать все это в одно мгновение». Недавно она начала подумывать о том, чтобы выучиться на социального работника. Она поняла, что хочет делать что-то «более полезное» в своей жизни, и у нее начала формироваться идея, что она могла бы работать с детьми в онкологическом центре.

«Растения – они как люди, – сказала она мне, – им нужна твоя помощь. Без тебя они не выживут». Выращивание цветов, продолжила она, «означает, что вы всегда кому-то что-то дарите». Эти цветы доставляли удовольствие ей и другим, работающим в саду, а также людям в сообществе, которые использовали растения для украшения столов, и, – добавила она, – приносили радость людям, которые покупали их в супермаркете. Ощущение хорошего настроения, которое она чувствовала от цветов, изменило ее понимание того, что значит работать. Она начала испытывать присущее садовнику умение давать и брать. «Если ты ухаживаешь за растениями, – сказала она мне, – они возмещают это тебе во сто крат».

В результате перелома, произошедшего внутри нее, избавления от наркозависимости и благодаря ее вновь обретенному желанию жить, у Ренаты открылись глаза на возможность другой жизни. Уже расставаясь, я бросила последний долгий взгляд на ряд темно-пурпурных цветов, которые так привлекли мое внимание. Прощальные слова Ренаты, обращенные ко мне, подвели итог того пути, который она прошла. Указав на них, с широкой улыбкой на лице она воскликнула: «Вы видите, как они прекрасны?»

8. Радикальные решения

Забыть, как копать землю и ухаживать за почвой, – значит забыть самих себя.

Махатма Ганди (1869–1948)

Осенью всегда наступает такой момент, когда я понимаю, что если не займусь своей коллекцией аурикул, то будет слишком поздно. К этому времени года они приобрели вид усталых, потрепанных комочков, у основания которых выросла новая поросль. Эти молодые побеги прорастают из верхней части корня и, если ничего не делать, начнут образовывать ковер. Задача пересадки – деликатно отделить их от материнского растения, сохраняя нетронутым их собственный маленький корешок. Некоторые растения готовы покинуть насиженное гнездо, в то время как другие цепляются изо всех сил, и, хотя всегда есть жертвы, каждое растение обычно дает по три-четыре новых растения. И таким образом моя коллекция примул приумножается сама собой.

Большую часть года на горных склонах, где аурикулы растут в дикой природе, относительно сухо, а это значит, что по окончании цветения им требуется гораздо меньше воды. Мне потребовалось несколько лет, чтобы научиться не заливать их, и в результате некоторые из моих растений начали болеть. Пристальный осмотр выявил признаки корневой гнили, единственное средство от которой – срезать разлагающуюся ткань. Так что в надежде спасти их я вооружилась скальпелем, небольшим количеством медицинского спирта и банкой с желтым порошком под названием «серный цвет» и открыла клинику на скамейке. Работа по срезанию гнилого кончика и покрытию защитным порошком того, что осталось от корня, была удивительно приятным процессом, сочетающим в себе роли врача и садовника.

Этот опыт в растительной хирургии оказался единичным, так как мои аурикулы начали расти гораздо лучше, как только я приобрела для них терракотовые горшки. Три коробки маленьких цветочных горшков были выставлены на онлайн-аукционе, и я сделала ставку, не вполне осознавая, что в случае победы мне придется совершить почти пятисоткилометровую поездку туда и обратно на север Англии. Неделю спустя я ехала по автостраде в Шеффилд. Когда я прибыла по указанному адресу – к небольшому таунхаусу в большом современном жилом комплексе на окраине города, – у входной двери меня встретил неразговорчивый мужчина.

Мы с ним сразу же начали загружать в машину пыльные деревянные ящики, полные аккуратно сложенных горшков. Я рискнула спросить его об их происхождении. Оказалось, они принадлежали его отцу, который был страстным садовником и недавно умер. Он спросил меня, для чего я собираюсь их использовать. «Это для моих аурикул», – ответила я. Он сказал мне, что аурикулы были любимым хобби его отца. Последние два месяца он разбирал и раздавал его вещи и вот наконец закончил. Горшки были последними. Он стал чуть теплее ко мне относиться и рассказал, что испытал облегчение, когда узнал, что я не дилер и что горшки не будут разделены или проданы, а «отправятся в хорошие руки». Уезжая, я чувствовала себя так, словно мне доверили наследство, и представляла себе его отца так же, как я представляю себе своего дедушку, – выращивающим тихую красоту в своей теплице. Большая часть непреходящего удовольствия, которое я испытываю, работая с этими прекрасными старыми горшками, проистекает из того, что они были переданы от одного поколения другому.

Позже я узнала, что в этой части страны среди рабочих существовала давняя традиция выращивать аурикулы[211]. Она восходит к середине восемнадцатого века, когда на севере Англии началась промышленная революция. Шеффилд стал центром производства скобяных изделий и столовых приборов. «Катлеры», как называли фабричных рабочих, наряду с ткачами из соседних промышленных городов славились своими навыками садоводства. На самом деле именно ткачи шелка изначально принесли в регион свою любовь к цветам, когда вынуждены были отказаться от своих ручных ткацких станков и переехать из сельской местности, чтобы работать на механизированных фабриках.

Жилища рабочих, расположенные бок о бок, были тесными, но прохладная тень их узких дворов довольно хорошо подходила аурикуле. Эти ремесленники-садоводы вывели новые сорта цветов с изысканным рисунком – «фенси» с цветастой каймой и селекционную серию «фантазия». Им удалось получить глубокие темные бархатисто-красные и пурпурные оттенки цветов с ровной белой серединой – сорт, теперь известный как ‘selfs’. Они также увеличили плотность фарины – мучнистого белого налета, покрывающего листья. В разреженном горном воздухе естественной среды обитания аурикул этот налет действует как солнцезащитный крем, ограждая растение от резких солнечных лучей. Парадоксально, но такая адаптация служила своей защитной цели и в промышленных городах, помогая растениям справляться с густой сажей и едким дымом, отравляющими воздух. Возможно, в этом был свой синергизм: пересаженные цветы выращивались людьми, вырванными с корнем со своих мест, – одни служили другим образцом жизнестойкости. Массовое производство сильно повлияло на навыки и мастерство ремесленников, а культивирование и совершенствование цветов давало им возможность для самовыражения и творчества.

Флористика, как тогда называли выращивание цветов, кроме того, была объединяющим центром общественной жизни. Массовая миграция в города вытеснила людей из их общин, ослабив социальные связи. Общества флористов объединяли садоводов-любителей, где они не только сотрудничали, но и соревновались друг с другом. Нередко общества были посвящены выращиванию какого-то одного из целого ряда самых различных цветов: тюльпанам, аурикулам, гвоздикам, анютиным глазкам. Подобно тому, как «катлеры» и ткачи преуспевали в выращивании аурикул, у каждой профессии зачастую имелась своя особенная специализация: выращивание анютиных глазок, например, было в основном прерогативой шахтеров. Выращивание крыжовника тоже было популярно[212], особенно в Ланкашире. В большинстве промышленных городов существовали клубы по культивированию крыжовника, и ежегодные соревнования по его разведению были неотъемлемой частью общественного календаря. Прохладный северный климат обеспечивал идеальные условия, и, как и в случае с аурикулой, призовой экземпляр можно было вырастить на небольшом заднем дворе.

Природа не обращает внимания на наши социальные структуры: цветы цветут, фрукты и овощи растут независимо от достатка или статуса человека. Поскольку растения в значительной степени размножаются самостоятельно, сады также не требуют постоянного вложения денег.

Но для того, чтобы иметь возможность заниматься садоводством, вам в первую очередь нужен доступ к участку земли. Многие из первых центров промышленного производства предусмотрели это, выделяя земельные участки для выращивания продуктов питания. Когда врач и писатель Уильям Бьюкен[213] посетил Шеффилд в 1769 году, он заметил: «Среди «катлеров» едва ли найдется подмастерье, у которого не было бы участка земли, который он обрабатывает как собственный сад», указав при этом, что садоводство дает «множество полезных эффектов». Для низкооплачиваемых рабочих это был ценный источник питательной пищи и здоровый вид физических нагрузок, которые давали передышку от грохота машин и монотонности заводской работы. «Сам запах земли и свежих трав оживляет и поднимает настроение, – писал Бьюкен, – в то время как перспектива того, что что-то достигнет зрелости и принесет плоды, восхищает и развлекает разум». На фоне тяжелого промышленного труда обработка земли была источником гордости и чувства собственного достоинства.

Занятия ботаникой стали еще одним способом поддержания связи с природой. В Манчестере, крупнейшем из промышленных центров, были фабричные рабочие, которые регулярно проводили свои выходные, выезжая за город, где они собирали образцы растений, используя свои знания ботаники. Тем временем промышленность девятнадцатого века постепенно превращала городские центры в оголенные пустоши. Расширение производства вело к перенаселенности, а это означало, что в угоду ей пришлось поступиться дворами и садами. Там, где природа не была уничтожена полностью, она была осквернена. Немногочисленные уцелевшие деревья стояли черными от сажи. Великая писательница викторианской эпохи, миссис Гаскелл, в своем описании Манчестера сетовала: «Увы! Здесь нет цветов»[214]. Изголодавшиеся по природе люди находили отдушину в местных цветочных выставках, которые стали чрезвычайно популярной формой развлечения. Этот феномен достиг своего пика в 1860-х годах, когда в одном только Манчестере проводилось восемь подобных мероприятий в год[215]. Краткое погружение в цветочное царство открывало доступ к живительному воздействию красоты.

Человеческая потребность в эстетической подпитке часто недооценивается. Но, как заметил Карл Юнг, «всем нам необходимо подпитывать нашу психику. Такую подпитку невозможно найти в городских многоквартирных домах, где нет ни единого клочка зелени или цветущих деревьев»[216]. С развитием индустриализации отношение рабочих к труду также претерпело изменения. Конвейеры фрагментировали производственный процесс, и человек теперь отвечал лишь за малую часть результата, тогда как в прежние времена, когда процветали ремесла, рабочий, как писал Юнг, «получал удовлетворение, видя плоды своего труда. В таком труде он находил адекватное самовыражение». Были утрачены два важнейших источника опоры и равновесия: близость к природе и труд, приносящий удовлетворение. Юнг считал, что это привело к формированию «сознания без корней», которое, по его мнению, ведет либо к «завышенной самооценке», либо к ее противоположности – «комплексу неполноценности». «Я полностью привержен идее того, – писал он, – что жизнь человека должна укореняться в земле». Он был сторонником садоводства как формы подзарядки: «Животные, вскормленные в неволе, не могут вернуться на свободу. Но наши рабочие могут. Мы видим, как они делают это, возделывая сады на своих участках вокруг городов; эти их сады являются выражением любви к природе и к собственному клочку земли».

* * *

Городское садоводство сегодня переживает период возрождения. Многие из проблем, описанных Юнгом, все еще с нами – оторванность от природы, унылая городская среда и отсутствие удовлетворяющей работы. Как и в те времена, когда городское фермерство только зарождалось, мы живем в эпоху социальных и технологических изменений, сопровождающихся ростом неравенства. Многие из бывших промышленных центров сегодня приходят в упадок, и люди обращаются к земле, чтобы прокормить себя, протестуя не против индустриализации, но против той деградации, которая остается после нее.

Возьмем город Тодморден, расположенный в месте слияния трех глубоких долин, в двадцати милях к северу от Манчестера. Некогда здесь был процветающий центр текстильной промышленности, теперь его фабрики и заводы давно закрыты, а безработица среди 15 000 жителей уже в течение десятилетий остается высокой. Когда финансовый крах 2008 года обрушился на город, количество пустующих и заброшенных зданий увеличилось, и какую-либо надежду на восстановление представить стало труднее, чем когда-либо. Вскоре после кризиса был введен режим жесткой экономии. Работа общественных служб была приостановлена, и по всему городу скопились горы мусора. Как-то группа друзей, сидевших за кухонным столом, делилась своими опасениями по поводу ухудшения условий, свидетелями которых они стали. Они хотели создать лучшее будущее для следующего поколения и задавались вопросом, что могли бы сделать сейчас, чтобы сформировать более самодостаточное и устойчивое сообщество?

С самого начала было ясно одно: в центре внимания должен быть вопрос продовольствия, потому что еда нужна всем. Лозунг, который они придумали – «Если ты ешь, ты в деле», – отражал инклюзивность, к которой они стремились. Они попытались представить, что было бы, если бы люди могли жить и работать в «съедобном городском пейзаже». В виде эксперимента они начали сеять семена бобов и других овощей на территории заброшенного медицинского центра, который, как шрам, прорезал центр города. Когда урожай был готов к сбору, они повесили большую вывеску с надписью «Угощайтесь сами». Это было началом движения, известного как «Невероятное съедобное» (Incredible Edible), возглавляемого двумя женщинами, Пэм Уорхерст и Мэри Клир. Проведя собрание общественности, они встретили сильную поддержку своей инициативы. Люди начали записываться добровольцами, помогая сажать овощи на других участках по всему городу.

«Невероятное съедобное» озеленили то, что однажды было серым и заброшенным пейзажем. По всему Тодмордену теперь выращиваются различные растения в соответствии с потребностями жителей. У дома престарелых растет клубника, и хотя у многих его жителей нет собственных зубов, они все еще не прочь полакомиться мягкими фруктами. Рядом с мясной лавкой есть грядка с розмарином, шалфеем и тимьяном, и мясник может сказать своим покупателям, чтобы те сорвали себе приправ, если нужно. Некоторые растения имеют местную историю, например, крыжовник – или «кружовник», как его называют в просторечии. Он не продается в магазинах, но очень популярен в качестве начинки для пирогов. Раньше по всему периметру медицинского центра Тодмордена росли заросли колючих кустарников. «О чем это нам говорит? – задались вопросом члены «Невероятного съедобного». – Разве медицинский центр не должен выращивать здоровую пищу?» Сейчас здесь есть небольшой аптекарский огород с такими травами, как ромашка, лаванда и эхинацея, а вишневые и грушевые деревья у входа дают плоды, которые может собирать каждый желающий.

В общей сложности по городу разбросано более семидесяти участков для выращивания пищи, и любой желающий может себе там что-нибудь сорвать. Куда ни глянь, везде есть клумба, или грядка, или небольшой ухоженный участок. Пока я шла по «съедобной тропе», по мосту через канал, мимо огромного, яркого плаката движения «Невероятное съедобное», осматривая медицинский центр с его фруктовыми деревьями, мясную лавку с ее травами и полицейский участок с его ящиками со съедобными растениями и в конечном итоге выйдя на улицу, которую «Невероятное съедобное» убедили муниципалитет переименовать в улицу Опыления, я поразилась тому, в какой степени общественное садоводство вылилось за пределы замкнутого пространства сада. Тодморден – это радикальный эксперимент по городскому собирательству.

Радикальная политика и выращивание пищи идут рука об руку. В конце концов, само слово «радикальный» обязано своим происхождением растительному миру. Radix – латинское слово, обозначающее корень, и, хотя «радикальный» стал означать основательные, а порой и экстремальные социальные или политические изменения, это слово сохранило смысл обращения к коренным причинам. Нехватка доступных свежих продуктов питания в Тодмордене была проблемой, однако выращивание продуктов питания было задумано не столько как ее решение, сколько как средство для осуществления изменений. Идея состояла в том, что, когда продукты будут собраны и разделены, это будет стимулировать разговоры, которые сподвигнут людей по-другому думать о том, что мы едим и как живем. «Невероятное съедобное» начали проводить общественные мероприятия, посвященные еде и садоводству, и стали сотрудничать с местными школами. Уорхерст и Клир говорят о «пропагандистском садоводстве», что вполне уместно, потому что слово «пропаганда» тоже берет свое начало в мире растений. Эксперимент, проведенный «Невероятным съедобным», доказал, что разведение растений может быть очень эффективной формой коммуникации.

Прошло совсем немного времени, прежде чем перемены в местном сообществе стали очевидными. Поначалу стало заметно, что уровень антиобщественного поведения и вандализма в городе снизился. Как говорит Клир, «люди уважают еду, они не нападают на нее». Постепенно заколоченных магазинов на центральной улице города становилось все меньше. Открылись кафе и рестораны, сейчас здесь процветает рынок, где люди могут покупать продукты местного производства. Получило свое развитие и школьное садоводство: средняя школа приобрела в свое владение фруктовый сад с огородами и пчелами. Был разработан новый учебный курс для молодых людей, которые хотят получить квалификацию в области садоводства и сельского хозяйства. Местные власти поддержали проект и решили изучить свои свободные земли, чтобы посмотреть, какие из них можно выделить для выращивания продуктов питания. Это было важно осуществить в месте, где тесная застройка давала весьма ограниченные возможности для придомового сада. Свидетельством изменений можно считать недавний опрос, который показал, что три четверти жителей Тодмордена в настоящее время выращивают некоторые продукты питания самостоятельно.

По словам Мэри Клир, большинство ключевых людей, стоящих за проектом, – «женщины определенного возраста, и все они движимы идеей социальной справедливости». Она добавляет: «Мы работаем усерднее, чем когда-либо прежде». И действительно, когда я встретила их, Мэри и ее подруга Эстель Браун только что закончили посев 5000 семян овощей, цветов и трав, которые до того были разложены в лотках на кухонном подоконнике Клир. Движение не зависит от какого-либо внешнего финансирования. Вместо этого организаторы хотят посмотреть, как далеко они могут зайти с помощью силы сотрудничества и валюты доброты. «Как только вы впрягаетесь в гонку за грантами, – говорит Клир, – вам нужна четкая результативность». Хотя «Невероятное съедобное» установили прочные связи с городским муниципалитетом, полицией и местными школами, по большей части они никогда не запрашивали разрешения на то, что делают, поскольку знали, что это повлечет за собой множество бюрократических проволочек. «Дело не в том, что люди на самом деле хотят сказать «нет», – говорит Клир. – Они просто не знают, как сказать да». Если возражения все же возникают, что случается редко, они просто просят прощения».

Когда в Тодмордене по воскресеньям проводятся коллективные занятия садоводством, обычно приходит около тридцати человек. Возраст добровольцев варьируется от трех до семидесяти трех лет, охватывая при этом весь социальный спектр. Люди работают небольшими группами на различных участках по всему городу; одни убирают мусор, другие занимаются садом или огородом. Затем они собираются вместе на простую общую трапезу в заброшенной церкви. Для некоторых волонтеров, особенно тех, кто живет в приютах или социальном жилье, эти воскресные мероприятия являются основой их общественной жизни. Идеал, как его описывает Клир, таков: «Давать людям возможность делать что-то по-своему и в своем собственном темпе». Признаком перемен, рассказала она, может быть то, что кто-то «начинает говорить, хотя раньше не говорил, а может, что-то еще более простое – например, снимает пальто».

Клир говорит о борьбе с чумой одиночества[217], которая все больше становится признаком нашего времени. Каждый четвертый человек страдает от чувства изоляции; одиночество никогда не было столь распространенным явлением, как сейчас. До недавнего времени считалось, что его неблагоприятные последствия носят в основном психологический характер, однако теперь известно, что это отражается и на физическом здоровье. Отсутствие социальных связей на 30 процентов повышает риск ранней смерти[218], что эквивалентно влиянию ожирения или выкуривания пятнадцати сигарет в день. Одиночество превратилось в серьезную проблему общественного здравоохранения.

На протяжении веков люди находили способы обитать в самых суровых климатических условиях и местностях, но, будь то в Арктике, в горах, в джунглях или пустыне, люди всегда жили небольшими сплоченными группами. Это первый случай в истории нашего вида, когда большая часть населения земного шара живет в состоянии разобщенности не только с природой, но и друг с другом. Общественное садоводство решает проблемы всех этих видов разделенности. Люди получают возможность формировать связь с местом и с группой; и то и другое связано с чувством принадлежности, поскольку кризис современной жизни в основе своей является кризисом принадлежности.

Модель «Невероятного съедобного» распространилась далеко за пределы Тодмордена. В настоящее время в Великобритании насчитывается 120 подобных некоммерческих общественных организаций, все они носят одно и то же название. «Невероятное съедобное» в настоящее время представлены на всех континентах, по всему миру насчитывается более тысячи групп. Во Франции, где эта концепция оказалась особенно популярной, они называются “Les Incroyables Comestibles”, а слоган – “Nourriture à partager” – «Еда, которой можно поделиться». Сеть «Невероятное съедобное» – свободное объединение: разные группы действуют по-своему, но все преследуют одну и ту же цель – создать более доброжелательное, экологически благополучное и взаимосвязанное сообщество.

Возможно, не случайно, что садоводческое движение столь энергично заявило о себе в этом регионе Англии. В конце концов, именно здесь началась промышленная революция. Представляется уместным, что та часть мира, где впервые началась индустриализация, должна быть на переднем крае решения проблем постиндустриального упадка. Городское садоводство тогда и сейчас имеет много общего, но выделяется одно отличие. В то время средоточием общения были чрезвычайно популярные местные выставки и конкурсы. В наши дни почти все сферы нашей жизни заражены духом конкуренции. Общественное садоводство удовлетворяет другой набор потребностей. Многие люди хотят отдохнуть от конкуренции и ищут ее противоположность, которой недостает в современной жизни, – сотрудничество.

* * *

Оглядываясь назад на историю, кажется, что ценность, которую мы придаем возделыванию земли, чрезмерно увязана с нашими искусственными экономическими циклами – люди возвращаются к земле во времена рецессии и резких социальных изменений.

Для эпохи, в которую мы живем, весьма характерно то, что садоводство превратилось в глобальное общественное движение. Проблемы, связанные с урбанизацией и последствиями внедрения промышленных технологий, возникают во всем мире. Как выразился садовник Марк Хардинг, когда промышленность выплевывает вас, «вам всегда найдется место в природе».

Хардинг помогает управлять городской фермой Оранжезихт в Кейптауне[219] с 2014 года. До этого, после двух десятилетий работы сварщиком, он был уволен. Последовали три года безработицы и депрессии, пока он не начал работать на ферме. В молодости его привлекала «иллюзия города»; но проблема, как он объяснил, была в том, «что в результате город оставляет вас с тем, что вам не на что опереться». Сейчас он чувствует себя более устойчиво: «Теперь у меня есть то, что я могу назвать реальностью». Работа с землей дала ему чувство жизнестойкости и уверенности в том, что его навыки всегда пригодятся. «Я умею выращивать еду, – говорит он, – и я могу использовать этот талант где угодно».

Городская ферма Оранжезихт образовалась в одном из пригородов Кейптауна на месте старой лужайки для игры в боулинг, которая пришла в запустение и превратилась в свалку. Проект преследует образовательную миссию: каждый год его посещают тысячи детей, чтобы узнать о посадке семян, приготовлении компоста и выращивании пищи. В Кейптауне стремительными темпами растет урбанизация и наблюдается высокий уровень безработицы. Широкое распространение получили торговые точки, где продавцы самых различных национальностей предлагают дешевый фастфуд с высоким содержанием жиров и сахара. В результате все чаще городская бедность идет рука об руку с ожирением, диабетом и болезнями сердца. Городская ферма, которая производит доступные органические продукты, сыграла важную роль в пробуждении у местных жителей понимания важности качества продовольствия. В регионе, пережившем серию ужасных засух, Оранжезихт помог продвинуть идею о том, что продукты нужно выращивать в соответствии с сезоном. Самым большим успехом стала продовольственная ярмарка Оранжезихта. То, что начиналось как несколько стендов на ферме, превратилось в чрезвычайно популярное еженедельное мероприятие, которое теперь проходит на набережной города. Рынок помогает поддерживать более 40 органических садов и ферм в этом районе, а также мелких производителей продуктов питания, продающих хлеб и другие фермерские изделия.

Соучредитель фермы Шерил Озински рассказывает о миссии Оранжезихта: «Городское сельское хозяйство – это больше, чем просто выращивание овощей. Мы хотим давать людям знания, создавать сообщества, переосмыслить концепцию продовольственных рынков. Мы хотим снести высокие стены наших пригородов и создать пространства, где соседи могут встречаться и общаться, где люди пользуются общественными парками и зелеными насаждениями, где члены общины вместе ходят пешком, ездят на велосипеде и автобусах». Проект направлен на установление связей и преодоление расовых и социальных барьеров. Выращивание еды для Хардинга – это, как он говорит, «здоровый способ дать отпор». Он говорит о том, как «крупные корпорации выбирают для выращивания сорта с длительным сроком хранения, но они менее питательны и полезны», и сожалеет, что осознал эти проблемы довольно поздно. Благодаря своей работе на ферме он приобрел новое чувство идентичности, называя себя «зеленый бунтарь».

Политика обеспечения продовольствием стала неизбежным аспектом современного общественного садоводства. Рон Финли, афроамериканский художник и садовый активист, живущий в южной части Центрального Лос-Анджелеса, является еще одним «зеленым бунтарем». Эта часть Лос-Анджелеса является одной из крупнейших «продовольственных пустынь» в США, с многочисленными ресторанами быстрого питания и винными магазинами, но минимальной доступностью свежих продуктов. Этот район также страдает от криминального разбоя и стрельбы «с колес». Финли утверждает, что в то время, как стрельба «с колес» получает широкую огласку, фастфуд «с колес» в реальности убивает гораздо больше людей. Потери слишком очевидны. Уровень ожирения составляет более 30 процентов. Моторизованных инвалидных колясок и центров диализа становится все больше.

Финли так надоело по 45 минут ездить на машине за свежими продуктами, что он начал сажать овощи и фруктовые деревья на узкой обочине возле своего дома. В течение нескольких месяцев полоса земли, которая ранее использовалась в качестве свалки, превратилась в плодородный участок. Финли поделился урожаем капусты, сладкой кукурузы, перца, тыквы и дыни с другими жителями улицы. Но в следующем году ему вручили штраф за огородничество на городской земле без разрешения. Хотя ему было предписано убрать посадки, он сразу же подал петицию с просьбой разрешить ему восстановить их.

Это было в 2010 году, а всего через год после этого первая леди, Мишель Обама, вскопала часть Южной лужайки Белого дома и привлекла детей начальной школы к посадке и уборке овощей на ней. Это было сделано в рамках кампании Обамы «Давайте двигаться», направленной на решение проблемы роста ожирения и диабета у детей. Дух времени менялся. Газета «Лос-Анджелес Таймс» опубликовала статью об инициативе Финли; его действия принесли плоды, и впоследствии город пересмотрел свои правила относительно садоводства и огородничества в городах. Сейчас Финли руководит проектом, который помогает людям выращивать продукты питания на пустырях. Позиционируя себя как «гангста-садовник» – с лозунгом «Пусть лопата будет вашим любимым оружием», – он стремится сделать садоводство крутым и актуальным для поколения школьников, чьи родители, а во многих случаях бабушки и дедушки, никогда садоводством не занимались.

Одна из главных задач Финли – бороться со стигматизацией, связанной с работой на земле. История сельского хозяйства в США – это преимущественно история расовой эксплуатации. Как описывает его Финли, наследие этого может проявляться сегодня как мысль о том, «что с вами, должно быть, случилось что-то ужасное, если вам приходится выращивать собственную пищу, хотя на деле вы обеспечиваете себя сами и потому более независимы». Он считает, что люди утратили основной инстинкт – способность прокормить себя и что «никто даже не задается вопросом, почему сети быстрого питания доминируют в такой степени». Возможность выращивать свою собственную пищу, может, и не входит в число прав человека, но это его фундаментальная свобода. Как говорит Финли: «Если вы не приложили руку к собственной еде, вы порабощены». Продовольственные пустыни, утверждает он, в действительности следует называть «продовольственными тюрьмами», потому что «если вы хотите найти здоровую пищу, вы должны сбежать из них». Финли хочет дать импульс переменам.

Садоводство как форма политического сопротивления имеет долгую историю, которую можно проследить до движения диггеров в Англии семнадцатого века, когда в условиях социальных волнений и высоких цен на продовольствие они отстаивали свое право выращивать продукты питания на землях общего пользования. Современное «партизанское садоводство» получило свое название в начале 1970-х годов, когда почти обанкротившийся Нью-Йорк стремительно приходил в упадок. Группа, называвшая себя «Зелеными партизанами», начала восстанавливать заброшенные городские участки и разбила общественные сады, взяв за основу идею американских «Садов Победы» времен Первой и Второй мировых войн. Некоторые садоводы-партизаны специализировались больше на цветах, чем на еде, – например, Ричард Рейнольдс, который на рубеже тысячелетий начал движение в Лондоне[220], тайно сажая цветы ночью возле своей многоэтажки в Южном Лондоне. Его инициативу подхватили группы добровольцев, которые начали собираться вместе, чтобы привнести красоту природы в самые захудалые районы города.

«Зеленые партизаны» продолжают действовать в Нью-Йорке и сегодня. Этой организации обязаны своим существованием 800 садов, что является впечатляющим наследием. Подобно «Невероятному съедобному», движение получило одобрение городских властей, хотя не обошлось без сражений. Одной из оборотных сторон общественного садоводства является джентрификация[221], которая часто следует за созданием облагороженного пространства. В худшем случае те самые люди, которым проект призван помочь, могут в конечном счете быть вытеснены из своего района в связи с выросшими в результате благоустройства ценами. В 1990-е годы «Зеленые партизаны» боролись за то, чтобы избежать именно такой ситуации, когда городские власти начали продавать землю под застройку, поставив под угрозу 600 общественных садов. Только после продолжительной битвы сады удалось отстоять и сохранить.

Терри Келлер, один из первых «зеленых партизан», продолжил свою деятельность, работая совместно с Нью-Йоркским ботаническим садом (NYBG) над весьма успешным информационно-пропагандистским проектом «Озеленение Бронкса» (Bronx Green-Up), в рамках которого восстанавливались пустыри в неблагополучном районе Южного Бронкса. Недавно здесь была построена новая общественная ферма Нью Рутс (New Roots), которая расположилась рядом с Гранд-Конкорс – главной магистралью Бронкса. Превращение заброшенного участка, лишенного какой-либо растительной жизни, в процветающую ферму площадью в двадцать соток потребовало большой и тяжелой работы. Земля здесь имеет крутой уклон, и летом 2012 года большое количество добровольцев участвовало в рытье траншей, необходимых для отвода ливневых вод и предотвращения эрозии почвы. Городское санитарное управление Нью-Йорка предоставило большое количество бесплатного компоста, а Ботанический сад поделился экспертными знаниями в области компостных удобрений. Были посажены фруктовые деревья, в том числе вишни, инжир, хурма и гранаты, установлены ульи. Вся работа по подготовке почвы окупилась, и на высоких грядках вскоре начали выращивать разнообразные продукты, включая помидоры, капусту, арбузы и перец. Природа здесь быстро освоилась: наряду со стрекозами начали появляться многочисленные бабочки, в том числе репейницы, парусники и адмиралы.

Bronx Green-Up координирует работу фермы в сотрудничестве с организацией беженцев под названием «Международный комитет спасения» (International Rescue Committee). Проект объединяет людей из разных мест и разных культур. Новички, бежавшие из таких стран, как Гамбия или Афганистан, работают бок о бок с жителями, прожившими здесь дольше и прибывшими из, например, Центральной Америки или стран Карибского бассейна. Проблемы, с которыми сталкиваются новички в чужом городе, огромны, особенно если они страдают от травмы или депрессии, что довольно часто встречается среди беженцев, работающих на ферме Нью-Рутс. Садоводство может помочь им на разных уровнях, но прежде всего ферма дает им место, которое они начинают чувствовать своим.

Исследования показали, что городские сады, подобные этому, очень эффективны в деле интеграции людей. Они могут стать культурными и социальными районными центрами, предоставляя безопасное «третье пространство» вне дома или работы, помогая снизить напряженность в обществе. Их роль в укреплении сплоченности общин особенно важна в районах с этническим разнообразием, где в противном случае этого трудно будет достичь. Согласно «Центру Джона Хопкинса за будущее, пригодное для жизни», базирующемуся в Балтиморе, еда здесь играет центральную роль: «Учитывая силу социокультурных ценностей, связанных с выращиванием продуктов питания, обменом ими и приготовлением пищи, роль садов в качестве социального моста[222] становится незаменимой». Городские фермы формируют культуру сотрудничества – если не за счет совместного производства продуктов питания, то за счет всеобщего удовольствия. Способность садоводства трансформировать отношения между людьми и вызывать социальные изменения в значительной степени обусловлена этим эффектом взаимной выгоды.

* * *

У всех организмов есть базовая биологическая потребность – формировать свое окружение, однако в городе формообразующий эффект во многом действует наоборот, поскольку здесь у людей нет права свободно изменять окружающее их пространство. Когда городская среда разрушается, все идет наперекосяк. Городские «заброшки» – это пустующие дома, кучи мусора, битого стекла, ржавого металла и сорняков, которые вырастают размером с человеческий рост. Но прежде всего это означает опасную территорию. Чем сильнее деградирует район, тем меньше его жители хотят проводить время на улице. Это позволяет бандам контролировать улицы. Затем дальнейшее ухудшение условий среды запускает растущую спираль насилия.

Единственный выход из этого – улучшить окружающую среду. Сокращение преступности с применением огнестрельного оружия является одной из приоритетных задач для многих крупных городов США, и демографические данные ясно показывают, что большинство перестрелок со смертельным исходом происходит в самых бедных и заброшенных районах. В Чикаго, например, насилие в основном сосредоточено в южной и западной частях города, где уровень безработицы высок, а большинство жителей составляют афроамериканцы. Эти районы десятилетиями страдали от недостатка инвестиций. В 2014 году в Чикаго насчитывалось более 20 000 свободных участков земли, из которых 13 000 принадлежали городу. Программа «Большие участки» (Large Lots), опробованная в 2014 году и запущенная в 2016 году, была нацелена на наиболее неблагополучные районы. Она давала возможность жителям купить свободный участок земли рядом со своим домом всего за 1 доллар США при условии, что они согласятся не продавать его в течение минимум пяти лет и обязуются ухаживать за ним все это время. В общей сложности по всему Чикаго таким образом было распределено 4000 участков с целью превращения заброшенных земель в сады и огороды и укрепления разрозненных общин вокруг них.

Проекты по благоустройству и озеленению городов[223], подобные этому, явились следствием серии новаторских исследований, проведенных в Филадельфии в последние два десятилетия. Исследование проводилось Чарльзом Бранасом, профессором эпидемиологии Колумбийского университета, и оно, возможно, является единственным рандомизированным контролируемым исследованием[224] в области манипулирования окружающей средой, которое когда-либо проводилось в городах. В 1999 году в Филадельфии была запущена программа LandCare[225] в сотрудничестве с Садоводческим обществом Пенсильвании. С тех пор волонтеры расчистили сотни пришедших в упадок мест и заброшенных участков в городе: убрали мусор, посеяли траву, посадили деревья и установили низкие деревянные ограды. Районы для этой программы были определены в процессе случайной выборки. В этом долгосрочном исследовательском проекте сравнивались показатели уровня насилия в районах с аналогичной демографией: контраст между районами, где участки были благоустроены и озеленены, и теми, где этого не было, поразителен. Последнее исследование, опубликованное в 2018 году, показало, что наибольший положительный эффект был достигнут в районах, находящихся за чертой бедности: там уровень преступности снизился более чем на 13 процентов, а уровень насилия с применением огнестрельного оружия – почти на 30 процентов. Проведя мониторинг города в целом, исследователи смогли установить, что подобное снижение показателей было подлинным и реальным, то есть проблемы не переместились просто-напросто в близлежащие районы.

В ходе исследования был определен ряд наиболее эффективных методов: исследователи обнаружили, что, когда для защиты участков использовалось ограждение из звеньевой цепи, люди чувствовали себя оставленными за периметром участка и начинали использовать его в качестве места для выбрасывания мусора. И напротив, когда использовались деревянные ограды, наблюдались явные эффекты социализации. Через такие низкие ограды легко перелезть, на перилах можно посидеть; в результате люди стали использовать эти места для отдыха и общения. Соседи начали общаться между собой, у местных детей появилось безопасное место, где они могли играть на воздухе. Сохранение садов и скверов, где были только газон и несколько деревьев, в базовой планировке района давало хорошие линии обзора, что важно в потенциально опасных районах. Кроме того, простота таких садов давала людям возможность изменять их по своему усмотрению, поэтому они начали вкладывать в них свои усилия.

Исследовательская группа Бранаса зафиксировала, что те, кто живет рядом с недавно озелененными пространствами, сообщили, что стали на 60 % меньше бояться выходить на улицу. Эти результаты согласуются с другими исследованиями той же команды, в ходе которых было обнаружено, что прохождение мимо заброшенных участков, расположенных в непосредственной близости от жилых домов, вызывало скачок частоты сердечных сокращений на 9 ударов в минуту. Это открытие показывает, что люди не привыкают к зрелищу городского упадка, скорее он представляет для них постоянный фоновый источник угрозы.

Убогая, запущенная окружающая среда служит к тому же своеобразным зеркалом, которое снижает самооценку и порождает ощущение, что всем на все наплевать. Постоянное ощущение заброшенности и оставленности скорее всего, вызовет у людей депрессию.

Действительно, последующие исследования подтвердили это, обнаружив, что уровень депрессии и психических отклонений у людей, живущих рядом с недавно озелененными участками, снизился почти вдвое. Это значительный эффект по любым стандартам. Городские муниципалитеты, однако, неоднократно игнорировали потребность людей в зеленых насаждениях по месту жительства. Исследование, проведенное в Филадельфии, показывает, что относительно недорогие действия по благоустройству могут оказать глубокое воздействие на здоровье жителей и уровень преступности.

* * *

Когда мы говорим о том, чтобы разорвать порочный круг насилия и наркомании, питательная среда которых – деградация городских районов, близость безопасных зеленых насаждений особенно важна для молодежи. Проекты по созданию молодежных городских ферм могут быть весьма эффективным способом борьбы с этими социальными недугами. Чикагский ботанический сад, например, имеет давний опыт работы с общественностью. За последние пятнадцать лет они открыли одиннадцать ферм в бедных районах Чикаго, цель которых – устранение неравенства в области здравоохранения и образования. Некоторые из них предлагают тренинги для выпускников школ, которые хотят научиться выращивать продукты питания и начать свой бизнес в этой области. Другие предназначены для ребят помладше. Каждый год в период с мая по октябрь организация нанимает сотню школьников в возрасте от 15 до 18 лет для работы и обучения в рамках своей молодежной фермерской программы Windy City Harvest.

Директор молодежной программы Элиза Фурнье рассказывает, что, когда подростки только начинают посещать занятия, большинство из них находятся в состоянии «растительной слепоты». Очень немногие имеют сад или просто открытое пространство возле дома, и они понятия не имеют, понравится им работать с растениями или нет. Один из первых вопросов, который Фурнье задает новой группе, – любят ли они пиццу? Разумеется, все они ее любят. «Если вы любите пиццу, значит, вам нравятся растения», – говорит она им, а затем объясняет, что вся наша еда в конечном счете получается из мира растений. Погружение рук в землю – это новый опыт для большинства участников, и может потребоваться некоторое время, чтобы привыкнуть к идее, что, как выразилась одна девушка, «еда, которая выходит из грязи, полезна для вас».

Вашингтон-парк находится в одной из «продовольственных пустынь» южной части города. Молодежная ферма здесь, в углу парка, обнесена чугунными перилами. Окруженная высокими деревьями, с приподнятыми грядками среди травы, она больше похожа на сад, чем на городскую ферму. В течение нескольких недель после их первого появления здесь Фурнье видит, как подростки становятся более здоровыми и начинают питаться более правильной пищей. Она считает важным, чтобы «школьники могли не только работать, но и оставаться детьми», поэтому в начале каждой встречи они играют в простые командообразующие игры, так что у всех есть шанс повеселиться.

Безопасность – основная неудовлетворенная потребность этих молодых людей. По периметру сада высажены фруктовые деревья в память о сверстниках, погибших от насилия с применением огнестрельного оружия. Многие из участников не только живут в небезопасных районах, но и в домах, которые также небезопасны, другие же фактически бездомны и живут за счет каучсерфинга. Ферма становится для них безопасным местом, и они знают, что, если им понадобится помощь, персонал готов выслушать их проблемы. Работа в таком зеленом убежище, как это, создает целый ряд эффектов «обогащенной окружающей среды», снижает стресс, способствует обучению и повышает коммуникабельность. Работая в небольших командах, молодые люди учатся работать сообща и разрешать конфликты, когда они возникают. А когда летом начинаются еженедельные ярмарки, они постигают основы того, как общаться с публикой. В конце каждого сезона молодые люди получают индивидуальную «откровенную» обратную связь от персонала о своей работе – такого трепетного внимания большинство из них никогда раньше не получало. Постепенно они обретают уверенность в себе и становятся менее ершистыми.

Среди более широких целей проекта – содействие социальному обучению и эмоциональному воспитанию с помощью садоводства. Такие проекты, как этот, способны изменить жизнь, и есть основания полагать, что уровень насилия, наркомании и подростковой беременности с их помощью может быть снижен. Точно оценить результаты не представляется возможным, однако, согласно основным статистическим показателям, 91 процент молодых людей, посещающих проекты молодежной фермы Wind City Harvest, впоследствии остается в системе образования или продолжает профессиональную подготовку. Это гораздо более высокие показатели, чем можно было бы ожидать от подобной демографической группы.

Университет Иллинойса недавно провел оценку целого ряда молодежных программ различного типа. В результате нее был сделан вывод о том, что молодежные фермы Wind City Harvest преуспели в обучении жизненным навыкам, предоставлении возможностей для карьерного роста и укреплении семейных связей – это дает нам наглядное представление о том, насколько далеко идущие последствия могут быть у подобных программ. Как говорит Фурнье: «Забота о растениях закладывает основу для разговора о заботливом отношении к людям». Сад функционирует как модель, которая помогает подросткам поверить в возможность построить для себя иную жизнь.

Ни один другой вид не делится едой и продовольствием так, как это делаем мы. С точки зрения нашей эволюции такое поведение является ядром того, что значит быть человеком, однако современная жизнь разрушила этот мощный источник связи между людьми. Рост количества готовых блюд в сочетании с напряженным образом жизни означает, что семьи едят вместе гораздо реже, чем раньше. Фурнье подчеркивает, что еда является «отличным связующим звеном» и поэтому ее вкушение играет центральную роль в программе. Раз в неделю в конце встречи и работы в саду участники там же готовят трапезу и наслаждаются ею вместе. Для многих это шанс попробовать новые продукты, но происходит и нечто гораздо более важное. Как вид мы приспособлены к жизни в относительно небольших группах людей. Если мы слишком расширяемся, мы теряем жизненно важные связи, которые поддерживают нас. Это касается не только нашего эмоционального благополучия, но, согласно теории «естественной педагогики»[226], это немаловажно и для нашего когнитивного развития[227]. Ученые-когнитивисты, стоящие за этой теорией, Дьердь Гергели и Гергели Сибра, утверждают, что обмен знаниями между близкими членами группы или племени был настолько важен для выживания, что в мозге развился «специальный канал», который функционировал как ускоренный путь для передачи культурной информации. Этот особый канал открывается, когда мы чувствуем доверие, при этом он настраивает мозг на восприятие новых знаний. Гергели и Сибра называют это явление «эпистемологическим доверием» и считают, что именно оно позволило нашим далеким предкам развивать все более усложняющийся набор навыков, таких как изготовление инструментов и приготовление пищи.

Социальное обучение – мощный инструмент, однако дети, растущие в условиях опасности и страха, приучаются не проявлять любопытства. Жизнь в состоянии недоверия приводит к тому, что люди замыкаются в себе и перестают учиться у других. И напротив, в случаях, когда можно установить доверие, мозг с готовностью начинает создавать новые нейронные сети. Такие проекты, как молодежные фермы Wind City Harvest, которые включают в себя выращивание овощей и фруктов, сбор урожая и совместное потребление продуктов питания, в значительной степени черпают свою силу в том, что воспроизводят основные жизненные навыки, благодаря которым развивается социальное обучение.

Стандартные методы в системе нынешнего образования сильно недооценивают ту важнейшую роль, которую социальные связи играют в процессе получения знаний[228]. Подобная неспособность оценить важность наших биологических корней возникла вместе с современной идеей о том, что мы можем заново создать самих себя. Как отмечал Юнг: «Мы бы посмеялись над идеей о том, что какое-то растение или животное изобретает себя само, однако находятся люди, которые верят, что психика или разум изобрели себя сами, став тем самым своими создателями». Наш мозг – это продукт тысячелетней адаптации. «Разум вырос до своего теперешнего состояния сознания так же, как желудь вырастает в дуб» – писал Юнг[229].

Для наших предков, охотников и собирателей, знание растений в пределах местности и понимание того, какие из них полезны в пищу, какие – обладают пользой с медицинской точки зрения, а какие ядовиты, сформировали первую комплексную базу знаний. Подобная культурная информация передается из поколения в поколение, позволяя людям накапливать и совершенствовать свой багаж знаний. Однако, если эта связь нарушается, человеческие сообщества становятся одинаково уязвимыми к потере знаний и навыков. Это всего лишь вопрос одного или двух поколений. Посмотрите, как быстро изменилась культура заботы и ухода и культура труда; как быстро была утрачена связь с землей.

Изучение ботаники, которое было так популярно в девятнадцатом веке, с двадцатого столетия пошло на спад. Для многих людей, выросших в современных городах, растения почти полностью утратили свою значимость или ценность. Термин «растительная слепота»[230], который использовала Фурнье, был введен в 1998 году двумя американскими ботаниками Джеймсом Вандерзее и Элизабет Шусслер. Они были обеспокоены тем, что прогрессирующий разрыв с природой привел к тому, что фундаментальная роль растений в поддержании жизни выпала из нашего коллективного сознания. Такой ситуации, по их мнению, сыграл на руку еще и тот факт, что мозг склонен отфильтровывать знания о существовании растений из нашего сознания.

Наша система восприятия остро чувствительна к определенным паттернам, особенно к любым сигналам, напоминающим человеческое лицо. Большинству растений не хватает такой заметности, хотя некоторые цветы могут привлечь наше внимание подобным образом.

Кроме того, у коры головного мозга существует система приоритетности зрительных стимулов, и главными здесь являются нечто движущееся или потенциально угрожающее. Поскольку растения относительно статичны, а их изменения происходят медленно, это отодвигает их на второй план. Все это означает, что, если людям не помочь открыть глаза, существует риск того, что царство растений останется для них закрытым.

Вандерзее и Шусслер отмечают, что любовь к растениям часто возникает под влиянием «наставника по растениям»: большинству из нас нужно, чтобы кто-то, кто уже ценит и понимает их, познакомил нас с миром растений. Молодой человек по имени Дэниел, у которого я брала интервью в рамках проекта общественного сада, описал подобный опыт. Большую часть подросткового возраста он провел в онлайн-играх и в конце концов стал чувствовать себя потерянным и оторванным от мира. Когда он впервые пришел в общественный сад неподалеку от своего дома, то почувствовал себя еще более потерянным. Растения казались ему «прекрасным, но чуждым миром», и он понятия не имел, что с ними делать. Один из координаторов сада, молодой мужчина всего на несколько лет старше Дэниела, помог ему начать работать с землей и показал основы ухода за растениями. «Это помогло мне раскрыться», – сказал Дэниел. После этого он по-настоящему увлекся растениями. Он отчетливо помнил, как однажды пришел в сад и почувствовал: «Теперь я понимаю, как это работает», и в результате стал проводить там все больше и больше времени. Большим стимулом для него было то, что, в отличие от игр, садоводство давало ему возможность делать что-то «реальное». Работа с растениями оказала на Дэниела преобразующее воздействие. Он некоторое время работал волонтером за границей и в конце концов стал преподавать садоводство во временной школе в греческом лагере беженцев – то есть он сам стал «наставником по растениям». Занимаясь садоводством, он понял, что может делать что-то, что меняет жизнь к лучшему.

Для Дэниела, который чувствовал себя как дома в мире технологий, мир природы был «чужим». Взрослея, он нашел для себя нишу в компьютерных играх, но это привело его к хроническому разочарованию в жизни. Сегодня перед многими мальчишками стоит выбор: проводить время в Интернете в различных файтингах и военных игрушках или болтаться на улицах, где царствуют насилие и бандитизм. Городская среда не предлагает особого разнообразия, особенно для детей из семей с низким уровнем дохода. Когда я спросила детей на молодежной ферме Wind City Harvest, что бы они делали, если бы не участвовали в проекте, их тремя основными ответами были: валялись в постели, сидели в Интернете, оказались бы в беде.

Мальчики редко выбирают садоводство, потому что считают его скорее воспитательным мероприятием, а не чем-то, что пристало делать мужчине. Некоторые молодежные проекты называют себя фермами, а не садами, специально для решения такого затруднения, но как бы это ни называлось, возделывание земли – это не только воспитание, но также потенция и сила. Так, в Древней Греции верили в существование Приапа[231] – бога плодородия мужского пола, который отвечал за урожайность фруктов, овощей и виноградников; его иногда изображают с огромным фаллосом в окружении садовых плодов.

В истории о Джеке и бобовом стебле[232] – старинной английской сказке, истоки которой лежат в мифе, насчитывающем 5000 лет, – также можно найти «растительное» вдохновение. Джек тратит последние несколько монет своей обедневшей матери на якобы «волшебное» семя и на первый взгляд поступает как глупый и доверчивый простак, но затем из семени прорастает огромный бобовый стебель. Джек взбирается по нему, побеждает тирана-великана и возвращает все, что было украдено у его семьи. Эта история о пути мальчика к зрелости через осознание своей силы, а также притча о социальной справедливости. И если говорить о радикальных решениях, то существуют всевозможные «тираны-великаны», которых садоводство может помочь преодолеть, – от индивидуальных проблем, таких как стресс и демотивация, до социальных и экономических, таких как раздробленность сообществ, трудности доступа к свежим продуктам питания и упадок городов. В каких бы точках мира мы ни сталкивались сегодня с этими проблемами, их пытаются решить проекты по благоустройству и озеленению городских районов, демонстрируя, что выращивание продуктов питания может быть вполне успешным способом создания лучшего общества.

Возделывание земли укрепляет внутренние силы, повышает самооценку и расширяет возможности, а совместное использование ее продуктов способствует доверию и сотрудничеству. Нам всем нужно ощущать силу и потенциал, отдавать и получать заботу. Эти дуальные свойства человеческой природы объединяются благодаря алхимии садоводства. Простая истина заключается в том, что если бы каждый город или населенный пункт был задуман как сад и если бы людям разрешалось и их бы поощряли ухаживать хотя бы за некоторой частью своего района, то у людей, как и у растений, было бы больше шансов на процветание.

9. Война и садоводство

И все же вряд ли должен сад

Быть в состоянии войны; он должен быть ее противоположность,

Ее контраст – изящная попытка

Хранить и честь, и деликатность

Ужасной дикости природы вопреки…

Вита Сэквилл-Уэст, «Сад», 1946

В процессе написания этой книги я не раз испытывала сожаление оттого, что вынуждена была сидеть в четырех стенах за своим столом, пока Том грелся на солнце и занимался делами в саду. Однажды осенью это сожаление, казалось, достигло своего пика.

Все лето я изучала лечебное садоводство в контексте Первой мировой войны. Промышленная война тогда тоже развернулась в невиданных ранее масштабах, и ее разрушительные последствия укрепили в людях идею о том, что им необходимо вернуться к работе на земле. Я также изучала биографию своего дедушки, Теда Мэя. То, что я узнала об унижениях и жестокостях, которым подвергались военнопленные в Турции, потрясло меня до глубины души.

К моменту, когда наступила осень, все то немалое количество времени, которое я посвятила размышлениям о войне, стало негативно сказываться на моем состоянии. Я поняла, что мне нужно отложить свои исследования и провести какое-то время в саду.

В нашем сарае стояли несколько больших ящиков с луковицами, и я, взяв несколько пакетов сцилл, пришла помочь Тому облагородить одну из наших больших цветочных клумб. Какое облегчение снова погрузить руки в землю! Работая тяпкой и наслаждаясь свежим запахом почвы, я вскоре вошла в ритм и почувствовала себя единым целым с тем, что делаю. Погода была мягкой для этого времени года, и на теплом солнце мой внутренний холод понемногу стал рассеиваться. Пока я работала, мне пришло в голову, что посадка луковицы похожа на закладку бомбы надежды замедленного действия. Всю зиму их потенциальная сила будет лежать в темной земле, а затем они тихо взорвутся весной, покрывая участок осколками ярко-синего цвета.

То, как семена и луковицы появляются из почвы, трансформируясь из чего-то, казалось бы, безжизненного, мы обычно считаем само собой разумеющимся.

Однако опыт войны – это опыт, в котором ничто не воспринимается как должное. Все аксиомы, из которых состояла наша жизнь, в такие времена ставятся под сомнение. Но одновременно усиливается воздействие природной красоты и человеческой доброты.

Экстремальные ситуации, например те, с которыми сталкиваются на передовой или переживают военнопленные, обнажают жизнь до самых ее основ и раскрывают ценность тех переживаний, которые в противном случае остались бы незамеченными.

Война и садоводство во многих отношениях противоположны друг другу. Однако и то и другое касается территории: ее освоения, нападения на нее или ее защиты. Идея о том, что один вид деятельности может уравновесить другой, имеет древние корни. В великих цивилизациях Месопотамии навыкам, связанным с ведением боя и обработкой земли, придавался равный вес. В 329 году до н. э. Ксенофонт записал, что для персидских царей военное искусство и искусство земледелия считались двумя «самыми благородными и необходимыми занятиями»[233]. Кир Младший (424–401 гг. до н. э.), например, не только спроектировал свой собственный сад, но и сам посадил и вырастил в нем многие деревья.

Воин и земледелец представляют собой два полюса человеческой природы: агрессию и разрушение против миролюбия и творчества. В 1918 году, во время Первой мировой войны, Уинстон Черчилль сослался на эту древнюю дихотомию в беседе, опубликованной поэтом Зигфридом Сассуном[234]. Сассун, участник Первой мировой войны, награжденный за храбрость в бою, был, однако, хорошо известен как антивоенный оратор. Черчилль, будучи на тот момент министром вооружений, вызвал его к себе в последние месяцы войны.

В ходе беседы Сассун понял, что Черчилль хочет «разобраться с ним». Их словесная схватка, длившаяся час, завершилась тем, что Черчилль принялся расхаживать по комнате с большой сигарой в углу рта, провозглашая «решительное оправдание милитаризма». Размышляя об этой встрече впоследствии, Сассун написал: «Интересно, был ли он стопроцентно серьезен, заявляя, что «война – это нормальное занятие человека»?[235] Правда, он тут же уточнил эту сентенцию, добавив: «Война – и садоводство»».

Да, Черчилль серьезно относился как к войне, так и к садоводству. Сад был важной частью всей его жизни. Двумя годами ранее описанной встречи он был понижен в должности, уйдя с поста первого лорда Адмиралтейства после ужасающего провала военно-морской кампании в Дарданеллах и высадки в Галлиполи. В течение того лета «бойня и разорение», как он это назвал, преследовали его, и сад на ферме Хоу Фарм в Суррее явился для него спасательным кругом.

* * *

Одно дело, когда природа дает передышку от войны, но совсем другое – создавать сады в самом ее эпицентре. И все же именно это произошло во время затянувшихся боевых действий на Западном фронте.

Красивые цветы могут показаться чем-то пустяковым, когда вокруг рвутся снаряды, но среди этого ландшафта крайнего опустошения красота природы, особенно цветов, как ничто другое обеспечивает психологический спасательный круг.

Сады создавались солдатами, капелланами, врачами и медсестрами[236]. Некоторые из них были небольшими, некоторые – весьма существенными, одни служили чисто декоративным целям, другие давали продукцию. Разумеется, этому способствовали благоприятные условия Франции и Фландрии. Климат, богатая почва, длительные периоды затишья – все это вместе сделало садоводство возможным. Окопная война показала силу сада и его способность удовлетворить некоторые из глубочайших экзистенциальных потребностей человечества.

Один из многочисленных садов на Западном фронте был создан Джоном Стенхоупом Уокером, капелланом 21-го дивизионного эвакогоспиталя на берегу реки Соммы. Уокер прибыл туда в декабре 1915 года, а следующей весной начал разбивать сад.

В начале июля 1916 года началась битва на Сомме, и госпиталь быстро наполнился ее жертвами. Почти каждый день привозили по тысяче тяжелораненых солдат; Уокер похоронил 900 из них за три месяца. Наступление на Сомме, длившееся 141 день, стало одним из самых кровопролитных сражений в истории. Из трех миллионов человек, сражавшихся там, более миллиона были убиты или получили увечья.

В своих письмах домой Уокер описывал, что госпиталь едва справлялся. Раненые были «буквально свалены где попало – коек не хватало; считалось, что тебе повезло, если находилось место на полу палатки или шалаша». Он работал до изнеможения, и днем и ночью: «Парни со страшными ранами, лежащие в агонии, многие – невероятно терпеливые, некоторые шумные; подходишь к носилкам, кладешь руку на лоб, холодный, чиркаешь спичкой, он мертв… Здесь причастие, там отпущение грехов, там даешь воды, там успокаиваешь сумасшедшего, тому даешь грелку и так до бесконечности». Но среди всего этого цветы, которые он посадил, тоже делали свое дело: «Сад действительно великолепен: стены палатки откинуты, и пациенты просто смотрят на него»[237].

Работая с таким «сломленным человечеством», Уокер временами чувствовал себя профессионально несостоятельным; он был разочарован тем, что лишь небольшая часть выздоравливающих мужчин прилагала усилия, чтобы посещать его службы. Но если его проповеди не привлекали их, то сад манил. В середине июля он писал: «Сад сейчас весь пестрит цветами, первая грядка гороха созрела, огромные стручки вызывают восхищение у израненных воинов. Завязались помидоры и маленькие кабачки, уже сорвали несколько очень неплохих морковок». Похвалы его саду доносились и от других. Он был особенно доволен тем, что главный хирург, сэр Энтони Боулби, оценил этот сад: «Его поразили мои цветы, и он говорит, что упомянет меня в своих докладах, а также размер моих бобов и гороха».

В августе, когда британским войскам стала сопутствовать удача, Уокер и его коллега взяли выходной, чтобы впервые посетить поле боя. «О, какое зрелище, – множество людей, разбросанных на мили и мили вокруг, – писал он, пересекая то, что до недавнего времени было нейтральной полосой, – необъятность войны теперь открылась мне… картина абсолютного разрушения, мили и мили страны, разрушенной и искалеченной до неузнаваемости». Проехав дальше, они вступили на недавно захваченную территорию: «Немецкие траншеи превратились в груду земли и колючей проволоки. Огромные минные воронки превращали пейзаж в холмистую местность с миниатюрными озерцами. Здесь, где кирпичи и строительный раствор смешаны с грязью, находится Фрикур, там, где стоят расколотые тощие деревья без сучьев, – Мамец». Часть немецких блиндажей пережила этот натиск. Двое мужчин спустились вниз и вошли в один из них: он был обшит деревом, по типу «швейцарского шале», и сделан на удивление уютно – с ковром и маленькой кроватью. О внешней стороне землянки тоже позаботились. Там обнаружился сад, полный «аурикул, кустарников и роз в кадках, оконные ящики и цветочные горшки». Сад, который Уокер создал в эвакогоспитале, находился за линией фронта, но этот тщательно ухоженный участок находился прямо в центре боевых действий.

Как это ни удивительно, сады возле землянок не были чем-то необычным, их разбивали солдаты обеих враждующих сторон. Американская журналистка[238] Карита Спенсер, посетив зону боевых действий в Ла-Панне близ Ипра, задокументировала садоводческие занятия британских солдат. Там, вдоль задних траншей часть солдат засеяла ряд небольших земельных участков: «Сначала у них шел скромный огород, а рядом с ним для красоты маленький цветник, чуть дальше – небольшое кладбище, затем такая же последовательность повторялась». Жизнь «неделя за неделей в зоне обстрела снарядов», по ее наблюдениям, означала, что «жизнь и смерть вступают в новые отношения. Смерть может прийти в любой момент, и все же, пока она не пришла, жизнь нужно было жить».

Александр Дуглас Гиллеспи, молодой офицер, служивший в батальоне горцев Аргайла и Сазерленда, прибыл во Францию в феврале 1915 года, вскоре после того, как его брат был убит в бою. В марте Гиллеспи разбил небольшой садик, пересадив туда душистые фиалки и другие цветы, которые нашел на берегу старой затопленной траншеи. Некоторые из них он посадил в цветочные горшки, сделанные из стреляных немецких гильз. Он и его люди вынуждены были находиться под непрекращающимся дождем, лившим уже несколько недель, и вид одной из таких гильз очень поднимал их боевой дух: «Я посадил в нее фиалки и поставил снаружи блиндажа, и это очень радует ребят»[239].

За время весны и лета 1915 года Гиллеспи и его взвод перебрасывали в разные траншеи, но всегда в местах своей дислокации они создавали сад. Однажды он попросил родителей прислать семена настурции и в один из мартовских дней, под покровом ночи, разбросал их вокруг. В начале лета он написал о том, что посеял бархатцы, маки и левкои – семена, которые были присланы другому младшему офицеру.

Сети траншей были вырыты произвольно – через поля, сады и приусадебные участки. Иногда цветы, которые росли там прежде, снова прорастали из стен окопов и росли вниз, свешивая свои цветы. Сады-землянки частично создавались за счет сбора растений из близлежащих заброшенных садов. В начале мая Гиллеспи провел половину дня в разрушенной деревне, где был расквартирован, «собирая растения для наших траншейных садов – желтофиоли, пионы, анютины глазки и многие другие; возможно, довольно жестоко их пересаживать, но их тут росло в изобилии». Некоторые растения не приживались на новых местах, но здесь большое значение имел сам факт их посадки.

Несколько дней спустя, вернувшись в окопы, Гиллеспи написал о том, что «мы надели противогазы и внимательно следили за ветром на случай, если газ пойдет вниз». «Все наши садики цветут, – продолжал он, – ландыши, анютины глазки, незабудки и все старые любимые цветы. Мы регулярно их поливаем». В середине июня взвод Гиллеспи был переведен в траншею в непосредственной близости от немецкой линии фронта, где сила бомбардировок делала садоводство невозможным. Однако несколько недель спустя он вновь оказался в одной из своих старых траншей. Здесь линии немцев в некоторых местах находились всего в трехстах метрах, и с обеих сторон открывался вид на «широкое поле кроваво-красных маков». Сад, который он здесь разбил, тоже процветал: «У нас есть чудесная траншея с лилиями Мадонны. Я не знаю, что заставляет их светиться в полумраке утра или вечера, но именно тогда они предстают в своем лучшем виде, и вот сейчас, когда я пишу эти строки, они тоже сияют». Затем, как раз под конец письма, попросив несколько ленточных мухоловок против мух, он сообщает невеселую новость: «Сегодня, в середине мирного солнечного дня, большой снаряд внезапно упал из ниоткуда в траншею, убив пятерых и ранив четверых».

Есть что-то неизмеримо обескураживающее в этом сопоставлении жизни и смерти – красота лилий среди смертоносной атаки снарядов, – но, возможно, это сбивает с толку только при взгляде извне? Ведь говорят же, что солдаты в окопах мечтали о своих матерях и своих садах – мечты, которые выражали их стремление к безопасности домашнего очага. Цветы дарили знакомые ассоциации, привносили долю здравого смысла в безумие и ужас войны, и в контексте травмирующей экстремальности и отчуждения служили психологическим спасательным кругом.

В сентябре, когда взвод Гиллеспи расквартировали в местной деревне, он отправился на поиски сада, в котором незадолго до своей смерти провел некоторое время его брат Том. Пройдя несколько километров, он нашел шато и обнаружил, что там все еще кто-то живет. Вид на сад с веранды соответствовал изображению на последней карточке, присланной его братом домой. Он поблагодарил владелицу дома за то, что она была «так добра» к Тому, когда он жил у нее в прошлом году. Это было, как писал Гиллеспи, «очаровательное место… В пруду плавали утки и другие водоплавающие птицы, цвели несколько клумб с цветами». Как оказалось, для Гиллеспи это также был последний выход из окопов, поскольку вскоре после этого, в возрасте двадцати шести лет, он был убит, возглавляя атаку в первый день битвы при Лоосе.

В письме, которое Гиллеспи написал своему бывшему директору школы[240] незадолго до смерти, он предложил идею рекультивации земель, которая реализуется в настоящее время в рамках проекта, посвященного столетию Первой мировой войны, под названием «Дорога по Западному фронту». Гиллеспи хотел, чтобы, когда наконец наступит мир, нейтральные полосы были засажены тенистыми и фруктовыми деревьями, формируя паломнический путь от Швейцарии до Ла-Манша. Он считал, что это «может стать самой красивой дорогой в мире» и что, идя по ней, люди могли бы «подумать и лучше понять, что значит война».

Когда война длилась уже третий год, военные начали активнее участвовать в спонтанно начатой огородно-садоводческой деятельности. Огородные участки в тылу появились в таких масштабах, что к 1918 году Западный фронт был полностью обеспечен свежими продуктами. Мотивацией для создания садов-землянок, которые зародились в первую весну войны, было нечто гораздо большее, чем простая потребность в пище; они были попыткой, как выразилась Вита Саквилл-Уэст в своей эпической поэме «Сад», «сохранить и честь, и деликатность»[241]. В них выражалось желание солдат чувствовать себя людьми, стремление оставаться цивилизованными, быть чем-то большим, чем животное в грязной норе или винтик в гигантской военной машине.

Траншейные сады были в своем роде проявлением формулы «перекуем мечи на орала». Канистры с бензином превращались в лейки, а штыки находили свое альтернативное применение в обработке земли. Все ценности, которые знаменуют собою сады, противостоят войне, и в этом историк Кеннет Хелфанд видит их потенциальное антивоенное послание. В своей книге «Непокорные сады» (“Defiant Gardens”) он пишет: «Мир – это не просто отсутствие войны, это самостоятельное позитивное, ассертивное состояние… Сад – это не просто убежище и передышка, но постулирование предлагаемого условия, модель для подражания»[242]. Хелфанд считает, что роль садоводства в военное время может возродить наше восприятие «преобразующей способности сада украшать, утешать и наполнять смыслом». То, что кажется уютным, то, что вселяет надежду, то, что кажется красивым, – все это зависит от обстановки, в которой мы находимся. Возделывание земли в контексте поля битвы резко усиливает мощный смысл сада: когда столь многое не поддается восстановлению, чрезвычайно важно иметь возможность хоть что-то изменить к лучшему В книге «Озеленение Красной зоны» (“Greening the Red Zone”) социоэколог Кит Тидболл описывает, как в зонах конфликтов, а также после стихийных бедствий люди инстинктивно обращаются к природе. «Кажется нелогичным, – пишет он, – что люди в таких ситуациях занимаются элементарным садоводством, посадкой деревьев или другими мероприятиями по озеленению». Тем не менее множество фактов говорит о том, что люди «получают пользу от терапевтического воздействия природы». Этот импульс Тидболл рассматривает как выражение того, что он называет «неотложной биофилией»[243]. Настоятельная необходимость сохранить любовь к природе, а следовательно, любовь к жизни, была важной стратегией выживания для многих солдат, столкнувшихся с ужасами окопной войны. Подобно тому, как Эрос у Фрейда противостоял Танатосу, цветы давали этим людям оружие против страха и отчаяния. Помогло ли это уменьшить долгосрочное воздействие травмы, судить невозможно, поскольку это была совершенно неравная битва. Столкновение с таким количеством смертей и разрушений заставило многих людей выйти за пределы человеческой выносливости.

* * *

Великий английский поэт времен Первой мировой Уилфред Оуэн написал своей матери[244] за несколько месяцев до своего нервного срыва, что, хотя он мог переносить морозную погоду и множество других тягот и неудобств, гораздо труднее было жить с «повсеместным уродством» ландшафта, который был «неестественным, искалеченным, разрушенным». Хуже всего, продолжил он, были «разлагающиеся тела погибших, которые весь день лежат непогребенными перед блиндажами… Вот что подрывает солдатский дух».

Стихотворение Оуэна «Душевнобольные» основано на его собственном опыте, когда в мае 1917 года его отправили в эвакогоспиталь в Гейли. Он чувствовал себя потерянным, испытывал приступы дрожи и начал заикаться. В стихотворении страдающие люди не могут найти утешения в природе, даже в восходе солнца: «Заря открытой раной кровоточит». Мучимый ужасающими кошмарами, временами Оуэн считал себя вырванным из естественного порядка вещей.

В следующем месяце Оуэна перевели в офицерский госпиталь Крейглокхарт под Эдинбургом, где ему поставили диагноз «неврастения». Это было название, которое несколькими десятилетиями ранее Джордж Бирд дал изнуряющему расстройству, мучившему городскую интеллигенцию. Теперь, в результате войны, оно приобрело новое значение. Термин «боевая психическая травма» возбуждал слишком сильные эмоции: он будоражил массовое воображение, и, когда война стала затягиваться, медицинским работникам не рекомендовали его использовать.

Неврастения стала общим диагнозом для травмированных военнослужащих, но ее оттенок нервного недомогания не соответствовал их реальному состоянию. Это были люди, лишенные жизненных сил из-за длительного воздействия стресса и страха, чье душевное спокойствие во многих случаях было необратимо нарушено.

Оуэну повезло, что он оказался в Крейглокхарте; его не подвергали лечению электрическим током или постельным режимом и молочной диетой, которые использовались в других военных госпиталях. Напротив, лечебная методика в Крейглокхарте была основана на вере в терапевтическую силу общения с природой. Врач Оуэна, Артур Брок, считал важным «дать природе шанс». Он считал, что стресс и переживания войны привели к насильственному отрыву от окружающей природной среды, а потому физическое взаимодействие с ней теперь просто необходимо. Основой его подхода была работа на участках, которые он разбил на территории больницы, где его пациенты в рамках курса лечения выращивали овощи и держали кур. Больница когда-то была водолечебницей, и взаимодействие с природой включало также уход за ее территорией: теннисными кортами, лужайками для крокета и боулинга. Брок поощрял своих пациентов взаимодействовать с окружающей средой и другими способами: совершать прогулки по взгорьям Пентленд-Хиллз, изучать в полевых условиях местную флору и геологию.

Методы Брока основывались на идеях его друга и наставника, шотландского социального реформатора Патрика Геддеса[245], пионера как в области экологического образования, так и в градостроительстве. Садоводство лежало в центре его подхода. Перед войной он вдохнул новую жизнь в трущобные районы Эдинбурга, создав на пустырях общественные сады. Он считал, что люди должны жить по принципу Вольтера il faut cultiver notre jardin («нужно возделывать свой сад»). «Возделывание» человека и места нашло свое воплощение в концепции Геддеса «место-работа-народ» – триадных отношениях, которые он рассматривал как основную строительную единицу общества. Он отмечал, что совокупное воздействие индустриализации и урбанизации ослабило связи между людьми и местом их жительства и работы, что привело к негативным последствиям как для социального здоровья, так и для здоровья каждого отдельного человека. По идее Геддеса, работа в саду восстанавливает эти связи.

В Крейглокхарте чувствовалось влияние еще одного человека – Зигмунда Фрейда. Брок и его коллега Уильям Риверс считали, что частый совет блокировать или отгонять травмирующие воспоминания только задерживает выздоровление, вместо этого они поощряли пациентов не отворачиваться от своих тревожных воспоминаний, но противостоять им, только пока они терпимы. В письме Фрейду Брок писал: «Наиболее характерная черта неврастении… это отсутствие единства, это распад на части», и далее объяснял, что его пациенты не могли функционировать в обществе, поскольку они стали «подобны фрагментам их собственного разума, изолированным единицам, не связанным с пространством и временем».

Брок считал, что, внося свой вклад в общее дело, мужчины – пациенты Крейглокхарта смогут восстановить чувство собственного достоинства и интеграции. Он разрабатывал индивидуальные планы лечения, в которые входили различные виды деятельности, основанные на интересах и навыках пациента. Он исповедовал необычное для того времени убеждение, что главная задача врача – сподвигнуть пациента на помощь самому себе (хотя есть рассказы о том, как он вытаскивал людей из постели, чтобы отправить на ранние утренние прогулки). Риверс, человек с большой харизмой, сосредоточился на индивидуальной психотерапии, в то время как Брок пытался создать терапевтическое сообщество. Независимо от различных методов, цель лечения в Крейглокхарте состояла в том, чтобы помочь мужчинам взаимодействовать с реальностью. Это означало, что такие формы эскапизма, как кино, не одобрялись. «Дом движущихся картинок», по мнению Брока, предлагал «гораздо более радужные перспективы, чем свойственно реальному миру», а это никак не помогало делу.

Битва за разум требует времени и длится еще долгое время после того, как закончены все физические сражения. Несмотря на все занятия и интеллектуальную стимуляцию, предлагаемые в течение дня, для многих мужчин в Крейглокхарте ночи оставались тяжелым испытанием – временем, когда их травмы и страхи возвращались к ним в темноте. Брок, будучи классицистом, использовал миф об Антее[246], чтобы придать черты достоинства этой борьбе. Великан Антей обладал огромной силой, но был непобедим только до тех пор, пока его ноги соприкасались с землей. Геракл раскрыл секрет Антея и победил его в поединке, подняв в воздух. Как объяснил Брок, «каждый офицер, который приходит в Крейглокхарт, в некотором смысле сам является Антеем, которого оторвали от его Матери-Земли и почти раздавили до смерти военным гигантом – или военной машиной… Антей служит символом нашего лечения в Крейглокхарте. Его история – оправдание нашей деятельности».

Физическая работа на открытом воздухе, а также тот или иной вклад в окружающую среду – все это были средства для расширения возможности мужчин противостоять тому, что Брок называл «фантомами разума».

Обособленность от окружающей среды, которую описал Брок, – это то, что в наши дни мы назвали бы диссоциацией. Терапевтическая ценность заземления после травмы в настоящее время общепризнана. Физическая активность и осознание собственного тела могут помочь обратить вспять чувства отстраненности и нереальности, порожденные диссоциацией. Бессель ван дер Колк, профессор психиатрии и директор Центра травмы в Бостоне, утверждает, что травматические переживания существенно подрывают силы человека, и поэтому людям, чтобы оправиться от травмы, необходимо восстановить чувство своей физической эффективности как биологического организма.

В своей биографии Уилфреда Оуэна Доминик Хибберд полагает, что опыт Оуэна, когда во сне его подбросило в воздух минометной бомбой[247], означал, что теории Брока о необходимости восстановления связи с землей определенно имели для него смысл. Мать Оуэна была страстным садовником, а Оуэн в детстве занимался садоводством вместе со своим дедушкой. Он достаточно много знал о мире растений и однажды даже по памяти прочитал в полевом клубе лекцию под названием «Думают ли растения?»[248], в которой утверждал, что, судя по их чувствительности к солнечному свету, воде и температуре, растения обладают сенсорной системой, в чем-то схожей с нашей. Оуэн также выступил с докладом на тему «Классификация почв, почвенный воздух, почвенная вода, корневое питание и плодородие».

Оуэн провел в Крейглокхарте четыре месяца. С самого начала распознав в нем творческий дух, Брок предложил ему взять тему Антея для стихотворения. Опубликованное позже под названием «Борцы», стихотворение описывает ноги Антея подобно корням растения, впитывающим «тайную силу земли». По мере развития творчества Оуэна Брок поощрял его брать в качестве основы для своих произведений собственный опыт войны, тем самым давая творческий выход своим травмам и кошмарам. Большой друг Оуэна, Зигфрид Сассун, позже вспоминал, что «доктор Брок, который вел Уилфрида, полностью преуспел в восстановлении равновесия его нервной системы». Проблема с этим «опасно благополучным выздоровлением», как назвал его сам Оуэн, заключалась в неизбежном возвращении на фронт, и там, хотя и получив некоторую отсрочку, он все же был убит в бою всего за неделю до того, как война окончательно завершилась.

* * *

Окопная война является определяющей особенностью Первой мировой войны. Я выросла, зная гораздо больше о той войне, в которой участвовал Уилфред Оуэн, и гораздо меньше о той, через которую прошел мой дедушка Тед. Ребенком я знала, что он был военнопленным, но я знала это просто как факт. Я плохо представляла, что может скрываться за этим термином, а также не понимала, что значит быть подводником.

Теду было всего пятнадцать, когда в 1910 году он поступил на службу в Королевский флот. Должно быть, ему очень хотелось записаться туда, потому что он убедил своего отца прибавить год к своему возрасту. В следующем году он прошел обучение на оператора беспроводной связи Маркони. Эти детекторные приемники и искровые передатчики, использующие язык азбуки Морзе, были началом новой эры телекоммуникаций. Я ни секунды не сомневаюсь, что на том этапе своей жизни Тед даже подумать не мог о садовничестве. Я даже подозреваю, что на самом деле тогда он пытался уйти от всего, что связано с работой на земле; новые технологии того времени и жизнь на море были гораздо более привлекательными перспективами.

Как и беспроводной телеграф, подводные лодки тогда были новым изобретением. Их применение в войне никогда не проверялось, и в военно-морских кругах они были источником разногласий. Адмирал сэр Артур Уилсон, лорд Адмиралтейства, возражал против их использования, поскольку, по его мнению, они были «коварными, неправильными и чертовски неанглийскими»[249]. Говорили, что он и Черчилль даже ставили подводников в один ряд с пиратами. В свою очередь, подводники культивировали дерзкий имидж и были печально известны своей репутацией противников традиционного подхода. Чтобы быть подводником, нужно было иметь менталитет «сделай или умри». Попав в неприятности с врагом глубоко в море, вам не приходилось рассчитывать на выживание; за всю войну не вернулся каждый третий подводник. Редьярд Киплинг восхищался ими и написал об их подвигах в своем стихотворении «Ремесло».

Первые подводные лодки были крайне примитивными[250], а их двигатели – ужасно шумными. Когда они погружались в воду, воздух внутри быстро становился горячим и затхлым, пахнущим маслом, потом и дизельным топливом. Там не было никакой канализации, только наполненное маслом ведро, тусклый свет шел лишь от аккумуляторов лодки. Во время выхода в море мужчины не чистили зубы, запоры и головные боли от недостатка кислорода были нормой. В тяжелых условиях экипажу из тридцати человек приходилось бороться с тем, что подводная лодка постоянно «качалась», то есть могла внезапно произвольно опуститься до двадцати футов. Работа в таких стесненных, душных условиях порождала сильный дух товарищества, который, возможно, и помог мужчинам позже пережить совсем другой вид заключения.

Крошечная выцветшая записная книжка Теда с аккуратными записями карандашом начинается с самых первых дней войны, когда он служил радистом на подводной лодке E9 в Северном море. В 1914 году E9 участвовала в битве за Гельголандскую бухту44) и в воздушных налетах на Куксхафен и стала первой британской подводной лодкой, потопившей немецкий военный корабль.

В начале 1915 года Теда перевели на другую подводную лодку, E15, которая патрулировала воды вблизи Мальты и греческих островов, в то время как англо-французский флот пытался получить контроль над Дарданеллами. Этот узкий извилистый канал протяженностью тридцать пять миль, соединяющий Эгейское море с Черным через Мраморное море и пролив Босфор, имел ключевое стратегическое значение в Первой мировой войне.

Берега Дарданелл были сильно укреплены, а сам пролив усеян минами. 18 марта 1915 года бомбардировка союзниками пролива завершилась грандиозным морским сражением, в котором англо-французский флот понес ужасающие потери. Три военных корабля были потоплены, три выведены из строя, более тысячи союзников погибли. Затем встал вопрос о том, сможет ли одна из британских подлодок класса E пройти через пролив и подорвать турецкие линии связи в преддверии предполагаемого сухопутного вторжения в Галлиполи. Французская подводная лодка уже была выведена из строя, подорвавшись на одной из мин несколькими месяцами ранее, и, чтобы избежать сходной участи, необходимо было пройти под десятью минными полями на глубине около тридцати метров.

Капитан подлодки E15, Теодор Броди, вызвался попробовать. Всего за несколько часов до начала миссии брат-близнец Броди, капитан-лейтенант Чарльз Броди, пришел попрощаться с ним. Е15 была завалена снаряжением и продовольствием, рассчитанным на три недели патрулирования, и это зрелище поразило Чарльза Броди «как кошмарный, дискомфортный хаос»[251]. По его словам, мужчины, «проработавшие всю ночь, были усталыми и неопрятными, но энергичными и, на мой взгляд, очень молодыми», а Тед был самым молодым из них. Переход через пролив был тем, что Чарльз Броди назвал шестичасовой «слепой смертью». Находясь большую часть времени под водой, экипажу приходилось управлять подводной лодкой только по интуиции и по звуку, меняя направление, если они слышали, как по корпусу гремят цепи мин. Но мины были отнюдь не единственной опасностью. Пролив известен своим быстрым и турбулентным течением: верхние слои пресноводные, а нижние – соленая вода, и эти водные слои перемещаются одновременно, но с разной скоростью.

К утру 17 апреля 1915 года[252] подлодка E15 прошла по проливу всего треть пути, когда ее застиг сильный вихрь у мыса Кефез, прямо под орудиями форта Дарданос. Тед в своем дневнике записывает, что вскорости они были «все сухие и на виду». К ним немедленно направился торпедный катер, а «затем турецкие батареи открыли по нам огонь, один большой снаряд попал в нашу боевую рубку и убил капитана, когда он поднимался на мостик. Несколько снарядов пробили лодку, один попал в двигатели и разорвал несколько масляных труб, из кормы начал подниматься густой дым, но мы не могли увидеть, что там произошло». Когда кислота из аккумуляторов попала в воду, это привело к образованию газообразного хлора, в результате чего шестеро членов экипажа задохнулись.

Выжившие подводники не только попали под обстрел, но и оказались перед необходимостью проплыть почти километр до берега. Тед написал: «Несколько человек даже не стали пытаться это сделать, и я думаю, что именно из-за этого так много было ранено». А вот запись, когда они добрались до берега: «Всю нашу одежду забрали, нам выдали старую солдатскую форму, грязную и кишащую паразитами. Затем нам было приказано идти строем – без ботинок, головных уборов и нижнего белья. Раненых увезли в больницу на телегах». Их провели по Константинополю, а затем доставили в тюрьму Стамбула, где они и находились 25 апреля, когда произошла злополучная высадка союзников и бойня при Галлиполи.

На следующей неделе подводников перевезли в Афьон Кара Хиссар – «Опиумный черный замок», расположенный в трех днях пути на поезде в высокогорьях Анатолии. «Кара», как называл его Тед, был центром сбора и распределения военнопленных по лагерям. «Здесь нас поместили в комнату, которая не поддается описанию, – написал он. – Я видел конюшни и свинарники у себя дома, но никогда не видел, чтобы людей помещали в такое место». Их держали в заключении двадцать три часа в сутки, все мужчины теснились в крошечной комнатке без мебели и постельных принадлежностей; это место кишело вшами, блохами и паразитами. После месяца, проведенного взаперти в таких условиях, их заставили работать по одиннадцать-двенадцать часов в день, дробя камни на дорогах.

Лагерем управлял турецкий морской офицер; у него был хлыст из воловьей кожи, которым он порол военнопленных за самые незначительные проступки. Пленникам приходилось покупать себе еду и одежду – все, кроме крошечной порции сухого черного хлеба. Тед отмечает в своем дневнике, что американский посол прислал им по турецкому фунту на человека, «и я думаю, никогда мужчины не были так благодарны за толику денег». Последний случай, записанный Тедом, произошел в середине того первого лета. Мужчинам было приказано отправиться пешком за город, и они маршировали по пересеченной местности до наступления темноты. Они провели ночь в открытом поле. «Не думаю, что из того, что было на нас надето, можно было бы собрать хотя бы один приличный комплект одежды». Война должна была длиться еще более трех лет, и та долгая холодная ночь под открытым небом, о которой писал Тед, предвещала отсутствие какой-либо защиты на ближайшие месяцы и годы.

Жизнь военнопленных в Турции довольно плохо задокументирована[253]. В отличие от материалов о военнопленных в Германии, здесь отсутствуют какие-либо детальные исторические сведения, хотя в плен были взяты более 16 000 британских и индийских военнослужащих. Однако существует небольшое количество дневников, которые вели захваченные в плен люди, и именно из них я смогла почерпнуть кое-какую информацию. В январе 1916 года захваченные экипажи подводных лодок E15 и австралийской AE2 были этапированы четырехдневным форсированным маршем. Им приходилось преодолевать по тридцать километров в день по скудной и враждебной местности. Было очень холодно, большинство были босиком, у некоторых имелись старые ботинки или турецкие тапочки, а другие нашли тряпки и повязали их на ноги. Они голодали, замерзали и постоянно проваливались в грязные лужи. Некоторые мужчины просто падали на обочине. В конце концов заключенные добрались до Ангоры, где на высоте 3000 футов и в лучшие времена был суровый климат, но в тот год еще выпало довольно много снега. Оттуда многих из них перевезли в деревню Белемедик[254], где они должны были работать на строительстве железнодорожных туннелей через Таврские горы на юге Турции для новой железнодорожной линии из Берлина в Багдад. Шли месяцы, принесшие сначала малярию и тиф, а затем и дизентерию. К концу войны почти 70 процентов военнопленных союзных войск, содержавшихся в Турции, умерли[255].

Хранить любые письменные материалы было крайне рискованно, поэтому нужно было изобретать хитроумные способы, как прятать дневники.

Несмотря на то что Тед перестал вести записи, он продолжал хранить свою записную книжку. Он, должно быть, чувствовал, насколько важно сохранить в безопасности этот талисман его прежних дней – как средство для сохранения личности, которую безжалостно унижали и растаптывали.

На страницах были записи и о более счастливых временах: успехи E9 в Северном море, которыми он гордился; великолепная весенняя погода, которой они наслаждались на греческих островах; а также некое событие на Мальте, которое он закодировал в краткой записи: «Я сошел на берег и получил огромное удовольствие».

Планирование побега помогало мужчинам поддерживать боевой дух и надежду. Трудность заключалась не столько в том, чтобы проскользнуть мимо турецких охранников, сколько в том, чтобы пересечь обширную гористую местность, которая их окружала. Не было карт, не хватало воды и источников пищи. Мужчины иногда сбегали, однако через несколько недель сдавались и возвращались. Тайна того, что Теда дважды за время войны объявляли умершим, вполне могла быть связана с его исчезновениями во время неудачных попыток побега.

В последний год войны Тед находился в лагере в Гебзе на берегу Мраморного моря, работая на цементном заводе недалеко от того места, где был взят в плен три с половиной года назад. Именно отсюда он и небольшая группа его товарищей-военнопленных наконец сбежали на лодке, продержавшись двадцать три дня на одной воде. Мы знаем, что в какой-то момент Теда подобрал плавучий госпиталь «Святая Маргарита Шотландская», стоявший на якоре в Восточном Средиземноморье.

Вскоре после того, как он обрел безопасность на «Святой Маргарите», Тед как-то лежал в постели, и появился санитар-американец с большой банкой супа. Тед наблюдал, как санитар открыл банку, а затем ушел за кастрюлей. Голодающий человек не упускает ни одной возможности. Он вскочил, схватил банку и залпом проглотил суп. Но это было слишком много и слишком рано. Сильные спазмы, скрутившие его, пока тело извергало из себя суп, были, как он говорил позже, не сравнимы ни с чем, что он когда-либо переживал прежде. Вспоминая этот случай, он жаловался моей матери, как ужасно плохо себя чувствовал в тот день; но о страданиях, которые он перенес за годы принудительного труда, о страданиях, свидетелем которых был, он не сказал ни слова.

Со временем Тед набрался достаточно сил на борту плавучего госпиталя, чтобы вернуться через всю Европу в Англию, к своей невесте Фанни. Что она должна была почувствовать, когда он появился на ее пороге – изможденный и постаревший, в своем старом потрепанном плаще и турецкой феске на голове? Годы тяжелого труда и недоедания, за которыми последовало путешествие длиной в 4000 миль, ослабили его почти до смерти. Если достаточно трудно вернуть тело к жизни после таких экстремальных переживаний, то уговорить разум вернуться к жизни еще труднее. Благодаря терпеливому уходу Фанни Тед начал набирать вес, но в сентябре 1919 года его уволили из военно-морского флота с диагнозом «неврастения».

* * *

Так много пишут об ужасах и славных победах войны, и так мало – о долгом, кропотливом процессе восстановления и возрождения после нее. Это неизбежно медленный процесс, поскольку нельзя, чтобы было «слишком много и слишком рано». Как когда-то изголодавшееся тело Теда скрутило от боли и шока после проглатывания банки супа, точно так же и травмированный разум может не справиться со слишком сильной стимуляцией. Все внезапное или неожиданное перегружает чувственное восприятие, а малейшая неясность может быть неправильно истолкована, провоцируя флэшбеки или ментальное отключение.

Ощущение безопасного убежища и защищенности имеет решающее значение. Новые впечатления должны поступать в такой форме, которая не представляет угрозы и легко усваивается; только тогда они будут полезны.

Во время войны швейцарский врач Адольф Фишер посетил лагеря военнопленных в Англии и Германии[256]. Он описал состояние, которое назвал «синдромом колючей проволоки», характеризующееся такими симптомами, как спутанность сознания, потеря памяти, низкая мотивация и изнуряющая тревога. В этом состоянии умами заключенных овладевала беспомощность наряду с чувством стыда и вины выжившего. Синдром колючей проволоки, как и шок, рассматривался как форма неврастении.

По возвращении домой освобожденным военнопленным часто бывает трудно почувствовать, что их собственные страдания оправданны, когда так много их товарищей искалечены или мертвы. Долгосрочные последствия для бывших военнопленных Первой мировой войны были особенно плачевными, и их смертность в 1920–1930-е годы была в пять раз выше, чем у других ветеранов. Недоедание и инфекции привели к тому, что у многих из них было подорвано физическое здоровье, они были склонны к депрессии, перепадам настроения, тревоге и самоубийству.

Когда встал вопрос о том, чтобы помочь этим людям вернуть хоть какую-то долю их прежней жизненной силы, Фишер подумал, что, помимо воссоединения со своими семьями, им при первой же возможности необходимо вернуться к какой-либо форме работы. Он не одобрял промышленное производство из-за его «безрадостной монотонности», однако считал, что земледелие имеет «бесконечную ценность». Оно могло бы стать, писал он, «идеальным занятием для вышедшего на свободу заключенного», поскольку «оно восстанавливает связь человека с его родной землей. Здесь не замешано ни стадное существование со случайными людьми, ни волнение; оно не зависит от человеческого влияния». Как и Брок, Фишер признавал, что необходим процесс повторного воссоединения с жизнью.

Как военнопленным, так и мужчинам, возвращающимся с действительной военной службы, приходится пройти через множество изменений. Воспоминания о доме, которые поддерживали их во время войны, неизбежно становились фиксированными и идеализированными, а реальность, в которую они возвращались, почти всегда оказывалась другой. Кроме того, война привела к значительным социальным и культурным изменениям. И то, что раньше было домом, теперь изменилось. Это создало ряд условий, породивших тщетную ностальгию либо по довоенному дому, либо по утраченному духу товарищества во время службы. Если не создать новые привязанности, такие люди рискуют изолировать себя от жизни, стать безработными и социально незащищенными. К 1920-м годам в стране возникла серьезная озабоченность по поводу тяжелого положения демобилизованных мужчин и высокого уровня заболеваемости и безработицы среди них. Британские газеты регулярно сообщали о программах реабилитации и курсах, созданных для подготовки их к новой роли в обществе.

Министерство труда и благотворительные организации, такие как Армия спасения и Ассоциация британских графств, создали учебные программы, многие из которых были посвящены садоводству и сельскому хозяйству; все они были направлены на улучшение здоровья и будущих перспектив ветеранов войны. Когда сэр Артур Гриффит Боскавен, член парламента и секретарь парламентского Совета по сельскому хозяйству, открыл новый учебный центр в Кенте, он выразил настроение того времени, когда говорил о «подготовке наших доблестных солдат к занятию должного положения на земле». Он ссылался на целебные свойства «жизни в прекрасной сельской местности, на свежем воздухе». Эти люди, провозгласил он, «стремятся возделывать свой небольшой надел, кусочек земли, за который они боролись. Поэтому правильная подготовка к такому представляет собой огромную важность»[257].

В начале лета 1920 года Тед начал проходить одну из таких программ. Главной подсказкой, которая была у меня на руках о его реабилитации, стало многократно сложенное рукописное письмо от 24 мая 1921 года, написанное мистером У. Х. Коулом, его инструктором по Секции садоводства Сарисбери-корт, недалеко от Саутгемптона. В нем подтверждается, что за двенадцать месяцев обучения «всем отраслям садоводства» Тед приобрел хорошие практические знания о «выращивании зимостойких фруктов и овощей, а также виноградных лоз, персиков, помидоров, дынь и огурцов в стеклянных теплицах», а кроме того – «травянистых растений и роз».

Особняк в Сарисбери-корт[258] (также известный как Холли-Хилл хаус) во время войны принадлежал правительству США и использовался как военный госпиталь, где раненых снимали с кораблей прямо в близлежащих доках Саутгемптона. По окончании войны британское правительство выкупило его обратно, и Министерство труда организовало там ряд курсов для бывших военнослужащих. При доме были обширные сады, которые, как полагают, были разбиты в середине девятнадцатого века Джозефом Пакстоном, спроектировавшим Хрустальный дворец в Лондоне для Всемирной выставки 1851 года. Территория, спускавшаяся к берегам реки Хэмбл, включала в себя ряд террасных озер, а также небольшие водопады, грот и большой огороженный сад.

Каталог, выпущенный в середине 1920-х годов, дает хорошее представление о том, какими были сады, когда там учился Тед. В нем перечисляются десять больших отапливаемых теплиц для выращивания различной экзотики: две теплицы для персиков, два виноградника, один из которых – с виноградными лозами «Блэк Хамбро», Пальмовый дом, теплица для помидоров, теплица для огурцов и теплица для гвоздик. Там была даже теплица для выращивания грибов и фруктовый магазинчик. В общей сложности в поместье было сто восемьдесят соток сада, из которых чуть больше половины были обнесены стеной и, как описывает каталог, «обильно засажены кустарниками и деревьями».

В наши дни на этом месте размещен общественный парк под названием Холли-Хилл. Окруженный стеной сад остался, но дом и оранжереи давно снесены. Тем не менее прогулки по садам с их пышной растительностью, озерами, водопадами и островками, покрытыми древовидными папоротниками, оказали на меня глубокое успокаивающее воздействие. Как раз перед тем, как уйти, я наткнулась на участок под названием «утопленный сад» – он был разбит в низине, и посреди него стояли две великолепные камелии, обе в полном цвету. Они были достаточно высокими, поэтому я могла стоять под ними и любоваться на их темно-розовые цветы у себя над головой. Затем я посмотрела на веерные пальмы, которые росли вокруг них, и поняла, что здесь когда-то располагалась одна из отапливаемых теплиц.

Насколько желанными, должно быть, были тепло и свет этих теплиц, когда Тед начал свое обучение в Сарисбери-корт. Насколько целительным было работать в этом саду, в окружении плодов земли, и быть сопричастным к их созданию. Я вижу Теда человеком, обладающим цепким жизненным инстинктом: молодого человека, который без колебаний прыгнул в коварные воды Дарданелл, или схватил банку супа, или отправился в долгое путешествие домой по суше. Я думаю, что он так же цепко ухватился и за этот новый опыт.

В долгосрочной перспективе год, проведенный Тедом в Сарисбери-корт, не привел к трудоустройству в сфере садоводства, но в краткосрочной перспективе это все же случилось. Вскоре после окончания курса он отправился в Канаду, взяв с собой письмо мистера Коула, в котором содержалась следующая лестная характеристика: «Я рад отметить, что это умный, трудолюбивый, надежный и трезвый человек, и поэтому я с большим удовольствием рекомендую его всем, кто нуждается в поиске верного сотрудника». Тед приехал в Виннипег летом 1923 года и сначала работал на уборке урожая, а затем нашел работу садовника на ранчо в городке Вермиллион, штат Альберта. Два года труда на свежем воздухе помогли ему восстановить жизненные силы.

Такие клиницисты, как Брок и Фишер, безусловно, считали, что работа на земле особенно полезна для людей вроде Теда, но после войны практически не проводилось исследований, чтобы убедиться в эффективности такого лечения. Все осложнялось еще и тем, что мечта о возвращении на родину компрометировалась неблагоприятными экономическими реалиями. В Великобритании усилия по увеличению производства продовольствия в колониях, предпринятые в военное время, привели к избытку дешевых импортных продуктов питания, что, в свою очередь повлекло за собой обвал цен на продукты в 1920-х годах. В результате многие мелкие землевладельцы с трудом зарабатывали себе на жизнь. Работа на земле может быть суровой, и некоторые мужчины в межвоенные годы столкнулись с несбывшимися надеждами наряду с тяжелым трудом.

Лучшее доказательство благотворного воздействия садоводства мы находим у американского врача Нормана Фентона, работавшего в тыловом госпитале во Франции в 1917 году. В период с 1924 по 1955 год он обследовал 750 мужчин, которым был поставлен диагноз «неврастения». Исследование Фентона показало, что через семь лет после войны многие из этих мужчин все еще были нездоровы и страдали от нервных расстройств. Та помощь, которую им предложили, когда они вернулись домой, оказала огромное влияние на степень их выздоровления; те, кто получил эмоциональную поддержку и нашел источник мотивации, чувствовали себя намного лучше. Фентону было особенно интересно выяснить, с какими видами работ они лучше всего справляются в гражданской жизни. Ответ был таков: «Сельское хозяйство намного превосходит все остальные»[259]. Собранная им информация показала, что «многие из тех, у кого были трудности с работой на производстве в городах или поселках, смогли довольно успешно адаптироваться к сельскохозяйственным работам. Состояние некоторых даже улучшилось настолько, что они стали полностью обеспечивать себя сами, и их симптомы постепенно сошли на нет».

Когда два года спустя Тед вернулся из Канады, это был конец его трудовой деятельности на открытом воздухе. Садоводческие вакансии, по всей вероятности, тогда были в дефиците, но то, что он когда-то освоил телеграфию, позволило ему найти работу в почтовой службе. Затем, несколько лет спустя, они с Фанни смогли купить свой собственный небольшой участок земли. Однако в детстве, во время семейных визитов, нас с братом интересовали не цветы и овощи Теда. Больше всего нам нравилось, когда он позволял нам заходить с ним в вольер, который он построил в своем саду, и мы помогали кормить птиц или подглядывали за только что вылупившимися птенцами. Сейчас, оглядываясь назад, можно сказать, что забота Теда об этих маленьких пленниках резко контрастирует с его собственным опытом пребывания в плену.

Травма коренным образом меняет внутренний ландшафт, и в этом контексте физическая сторона садоводства очень важна – необходимо запачкать руки в грязи, «зарыться» в почву, восстановить чувство связи с местом и процессом жизни.

Год, проведенный Тедом в Сарисбери-Корт, с его персиковыми оранжереями, виноградниками, Пальмовым домом, теплицами для помидоров и огурцов и фруктовым магазином, изменил его жизнь и высек искру любви к выращиванию растений и уходу за своим наделом земли. Создание сада – это зачастую процесс воссоздания, попытка восстановить другое место, которое оставило в нас неизгладимый след и вдохновило. Обширные оранжереи Сарисбери-Корт, где Тед работал и выздоравливал, во многом объясняют его более поздний образ жизни, его преданность своей оранжерее и орхидеям, а также его гордость за свой парник для выращивания рассады и черенков, который давал такие хорошие результаты.

10. Последний сезон

Пусть я каждый день гуляю по берегам вод, пусть моя душа покоится на ветвях деревьев, которые я посадил, пусть меня освежает тень моей смоковницы.

Надпись на египетской гробнице, 1400 г. до н. э.

В темные зимние дни сад на три четверти погружен в сон. Это время отпускать, время забвения. Пульс жизни, требовавший к себе постоянного внимания, замедлился, но ненадолго; скоро появятся новые ростки, которые нужно будет взращивать и направлять их рост. Даже в декабре этот процесс уже набирает обороты. Среди мертвых, сброшенных листьев из земли уже поднимаются свежие зеленые побеги.

В течение года растение проходит все стадии жизни, от семени до размножения и смерти, но это не та смерть, которую претерпеваем мы, – растительный мир весьма искусен в воскрешении самого себя. Наша собственная смертность нарушает непрерывность времени. Мы знаем, что потеряем будущее и у нас отнимут все, что мы любим. Неудивительно, что мы пытаемся изгнать смерть из нашей жизни. Но это, как утверждал великий эссеист и философ шестнадцатого века Монтень, является ошибкой и только усиливает наш страх перед смертью. Вместо того чтобы рассматривать смерть как своего рода противника, с которым нужно сражаться на поле боя, Монтень считал, что нам нужно воспринимать ее как нечто более ординарное: «Мы должны лишить ее загадочности, присмотреться к ней, привыкнуть к ее существованию». Не то чтобы Монтень сам находил это легким, совсем наоборот: когда он был молодым человеком, его удовольствие от жизни омрачалось преследовавшим его страхом смерти.

Размышляя о том, как может закончиться его собственная жизнь, Монтень надеялся, что это произойдет в его саду: «Я хочу, чтобы смерть застала меня за посадкой капусты, но я желаю сохранить полное равнодушие и к ней, и тем более к моему не до конца возделанному огороду»[260]. Он понимал, что жизнь – всегда процесс, что ничто не является неизменным, независимо от силы нашего желания, и что, какой бы длинной или короткой ни была наша жизнь, никто из нас не может завершить все, что мы запланировали и получить то, на что мы надеялись в ней. Но, символизируя незавершенность жизни, капустная грядка Монтеня напоминает нам также о непрерывности цикла, поскольку, пусть и обрываясь на полуслове, наши слова и мысли могут продолжать жить благодаря реальной или метафорической капусте, которую мы посадили.

Через год после того, как я получила квалификацию врача, произошло нечто, что у меня прочно ассоциируется с Монтенем и его желанием умереть на своей капустной грядке. Я работала в кардиологическом отделении, и помимо ежедневных обязанностей мне часто приходилось проводить экстренную госпитализацию. То утро не было исключением, и когда прозвучало сообщение о том, что в больницу везут мужчину в возрасте около семидесяти лет с остановкой сердца, я направилась прямиком в реанимационную палату. Остальная часть реанимационной бригады уже собралась, и мы стояли и ждали, а часы на стене отсчитывали драгоценные минуты.

Затем в двери ворвалась бригада «Скорой помощи», и все пришли в движение. На носилках лежал мужчина с седыми волосами и длинной седой бородой. На мой взгляд он выглядел как сам Отец Время, фигура прямо из книжки с картинками. Узнав, что смерть застала его за стрижкой газона, я только укрепилась в своем впечатлении. Должно быть, он лежал на свежескошенной траве, потому что ее мелкими обрезками были покрыты его куртка, брюки и резиновые сапоги. Когда его перенесли с носилок на тележку, часть травы упала на пол, а затем, когда с его тела срезали одежду, ее упало еще больше. Запах скошенной травы наполнял воздух, пока мы сосредоточились на строгой и четко выверенной последовательности действий по реанимации.

Позже, когда администратор пошел поговорить с женой этого человека, я мельком увидела, какая она маленькая и хрупкая; рядом с ней стоял кто-то помоложе – возможно, дочь. Может быть, пока он был в саду, она была в доме и готовила им обед? Возможно, для них это был обычный день, и ничто не предвещало скорого и жестокого расставания.

Когда в тот день мелкие обрезки травы рассыпались по белой, стерильной комнате, мне показалось, что перед нашими глазами развернулись две версии смерти. С высокотехнологичными экранами и пищащими аппаратами мы находились в пространстве, оборудованном для борьбы с силами, которые уничтожают жизнь, где тело воспринималось как неисправная машина. Но в конечном счете мы все возвращаемся в землю, и зеленые травинки подтверждали безусловную естественность этого факта.

Мы отделили себя от природы до такой степени, что забыли, что являемся частью огромного и живого континуума, что атомы в наших телах происходят из продуктов земли и что со временем они вернутся в цепочку жизни. Эта связность между нами и миром природы проявляется не только в смерти, ибо даже когда мы живем своей повседневной жизнью, обновляющаяся на нас кожа превращается в пыль, а выделяемый нами углекислый газ способствует росту растений. Хотя мы живем в век технологий и прячемся за своими машинами, трудности с усвоением такого понимания свойственны не только нашему времени. Осознание естественности смерти не приходит к нам интуитивно и, вероятно, никогда не приходило. Просто мы нашли более сильные и изощренные способы дистанцироваться от этого.

То, что мы и таким образом являемся частью природы, показалось глубоко шокирующим Зигмунду Фрейду, когда он впервые столкнулся с подобной идеей. Ему было всего шесть лет, и его мать только что объяснила ему, что все мы сделаны из земли и должны будем в нее вернуться. Он решительно отказывался ей верить. Пытаясь убедить его, она потерла ладони друг о друга, как делала, когда готовила клецки, только в этом случае она терла кожу о кожу. Фрейд описал, как мать затем показала ему «сероватые чешуйки эпидермиса, образовавшиеся в результате трения, как доказательство того, что мы сделаны из земли». Ее действия возымели желаемый эффект: «Мое потрясение от этой демонстрации в подтверждение зловещего пророчества не знало границ, и я безропотно смирился с этим утверждением, которое лишь впоследствии облеклось в слова: ”Du bist der Natur einen Tod schuldig“, а именно: ”Природе ты обязан смертью“».

Четырьмя годами ранее, когда Фрейду едва исполнилось два года, умер его младший брат Джулиус. Периодически, на протяжении всей своей жизни, Фрейд страдал от приступов того, что он называл “Todesangst”[261], или страха смерти, и он понимал, насколько это чувство ужаса связано с инстинктом «убивать или быть убитым». Он заметил, что среди племен охотников и собирателей смерть не обязательно признается естественным процессом[262], ее зачастую приписывают действию врага или злого духа.

Он также обращал внимание на то, что в глубине души мы все верим, что бессмертны, поскольку наша собственная смерть не может быть представлена в бессознательном. Он утверждал, что логическое утверждение «все люди должны умереть» является бессмысленным применительно к нам самим, ибо даже когда мы воображаем себя мертвыми, мы все равно присутствуем как зрители. Недавние исследования, проведенные в Университете Бар-Илан в Израиле[263], показали этот эффект в действии.

В ходе серии исследований ученые заметили, что прогнозирующая система мозга демонстрирует тенденцию классифицировать смерть как нечто такое, что происходит с другими людьми, а не с нами. Хотя сопротивление идее о том, что смерть напрямую связана с нами, может защитить нас от непреодолимой тревоги, это значит, что большую часть времени мы живем в отрицании собственной смертности.

Мы можем либо игнорировать смерть, либо жить в страхе перед ней – нечто среднее придумать сложно. Если мы слишком много думаем о смерти, это мешает нам жить, однако если мы совершенно не думаем о смерти, мы опасно не подготовлены.

Люди всегда пытались рационализировать происхождение человека и его кончину. Возьмем многочисленные мифы о том, как из глины и земли был создан человек. В древнегреческой мифологии Прометей создал первых людей из земли и воды, а Афина вдохнула в них жизнь, Библия повествует о сотворении Богом Адама из праха земного. Эти повествования – нечто большее, чем просто рассказы о заселении мира; они несут в себе послание, которое пыталась донести мать Фрейда, – напоминание о том, что, как бы мы ни отличались от глины и растительной жизни, мы сделаны из природного материала и должны вернуться туда, откуда пришли.

Такое понимание смерти прослеживается вплоть до начала земледелия в доисторические времена. Археолог Тимоти Тейлор утверждает, что садоводство принесло с собой не только другой образ жизни, но и новый набор символов: «Именно тогда земля впервые стала восприниматься как Мать-Земля, представляющая собой утробу, в которую погребают мертвых подобно семенам, ожидающим новой весны»[264]. В своей книге «Погребенная душа» (“The Buried Soul”) Тейлор, в частности, связывает возникновение верований о загробной жизни с наблюдениями за прорастанием семян: «Сухое семя, помещенное в землю, не возродилось бы без сил, или «богов», солнца и дождя, проявляющих себя в надлежащей мере. Точно так же и для возрождения мертвых требовалось одобрение богов». Другими словами, прорастание семян и появление растений из них, возможно, послужило толчком для развития идей возможности воскрешения и возрождения.

Метафору прорастания семени в контексте упоминания о загробной жизни можно найти в Библии, однако сама идея там в большей степени подразумевается, нежели высказывается явно. Однако в гораздо более древней древнеегипетской религии она выражается прямо. Например, на гробнице Виноградных лоз[265] на Западном берегу Нила в Луксоре есть такая надпись: «Да дарует Он, чтобы его мертвое тело могло прорасти, как семя, в Преисподней». Эта изысканно украшенная гробница принадлежит Сеннеферу, благородному человеку, которому было поручено присматривать за городскими садами, поэтому она также известна как Гробница садовника. Надпись адресована Осирису, богу, который, как считалось, сопровождал умерших на их пути в подземный мир. Осирис также ассоциировался с весенним возрождением растений, и весенние ритуалы, связанные с прорастанием семян, символизировали его воскресение.

Входя в гробницу по крутой узкой лестнице, вы видите, что весь потолок этого интимного подземного пространства расписан виноградными лозами и гроздьями винограда, которые хорошо сохранились и свисают на фресках так низко, что кажется, будто вы можете их сорвать. Украшенные колонны содержат сцены из жизни Сеннефера; на одной из них он изображен в загробной жизни сидящим в тени священной смоковницы (Ficus sycomorus) и вдыхающим аромат цветка лотоса. Эта гробница – яркая иллюстрация той чудовищной озабоченности смертью, которая лежала в основе египетских верований.

Древнеегипетская практика мумификации была не только способом защиты тела от разложения: она помещала тело в оболочку, как семя в кожуру. Символизм еще больше усиливался тем, что внутри гробниц сеяли настоящие семена. Известные как «ложе Осириса», глиняные сосуды выполнялись в форме бога Осириса. Они отличались по размеру – некоторые были даже в натуральную величину, как тот, что был обнаружен в гробнице Тутанхамона[266]. Когда в 1920-х годах один из таких сосудов был наконец вскрыт, обнаружили, что увядшие побеги ячменя выросли в нем почти на десять сантиметров в высоту. На стенах древнеегипетских гробниц мы находим также изображения садов. Они символизируют место упокоения и источник пропитания для умерших в их путешествии в потусторонний мир. Эти изображения не являются чрезмерно подробными или идеализированными, обычно они представляют собой прямоугольные участки, орошаемые водными каналами. В центре обычно расположен пруд, изобилующий рыбой, а вокруг – тенистые, обсаженные финиковыми пальмами, инжиром и гранатами, виноградными лозами и цветами.

Страх смерти – это первобытный страх, порожденный инстинктом выживания. Древние египтяне боролись с этим страхом, сосредоточившись на путешествии за пределы этого мира, но существует также психологическое путешествие, которое мы должны совершить в этой жизни, чтобы примириться со смертью. Символика сада может утешить и поддержать нас, когда мы беремся за это. Садоводство способно уравновешивать различные силы, человеческие и природные, жизнь и смерть. Так, если говорить о неизбежности распада и разложения, то большую часть своей силы сад черпает как раз из непосредственного, земного взаимодействия с этим процессом. Если вы не садовод, может показаться странной мысль о том, что копание в земле способно быть источником экзистенциального смысла, но садоводство рождает свою собственную философию – ту, которая берет свое начало на цветочных клумбах.

* * *

Смерть любимого человека – это травмирующий удар: ее окончательность, необратимость и бесчеловечность выше нашего понимания. Смерть разрушает наше ощущение непрерывности времени, будущего с этим человеком рядом с нами. Все в нашей жизни нужно перенастраивать. Это огромная большая работа, и она не похожа ни на что, поскольку каждая потеря уникальна в своем роде. Я думаю, что именно поэтому смерть, самое естественное, неизбежное биологическое событие, может казаться такой неестественной. Наша сокровенная природа восстает против этого, как если бы смерти быть не должно.

В 2005 году, незадолго до своего сотого дня рождения, через год после смерти жены и, как оказалось, за год до своей собственной, американский поэт Стэнли Куниц опубликовал замечательную книгу[267]. «Дикая коса» (“The Wild Braid”) содержит интервью и статьи, в которых он размышляет о своей жизни, посвященной писательству, преподаванию и садоводству. Он описывает, как еще до его рождения на его детство легла тень самоубийства отца. Позже, в подростковом возрасте, та же ужасная тень накрыла его снова: его отчим внезапно умер от сердечного приступа. Перед лицом этой шокирующей потери Куница охватил первобытный страх. Он боялся заснуть, поскольку бессознательное состояние ассоциировалось у него со смертью. Все основы его мира были глубоко потрясены, он остро осознал хрупкость и уязвимость жизни: «В моей семье вокруг меня было так много смертей, что мне пришлось смириться с этим, иначе моя психика пострадала бы от последствий. Невозможно было жить с этим страхом каждый день, каждую ночь». Через несколько лет после смерти отчима Куниц начал работать на соседней ферме. Возделывание земли, как пишет Куниц, создает связь между твоим «я» и «остальной естественной вселенной». Наблюдая циклы роста и разложения, он впервые понял, «что смерть абсолютно необходима для выживания самой жизни на этой планете».

Как писал Монтень, задача жизни становится намного сложнее, если мы рассматриваем смерть как противника, с которым нужно бороться любой ценой. Если убрать загадочность смерти и сделать ее более обыденной, ее перспектива может показаться менее пугающей. Куниц пришел к пониманию того, что смерть – необходимая часть жизни; его тревога рассеялась, и он почувствовал прилив новой энергии: «Когда я пришел к этому осознанию, я почувствовал себя так, словно родился заново».

В свои пятьдесят с небольшим Куниц начал создавать сад в Провинстауне, Кейп-Код, на крутом склоне песчаной дюны перед своим домом. Подобно восстановлению душевного спокойствия после страха смерти, который преследовал его в начале жизни, создание сада, расположенного рядом с морем, стало для него актом восстановления. Он учился цепко держаться за жизнь. Сначала он соорудил три кирпичные террасы, затем проложил дорожки из измельченных раковин моллюсков. Затем он занялся обогащением песка, внося почву и компост, а также морские водоросли, которые собирал на берегу. На это ушли годы, но со временем сад стал домом для почти семидесяти видов разнообразных растений, а также прибежищем для дикой природы. В нем было так много ярких цветов, что его можно было сравнить со шкатулкой с драгоценностями.

Невозможно избежать того факта, что в саду все умирает, а наша смертность – это, как выразился Куниц, «суровая реальность – возможно, даже самая суровая, с которой нам приходится считаться». Продолжительность жизни цветущего растения может быть «такой короткой», пишет он, «настолько урезанной из-за смены времен года, что это кажется сжатой притчей о человеческом существовании». Для него даже компостная куча служит напоминанием о том, что «мы все – претенденты на компостирование». Творчество является одним из способов, которым мы определяем наше отношение к природе нашего существования. Куниц сравнивает процесс садоводства с написанием стихотворения, а свой сад называет «живой поэмой». И то и другое может подарить нам творческий образ жизни в этом мире, однако и сад, и работа, которую мы в нем выполняем, неизбежно являются физическими.

Садоводство предполагает взаимодействие сил, человеческих и природных, поэтому для Куница его сад – это «совместное творчество». В той мере, в какой он откликается на сад, тот откликается на него. В старости, когда он почувствовал, что жизненная сила внутри него иссякает, он воспринял уход за растениями как форму репродуктивных отношений: «По мере того как человек становится старше, возникает необходимость в обновлении энергии, связанной с эротическим началом». Сад приобрел в его сознании образ «постоянного спутника», своего рода музы. «Я никогда не пребываю вне сада, даже когда нахожусь вдали от него», – писал он. В 2003 году, серьезно заболев и даже чуть не умерев в больнице, он верил, что именно его страстное желание вернуться в свой сад помогло ему выздороветь. Сад – место столь же воображаемое, как и реальное. Мы мечтаем о наших садах и бесконечно строим планы относительно них. Для многих людей количество времени, которое они тратят на размышления о саде, намного превышает время, которое они фактически проводят, отдыхая или работая в нем. Даже уход за оконным ящиком с цветами может открыть дверь в другой мир.

Писательница Диана Атилл начала заниматься садоводством в возрасте шестидесяти лет[268]; в этот период ее жизни началась и вторая ее карьера – мемуариста. Она писала, что до тех пор, пока на нее неожиданно не взвалили уход за садом ее двоюродного брата, она «едва ли когда-либо срывала даже одуванчик». Ее садоводческая жизнь началась на ура: «Когда я впервые в жизни что-то посадила и это действительно выросло, я попалась на крючок и так с него и не слезла»[269]. И в свои семьдесят, и в восемьдесят лет она оставалась активным садоводом. Ей нравилось, что это полностью поглощало ее, «выводило из зоны комфорта, даря освежающий и исключительно полезный опыт». В садоводстве двумя главными удовольствиями для нее были радость от того, что что-то происходит, и времяпровождение в компании растений, «полных тайны жизни, как и мы сами».

Я впервые встретилась с Атилл, когда ей было девяносто семь. Как-то в разгар лета она пришла в наш сад со своим племянником Филом и его женой Аннабель. Ландшафт нашего участка довольно непрост, поэтому Фил усадил ее в инвалидное кресло, в то время как Аннабель несла зонтик от солнца. Атилл быстро подмечала всевозможные детали, из-за чего мы регулярно останавливались, чтобы посмотреть на отдельные растения и деревья. Она была стильно одета, и прямота ее мнений временами обезоруживала. Меня поразило, что она нашла способ смириться с ограничениями старости, при этом решительно не поддаваясь им.

В девяносто лет Атилл переехала в дом престарелых в зеленой части северного Лондона. К счастью, там был большой сад, и прямо у нее под окном росла прекрасная магнолия. В ее комнате был балкон, на котором она установила два больших терракотовых горшка и три цветочных ящика. В том, что она называла «престарелым возрастом», ее удовольствие от сада стало более свободным, не требуя от нее участия в садовых работах, однако она все еще заботилась о своих горшечных растениях. Атилл была, как она выразилась, «без ума» от цветов и цвета. В ее красочной экспозиции были представлены агапантус, душистый горошек и пурпурный вьюнок, и, хотя раньше она не одобряла их, она начала выращивать бегонии. Ее любимицами были великолепные длинноцветковые лилии – «Мэй Уэст среди цветов» – с насыщенно-красными и розовыми цветами, и все летние месяцы она сидела в их компании и наслаждалась «спонтанными моментами солнечного света».

Осенью она сажала фиалки – «дорогие доблестные фиалки, которые выглядят такими нежными, однако цветут непрерывно с октября по май; во время действительно сильных морозов они немного съеживаются, но всегда так галантно восстанавливаются»[270] – совсем как она, поскольку Атилл ясно давала понять, что быть престарелым человеком совсем не легко, но цветы и деревья доставляли ей удовольствие, от которого, как и от многих других вещей в старости, не нужно отказываться.

И Атилл, и Куниц начали свои садовые проекты, переступив черту среднего возраста, и не будет преувеличением сказать, что не в последнюю очередь своим здоровьем и долголетием они обязаны садоводству[271]. Когда факт нашей смертности начинает давить на нас, что обычно бывает в среднем возрасте, мы можем испытать внезапный прилив творческой энергии, как это случилось у них обоих. Эрик Эриксон, психоаналитик и специалист в области психологии когнитивного развития, назвал это явление «генеративностью»[272]. Он считал, что способность быть продуктивным различными способами во второй половине жизни важна для нашего эмоционального благополучия. Под генеративностью Эриксон подразумевал выход за рамки нашей собственной, привычной жизни. Здесь, безусловно, есть пересечение с творчеством, но речь также идет о навыках и знаниях, которые мы передаем следующему поколению, о том, что будет жить после нас, что заставляет нас смотреть в будущее. Напротив, если утекающее время заставляет нас думать «А какой смысл?», мы, скорее всего, войдем в состояние «застоя», в котором жизнь теряет всю свою значимость.

Крупнейшее проведенное когда-либо психологическое исследование старения и качества жизни – это грантовое исследование Гарвардского университета[273], в котором участвовало более тысячи человек и которое длилось несколько десятилетий.

Одним из наиболее поразительных открытий было то, что мужчины и женщины, которые развили в себе генеративные способности после пятидесяти лет, в три раза повысили свои шансы прекрасно себя чувствовать и в восемьдесят. Это открытие удивило исследователей, которые ожидали обнаружить, что значительную роль будут играть экономические факторы, однако здесь соотношение было не столь значительным. Удивительным было также открытие, что само физическое здоровье не было особенно связано с тем, как люди справлялись с изменениями и ограничениями, появляющимися в процессе старения. Решающими факторами оказались эмоциональная жизнь людей и вид деятельности, которой они занимались. Было доказано, что одиночество, несчастливые отношения и отсутствие цели в наибольшей степени способствуют снижению качества жизни в пожилом возрасте.

В своей книге «Стареем правильно» (“Aging Well”) психиатр Джордж Вейлант, который в течение тридцати лет был ведущим исследователем в вышеупомянутом проекте, писал, что дело не столько в том, какие невзгоды может обрушить на вас жизнь, сколько в том, как вы с ними справляетесь. Самая важная вещь, которую он не устает подчеркивать, – необходимость развивать самые близкие ваши отношения, поскольку именно они будут поддерживать вас больше, чем что-либо другое. Следующий по важности фактор – то, как вы проводите свое время, и не столько с точки зрения производительности, сколько с точки зрения генеративности и различных форм творческой активности. Разумеется, существует множество способов, и садоводство, несомненно, является одним из них.

Дональд Винникотт был известен тем, что применял игровой и творческий подход как в своих психоаналитических теориях, так и в собственной жизни. Неудивительно, что он также любил ухаживать за растениями. Он гордился садом на крыше своего лондонского дома и садом в своем коттедже в Девоне. Его жена Клэр Винникотт писала, что он сохранил азарт и творческую легкость до глубокой старости и даже продолжал кататься на велосипеде под гору, положив ноги на руль[274]. Вскоре после того, как ему исполнилось семьдесят, Винникотт перенес серию серьезных сердечных приступов, которые побудили его начать работу над автобиографией. На полях своей рукописи он записал следующую мольбу: «О Боже! Пусть я буду жив, когда умру»[275]. Многие ли из нас могут сказать то же самое? Этот сердечный вопль Винникотта выражает желание полноценно жить в этом мире и не впасть в депрессию, которая является частой спутницей необратимого увядания.

Клэр Винникотт рассказывает, что, перенеся «около шести сердечных приступов, Сэнд оправился от них». Винникотт не запрещал себе никакую деятельность. В возрасте семидесяти четырех лет, за несколько месяцев до его смерти, Клэр нашла его в саду их дома в Девоне, на дереве. Когда она воскликнула: «Какого черта ты там делаешь?» Винникотт ответил: «Я всегда хотел спилить это дерево. Оно портит вид из нашего окна». Возможно, это была работа, до которой у него никак не доходили руки, и вот, когда отпущенное ему время неумолимо подходило к концу, он наконец сделал это. Этот символизм поразителен: он не был готов умереть, он стремился заглянуть как можно дальше вперед – ну и, конечно же, нет ничего лучше, чем выпустить немного агрессии, что несомненно дает нам почувствовать себя живыми.

Той же осенью мысли о смерти все больше занимали Винникотта. В начале одной из последних лекций, которые он тогда прочитал, он рассказал о своих ощущениях следующим образом: «Рост все больше идет вниз. Если я проживу достаточно долго, я надеюсь, что смогу уменьшиться настолько, чтобы пройти через маленькую дырочку, называемую смертью»[276]. Дело умирания для Винникотта заключало в себя центральную дилемму: как «расти вниз» и в то же время чувствовать себя полностью живым. Обрамляя старость и дряхление иллюзией выбора и представляя наш окончательный уход из мира как разворот нашего вектора входа в мир, он приправил своим фирменным юмором ситуацию, которая в противном случае казалась бы безнадежной.

Рост вниз, который описывает Винникотт, поражает всех нас, принося неизбежное чувство потери. По мере того как мы увядаем, невозможно избежать того, что ткань жизни сжимается. Многие вещи у нас отнимаются или больше недоступны. Наши планы и мечты тоже должны ужаться.

Перед лицом старения садоводство может помочь сохранить чувство цели. Оно может оказаться тем способом, который дает возможность осознать свое место в мире, почувствовать, что у нас есть хоть какая-то власть над жизнью, – что, по крайней мере, есть что-то, что находится под нашим контролем, и не все утекает у нас сквозь пальцы. Кроме того, ничто так не компенсирует наш рост вниз, как то, что растет вверх.

Чтобы садоводство несло такой позитивный заряд, оно должно осуществляться в посильных масштабах. Смотреть из окна на запущенный и заросший участок, который раньше был предметом гордости, может быть даже хуже, чем вообще не иметь сада. Это может стать болезненным напоминанием о том, что вы уже не в состоянии справляться с ним. Выходом из этой проблемы может стать совместное использование садов. Например, программа «Садовые партнеры Эдинбурга» (Edinburgh Garden Partners) в Шотландии[277] сводит людей, которые хотят выращивать продукты питания, но не имеют участка, с людьми, которым нужна помощь по саду, поскольку они больше не могут справиться со всем самостоятельно. Для обеих сторон тут есть явные преимущества. Общность интересов может привести к формированию дружеских отношений, помогающих бороться с одиночеством старости. Исследование аналогичной программы, проводившееся в течение ряда лет в Уондсворте, южный Лондон, показало, что качество жизни пожилых владельцев садов значительно улучшилось – их уровень физической активности увеличился, а такие симптомы, как тревога и депрессия, уменьшились.

Чтобы решить проблемы старости в современном обществе, нам необходимо придумывать больше подобных творческих решений[278], но по большей части нам не хватает жизнеспособной модели. Поскольку преклонный возраст теперь длится дольше, как никогда важно, чтобы мы уделяли внимание этим людям. Какой смысл жить еще десятилетие или два, если качество жизни ужасное? Как часто пожилые люди оказываются в стороне, вытесненные за периферию нашего зрения. Налицо отсутствие уважения к их потребностям и отсутствие интереса к тому, что они могут предложить с точки зрения жизненной мудрости и воспоминаний. Диана Атилл полностью осознавала, как ей повезло иметь доступ к такому прекрасному саду и наслаждаться растениями на своем балконе. Большинство домов для престарелых такими совсем не являются. Жизнь в интернатных учреждениях слишком часто предлагает лишь ограниченное существование в помещении, где все происходит по заведенному распорядку, в относительно непривлекательной и неизменной среде. Вся жизнь здесь сводится к ожиданию – ожиданию следующей дозы лекарства, следующего приема пищи; по сути – к ожиданию смерти.

В книге «Все мы смертны»[279] Атул Гаванде пишет о том, как важно иметь источник смысла по мере приближения конца жизни. К сожалению, большинство домов престарелых ничего не делают в этом направлении. «Когда люди осознают конечность своей жизни, – пишет он, – они не просят многого. Они не стремятся к большему богатству. Они не стремятся к большей власти. Они просят только о том, чтобы им разрешили, насколько это возможно, продолжать формировать историю своей жизни в этом мире»[280]. Интернаты, как правило, не дают возможность индивидуального «формирования жизни», но это не обязательно должно быть так. Гаванде описывает, что произошло в доме престарелых «Чейз Мемориал» в Нью-Йорке, когда там появились домашние животные и растения. Среди новшеств можно назвать создание огородной грядки и цветника, а также установку сотен горшечных растений. Кролики, куры, попугаи, кошки и собаки также привносили в это место ощущение жизни. Результаты были впечатляющими: люди, которые почти не разговаривали друг с другом, начали общаться, другие, которые до этого вели себя пассивно, стали участвовать в новых видах деятельности, а те, кто страдал тревожностью, стали спокойнее и счастливее.

Через два года результаты изменений, произошедших в «Чейз Мемориале», были задокументированы и сопоставлены с данными из обычного дома престарелых неподалеку. У жителей «Чейз Мемориала» не только снизился уровень депрессии и повысился уровень активности, но и уровень смертности упал на 15 процентов, а количество выписанных рецептов на лекарства сократилось вдвое. Это внушительные результаты после относительно простых изменений. Как пишет Гаванде, чувства отчуждения и изолированности изменились на противоположные: «Ужас болезни и Старости – это не только ужас потерь, которые приходится терпеть, но и ужас изоляции».

Одиночество можно назвать одним из самых болезненных аспектов старения. Сепарационная тревога может привести к пагубным последствиям для здоровья. Последняя статья, написанная психоаналитиком Мелани Кляйн за год до ее смерти, была посвящена теме одиночества[281]. Степень, в которой мы чувствуем себя одинокими, оказавшись в изоляции, в значительной степени зависит от того, что мы берем для себя из этого опыта. Чувства обиды и горести по поводу того, что многие удовольствия нам больше недоступны, будут служить подтверждением пустоты жизни и только усилят состояние одиночества. И напротив, замечает Кляйн, воспоминания о более счастливых временах могут быть нашим эмоциональным ресурсом, особенно если мы способны испытывать благодарность к прошлому.

* * *

Наслаждение красотой обеспечивает нам дружеское общение определенного рода, которое облегчает ощущение изоляции. Философ Роджер Скрутон[282] пишет, что наше «наслаждение красотой… подобно подарку, который мы предлагаем объекту и который одновременно является подарком самому себе». Он утверждает, что «в этом отношении это сродни тому удовольствию, что люди испытывают в компании своих друзей». Ощущение того, что что-то прекрасно, связано с благодарностью, и это переживание помогает нам чувствовать себя в этом мире как дома. Любовь к цветам, безусловно, была таким переживанием для Фрейда. В письме, которое он отправил американской поэтессе Х.Д.[283] на восьмидесятом году своей жизни с благодарностью за присланное ему в качестве рождественского подарка растение дурмана он написал: «Перед моим окном возвышается гордое, сладко пахнущее растение. Только дважды я видел, как оно цветет в саду – на озере Гарда и в Вал Лугано. Это напоминает мне о тех давно минувших днях, когда я еще мог передвигаться и наслаждаться солнцем посреди южной природы».

Путешествия Фрейда подарили ему множество воспоминаний, на которые он мог опереться. Например, во время своего первого визита в Италию он познакомился с незабываемым садом. Ближе к концу своего путешествия, уже усталые, с ноющими ногами, он и его брат Александр прибыли в Торре-дель-Галло – величественное историческое здание, расположенное на холмах возле Флоренции. Они пробыли там четыре дня. Как он писал в письме Марте, это не было рядовым местом для простой передышки. «В этой небесной красоте ни до чего не доходят руки, – писал он. – Она парализует… И райский сад играет в этом не последнюю роль, заманивая нас под свои фиговые деревья, чтобы предаться дремоте». Чувственностью этого места были проникнуты и его плоды: «Вся еда поступает из сада, за исключением превосходной говядины. Свежий инжир, персики, миндаль с деревьев, с которыми мы уже познакомились лично»[284]. Территория, с которой открывался панорамный вид на Флоренцию, была достаточно большой; по ней можно было свободно бродить и наслаждаться «головокружительной южной красотой».

Что может быть роскошнее спелых персиков, только что сорванных с дерева и отдающих небу свое ароматное солнечное тепло? Что может быть лучше той неги, чем та, в которую, лежа под фиговым деревом, то погружаешься, то выходишь из нее, пока твои призрачные мысли бродят где-то? Как легко жарким летним днем в таком месте, как это, погрузиться в мечты, когда помехой тебе служит лишь тихое жужжание насекомых и нежнейший ветерок; никаких криков на улице или внезапных вторжений, которые могли бы вывести тебя из твоих грез. Рай предлагает в высшей степени безопасный и приятный опыт, и как же мы жаждем вернуть его – ведь мы хорошо знакомы с этим чувством с самого раннего возраста. Мы видим его в блаженном состоянии накормленного ребенка, когда он лежит, успокоенный и сонный и для которого фон из знакомых, уютных голосов означает, что бояться совершенно нечего.

Фрейд никогда не терял вкуса к красоте и с возрастом проводил в саду все больше времени. Когда ему было за шестьдесят, у него во рту удалили раковую опухоль, и врачи запретили ему путешествовать. Ему было трудно смириться с физическими ограничениями и перспективой, как он выразился, прожить «жизнь, подчиняясь приговору». Он стал ежегодно снимать виллу в пригороде Вены на весенние и летние месяцы, и его пациенты приезжали туда к нему на прием. Главным требованием Фрейда было – иметь доступ к прекрасному саду, который мог бы вызывать ощущение рая.

В доме в Петцляйнсдорфе[285] он нашел «невероятную красоту, покой и близость к природе». Кроме того, ему понравился «идиллически тихий и красивый» летний дом в Берхтесгадене[286]. Но именно вилла в Гринцинге была самой красивой из всех: «Прекрасная, как сказка»[287] – писал он о ней. Как только он нашел ее, ему больше не нужен был никакой другой дом.

Его сын Мартин вспоминал[288], что территория виллы в Гринцинге была «достаточно большой, чтобы ее можно было назвать парком, причем в нем можно было запросто заблудиться» и что там был «прекрасный фруктовый сад, в котором росли вкусные ранние абрикосы». Четыре гектара были заключены в стены, а за ними открывался вид на виноградники. У Фрейда была открытая кровать-качалка, затененная балдахином, сделанная специально для него, и здесь он читал, спал и принимал посетителей. Он заявил, что это подходящее место, чтобы «умереть среди красоты». К этому моменту Фрейд отошел от общественной жизни, хоть и продолжал работать. Во время болезни ему пришлось перенести в общей сложности тридцать три хирургических вмешательства на челюсти и полости рта. Это продлевало его жизнь, но он испытывал ужасные боли, а кроме того, страдал от многочисленных осложнений и инфекций.

Во время интервью, которое состоялось вскоре после его 70-летия[289], Фрейд рассказал о своей любви к растениям. Интервьюером был американский журналист Джордж Виерек, а само интервью проходило, пока они с Фрейдом прогуливались по саду. «В жизни я наслаждался многими вещами, – рассказывал Фрейд Виереку, – дружбой моей жены, моими детьми, закатами. Я наблюдал, как растения растут весной». Опыт научил его, добавил он, «принимать жизнь с радостным смирением». Виерека не могло не поразить определенное затруднение в речи Фрейда. В результате операции по удалению опухоли во рту у Фрейда появилось механическое устройство, которое заменяло ему челюсть. Этот механизм, сказал он Виереку, высасывал из него его драгоценную энергию. Но, несмотря на свое состояние, подчеркивал он, он все еще мог наслаждаться своей работой, своей семьей и своим садом. «Я благодарен за отсутствие боли и за маленькие радости жизни, за моих детей и за мои цветы!» – сказал он Виереку. Фрейд не желал, чтобы его втягивали в разговоры на тему его наследия. Когда Виерек надавил на него, он остановился и «нежно погладил цветущий куст своими чуткими руками, говоря: «Меня гораздо больше интересует этот цветок, чем все, что может случиться со мной после моей смерти». Поговорив на многие другие темы, пока они гуляли, Фрейд вернулся к этой теме в конце интервью. Его прощальные слова Виереку были такими: «У цветов, к счастью, нет ни характера, ни сложностей. Я люблю свои цветы. И я не несчастен – по крайней мере, не более несчастен, чем другие».

Ограничения, которые накладывают старость и болезни, сокращают нам возможности получения новых впечатлений, но сад предлагает среду, где чем ближе мы смотрим, тем больше видим.

Когда за одну ночь расцветает дерево или распускается первый пион, мы не можем не посмотреть на мир обновленным взглядом. Ханнс Сакс, старый друг Фрейда, отметил, что Фрейд «с неизменным энтузиазмом наблюдал за каждым клочком своего сада, и его рассказы о том, что там происходило, были столь же интересны, сколь и его истории об искусстве и цивилизациях зарубежных стран и их далеком прошлом, реликвии которого в более энергичные времена ему довелось изучать непосредственно на местах».

Приближаясь к восьмидесяти годам, Фрейд иногда испытывал «страх перед возможными новыми страданиями»[290]. Нацизм был на подъеме, и мир за пределами сада быстро становился пугающим и сбивал с толку. Его произведения были среди тех, что были уничтожены во время сожжения книг в Берлине в мае 1933 года, и гестапо продолжало конфисковывать их в книжных магазинах. «Вокруг меня все становится темным, угрожающим», – писал Фрейд, однако не хотел отправляться в изгнание, хотя некоторые его друзья и коллеги уже покинули страну. «Куда бы я ткнулся в своем зависимом положении, физически беспомощный?» – спрашивал он своего друга Арнольда Цвейга[291]. Даже если бы для него и его семьи нашлось такое место, он не был уверен, что его здоровье выдержит такой отрыв от своих корней, поэтому решил по крайней мере какое-то время «смиренно пересидеть».

Когда Сакс посетил Фрейда в Гринцинге[292] вскоре после его восьмидесятилетия, то обнаружил, что тот сильно изменился. Недавняя операция из-за рецидива рака сделала его «подавленным, серо-ледяным, сморщенным». Тем не менее он был полон решимости не пропускать свои ежедневные прогулки по саду. «В хороший день он, который всегда был неутомимым ходоком, мог шаг за шагом подниматься по восходящей садовой дорожке, в другое время он передвигался в кресле-каталке, в тот момент как я шел рядом с ним, – писал Сакс. – Он мало говорил о своей работе, но не уставал указывать на что-нибудь интересное в своем саду». Даже в своем немощном состоянии Фрейд придерживался привычки сознательно направлять свой разум к источникам интереса и красоты вокруг себя.

Когда жизнь отнимает у нас все, труднее всего иметь дело с отсутствием чувства будущего. Это требует от нас извлекать максимум из малого и находить те мелочи, которые мы будем с нетерпением ждать и к которым хотим стремиться. Эту стратегию использовал и Монтень[293], который обнаружил, что эффективный способ справиться с ограничениями и потерями, свойственными возрасту, состоит в том, чтобы «пробегать через плохое и останавливаться на хорошем». Если его разум отвлекался на негативные мысли, когда он совершал ежедневную прогулку по своему саду, Монтень сознательно переключал свое внимание обратно на то, что его окружает. Маленькие радости жизни на самом деле не так уж малы, просто у нас вошло в привычку принимать их как должное.

Весной 1938 года Фрейд не смог вернуться в свой «островок спасения» в Гринцинге. При нацистском режиме он фактически стал заключенным в своей квартире на Берггассе. На его имя были сделаны приглашения из-за рубежа, в том числе одно от президента Рузвельта. Фрейд пережил месяцы неопределенности относительно своего статуса, пока наконец в начале июня ему и его ближайшим родственникам не разрешили поехать в Англию. Несмотря на все усилия добиться разрешения взять с собой трех своих сестер, те были вынуждены остаться в Вене и позже умерли в Освенциме.

Фрейд был поражен той щедростью и великодушием, которым окружили его по прибытии в Лондон. Незнакомые люди присылали ему предметы старины, узнав о потере им его драгоценной коллекции, которая вместе со всеми его сбережениями была конфискована нацистами. Кроме того, широко распространился слух о его страсти к цветам. Фургоны флористов с растениями и букетами прибыли в таком количестве, что Фрейд с характерным черным юмором пошутил: «Мы погребены под цветами»[294]. Был разгар лета, и сад арендованного семьей дома на Элсуорси-роуд, граничившего с парком на Примроуз-Хилл, пестрел красками. Это было источником огромной радости для Фрейда. «Моя комната выходит на веранду, – писал он, – с которой открывается вид на наш собственный сад, обрамленный цветочными клумбами, и дальше – на большой парк, усаженный деревьями». Домашний фильм[295], снятый его большим другом, принцессой Мари Бонапарт, показывает семью, пьющую чай на веранде. Затем камера переходит на Фрейда, стоящего с двумя своими внуками, Люцианом и Стивеном, и смотрящего на рыб в пруду с лилиями. Говорят, что этот сад помог ему ожить, и камера определенно улавливает пружинистость в его походке, когда он, заметив что-то в воде, идет на другую сторону пруда.

Будучи беженцем в незнакомой стране, Фрейд испытывал чувство уверенности, видя знакомые растения и деревья на Элсуорси-роуд. «Все равно как если бы мы жили в Гринцинге», – писал он[296]. Там также росло одно растение в горшке, которое служило для него ниточкой, связывающей с домом. Я узнала о его существовании, когда друг однажды подарил мне вырезанную из него фигурку. Это так называемая комнатная липа, или Sparrmannia africana, и считается, что Фрейды привезли ее с собой – побег от более крупного растения, растущего в оранжерее квартиры на Берггассе. Спаррманния с ее большими, свежими зелеными листьями и красивыми белыми цветами славится своим энергичным ростом, и, судя по скорости, с которой рос наш черенок, к следующей весне растение у Фрейдов должно было достичь нескольких футов в высоту.

Семья Фрейдов переехала в свой новый дом на Маресфилд-Гарденс в Хэмпстеде в сентябре 1938 года. Эрнест Джонс заметил, «как сильно Фрейду понравился красивый сад там». По сравнению с венскими садами, которые он так любил, это был относительно небольшой участок, но зато данный сад был первым, которым семья владела. Фрейду хотелось увидеть его развитие в течение всех четырех сезонов, чего ему никак не удавалось сделать на виллах с садами, которые он раньше арендовал. Из всех близких его любовь к природе больше всех разделяла дочь Анна Фрейд, которая в настоящее время сама является детским психоаналитиком и первопроходцем в этой области; именно она ухаживала за растениями в саду.

Сын Фрейда Эрнст, архитектор, установил в задней части дома широкие французские двери, которые выходили из кабинета отца в сад, так что рабочий стол Фрейда был залит солнечным светом и от него открывался прекрасный вид. Защищенный сад оказался идеальным местом для установки кровати-качалки из Гринцинга, которая приехала вместе с семьей в Лондон. Домашний фильм, снятый в октябре того же года, показывает Фрейда, уютно устроившегося на ней и укрытого одеялами для тепла. Сакс вспоминает, что старые деревья из соседних садов «приветствовали друг друга через стены»[297], что придавало этому месту ощущение уединения. Многие растения, которые были там во времена Фрейда, – клематисы, розы и гортензии, – растут в саду Музея Фрейда и поныне.

Через несколько месяцев после прибытия Фрейда в Англию нацистское правительство решило наконец выпустить его драгоценную коллекцию древностей. Как только она была доставлена, Фрейд сообщил Марии Бонапарт: «Все мои египтяне, китайцы и греки прибыли, пережили путешествие с очень небольшим ущербом и выглядят здесь даже более впечатляюще, чем на Берггассе»[298]. Это вызвало волнение во всем доме. Для Фрейда это было большим облегчением, однако к нему примешивалось своего рода безразличие: «Должен сказать, что коллекция, в которой нет новых поступлений, по сути мертва», – писал он.

Эти предметы старины должны были стать важной частью его наследия, но этот этап его жизни уже закончился; он больше не мог пополнять коллекцию, так как ему не хватало ни средств, ни энергии для поиска новых приобретений. Кроме того, вещи, как правило, ослабляют свою власть над людьми, когда те приближаются к смерти. Вещи статичны, и мы должны вдохнуть в них жизнь, правильно распорядившись ими, в то время как красота природного мира будет вдыхать жизнь в нас. В отличие от коллекции древностей, сад Фрейда продолжал расти и процветать.

В своей работе по психологии умирания психиатр Роберт Лифтон объяснил важность поиска способов того, как символизировать бессмертие. При этом он опирался на идею Фрейда о том, что подсознание не может представить нашу собственную смерть. Лифтон утверждал, что нам необходимо отрицать смерть, по крайней мере частично, и что это парадоксальным образом помогает нам принять ее реальность. Перспектива аннигиляции ужасна, разум не может ее постичь, и нам нужно найти способы сделать умирание менее абсолютным. Мы можем достичь этого с помощью различных форм того, что Лифтон назвал «символическим выживанием»[299]; это, по его словам, включает в себя наши гены, остающиеся жить в следующем поколении, а также наши убеждения о загробной жизни, наше собственное творчество и непрерывность природы.

Наша глубокая экзистенциальная потребность в символическом выживании является одной из причин, по которой люди, сталкиваясь со смертью, меняют свое отношение к взаимодействию с природой. Природа как выражение символического выживания утешает не только умирающих, но и тех, кто переживает тяжелую утрату. Посадка дерева в память о ком-то, кто умер, является мощным источником символического выживания. Мы знаем, что время сотрет наши воспоминания, но дерево будет расти. Это пускает в нас глубокие корни, становясь своеобразной гарантией от забвения.

* * *

Любовь к цветам – это любовь, которой можно поделиться, и на протяжении всей своей жизни Фрейд получал огромное удовольствие, даря цветы женщинам, которыми восхищался. Когда Вирджиния Вульф нанесла ему визит в Маресфилд-Гарденс[300], он также не упустил этой возможности. Леонард Вульф записал, что Фрейд был «необычайно вежлив, в официальной старомодной манере» и «почти церемонно подарил» Вирджинии цветок. Прогрессирующая болезнь и упадок сил могут быть жестокими. Свидетельство того, насколько хрупким и немощным стал Фрейд к той зиме, мы находим в дневниковой записи Вирджинии Вульф от 29 января 1939 года. Она описывает его «скованные, судорожные движения, нечеткую артикуляцию, но тем не менее живую и точную речь». Возможно, у него и были трудности с артикуляцией, но у цветов есть свой собственный язык, и цветок, который Фрейд подарил ей, был одним из его любимых: нарцисс.

Приход весны в тот год был чрезвычайно важен для умирающего Фрейда. Было еще слишком рано устанавливать кровать-качалку, но он мог сидеть на лоджии, которую Эрнст построил в задней части дома. Открытая для стихий с одной стороны, она тем не менее обеспечивала защищенное пространство, из которого можно было любоваться садом. Известные как «пороговые пространства», такие конструкции, как лоджии, зимние сады, веранды и балконы, создают ощущение того, что вы наполовину внутри, наполовину снаружи – в лучшем месте обоих миров.

Подобные постройки обретают большую значимость благодаря той роли, которую они могут играть в уходе за пожилыми и умирающими[301]. Когда сама жизнь находится на пороге, физический порог помогает: наблюдая, как ветер гонит облака по небу, понимаешь, что жизнь не прекращается полностью. Сад создает постоянное ощущение движения и разнообразия, он – источник очарования, который притягивает нас. Когда ноги не могут передвигаться, глаза все еще способны блуждать, а когда поют птицы, разум иногда может воспарить и поселиться на деревьях рядом с ними.

В ту весну, как и большинство людей на завершающей стадии жизни, Фрейд много спал. Он делал это на улице так часто, как только мог. Иногда, когда он лежал на кушетке, семья сидела вокруг него. Однако один он никогда не оставался, так как его любимая собака Лун была его постоянным компаньоном. Ханнс Сакс описывает, как он лежал «иногда в легком полузабытьи, иногда ласкал свою чау-чау, которая не отходила от него ни на мгновение». По мере того как шло лето, в открытой ране на челюсти Фрейда развилась глубоко укоренившаяся инфекция, которая не проявляла никаких признаков улучшения. В течение многих лет Фрейду было трудно есть; теперь это стало еще труднее, и в результате он очень ослабел. Его кровать была перенесена вниз из комнаты наверху, а кабинет превращен в больничную палату, чтобы он мог лежать и смотреть на сад[302].

В начале сентября на коже над его скулой появились признаки гангрены, и от нее начало исходить ужасное зловоние. Такое развитие событий оказалось концом его отношений с Луной. Инстинкты собаки взяли верх, и она отреагировала в соответствии с первобытным страхом. Когда Лун привели в кабинет Фрейда, она забилась в самый дальний угол, и ее ничем нельзя было заставить приблизиться к нему[303]. По крайней мере, все еще оставался сад, к которому можно было обратиться за утешением. Французские двери были по возможности всегда открыты, а кровать Фрейда стояла так, чтобы он мог любоваться цветами, которые любил. Цветы уж точно никогда не оттолкнут нас.

В последние несколько недель его жизни Анне, как его главной медсестре, помогала жена Эрнста Люси. В письме, написанном впоследствии, Люси сообщала[304], что, несмотря на сильные боли Фрейда, «в комнате больного царило мирное, веселое, почти домашнее настроение». В моменты бодрствования он был «неописуемо дружелюбен и любвеобилен со всеми нами, трогательно терпелив в своем смирении ко всему происходящему».

Фрейд однажды написал, что смерть – это достижение[305], что, когда мы слышим новость о чьей-то смерти, можем почувствовать нечто вроде восхищения выполненной задачей. В конце концов, это экзистенциальное достижение – отделиться от своих близких и отпустить жизнь.

Фрейд умер рано утром 23 сентября 1939 года, через год и неделю после того, как его семья поселилась в доме на Маресфилд-Гарденс. Когда Фрейд впервые приехал туда, то хотел увидеть сад на протяжении смены всех четырех времен года. И это желание исполнилось. Сад был с ним весь последний год его жизни.

В укрытии сада мы окружены Матерью-природой в ее самом добром и прекрасном проявлении. Мы защищены от всего непредсказуемого и враждебного. В такие моменты покоя в мире все хорошо. Столкнувшись с необходимостью подготовиться к смерти, психике необходимо найти место покоя, и Фрейд нашел его в саду.

Место покоя – это не только природа с ее успокаивающим воздействием; сад также вызывает воспоминания. В памяти Фрейда было запечатлено много прекрасных мест: сад Гринцинга, «похожий на сказку», по которому он любил гулять, и Торре-дель-Галло, «райский сад», который пленял и очаровывал его, уставшего путника. Затем были его поездки в горы, где он искал орхидеи и дикую землянику, тенистые рощи, в которых чувствовал себя как дома, и его детские странствия по лугам, полным диких цветов, неподалеку от места, где он родился, и, наконец, руки его юной матери, от которой он впервые узнал о смерти.

Если уж на то пошло, объятия матери – это самое первое место, которое мы узнаем в этом мире. Ранее в своей жизни Фрейд отмечал важность этого, когда писал о том, что «Мать-Земля» снова примет нас. «Однако, – добавлял он, – напрасно старик жаждет от женщины той любви, которую он когда-то получил от своей матери; только третья из Судеб, безмолвная богиня Смерти, примет его в свои объятия»[306].

Идея смерти как возвращения ярко выражена в последней книге стихов Хелен Данмор «Внутри волны» (“Inside the Wave”)[307]. В ней она описывает свое путешествие к смерти и свою потребность найти место упокоения. Последнее стихотворение, написанное всего за десять дней до ее смерти, называется «Протяни руки». Оно начинается с описания ее тоски по «материнской ласке» смерти, и она сосредотачивается на ирисах в своем саду: «бородатый ирис, что печет свои коренья / У стены», чей «аромат наполнен красотой». Она задается вопросом, каким образом смерть заберет ее, а затем понимает,

Нет нужды спрашивать,

Всегда мать своего ребенка на руки подымет,

Как корневище испокон веков

Цветок возносит к небесам.

Затем она идет в своей персонификации дальше:

Когда откинешь ты мне волосы назад

– А может, дать тебе расческу?

Но так, не важно —

Ты нежно промурлычешь:

«Ну вот. Почти уже

Мы там».

Смерть безлика, а все, что безлико, пугает, как и перспектива провалиться в пустоту. Мы чувствуем себя в большей безопасности, когда можем дотянуться до чего-то знакомого, как если бы, взявшись за одну руку, мы отпустили другую. Данмор помещает свое доверие в ирис и его корневище, и это дает ей ощущение, что с ней происходит естественный процесс.

То, в какие символы мы облекаем для себя смерть, определяет, будет она для нас пугающей или нет, а также насколько естественным или неестественным кажется нам окончание жизни. Уже в самых ранних культурах растения и цветы влияли на понимание людьми жизни и смерти; они определяют структуру нашего мышления таким образом, что это помогает нам отогнать страх и отчаяние.

В качестве непреходящей опоры мы можем полагаться на ежегодное возвращение весны, говорящей нам, что, умирая, мы не умираем и что чувство добра, живущее в нас, уходит в бесконечность. Это самое непоколебимое утешение, которое может подарить нам сад.

11. Время выйти в сад

Садоводство прививает органический взгляд на течение времени.

Уильям Купер (1731–1800)

Когда жизнь зашла в тупик, время, проведенное в саду, может снова заставить вас взбодриться. Несколько лет назад, весной, когда я восстанавливалась после затяжной болезни и сильного стресса на работе, у меня была возможность убедиться в этом на собственном опыте.

В течение тринадцати лет до этого я работала психиатром-консультантом в отделении психотерапии Национальной службы здравоохранения. Учитывая тяжесть случаев и сложность пациентов, с которыми мы имели дело, я привыкла к высокому уровню ответственности и стресса. Но затем служба, в которой я работала, внезапно подверглась оптимизации бюджета, и ее средства урезали на 20 процентов на следующие четыре года. Психиатрическая помощь всегда недофинансировалась, и казалось настолько неправильным, что ее продолжали сокращать.

Последовал период организационной реструктуризации, который привел к сокращению специализированных групп, в том числе той, которой я руководила. Ряд моих коллег были уволены, а в последующие месяцы решили уйти и другие. Потеря команды психотерапевтов в сочетании с увеличением моей рабочей нагрузки заставила меня почувствовать себя брошенной и беспомощной; тем не менее я решила продолжать. В следующем году у меня вдруг случился внезапный приступ воспалительного артрита. Я всегда полностью отдавалась своей работе, но, практически обездвиженная, я пробыла на больничном достаточно долго, чтобы понять, что больше не могу игнорировать ее влияние на мое здоровье. Масштабы этого окончательно стали ясны, когда я уволилась следующим летом и меня тут же свалил опоясывающий лишай.

Я надеялась, что хотя бы осенью меня посетит прилив энергии, но этого не произошло. Летаргия затянулась до зимы, а там и до марта. Обычно, когда приходит весна, я не могу дождаться, когда выйду наконец в теплицу, но в тот год все было по-другому. Несмотря на то что я уже давно заказала семена, они так и лежали в своих пакетиках.

Однажды в выходной Том предложил нам вместе убраться в теплице. Она определенно нуждалась в уборке. Мы принялись за работу, выкидывая опавшие листья, старые разбитые горшки и весь остальной прошлогодний мусор. Затем мы переставили растения и наполнили ведра свежим компостом. Когда мы уже заканчивали, я принялась рыться в своей коробке с семенами и впервые начала планировать, что посеять.

На следующий день, сразу после завтрака, я вышла на улицу, намереваясь заглянуть в теплицу и засеять для начала несколько лотков. Я пробыла там совсем недолго, когда вдруг почувствовала острую необходимость закопать хоть что-то в землю. На меня накатывала усталость, но, превозмогая ее, я работала, как будто все остальное не имело значения. К концу того дня салат, руккола, морковь, шпинат, свекла, капуста, кориандр, петрушка, базилик и многое другое – все это было посеяно в лотки или в огородные грядки. Я посадила и цветы – календулу, дельфиниум, душистый горошек и космею; все это уже не было образами в моем сознании, это было уже в почве, в реальности, и скоро должно было вырасти. Все предыдущие месяцы я словно была выброшена на пустынный берег и, подобно несчастному серферу, лишь наблюдала за набегающими волнами. Но в тот день я поплыла на волне времени – садового времени, – которое, с его сезонным притяжением и энергией нового роста, способно увлечь за собой.

В семенах уже заложен завтрашний день. Они дарят удовольствие от планирования и новых возможностей. Они дают вам возможность заглянуть в будущее, и это будущее вы легко можете себе представить.

Кроме того, вы знаете, что, что бы ни случилось, по крайней мере, салат и календула будут расти. Возможно, придется бороться с вредителями и плохой погодой, но вы можете подстраховаться, и, если что-то одно не удастся, другое наверняка взойдет и будет плодоносить.

Все время, самыми разными способами, мы инвестируем в неизвестное будущее, но, когда события будто сговариваются и жизнь выходит из-под контроля, трудно осмелиться мечтать. Сад – безопасное место для начала; кроме того, он дает вам структуру и дисциплину, поскольку в нем и речи нет о безграничных возможностях. Нет никакого смысла вести переговоры со сменой времен года или темпами естественного роста. Вы не можете замедлить их или ускорить. Вы должны подчиниться ритму садового времени, и должны работать в этих рамках.

Этот темп – наиболее волнующий весной и в начале лета. Как бы сильно это меня ни мотивировало, бывают моменты, когда повторяющаяся последовательность задач начинает напрягать, и, просто глядя на сад, я могу почувствовать усталость. Так и хочется сказать: «Не могли бы вы немного притормозить?! Можно нам еще одну недельку в этом месяце, пожалуйста?» Но потом я понимаю, что это мне нужно притормозить.

Мы говорим о чувстве времени, однако нет какого-то особого центра для его восприятия, нет органа чувств, который бы улавливал его течение[308]. Нейробиолог Дэвид Иглман, который исследует восприятие времени, называет его «распределенным свойством мозга». Он говорит, что оно «метасенсорно и существует поверх всех остальных чувств»[309]. По сути, мы переживаем течение времени через сложное переплетение эмоций, ощущений и воспоминаний. Это означает, что оно тесно связано с нашим самоощущением – на самом деле некоторые даже рассматривают восприятие времени как продукт нашего «я». Разумеется, наши чувства радикально меняют восприятие течения времени.

Мы можем жить настоящим, пребывать в прошлом и проецировать себя в будущее. Время – это конструкция, и наш жизненный опыт сильно зависит от того, как мы думаем о времени, а также от привычек, которые формируем в связи с ним. Время можно представлять как серию повторяющихся циклов или так, как мы это делаем в наши дни, – в его более современной, линейной форме.

Цикличность времени была первым способом его понимания и имела смысл для людей, которые жили в непосредственной связи с природой и землей. Циклическое время касалось не только смены времен года – самые ранние литературные произведения тоже имели циклическую форму. В мифах, легендах и народных сказках мы находим фигуру героя, который отправляется на поиски чего-то, а затем возвращается, чтобы рассказать о своих приключениях. Рыцари Круглого стола из повествования о короле Артуре – классический тому пример. Повествовательный цикл приводит героя к тому месту, с которого он начал, и только после его возвращения домой история связывается воедино. Эта циклическая повествовательная структура глубоко укоренилась в нашей психологической родословной, поскольку она восходит к образу жизни охотников и собирателей и байкам об их похождениях, рассказанным вечером у костра.

Разум не использует линейный подход ко времени, поскольку мозг является органом прогнозирования. Мы бесконечно возвращаемся в прошлое, чтобы осмыслить настоящее и предвидеть будущее. Если у нас период, когда мы поглощены какой-то деятельностью, или нас настигли быстро меняющиеся события, нам нужно в конце концов вернуться в более спокойное состояние, потому что только тогда мы сможем поразмыслить и усвоить то, что произошло. Парасимпатическое состояние покоя-и-усвоения относится как к физическому, так и к психологическому процессу, поскольку не только пища в нашем кишечнике, но и наши чувства нуждаются в «переваривании». Этот процесс отвечает за то, как мы строим нашу собственную историю. Если нам не хватает для этого времени и ментального пространства, пережитый опыт будет похож на фрагментированный или несвязанный ряд событий. В этом случае пережитому, а впоследствии и самой жизни будет не хватать смысла.

Сад – это место, которое возвращает нас к основным биологическим ритмам. Темп жизни – это темп растений; здесь мы вынуждены замедляться, а чувство защищенности и знакомое окружение помогают нам перейти к более рефлексивному состоянию ума. Сад тоже дает нам циклическое повествование. Времена года проходят свой круг, и у нас возникает чувство возвращения; что-то при этом меняется, а что-то остается прежним. В структуре сезонного времени есть свое утешение. Оно добрее к психике, поскольку позволяет вам учиться, давая второй шанс. Если что-то не получится в этом году, вы знаете, что можете попробовать еще раз в то же время в следующем году.

Линейное время более бескомпромиссно, и его свойство конечности труднее переживать; оно как стрела на фиксированной траектории, которая не признает потребности наших тел в отдыхе и восстановлении или того, что земля тоже нуждается в этом. Когда все сводится к использованию времени для максимальной отдачи, мы заботимся о том, чтобы не тратить его впустую, и остаемся с чувством, что у нас его недостаточно. В конечном счете мы пытаемся жить по часам, которые всегда стремимся обогнать.

Жизнь, состоящая из суеты и всплесков адреналина, может легко вызвать привыкание, а загнанное вглубь истощение, как это ни парадоксально, затрудняет отдых. Это может превратиться в способ убежать от проблем вместо того, чтобы разобраться с ними, поскольку легче поддерживать темп, вместо того чтобы замедлиться и подвести итоги.

В наш век быстрого питания, быстрых знакомств, заказа в один клик и доставки в тот же день – чем быстрее будут удовлетворены всевозможные потребности, тем лучше. Бесконечный поток сообщений, уведомлений, электронных писем и твитов требует от нас поглощения такого количества новой информации, и трудно оценить, что из этого по-настоящему актуально. Не хватает времени, чтобы переварить опыт, понять и тем более запомнить его, поскольку все наши индивидуальные и коллективные воспоминания все чаще передаются на аутсорсинг в облако хранения данных.

Наше ощущение времени тесно связано с объемом памяти, который закладывается на событие нашим мозгом. Так, время, проведенное в новых местах или в ситуациях, которые требуют, чтобы мы замечали множество деталей, всегда длится дольше – тогда мы формируем больше воспоминаний. Напротив, время, проведенное в Интернете, пролетает незаметно, потому что оно не требует такого пристального внимания, а потому воспоминания о нем не откладываются.

Наша автобиографическая временная шкала состоит из воспоминаний, однако наше представление о том, сколько прошло времени, часто бывает туманным. Это происходит потому, что память имеет гораздо более сильную связь с местом, нежели с хронологией часов. Вот почему мы часто не уверены в том, как давно что-то произошло, но безошибочно знаем, где это произошло. Благополучие наших далеких предков, живших в дикой природе, зависело от хорошего запоминания местности и местонахождения ресурсов, поэтому существуют эволюционные причины, по которым местоположение функционирует наподобие картотеки в нашей системе памяти. Как следствие, в течение нашей жизни места становятся тесно связанными с нашей автобиографической историей и нашим самоощущением.

Сейчас связи как со временем, так и с местом нарушены. Если мы захотим, то можем делать практически все что угодно в любое время суток и получить к этому доступ, где бы мы ни находились. Цифровой мир затрудняет полноценное проживание в том месте, где мы находимся: он заставляет нас всегда быть частично отвлеченными и частично находиться в другом месте. Кроме того, была нарушена дифференциация между рабочим временем и временем отдыха, дневным и ночным временем. Сон – это процесс, когда клетки микроглии в головном мозге выполняют свою восстановительную работу, но многим людям не хватает этой самой основной формы отдыха и времени на восстановление.

* * *

За последние пару десятилетий рост субъективной незащищенности в сфере труда и конкурентная культура переработок привели к резкому росту стресса на рабочем месте. В городах полно офисов, в которых люди трудятся до позднего вечера, и есть множество организаций, в которых поощряется не брать свой оплачиваемый отпуск полностью. Многие учителя, врачи и медсестры сталкиваются с возросшими требованиями к выполнению целевых показателей в сфере услуг, притом что требуемые показатели не обеспечиваются достаточными ресурсами. Какой бы ни была сфера деятельности, для людей стало нормой подвергаться риску эмоционального выгорания. Стресс в последнее время стал самой распространенной причиной, по которой люди берут больничный.

Эмоциональное выгорание – это то, что случается, когда не хватает времени на восстановление и теряется способность регулировать стресс. При этом увеличивается риск возникновения депрессии, а также ряда физических расстройств, включая болезни сердца и диабет. Физический или психический коллапс, вызванный переутомлением или стрессом, был назван выгоранием в 1974 году психологом Гербертом Фрейденбергером[310]. Один из важнейших центров лечения эмоционального выгорания и стрессовых расстройств с помощью садоводства находится в Швеции. За последние пятнадцать лет профессор Патрик Гран и его коллеги из Университета сельскохозяйственных наук в Алнарпе разработали интенсивную двенадцатинедельную программу садовой терапии. Они опубликовали многочисленные исследования, демонстрирующие преимущества того, что стало известно как «модель Алнарпа»[311].

Модель представляет собой междисциплинарный подход. Гран, имеющий опыт работы в ландшафтной архитектуре, спроектировал сад, а команда, состоящая из трудотерапевта, физиотерапевта, специалиста по психодинамической терапии и специалиста по садоводству, проводит саму программу. Большинство пациентов – женщины из таких сфер, как преподавание, уход за больными, медицина и юриспруденция, находящиеся в длительном отпуске по болезни и не получающие должного эффекта от других методов лечения. Как правило, это люди с высокими достижениями, добросовестные люди, чье здоровье пошатнулось из-за комбинации перегрузок на работе и в семье. Они страдают от хронической тревожности, а недостаток умственной и физической энергии приводит к тому, что им трудно сосредоточиться или принимать решения. Поскольку их самооценка сильно зависит от успешности их работы, они к тому же борются с чувством вины и стыда из-за того, что не работают.

Терапевтический сад Алнарпа огорожен красно-коричневым штакетником и расположен на краю университетского городка. Программа проводится в деревянном здании традиционного стиля в центре участка площадью два гектара. Главная комната оформлена в простом, домашнем стиле и выходит на деревянную террасу с видом на грядки с овощами. С нее открывается также просторный, привлекательный вид на луг и лес. Стоя здесь, вы не чувствуете, что это помещение является частью университета или что поблизости находится оживленный кампус; только отдаленный шум движения на шоссе нарушает ощущение полного уединения.

В саду есть как дикая природа, так и культурные растения, поскольку на каждом этапе лечения у людей разные потребности. Зоны для выращивания включают в себя две теплицы, а также ряды приподнятых и низкоуровневых грядок для овощей, фруктов и трав. Более дикие части сада предлагают ощутить природу без необходимости что-либо делать. Есть также несколько так называемых «садовых комнат», где люди могут побыть в одиночестве.

Участники программы, большинство из которых раньше не занимались садоводством, посещают занятия по утрам четыре раза в неделю в течение двенадцати недель. После нескольких дней обустройства психотерапевт советует им выбрать спокойное место, где они могли бы проводить время в одиночестве. Некоторые выносят матрасы в более дикие уголки сада, другие используют гамак, качели или одну из скамеек в садовых комнатах. Из-за своей болезни они оторвались от своих тел и от мира. Теперь им нужно найти способ, как на самом базовом уровне восстановить этот контакт с помощью своих чувств и ощущений.

В одной из «садовых комнат» есть особенно уютный небольшой лесной уголок с гамаком, натянутым между деревьями. В мае эта часть сада выглядела зеленой и свежей, с белыми тюльпанами в цвету. Гамак как раз только повесили. Перед ним растет мискантус, создавая уединенное место для отдыха и покоя, а в воздухе витает коричный аромат от дерева Кацура по соседству. В этом лесном уголке также есть пруд, окруженный замшелыми камнями, с большим валуном на одном его конце.

Присутствие деревьев, камней и воды играет важную роль в дизайне сада, в основу которого частично легли работы американского психиатра и психоаналитика Гарольда Сирлза. Он считал, что наша способность постигать глубинные смыслы через мир природы часто раскрывается только тогда, когда мы находимся в кризисе[312]. Для того, у кого контакт с собственной жизнью нарушен, связь с гораздо более простой формой жизни дает столь необходимое чувство воссоединения. Сирлз определил иерархию сложности взаимоотношений, где отношения с людьми являются наиболее сложными, за ними следуют животные, затем растения, потом камни. Сирлз писал в 1960-х годах, но даже в то время его беспокоила та степень, с которой технологии вставали на пути общения людей с природой. «За последние десятилетия, – писал он, – мы перешли от жизни в мире, в котором живые творения природы либо преобладали, либо всегда находились рядом с нами, к жизни в среде, где доминирует технология, которая удивительно мощна и тем не менее мертва».

Йохан Оттоссон, который работает с Граном, испытал это на собственном опыте почти двадцать лет назад, когда его сбили с велосипеда и он получил тяжелую травму головы с последующей инвалидностью. Позже он написал о своем опыте в статье «Важность природы в преодолении кризиса», которая легла в основу работы в Алнарпе[313].

Оттоссон описывает то, как травма повергла его в состояние глубокой психологической разобщенности. Когда он начал оправляться от полученных увечий, то стал гулять в парке, окружавшем больницу, где он проходил лечение. Здесь он наткнулся на большой «нетронутый камень»[314], который, казалось, каким-то образом «говорил» с ним. Укрытый «покрывалом из лишайника и мха», этот камень дал ему первое после несчастного случая ощущение «спокойствия и гармонии». Постоянно возвращаясь мыслями к камню, Оттоссона сформировал с ним отношения, которые позволили ему постепенно снова открыться миру. Все в его жизни изменилось за долю секунды. Вневременное свойство камня оказало на него успокаивающее и стабилизирующее воздействие: «Камень был там задолго до того, как мимо прошел первый человек. Затем прошло бесчисленное множество поколений, у каждого из которых были свои жизни и судьбы».

Сотрудники в Алнарпе регулярно подчеркивают необходимость вернуться к более простым отношениям с деревьями, водой или камнями. Участники программы вольны выбирать, с кем хотят общаться, и время от времени кто-нибудь обязательно забирается на плоскую вершину большого валуна у пруда, чтобы посидеть там. Когда они подобным образом находят безопасный способ начать взаимодействовать с миром, это помогает им выйти из своего замкнутого состояния. Через неделю или две к участникам начинает возвращаться любопытство, и они начинают исследовать остальную часть сада. Это, в свою очередь, открывает множество возможностей для собирательства: в частности, очень популярна дикая земляника.

Примерно через шесть недель у большинства участников улучшается качество сна, повышается физический и умственный тонус. Их показатели по рейтинговой шкале, определяющей ощущение своих возможностей и эмоциональной устойчивости, также демонстрируют определенное улучшение. Они способны дольше заниматься садовыми работами, что помогает снять мышечное напряжение, от которого страдают многие из них. Частично их состояние внутренней рассогласованности обосновано тем, что они уже давно перестали прислушиваться к предупреждающим сигналам своего тела. Теперь же им рекомендуется настраиваться на них и делать перерывы, когда они чувствуют усталость.

Многие садовые работы имеют однотипный, повторяющийся характер, что позволяет участникам обрести чувство ритма. Когда это происходит, разум, тело и окружающая среда могут объединиться и функционировать в гармонии. Вхождение в так называемое «состояние потока» восстанавливает силы сразу на нескольких уровнях.

Оно усиливает функционирование парасимпатической системы и оздоравливает мозг за счет повышения уровня целого ряда антидепрессивных нейротрансмиттеров, таких как эндорфины, серотонин и дофамин, а также за счет повышения уровня BDNF. В совокупности это дает приятную и расслабленную сосредоточенность.

Состояние потока было впервые описано психологом Михаем Чиксентмихайи в 1980-х годах, когда он проводил исследование характеристик эмоционально удовлетворяющей работы. Он определил, что спортсмены, художники, музыканты, садоводы, ремесленники и многие другие занимаются деятельностью, в которой они могут попасть в так называемую «зону» и почувствовать себя единым целым с тем, что они делают. В результате, как описывает Чиксентмихайи, «эго отпадает. Время летит незаметно. Каждое действие, движение и мысль плавно вытекают из предыдущего»[315]. Поток возникает не при всех ритмичных действиях, поскольку, если они захватывают человека недостаточно, ум все еще может размышлять о других вещах. Чиксентмихайи установил, что состояние потока с большой долей вероятности будет возникать при совпадении навыков и задач, когда задача является ни слишком легкой, ни слишком сложной.

Технологии проникают в нашу жизнь и задают ее темп. Возможно, трудно найти свой ритм, когда вам приходится ждать ответа компьютера или когда сеть работает вяло. Но если вы работаете руками или используете свое тело для выполнения какой-либо задачи, то здесь нет посредника, вы находитесь в прямой связи с материальным миром и можете сами задавать темп. Люди часто описывают приятное чувство, когда они «теряют ощущение себя», полностью погружаясь в какую-либо деятельность. Такое состояние естественности и непринужденности возникает из-за того, что состояние потока сопровождается замедлением активности в префронтальной коре – феномен, известный как временная гипофронтальность. Это означает, что пока она длится, мы меньше занимаемся самоанализом. Хотя нам всем нужно время, в течение которого мы чувствуем себя свободными от самокритики и осуждения, для тех, кто страдает депрессией и тревогой, такие периоды приносят особое облегчение, поскольку цепи самоконтроля, связывающие лобную кору с миндалиной, в этих условиях гиперактивны. По мере восстановления связей со своим телом и чувствами участники программы в Алнарпе все больше начинают соприкасаться и с более глубокими, непроработанными эмоциями, связанными с определенными аспектами их прошлого, которые они ранее не могли признать. Некоторые способны выразить эти чувства на групповых занятиях или индивидуальных встречах со своим терапевтом, другие же удаляются в укромные уголки сада, где незаметно и неслышно могут дать волю своим эмоциям.

После этой стадии эмоционального катарсиса начинается новая фаза, в которой символическое значение садоводства выходит на первый план, выводя садовую терапию на новый уровень[316]. У каждого человека эта фаза начинается по-разному, в зависимости от истории его жизни и конкретных проблем. Уход за саженцами может помочь кому-то осознать, как мало он заботился о себе. Выдергивание сорняков, например, стимулирует внутренний процесс избавления от токсичных чувств, а работа с компостной кучей укрепляет веру в то, что хорошее может следовать за плохим. Терапевты понимают, что многое из этого происходит на бессознательном уровне, и помогают людям выразить свой опыт словами.

Последние несколько недель программа в Алнарпе уделяет больше времени групповым занятиям. Фокус смещается на социальное общение, и к этому моменту участники, как правило, уже готовы справиться со взаимодействием с окружением. Последующее исследование[317] показало, что год спустя более 60 процентов участников вернулись к какой-либо работе или учебе, а их визиты к семейному врачу сократились в среднем с тридцати в год до пяти. Поскольку проект помогает людям, находящимся в длительном отпуске по болезни, вернуться на работу, модель Алнарпа была признана муниципальным советом как экономически эффективное вмешательство и поддержана.

Анна Мария Палсдоттир, один из ведущих специалистов сада Алнарпа, подготовила исследование под названием «Путь к исцелению»[318], основанное на подробных интервью с участниками как во время лечения, так и через три месяца после него. Оно показало, что «безусловное» принятие природы было для них чрезвычайно важным с терапевтической точки зрения. Чувство безопасности позволило им пройти через свои эмоциональные переживания и избавиться от них. Когда страх быть отвергнутым, а также чувства вины и стыда сильны, при общении с людьми трудно позволить себе быть уязвимым. Поиск безопасного контейнера для вмещения чувств в природе может стать началом процесса, который в конечном счете поможет людям перейти к более углубленной разговорной терапии.

Проводя время среди природы, участники узнают, «что всему свое время». Они приходят к пониманию того, что, когда жизнь становится чрезмерно напряженной, ей начинает не хватать смысла, и что пауза не означает потерю времени, если она приносит с собой более глубокую связь с жизнью. Одна женщина рассказала о том, как простое наблюдение за «мини-миром, который движется в своем собственном темпе», породило чувство «счастья, которого вы никогда не найдете в больнице». У саженцев, деревьев и камней жизненные циклы намного короче и намного длиннее, чем у нас. Спектр времени, который можно пережить в саду, является важной частью терапевтического эффекта.

Дональд Винникотт однажды написал[319] о том, что срыв может стать прорывом. Причина, по которой происходит срыв, заключается в том, что стратегии преодоления и психологические защиты, которые служили нам до сих пор, перестают работать и начинают сами по себе превращаться в проблему. Необходимо выработать новое отношение к жизни, и тогда забота о растениях может научить нас, как жить. Кому-то, например, уход за садом может помочь раскрыть чувство сострадания к себе. Таким образом, чувство неудачи и резкая самокритика, сопровождающие депрессию, начинают смягчаться. Через три месяца после завершения программы Палсдоттир обнаружила, что все участники изменили свой образ жизни. Они научились понимать свои собственные ритмы отдыха и восстановления и каждую неделю находили возможность проводить время на природе. Некоторые отправлялись на длительные прогулки, другие начали заниматься садоводством дома, а некоторые приобрели земельные участки.

* * *

Садоводство можно понимать как форму пространственно-временной медицины. Работа на открытом воздухе помогает расширить наше ощущение ментального пространства, а циклы роста растений могут изменить наши отношения со временем. Есть старый каламбур, который однажды процитировала Сьюзен Зонтаг: «Время существует для того, чтобы все не происходило одновременно… а пространство существует для того, чтобы все это не происходило с нами»[320]. Когда мы больны, верно и обратное. Депрессия, травма и тревога – все это сужает наши временные горизонты и ментальное пространство. Чувства безнадежности и страха сжимают будущее. Прошлое и настоящее в большей или меньшей степени сливаются воедино из-за зацикленности на старых обидах, а обращенность ума вовнутрь означает, что нам кажется, что «все» происходит с нами.

Переживание «медленного времени» играет важную роль в противодействии этому. Медленное время не означает, что вы делаете что-то медленнее. Люди, страдающие от эмоционального выгорания и депрессии, значительно замедлились и тем не менее не восстановились. Медленное время вступает в живую связь с настоящим. Карл Юнг сам развивал этот опыт, проводя время в своей башне на берегу озера в Боллингене. Здесь, в отсутствие электричества, он соединялся с естественными ритмами жизни. Он писал по утрам, а затем, после сиесты, работал на открытом воздухе; ухаживал за своей картофельной грядкой и кукурузным полем, а также рубил дрова[321]. Во время войны он обрабатывал больше земли. Помимо кукурузы и картофеля, он выращивал бобы, пшеницу и мак для получения масла. Эти занятия всегда восстанавливали и освежали его, «ибо именно тело, чувства, инстинкты связывают нас с землей»[322]. Благодаря тому, что он обосновался на природе, Юнг ощущал огромную взаимосвязь жизни: «Временами мне кажется, что я рассеян по ландшафту, распределен внутри вещей, что я сам живу в каждом дереве, в плеске волн, в облаках и животных, которые приходят и уходят, в чередовании времен года». Для Юнга такие переживания были способом получить доступ к «человеку, которому два миллиона лет, живущему в каждом из нас».

Гуру «зеленой активности» Джулс Претти, профессор экологических и социальных наук в Университете Эссекса, считает, что подобный иммерсивный опыт является наиважнейшим даром, который природа может предложить нашему психическому здоровью: спокойное наблюдение и медленное слушание питают и оживляют нас. Современный образ жизни, однако, оставляет нам мало возможностей для такого рода погружения, хотя многие люди ищут его в свободное время, уходя на пешие прогулки, занимаясь рыбалкой, наблюдением за птицами или садоводством.

Команда Претти провела исследование, которое показало, что время, проведенное на природе, не только позволяет восстановиться после стресса, но и повышает устойчивость человека к последующим стрессам[323]. Другими словами, это повышает жизнестойкость человека. Их исследование, проведенное среди садоводов-любителей, показало, что самочувствие у тех намного лучше, чем у людей, которые садоводами не являются. Уход за своим участком помог им снизить уровень напряженности, гнева и замешательства[324]. Всего одной тридцатиминутной сессии в неделю оказалось достаточно, чтобы значительно улучшить настроение и самооценку.

* * *

Взять земельный участок – значит пустить корни. Это долгосрочное обязательство, которое требует значительных эмоциональных и физических вложений. Участки все еще измеряются в древней англосаксонской системе в перчах и обычно имеют размер около пяти перчей, что составляет примерно 125 квадратных метров. Многие владельцы земельных участков тратят на садоводство от шести до восьми часов в неделю летом и около двух часов зимой. Цифры показывают, что, если человек не бросает садоводство в первые два года, он, как правило, так и будет им заниматься.

На окраине города, недалеко от того места, где я живу, есть несколько участков, затерянных в поле недалеко от железнодорожной дороги. Словно лоскутное одеяло зеленого и коричневого цветов, это пространство представляет собой типичную сборную солянку из единообразия и индивидуальности. Пригоршня небольших сараев, баки для компоста, ящики для фруктов и жерди для фасоли создают ощущение вдумчивого, бережного труда. Летом участки изобилуют овощами, но некоторые садоводы выращивают и цветы – облака розового и фиолетового душистого горошка и свечи ярко-желтых подсолнухов.

Дороти – одна из здешних владельцев земельных участков. Ей чуть за тридцать, у нее стройная фигура и длинные светлые волосы, делающие ее похожей на эльфа. Она рассказала, что считает себя частью поколения, которое возвращается, по ее выражению, «к низкотехнологичным вещам». Она имеет в виду пробуждение в обществе, когда «люди начинают понимать, что если все делается за них, то это не приносит им счастья». Списки очередников на получение земельных участков, как известно, довольно длинные, и Дороти ждала несколько лет. Когда ее очередь наконец подошла, она была беременна своим первым ребенком, сыном по имени Робин. Изначально было решено, что участок будет ее личным проектом, а не проектом ее мужа, и они оба задавались вопросом, не слишком ли много она должна взвалить на себя в тот момент, но после всего ожидания она не могла упустить такую возможность.

Участок, который выделили Дороти, был в запустении и полон сорняков. Сначала у нее упало сердце, но она обратилась за помощью к другу, который вспахал его своим трактором. С тех пор она работает над улучшением почвы, готовя компост и внося его в землю. Одной из ее первых посадок была яблоня, затем пришла очередь клубничной рассады, так что теперь примерно пятую часть участка занимает клубника.

Участок окружает живая изгородь – разросшиеся дубы и боярышник, и он кажется тихим и уединенным. Это идеальное место для Дороти и двух ее детей – там она чувствует, что они будут в безопасности, даже если случайно заблудятся. Но они редко бродят за пределами участка: младшая сестра Робина, Поппи, любит ползать и есть клубнику, пока Дороти занимается прополкой, а Робин играет со своим экскаватором на небольшом участке, который она отгородила для него палками.

Независимо от того, какого мы возраста, садоводство может быть формой игры. Винникотт описал психологическое значение способности играть следующим образом: «Именно в игре и только в игре ребенок <…> способен творчески проявиться и <…> только в творчестве личность находит себя». В этом смысле игра – отнюдь не отвлекающее занятие или развлечение, как может показаться; это восстановительная деятельность, которая в высшей степени наполнена смыслом. Все это, безусловно, относится и к Дороти, которая обнаружила, что «если в вашей жизни происходят по-настоящему важные события, вы можете понять их через сад».

Часть этого эффекта поддержки для Дороти заключалась в возвращении к своему детству. Она поделилась воспоминаниями о том, как бывала со своим отцом на его участке. Временами он катал ее на тачке, и она вспоминала, как «использовала ревень в качестве зонтика». Летом они с сестрой устраивали грядки под зарослями ревеня. Однажды они там заснули, и отец нашел их, свернувшимися калачиком, в тени гигантских листьев.

Перед домом у Дороти и ее мужа есть только крошечное открытое пространство, и она считает, что присматривать за Робином, «физически очень развитым» маленьким мальчиком, намного проще на участке. Все там чрезвычайно дружелюбны, поэтому у детей всегда есть готовый «запас» бабушек и дедушек. Она сама завела несколько друзей, и ей нравится, что в садоводстве отсутствует конкуренция, поэтому так легко попросить совета и обменяться идеями. Но хотя садоводство может быть компанейским и социальным занятем, для Дороти важно, чтобы этой социальности было не слишком много. Но, как правило, люди все же больше заняты своими делами, так что у Дороти достаточно времени для того, чтобы проводить его в одиночестве.

Рождение ребенка – одно из самых жизнеутверждающих и творческих переживаний, однако оно также является одним из самых изнуряющих и энергозатратных. После появления Поппи Дороти решила бросить работу и полностью посвятить себя материнству. Примерно шесть месяцев спустя она заметила, что каждый день плачет. У нее начался «спад», и ей прописали антидепрессанты, которые она какое-то время принимала. Труднее всего ей давалась борьба с потерей самоуважения: «Ты мама, ты не зарабатываешь никаких денег, и это немного унизительно».

Земельный участок помог ей выбраться из этой нисходящей спирали. В частности, она открыла для себя, что установленные природой временные рамки с их «окном возможностей» являются хорошим противоядием от прокрастинации. Как она объяснила: «Сад дает вам цель и расписание. Это дисциплинирует вас, держит в тонусе». Такого не было в случае с другими видами деятельности. «Если я шью лоскутное одеяло, оно может годами лежать в ящике стола – импульса нет».

Под влиянием силы тяжести земного календаря Дороти как-то посадила чеснок в землю всего за час, который у нее был до того, как ей нужно было забрать Робина из детского сада. «Шел проливной дождь, но я все равно сделала это и наслаждалась от нахождения среди природы. Была такая плохая погода, что мне просто было уже смешно из-за того, чем я занимаюсь, но в то же время я испытала настоящее чувство удовлетворения, высадив все в землю». Сад также дал ей ощущение собственного места: «Это не где-то у нас в доме, это мое личное пространство». Это чувство «побыть вдали» важно для нее. Время в саду Дороти считает «более позитивным, чем простой отдых, потому что я при этом делаю что-то полезное». Дома она постоянно оценивает, насколько хорошо справляется с хозяйством, а это значит, что она постоянно наводит порядок и убирает за детьми. В доме неизбежно почти сразу же, как что-то сделано, возникает новый беспорядок; но в саду грязь – это не грязь, а плодородная почва. Как выразилась Дороти: «Вы не можете требовать от сада идеального порядка, но в этом и плюс. Здесь вы не чистите грязь, вы с ней работаете».

В отличие от уборки пылесосом и сбора игрушек по дому, Дороти получает от сада весьма ощутимую выгоду. В прошлом году она вырастила «огромный лук-порей», а также множество других продуктов, таких как мангольд, свекла и тыква. Как она выразилась: «Иметь возможность что-то сажать, выращивать, собирать урожай и кормить этим себя и своих детей чрезвычайно приятно». Нейробиолог Келли Ламберт считает, что наша вера в способность самостоятельно формировать свою жизнь зависит от способности формировать свое физическое окружение. Когда действия приводят к результату, который мы можем видеть, чувствовать и осязать, мы начинаем больше чувствовать свою связь с окружающим миром и возможность своего контроля над ним. «В нашем стремлении выполнять меньше физической работы, чтобы приобрести то, что хотим и в чем нуждаемся, мы потеряли нечто жизненно важное для нашего психического благополучия», – пишет она.

По словам Ламберт, наш мозг настроен на управление окружающей средой. Когда возможностей для этого не хватает, наше чувство подвластности мира ослабевает, и мы становимся более уязвимыми к депрессии и тревоге. Ее эксперименты на крысах продемонстрировали, что, когда им приходится прилагать усилия для добывания пищи, а не просто пассивного ее потребления, они проявляют больше решимости, сталкиваясь с препятствиями. Она называет это явление «выученной настойчивостью»[325]. Подобное свойство у людей, по ее мнению, приводит к появлению у нас чувства оптимизма по поводу нашей способности влиять на собственные жизненные ситуации. Это контрастирует с «выученной беспомощностью», которая предполагает, что мы ощущаем себя во власти внешних событий. Она считает, что нам нужны постоянные стимуляторы или напоминания о том контроле, которым мы обладаем, поскольку это активным образом влияет на физиологию и химический состав того, что она называет «цепочкой вознаграждений за усилия».

Ламберт пришла к убеждению, что работа руками жизненно важна для здоровья, и указывает, что большая часть человеческого мозга специально заточена под действия руками. Существует много различных видов деятельности, требующих ручного труда, но преимущество садоводства, считает Дороти, в том, что здесь вы не можете откладывать на потом.

Ламберт также считает важным такой фактор, как непредсказуемость. Нам приходится планировать различные исходы в процессе, который она называет «тренировкой на случай непредвиденных обстоятельств»[326].

В то время как в наши дни при лечении стресса уделяется большое внимание развитию способности быть в настоящем моменте, нам столь же необходимо развивать ориентацию на будущее. Когда-то в древние времена люди впервые начали планировать будущее и верить в результаты своих усилий по возделыванию земли. В саду всегда есть что-то, что можно планировать или чего можно с нетерпением ждать. Когда заканчивается один сезон, начинаются работы для следующего периода. Позитивные чувства предвкушения способствуют ощущению непрерывности жизни, что оказывает на нас стабилизирующее воздействие. В прошлом году Дороти дала Робину вырастить тыкву на своем участке. «Это было грандиозно, – говорит она мне. – Я не могу передать вам, сколько удовольствия мы получили от этого. Он был так горд, когда нес ее из машины, и его отец сказал: “Какая большая!”» Они сохранили часть семян, чтобы Робин мог вырастить еще тыкв в следующем году.

Чувство гордости, которое Дороти испытывает за то, что самостоятельно выращивает пищу, и которое она увидела у своего сына, она называет «более чистым». Садоводство, по ее мнению, не столь сильно связано с тщеславием, поскольку «это не только вы – это вы и планета». Едва произнеся это, Дороти тут же воскликнула: «Нет, это вселенная, потому что речь ведь идет и о солнце, и о земле». Она также говорила о том, что лежит далеко за пределами человеческого времени. «Я не религиозна, – сказала она, – но от всего этого я получаю что-то духовное».

Юнг писал: «Человек чувствует себя изолированным в космосе. Он больше не связан с природой и утратил свое эмоциональное участие в природных событиях, которые до сих пор несли в себе для него символическое значение»[327]. Чувство духовной вовлеченности, подобное тому, что описала Дороти, – это то, что признают многие садоводы, однако его порой трудно выразить в словах. Это привело к тому, что подобными переживаниями при проведении исследований, посвященных благотворному воздействию садоводства, пренебрегали. Джо Семпик, социолог, специализирующийся на изучении садовой терапии, утверждает, однако, что их необходимо принимать во внимание, поскольку они привносят чрезвычайно важное чувство смысла и цели в жизнь людей[328].

Ощущение единства с миром может быть мимолетным, но оно остается в сознании, становясь ценным поддерживающим ресурсом. Дороти рассказала о подобном опыте, который произошел с ней во время ее «спада». Какое-то время ей не удавалось попасть на участок, но как раз перед крестинами Поппи она пошла проверить, как там дела. К своему изумлению, она увидела, что ее участок почти полностью покрыт маками, стоявшими в полном цвету. Годом ранее их не было и в помине, но, как она мне сказала: «Должно быть, они все это время сидели в земле». Множество пурпурных цветов – маки для Поппи[329] – что могло быть лучше? И она нарвала большие букеты, чтобы принести домой.

Дороти всегда очень болезненно воспринимала мимолетность всего в жизни. И в то лето, сказала она мне, это чувство просто изводило ее – она постоянно ощущала, как ускользает время. Если мы воспринимаем время как череду потерянных мгновений, то все, что мы можем сделать, это горевать об их уходе, но сожалений будет гораздо меньше, если мы начнем думать о них как о части более масштабной истории. Земельный участок Дороти дал ей эту масштабную историю.

12. Вид из больницы

Во многих случаях сады и природа действуют сильнее любых лекарств.

Оливер Сакс (1933–2015)

Тюльпаны просто созданы для того, чтобы стоять в вазе. Они зрелищны, как ни один другой цветок, – и умирают так же элегантно. Мы выращиваем их на наших высоких грядках в огороде: красные, желтые, пурпурные, оранжевые. Они – как парад славы, приветствуют нас, когда мы неуклюже выползаем из зимы, изголодавшись по солнцу.

Каждый год мы пробуем новые сорта, но ничто не может вытеснить наших старых фаворитов: статную апельсиново-рыжую «Балерину», перламутрово-белого с красными язычками «Карнавала в Ницце», экзотического темного «Абу Хасана» и нашего любимца – неотразимо жизнерадостного, красно-желтого «Микки Мауса».

В те дни, когда еще разрешалось приносить цветы в больничные палаты Национальной службы здравоохранения, я пошла навестить близкую подругу, сжимая в руках букет самых ярких тюльпанов, которые я только могла найти в нашем саду. Ее мир перевернулся с ног на голову из-за недавнего диагноза; ей потребовалась серьезная операция, и результат на тот момент был тревожно неопределенным. Она лежала одна в палате и выглядела перепуганной и бледной, но, когда я взмахнула перед ней тюльпанами, широкая улыбка озарила ее лицо. Волна положительных чувств накрыла нас обеих, и, не сводя глаз с леденцовых красок цветов, она радостно воскликнула: «Вау!»

Это был пример силы цветов в действии. Известно, что красивые цветы вызывают искреннюю улыбку – подлинную, непроизвольную улыбку, известную как улыбка Дюшена[330], – которая, в отличие от вежливой улыбки, освещает все лицо и глаза, указывая на неподдельное удовольствие и радость. Такие явления редко становятся объектом исследований, но в 2005 году в Университете Рутгерса, штат Нью-Джерси, была предпринята попытка сделать это. Жаннет Хэвиленд-Джонс и ее коллеги проверили влияние получения цветов в сравнении с получением других сопоставимых подарков. Результаты показали, что тот, кому дарили цветы, улыбался «настоящей улыбкой», и его хорошее настроение длилось дольше.

Не так давно я упала и повредила бедро. Не в силах пошевелиться, испытывая боль, я лежала в ожидании операции. В одночасье я стала гражданином страны больных и неподвижных, в то время как все остальные, в стране здоровых – по крайней мере, мне так казалось, – продолжали жить насыщенной жизнью. В окружении белых стен я чувствовала себя запертой в холодном, больничном пространстве. Мое чувство заточения было бы намного сильнее, если бы не дневной свет, лившийся из окна у моей кровати. В этом отношении мне повезло, хотя сам вид не располагал к особой радости, выходя на грязную стену, выложенную белой плиткой. За этой стеной я могла видеть еще более высокую стену из красного кирпича, где в расщелинах выпавшего раствора росли какие-то растения. Мои глаза неоднократно возвращались к этим крошечным пучкам зелени, будто стремясь найти в них малейшие признаки жизни или надежды. Я был напугана – это был тяжелый перелом, – и, несмотря на все чудеса современной медицины, оставалось еще много неясностей.

За день до того, как мне предстояла операция по замене тазобедренного сустава, друг принес мне открытку с репродукцией картины, и я поставила ее у своей кровати. Это была одна из величайших картин Матисса – «Десерт. Гармония в красном». Окруженная глухими стенами, я жаждала цвета, и этот образ стал моим якорем. Мягкий темно-красный цвет комнаты на картине был пиром для моих глаз; он дал мне отдельный мир, в который я могла войти. Декор из голубых цветов, корзин и вьющихся ветвей говорил мне о красоте и элегантности, а женская фигура, сосредоточенная на своей задаче раскладывания фруктов на блюде, казалась такой уравновешенной и успокаивающе домашней. Еще один элемент картины поддерживал меня – окно, выходящее в сад. Будто самостоятельная картина в картине, этот пейзаж из ярко-зеленой травы, покрытых цветами деревьев и желтых цветов компенсировал вид унылой стены за моим настоящим окном.

* * *

В большинстве больниц, спроектированных во второй половине двадцатого века, приоритет отдавался функциональности, инфекционному контролю и технологиям, что привело к появлению больничного стиля, который вызывает у многих людей чрезмерную тревогу. В большинстве больниц в Великобритании в настоящее время не разрешают приносить больным цветы в качестве меры предосторожности против бактериального заражения[331]. В самих зданиях, как правило, отсутствует дневной свет, зелень и свежий воздух – что является источником дополнительного стресса как для пациентов и их семей, так и для персонала. Эмоциональные потребности людей, поступивших в больницу, стали игнорироваться, природные элементы часто рассматриваются либо как неуместные, либо как угрожающие. В отличие от заключенных, которые имеют право каждый день проводить время на свежем воздухе, пациентам больниц, даже находящимся на длительном лечении, этого не позволено.

Свежий воздух и дневной свет полезны для психического здоровья, но, кроме того, согласно недавним исследованиям, они также являются «забытыми антибиотиками» – светлые и просторные больничные палаты ассоциируются с более короткой госпитализацией[332] и низким уровнем инфицирования.

Британский общественный деятель Флоренс Найтингейл еще в девятнадцатом веке признавала эти полезные для здоровья факторы. Она считала, что больничные палаты нуждаются в большом количестве естественного света и хорошей циркуляции свежего воздуха. Она также заметила, что те пациенты, которых вывозили в креслах-каталках на улицу, быстрее выздоравливали. После своего опыта ухода за больными во время Крымской войны Найтингейл написала: «Я никогда не забуду восторг больных лихорадкой от букета ярких цветов. Я помню (в моем собственном случае), как мне прислали букет полевых цветов, и с этого момента я быстрее пошла на поправку»[333]. Это написано в ее заметках по уходу за больными, опубликованных в 1859 году, содержание которых ясно показывает, что она понимала, какое влияние имеет окружение пациентов на их физическое исцеление. «Люди говорят, что это действует только на разум, – продолжает она. – Это не так. Это влияет и на весь организм тоже. Пусть мы не так много знаем о том, как именно на нас влияют форма, цвет и свет, однако можно сказать совершенно точно, что они оказывают на нас реальное физическое воздействие».

Она была свидетельницей страданий пациентов, которых выхаживали в избах, где они видели только следы от сучков на деревянных стенах. Цветы и прикроватные окна, по ее мнению, могли бы стать важным источником эстетической подпитки пациента. Но она видела, как медсестры отказывались принести пациентам «стакан срезанных цветов или растение» по причине «негигиеничности», и наблюдала, как тяга больных к цвету и разнообразию отвергалась медсестрами как «фантазии». Будучи женщиной рациональной и далекой от каких-либо измышлений, она была убеждена, что эти желания пациентов прямо указывали на то, что могло способствовать их выздоровлению.

Это направление мыслей Флоренс Найтингейл в настоящее время переживает свое возрождение. Все чаще признается, что окружающая среда не должна рассматриваться как нечто отдельное от лечения, но является его фундаментальной частью и как таковая нуждается во внимании. Так, Британская медицинская ассоциация в 2011 году выпустила новый сборник методических принципов, где содержится призыв к повышению психологической ориентированности при проектировании больниц[334], а также есть рекомендация, чтобы при всех новых больницах был сад.

Ряд научных исследований способствовал созданию доказательной базы относительно влияния природных факторов в различных клинических условиях[335]. Исследования проводились в отделении интенсивной терапии сердца, отделении бронхоскопии и ожоговом отделении. Роджер Ульрих, ведущий психолог, провел первое исследование такого рода под названием «Вид из окна может повлиять на восстановление после операции» в 1984 году[336]. Источником вдохновения для него послужил опыт с деревом за окном во время детской болезни. Исследование проходило в небольшой больнице в Пенсильвании, в нем участвовали две группы пациентов, выздоравливающих после операции на желчном пузыре. У одной группы окна выходили на группу лиственных деревьев, в то время как другой приходилось смотреть на коричневую кирпичную стену. Пациенты с видом на деревья чувствовали себя лучше; у них был низкий уровень стресса, более позитивное настроение, им требовалось меньше обезболивающих, и они выписывались в среднем на день раньше. Исследование также показало, что медсестры фиксировали гораздо меньше жалоб от пациентов с видом на деревья.

Скептик может задаться вопросом, могут ли другие формы отвлечения внимания, такие как просмотр телевизора во время пребывания в больнице, привести к подобному эффекту. Из результатов недавнего исследования, проведенного командой из Университета Канзаса, следует, что нет. У всех пациентов, участвовавших в эксперименте, был телевизор, однако у половины из них рядом с кроватью, кроме того, стояло цветущее растение. В общей сложности девяносто пациентов после операции по удалению аппендикса были случайным образом распределены по палатам[337]. В период восстановления после операции пациенты с цветами сообщали о лучшем настроении и меньшей тревожности, у них наблюдались более низкие показатели кровяного давления и частоты сердечных сокращений. Потребление ими обезболивающих препаратов также значительно снизилось. Это привело исследователей к выводу, что цветущие растения являются «недорогим и эффективным лекарством для пациентов, выздоравливающих после операции». Кроме того, участники исследования интерпретировали присутствие растений как признак того, что больница была местом заботы; другими словами, присутствие зелени и цветов способствовало таким чувствам, как доверие и уверенность.

Все преимущества, которые может дать природа нашему здоровью, рассмотренные в предыдущих главах, безусловно, соответствуют результатам этих исследований, но в контексте больницы особенно важно то, что такие базовые эмоции, как надежда и страх, могут существенно повлиять на переживание болезни, а иногда и на ее исход. Наличие садов и цветущих растений является признаком ухоженного места, что срабатывает как своеобразный «эффект плацебо»[338]. Термин «плацебо» означает «доставлять удовольствие» и используется для обозначения контрольных таблеток без явных лечебных свойств для имитации лекарственного средства при испытаниях лекарств, а также для наименования позитивных ожиданий, возникающих в результате чуткого взаимодействия с медицинским персоналом. В то время как реакция на плацебо полностью основана на чувствах и убеждениях, эффект, который оно производит в мозге, абсолютно реален. Это включает в себя высвобождение эндогенных эндорфинов, которые повышают настроение, успокаивают и снимают боль. Считается, что и другие позитивные качества здания оказывают аналогичный эффект, поэтому писатель и архитектор Чарльз Дженкс, основатель благотворительной организации, которая строит «Центры Мэгги по уходу за больными раком» в Великобритании, говорит об «эффекте дизайнерского плацебо»[339]. Центры Мэгги, которыми управляют неравнодушные и приветливые волонтеры, служат в качестве противоядия тому, что Дженкс называет «больничными фабриками». Они спроектированы разными ведущими архитекторами, поэтому эстетика каждого из них отличается друг от друга, но все они максимизируют эффект плацебо за счет использования света, красоты, уюта и садов.

Когда мы болеем, вся искусственность и притворство жизни исчезает. Мы возвращаемся к основам – черно-белой версии мира, – в которой вещи быстро помечаются как хорошие или плохие, безопасные или опасные. То, что кажется безобидным для спокойного ума, может представляться совершенно иначе в условиях стресса. Если мы в тревоге, то при малейшем намеке будем проецировать всякие страшные вещи на окружающую нас среду. Исследование Ульриха о влиянии искусства на больничную среду[340] подтверждает, до какой степени тщательно должны быть подобраны в ней изображения. Он обнаружил, что за пятнадцатилетний период пациенты одной из шведских психиатрических больниц нападали и повреждали только абстрактные картины, но никогда – те, которые изображали природные пейзажи. Еще одно исследование, проведенное среди пациентов, выздоравливавших после операции на сердце[341], показало, что абстрактное искусство оказывает не столь успокаивающее воздействие, как картины природного мира, и, в частности, одно изображение, содержащее прямые линии, оказалось определенно стрессовым, возможно, из-за того, что оно способствует ощущению замкнутости и ограниченности.

Ульрих также приводит пример полуабстрактной инсталляции из больших, угловатых, птицеподобных форм, отлитых из металла[342], которая была заказана для центра лечения рака. Никто, участвовавший в планировании Птичьего сада, как его называли, не заметил ничего потенциально угрожающего в формах скульптур, но вскоре после их установки это стало очевидным. Более 20 % пациентов сообщили о негативной реакции на них: не просто о неприязни к ним – некоторые люди воспринимали их как враждебные и угрожающие. Скульптуры усиливали страх некоторых людей перед раком, и спустя совсем немного времени их пришлось удалить.

* * *

Скульптуры Птичьего сада являются примером того, насколько на наш жизненный опыт влияет процесс воображаемой проекции. В девятнадцатом веке немецкий философ Роберт Фишер дал этому явлению название «Einfühlung»[343]. «Einfühlung» означает «эмпатия», и Фишер придумал это слово, чтобы отразить то, как мы не прокладываем, но «про-чувствуем» свой путь в окружающий нас мир с помощью того, что, по его мнению, было формой «кинестетической», или внутренней, симуляции. Фишер намного опередил свое время. Тогда преобладала модель мозга, согласно которой считалось, что мозг всего лишь пассивно регистрирует то, что мы видим, – так же, как это делает камера. Теперь мы знаем, что это не так. Мозг имитирует действия и движения по мере того, как мы наблюдаем за ними. Этот сложный процесс возникает в результате деятельности специальных клеток, называемых зеркальными нейронами. Эти нейроны находятся в частях коры головного мозга, ответственных за двигательные функции, и, когда мы наблюдаем за движением, они срабатывают так, как если бы мы сами совершали эти движения; все, чего не хватает, – это команды мышцам для их выполнения. Фишер думал об “einfühlung” как о процессе «внутреннего подражания», чем она более или менее и является.

Зеркальные нейроны бывают разных типов, и они играют важную роль в восприятии и отражении выражения лица, что необходимо, прежде всего, для формирования связи между матерью и младенцем. Они также способствуют развитию нашей способности к сопереживанию. Большая часть исследовательского интереса к ним до сих пор была сосредоточена именно в этих областях, но недавние работы показали, что клетки зеркальных нейронов принимают гораздо более широкое участие в том, как мы воспринимаем наше физическое окружение. Возможно, это не так уж удивительно, поскольку выживание охотников и собирателей зависело от способности обнаруживать едва заметные движения в окружающем ландшафте. Итальянский нейробиолог Витторио Галлезе, возглавляющий одну из основных исследовательских групп, специализирующихся на изучении зеркальных нейронов, описал, что заставить эти нейроны работать может «сосновая шишка, падающая на садовую скамейку в парке, или капли, летящие на листья растения во время дождя»[344].

Процесс внутренней симуляции означает, что мы воспринимаем окружающую среду так же, как читаем язык тела. Этот феномен объясняет, почему мы можем получать викарное удовольствие от окружающих нас вещей и испытывать чувство сопереживания по отношению ко всем аспектам природного мира. Очарование наблюдения за летящей птицей, когда она скользит по воздушному потоку, заключается в том, что мы отчасти скользим вместе с ней. Поскольку этот опыт активно моделируется внутри нас, мы можем проецировать себя на птицу, как будто сопровождаем ее в полете.

Эффект от наблюдения за движениями в природе, когда мы больны и слабы, не так уж сильно отличается от очарованности младенцев, способных бесконечно глядеть на движущиеся объекты, такие как детские мобили или качающиеся ветви. Это также означает, что, когда тело немощно и ограничено в физических движениях, двигательные части мозга все еще можно стимулировать различными приятными способами.

Когда великий невролог Оливер Сакс работал в больнице Бет Абрахам на Манхэттене, он регулярно водил своих пациентов через дорогу на прогулки в Нью-Йоркский ботанический сад. При хронических неврологических заболеваниях для Сакса были особенно важны два вида немедикаментозной терапии: музыка и сады, поскольку, писал он, оба они оказывают «успокаивающий и организующий эффект на наш мозг»[345]. Он заметил, что пациенты с неврологическими расстройствами, такими как болезнь Паркинсона и Туретта, иногда могут получить временное облегчение от своих симптомов в окружении природной среды. Существуют и другие состояния, при которых природное окружение позволяет успокоить и сосредоточить ум – например, при болезни Альцгеймера[346] и синдроме дефицита внимания (СДВГ)[347]. Вероятно, наша врожденная неврологическая реакция на природу проявляется более отчетливо при нарушениях нервной системы. В любом случае Сакс верил, что мозг определенно изменяется в результате такого воздействия.

«Влияние природы на здоровье, – писал он, – носит не только духовный и эмоциональный, но и физический и неврологический характер. У меня нет никаких сомнений, что ее воздействие производит глубокие изменения в физиологии мозга, а возможно, даже в его структуре».

Мнение Сакса подтверждается результатами некоторых исследований. Например, было обнаружено, что цветущие растения и условия сада изменяют электрическую активность мозга за счет повышения уровня альфа-волн[348]. Альфа-ритм – это форма неврологического питания; он поднимает настроение за счет высвобождения успокаивающего, антидепрессионного нейротрансмиттера серотонина.

Обстановка в помещении, как правило, статична и неизменна, в то время как нервная система приспособлена к восприятию различий и изменений. Нам нужна сенсорная стимуляция; это одна из тех вещей, которая помогает нам чувствовать себя живыми, однако должно существовать оптимальное состояние между чрезмерной и недостаточной стимуляцией. Например, шум ветра в деревьях или тихое течение воды успокаивают, так как в пределах предсказуемого диапазона они бесконечно изменчивы.

Визуальные паттерны, которые мы находим в природе, также обеспечивают мягкую форму стимуляции мозга. Естественные формы демонстрируют тип геометрии, известный как «самоподобие», в котором узоры повторяются в разных масштабах, как вариации на тему. Фрактальный рисунок, как известно, наиболее четко, пожалуй, представлен в структуре дерева. Все различные части дерева, от жилок в листе до стеблей и корней, имеют схожий рисунок ветвления, и все же каждый слегка отличается. Мозг, по сути, является органом, ищущим закономерности, ему необходимо быстро делать прогнозы на основе огромного массива поступающей сенсорной информации. Фрактальный рисунок облегчает задачу мозга[349], поскольку в нем присутствует сильный элемент предсказуемости, так что зрительная кора с первого взгляда может заполнить существующие пробелы и собрать более масштабную картину.

Такого рода узоры создают естественные пейзажи, способствующие так называемой «беглой визуальной обработке»[350]. Это означает, что мы можем расслабленным взглядом окинуть окружающую среду и охватить ее всю, сделав минимальное количество фиксаций глаз. Голландский экологический психолог Агнес ван ден Берг из Вагенингенского университета изучает фракталы и считает, что они в значительной степени определяют то спокойствие, которое мы испытываем на природе. Она объясняет, что построенная среда полна неправильных, угловатых форм, и исследования показали, что, когда мы их сканируем, нашим глазам требуется выполнить гораздо больше фиксаций, чтобы сопоставить визуальную информацию. Мы не осознаем, что наши глаза делают это, однако при этом процессе все равно используется больше энергии для обработки того, что мы видим. Напротив, природа менее сложна для интерпретации – или, как выразилась Ван ден Берг, «природа легко ложится на ум». Когда тело болеет или когда наш энергетический уровень понижен, сенсорная стимуляция должна быть на правильном уровне, ни слишком большой, ни слишком малой, и мягкие формы природы как нельзя лучше для этого подходят.

* * *

Природа может также пробудить нашу эмоциональную жизнь. Как бы много мы ни понимали о неврологическом воздействии на нас естественных стимулов, этот аспект во многом остается загадкой, будучи зависим от нашего душевного состояния. Бывают моменты, когда мы смотрим, но не видим, и слушаем, но не слышим. Мистик, художник и поэт Уильям Блейк понимал, что наше восприятие мира во многом зависит от восприимчивости ума. Он писал: «Дерево, которое у одних вызывает слезы радости, в глазах других – всего лишь зеленая штука, преграждающая путь»[351].

Писательница Ив Энслер описала необычный случай взаимодействия с деревом, который произошел у нее, когда она попала в больницу[352]. Поначалу, как и писал Блейк, дерево за ее окном было не более чем «зеленой штукой», стоявшей у нее на пути. У Энслер только-только обнаружили большую раковую опухоль в матке, и она чувствовала себя очень плохо. В книге «Тело мира» (“Body of the World”) она рассказывает, как прибыла в больницу в состоянии полного изнеможения. Ее комната была обнадеживающе красивой и чистой, но вид из окна был не таким радостным; его закрывало растущее во дворе дерево. Слишком слабая, чтобы смотреть фильм или звонить подруге, все, что она могла делать, это лежать на кровати и смотреть на это дерево. Она думала, что сойдет с ума от скуки, и дерево раздражало ее. Она пишет: «Я выросла в Америке. А значит, все мои ценности заключались в будущих устремлениях, в мечте, в том, чтобы быть производительной. Нет настоящего времени. Нет ценности в том, что есть, – только в том, что можно сделать, или в использовании того, что уже существует». При таком мышлении дерево имеет ценность только в том случае, если его срубить и использовать на дрова. Другими словами, если это мертвое дерево.

Первые несколько дней прошли одинаково и обыденно, глаза Энслер не реагировали на природу. Затем что-то изменилось – она вдруг начала видеть дерево не как препятствующий объект, а живым, причем в деталях: «Во вторник я медитировала, глядя на кору; в пятницу – на зеленые листья, мерцавшие в свете позднего вечера. На несколько часов я теряла себя, свое тело, свое существо, растворившись в дереве». Такая интенсивная близость с деревом была для нее чем-то совершенно новым: «На самом деле лежать на больничной койке и смотреть на дерево, входить в дерево, открывать для себя зеленую жизнь, присущую дереву, было пробуждением. Каждое утро мне не терпелось сосредоточиться на дереве. Я позволяла дереву забрать меня. Каждый день это было по-разному, зависело от света, ветра или дождя. Дерево было моим тонизирующим средством, моим лекарством, гуру, моим обретенным учением». Неизменный компаньон, у которого она могла учиться, дерево вылечило ее от невосприимчивости глаз. К тому времени, когда Энслер начала лечение химиотерапией, она наслаждалась чувством «безумного восторга от нежных белых майских цветов, которые начинали цвести повсюду».

Всю свою жизнь Энслер чувствовала разобщенность со своим телом и с землей. Она подвергалась жестокому обращению как в детстве, так и во взрослом возрасте. Она выросла, не понимая, что ее тело нуждается в заботе. В течение многих лет она жаждала связи со своей матерью, но не могла найти «путь к ней». В результате, идя по жизни, она чувствовала себя «гостьей», а не «жительницей»; но дерево изменило это – просто находясь там и ничего не спрашивая у нее. Каким-то образом, недоступным логическому пониманию, открыв для себя, как можно «населять» дерево, она почувствовала, что заново обрела свою мать.

Не многие люди по своей воле решились бы часами смотреть на дерево, и Энслер, конечно же, никогда не сделала бы этого в обычной жизни, но болезнь заставляет нас остановиться и замедлиться. Тяжелая болезнь требует серьезной перестройки. Водораздел пройден, и жизнь никогда не вернется к тому, что было раньше. Исцеление, которое должно произойти, связано не только с физическим выживанием. Нам нужно решить, что имеет для нас истинное значение, скорректировать наши приоритеты и двигаться вперед по-другому.

Пробуждение Энслер и ее вновь обретенное чувство связи с жизнью переживались ею довольно сильно, но были далеко не уникальны. Недавний обзор фактических данных о людях с онкологическим диагнозом показал, что во время своей болезни многие из них сформировали совершенно новые отношения с миром природы. Кроме того, время, проведенное на природе, помогло им по-новому взглянуть на жизнь.

Когда мы сталкиваемся с болезнью, при наступлении неизбежных изменений важно получать поддержку от других, но в конечном счете мы должны справляться с этими изменениями самостоятельно. Находясь рядом с природой, мы всегда окружены жизнью. Это позволяет нам чувствовать себя «в одиночестве, но не в изоляции», получать уникальную, утешительную форму уединенности.

Когда я брала интервью у Оливии Чаппл, соучредительницы британской благотворительной организации «Сад Горацио» (Horatio’s Garden), она подчеркнула терапевтическую важность одиночества, но не изоляции. «Сад Горацио» создает и поддерживает сады в центрах лечения травм позвоночника по всей Великобритании. За последние восемь лет Оливия Чаппл неоднократно была свидетельницей того огромного чувства утешения, которое прекрасный сад может подарить людям, столкнувшимся с инвалидностью. Несмотря на то что пациенты с травмами позвоночника должны находиться в больнице от шести до двенадцати месяцев, единственными открытыми пространствами, которые ранее были для них доступны, были автостоянки с асфальтовым покрытием.

Дизайнер Клив Уэст создал первый из этой череды садов в Центре лечения позвоночника герцога Корнуолла в больнице Солсбери. Во время своего первого визита на объект он попросил, чтобы его покатали на кровати и на инвалидном кресле. Он был потрясен тем, насколько сильно ощущался каждый маленький бугорок и насколько уязвимым и беспомощным он себя чувствовал. Этот опыт позволил ему по-новому взглянуть на проект.

Предварительная консультация с пациентами показала, что больше всего они хотели бы иметь такое место, куда можно было бы сбежать от больничной обстановки. Всего два слова доминировали в их списке приоритетов: «красиво» и «доступно». Программа реабилитации в основном ориентирована на физические потребности, а не на эмоциональные или социальные, и в соответствии с этим персонал изначально думал о саде как о возможности в максимальном объеме применять физиотерапию. Пациенты, напротив, подчеркивали свою потребность в эмоциональной подпитке. Они жаждали места, где им не нужно было бы «проходить терапию», где они могли бы временно вернуться к чему-то вроде «нормальной» жизни.

Приоритеты пациентов в области красоты и доступности стали центральным лейтмотивом проекта Уэста. Он создал сад, в котором основную структуру обеспечили многолетние растения, среди которых росло множество других, даривших сезонное разнообразие и разноцветье. По одной из сторон сада идет дорожка, вдоль которой растут шпалерные яблони. Летом пациенты могут лежать здесь в кружевной тени, под успокаивающий звук воды, струящейся по длинному каменному ручью, который протекает рядом. Хотя в саду есть теплица, а также некоторые возможности для физиотерапии, он не производит впечатления места, где от вас ждут, что вы будете что-то делать. Это место, которое просто просит, чтобы в нем были. Когда я сидела на одной из длинных волнистых стен из сухого камня, пересекающих сад, и смотрела на зеленый холм, раскинувшийся за ним, я была поражена тем, как легко было забыть, что ты находишься на территории больницы.

Благотворительная организация была основана Оливией, врачом-терапевтом на пенсии, и ее мужем Дэвидом Чапплом, нейрохирургом, но своим существованием обязана их старшему сыну Горацио. В возрасте шестнадцати лет Горацио работал волонтером в отделении травм позвоночника в Солсбери. Его все больше беспокоила нехватка открытого пространства для пациентов, и он не мог понять, почему никто здесь, казалось, не признавал основную человеческую потребность – контакт с природой. Затем он начал кампанию по сбору средств для создания сада на пустыре рядом с отделением. Тем же летом Горацио погиб в результате трагического несчастного случая во время школьного похода. После этого его родители решили воплотить мечту сына в жизнь, и два года спустя появился сад, о котором он мечтал.

В Великобритании насчитывается одиннадцать центров по лечению травм позвоночника. До 2012 года ни у одного из них не было садов, а теперь они есть у шести. Эти специализированные центры разбросаны по всей стране, и для многих пациентов это означает оказаться вдали от друзей и семьи. Травма позвоночника – тяжелейшее состояние. Будущее человека полностью меняется. Отношения, работа, хобби – ничто не остается прежним, и с таким количеством ограничений в жизни может быть очень трудно увидеть для себя что-то впереди. Требуется огромный труд по физической адаптации, но ментальная адаптация требуется не меньше. Чувство изоляции, которое рождается от столкновения со всем тем, с чем приходится теперь смиряться, может быть подавляющим.

Оливия описывает, как в первый раз вывезла пациентов в сад после их длительной начальной фазы реабилитации – полного постельного режима. После всего, через что прошли эти люди, увидеть небо и почувствовать солнечное тепло – это исключительное переживание, и многие не могли сдержать слез. Грегу было чуть за двадцать, когда он получил ужасную травму в автомобильной аварии. Он рассказал, как на свежем воздухе, среди растений и деревьев, впервые испытал чувство свободы от заточения: «Вы больше не являетесь собственностью больницы», – сказал он мне. Сад помог ему восстановить свое чувство идентичности. «Я вернулся к себе», – так он это выразил. Такие простые слова, но в них заложен глубочайший смысл. Истина заключается в том, что, соединяясь с природой, мы соединяемся с самими собой, порой – с самой глубинной нашей сущностью.

В своей книге «Нога как точка опоры» (“A Leg to Stand On”) Оливер Сакс описывает свой собственный опыт восстановления чувства идентичности с помощью природы. Он описывает свое заключение в больнице и сенсорную депривацию после несчастного случая, приведшего к травме левой ноги. Отрезанный от внешнего мира, в комнате без окон в течение трех недель, он весь сжался внутри себя. Самое шокирующее то, что все это произошло достаточно быстро. «Мы бойко рассуждаем об “институционализации”, – пишет он, – без малейшего личного понимания того, о чем идет речь, – насколько коварным и универсальным является сокращение, происходящее во всех сферах <…> и как быстро это может случиться с каждым, с самим собой».

В его последний день в больнице, перед отправкой в санаторий для послебольничного долечивания, Сакса на инвалидной коляске вывезли в сад. К тому времени он уже месяц не выходил на улицу. Чувство обратной перемены было быстрым и сильным: «Чистая и сильная радость, благословение, солнце на моем лице и ветер в моих волосах, слышать птиц, видеть, трогать и ласкать живые растения.

После ужасной изоляции и одиночества общение с природой и важная часть связи с ней, которую я знал раньше, были восстановлены. Когда меня вывезли в сад, какая-то часть меня, которая голодала и, возможно, даже без моего ведома умерла, вдруг ожила»[353]. Быть больным или тяжело раненным, пишет Сакс, означает, что человеку обязательно нужно некое «промежуточное» место, «тихое убежище». Нельзя, чтобы он был «сразу выброшен обратно в мир».

Для Грега важным аспектом сада как «промежуточного» места было то, что он помогал ему поддерживать связь со своими друзьями во время его пребывания в больнице. Совместное времяпрепровождение на солнце делало все более «нормальным». Как он сказал: «Это то место, где нам всем хотелось быть». Родственники пациентов тоже нуждаются в такого рода ощущениях, поскольку подобная травма затрагивает всю семью. Каждый из Садов Горацио индивидуален, но во всех есть уединенные места и укромные уголки, где пациенты и их посетители могут побыть вместе в относительном одиночестве. Сад как место, где он хотел быть, кроме того, помогал Грегу выполнять бесконечно повторяющиеся реабилитационные упражнения, такие как «поднять колышек и положить его в коробку». Грег далеко не одинок в ощущении этих благотворных эффектов. Многие люди свидетельствуют о той неоценимой поддержке, которую они получили от садов, и о том, в какой степени красота природы поддерживала их в течение длительного и небыстрого процесса восстановления.

Для пациентов, которые в настоящее время проходят лечение в одном из отделений травмы позвоночника, пропасть между палатой и внешним миром может казаться непреодолимой, и здесь сад действует как своеобразный мост между ними. Важной составляющей проектов «Садов Горацио» являются волонтеры, которые пропалывают грядки и ухаживают за растениями. Поскольку все они являются постоянными посетителями, пациенты знакомятся с ними поближе. Это дает возможность вести «нормальные» разговоры, например делиться впечатлениями от цветов. Пациенты также могут попрактиковаться в разговоре о своих травмах – бесценная подготовка к тому времени, когда они в конце концов покинут больницу. Иногда пациенты сами возвращаются в качестве волонтеров, и для людей, которые поступили в центр недавно, может быть полезно увидеть кого-то в инвалидной коляске, работающего в саду; кого-то, чья жизнь пошла дальше. Сады обладают способностью аккумулировать в себе жизнь, особенно летом. В «Горацио» проводятся концерты, а также ярмарки еды и растений, а некоторые пациенты решают даже пожениться или провести крестины в одном из садов – таково значение этого места в их жизни.

* * *

Терапевтический сад – это форма медицинского вмешательства, и как метод лечения он должен быть тщательно адаптирован к людям, к которым он будет применяться. Для пациентов с травмами позвоночника требование к гладким поверхностям и отсутствию порогов имеет первостепенное значение, поскольку малейший толчок может вызвать болезненные мышечные спазмы. Помимо этого, чем больше красоты и разнообразия будет дарить сад, тем лучше, главное, чтобы при этом у пациентов была возможность укрыться в тени.

Центр Памелы Барнетт в деревне Рейвенсвуд в Беркшире предлагает другой вид сада, который также был тщательно спроектирован с учетом потребностей жителей. Центр является домом для взрослых с серьезными нарушениями обучаемости. Они не владеют речью, и, кроме того, у них нарушены навыки невербального общения. Большинство из них также страдают от гипостимуляции и нуждаются во вводе большого количества сенсорных сигналов. Если этого нет, они создают свою собственную стимуляцию, ритмично постукивая или громко колотя по какой-либо поверхности.

Природа, однако, доносится до них. Движения, звуки и текстуры растений, птиц и насекомых служат источником бесконечного очарования. Гейл Сотер-Браун и Кэти Ботт из «Гринстоун дизайн UK» (Greenstone Design UK) – компании, специализирующейся на проектах для медицинских учреждений, разработали сад с максимальным разнообразием различных листьев, цветов и съедобных фруктов[354]. Структура сада криволинейная и предлагает движение по территории с помощью переплетения дорожек. В саду есть разные зоны, каждая из которых со своими особенностями: есть небольшое болото, дзен-сад камней, пруд с рыбками и небольшой луг. Пациенты наслаждаются эффектом сенсорного погружения и ощущением свободы, которое дает им пребывание на открытом воздухе. Кроме того, сад также используется для такой формы терапии, как интенсивное взаимодействие. Терапевт сидит с пациентом, стараясь настроиться на его или ее эмоциональное состояние и реагируя на алгоритмы дыхания, вокализации, движения глаз и другие признаки тела. Подобно отзеркаливанию, которое имеет место между матерью и ребенком, это становится основой для взаимного общения.

Успокаивающее и организующее воздействие природы на нервную систему очевидно. На лоне природы пациенты больше открыты и настроены на взаимность, нежели находясь в помещении.

По другую сторону высокой живой изгороди находится еще один терапевтический сад, принадлежащий Центру «Тагер». Трудно найти больший контраст, чем тот, что существует между этими двумя садами. Сад «Тагера», созданный теми же дизайнерами, суров, прямолинеен и лишен чувственного богатства. Здешние пациенты страдают тяжелыми формами аутизма, настолько тяжелыми, что природа не успокаивает, а скорее наоборот – сама изменчивость природного мира может спровоцировать крайнюю тревогу. Потребность в высоком уровне предсказуемости означает, что здесь нет цветов, ягод, листьев, которые меняют цвет и опадают, или чего-либо еще, что может измениться за одну ночь. Обстановка в помещении может быть более предсказуемой, но не обязательно более спокойной. Пациенты легко могут почувствовать себя стесненными и оттого становятся возбужденными, расхаживая взад и вперед в течение длительных периодов времени. Вечнозеленое пространство сада – лучшее место для них в такие моменты. Открытый воздух помогает их негативной энергии рассеяться, и, покачавшись на качелях-балансирах или на простых качелях в течение короткого периода времени, они могут успокоиться.

Сад Центра «Тагер» является исключением из общего правила для терапевтических садов, которое гласит, что чем выше уровень естественной сложности в саду, тем больше его восстановительный потенциал. Соотношение зеленого цвета к твердой поверхности также важно[355]: лучше всего, если это примерно 7:3. Если зелени слишком мало, воздействие сада будет не столь расслабляющим и полезным. Требование к естественной сложности позволяет привнести в сад и дикую природу и тем самым максимизировать терапевтический эффект сада как микрокосма.

У меня был собственный опыт, когда после операции, которая, к счастью, прошла успешно, меня выписали домой из больницы. Чувство облегчения от возвращения к чему-то знакомому и любимому было огромным, но из-за временного ограничения моей подвижности карта моего физического мира радикально сжалась. Территория, по которой я раньше свободно разгуливала, теперь казалась другим континентом. Тогда каждый день я стала устраиваться в укромном уголке недалеко от дома. К моему удивлению, хотя растения доставляли мне удовольствие, они не были его главным источником – настоящий восторг мне доставляли птицы.

Пока я сидела, наслаждаясь поздним осенним солнцем, маленькие птички – в основном лазоревки и московки – игнорировали меня. Чем больше они это делали, тем больше я интересовалась ими. Птицы приближались к нашим кормушкам с осторожностью, сначала садясь на ветки поблизости. Я наблюдала, как их глаза метались, осматривая окрестности, прежде чем они решались покинуть безопасное дерево и подлететь к еде. Мистерия этого процесса принятия решений была неотразимой. Каждая птица вела себя немного по-другому – одни казались более нерешительными, чем другие, но все они были осторожны. На какое-то время я растворялась в их мире.

Вскоре моя подвижность улучшилась, и я смогла посещать остальную часть сада, но мне нужны были костыли, и, как и птицы, я была осторожна. Однажды я отважилась зайти в оранжерею. Открыв дверь, я была встречена неожиданным зрелищем. Там, на одном из стеллажей, выстроились в ряд несколько шафрановых крокусов в полном цвету. Мгновенно я вспомнила, как покупала луковицы на ярмарке всего за несколько недель до несчастного случая. Тогда это было спонтанное решение: меня прельстила перспектива выращивать шафран. С тех пор произошло так много событий, что я совершенно забыла о них. Какой желанный сюрприз! Их сиреневые и фиолетовые цветки – которые были великолепны – были на пике своего цветения, но по-настоящему меня поразил ярко-красный цвет их длинных рылец, вытянутых, словно ленты. Несколько дней спустя я вернулась и принялась за сбор этих драгоценных багряных нитей. Методичная работа успокаивала, и впервые после несчастного случая я почувствовала, что делаю что-то стоящее. В тот вечер я использовала несколько нитей в восхитительном ризотто с шафраном.

В то время как я была взволнована и счастлива вновь воссоединиться с друзьями и семьей по возвращении, эти встречи неизбежно содержали в себе рассказ о деталях моего падения – событии, которое я едва только начинала осознавать сама. В оранжерее, напротив, не было никаких разговоров, никаких волнений памяти или чувств, с которыми нужно было бы справляться. Я обрела свое восстанавливающее уединение – одна, но не одинока – только я и цветы. Обнаружение цветущих крокусов и сбор шафрана доставили мне радость; чистую и простую радость.

13. Зеленый детонатор

Сила, что через зеленый детонатор приводит в движение цветок,

Движет и моим зеленым веком…

Дилан Томас (1914–1953)

Месяц май в нашем саду всегда самый зеленый. Во всех деревьях и травах, кажется, бьется великий пульс жизни. И никогда я не чувствовала этот пульс в себе живее, чем вернувшись после посещения благотворительного проекта в отдаленной части Северной Кении.

Мы с Томом провели две недели, знакомясь с народом Туркана, а также инициативой под названием «Борозды в пустыне» (Furrows in Desert) – замечательным совместным проектом испанской и кенийской миссионерских общин и команды израильских агрономов-почвоведов, которые впервые разработали методы устойчивого земледелия в засушливых районах. В течение двух недель, которые мы провели там, мы работали в плодородных фруктовых и овощных садах, известных в этой части мира как сады шамба.

История народа Туркана – это история необычайной жизнестойкости. Они высокие и физически привлекательные, женщины носят широкие высокие воротники из крошечных разноцветных бусин. Их песни и танцы передавались из поколения в поколение, как и их образ жизни кочевых скотоводов. Традиционно они проживали в отдаленных и пустынных местах, однако поддерживать свой традиционный жизненный уклад им становится все труднее, поскольку земля как никогда страдает от последствий изменения климата. Погодные условия изменились; на сезонные дожди больше нельзя полагаться, наблюдается нехватка растительности для выпаса стад. Когда мы приехали, дождя не было уже почти год. Многие дети, которых мы встречали в деревнях, явно недоедали, а по обочинам дорог валялись мертвые козы. Трудно было поверить, что эта часть Великой Рифтовой долины когда-то представляла собой идеальный ландшафт для наших ранних предков. Иногда ее называют колыбелью человечества; здесь, на границе с Эфиопией, недалеко от реки Омо, были найдены одни из древнейших человеческих останков.

Теперь, когда кочевой образ жизни стало трудно поддерживать, люди поселились в общинах, где продолжают жить в своих традиционных хижинах из хвороста, однако в определенной степени зависят от продовольственной помощи. Какими бы древними ни были эти земли, они никогда не видели земледелия. С незапамятных времен люди выживали, добывая себе пищу и ухаживая за своими стадами, но в недавно созданных садах шамба мужчин и женщин обучают выращивать съедобные растения.

В настоящее время в тридцати различных общинах насчитывается 150 садов и небольших ферм, запланировано разбить еще больше. Все они используют воду, доставляемую на поверхность солнечным или ветровым насосом и экономно распределяемую с помощью капельного орошения. Местность гористая и скалистая, с температурой 40°C и сильными сухими ветрами. Это довольно неблагоприятная среда для выращивания продуктов питания. Успех этого проекта обусловлен сочетанием израильского опыта озеленения пустынь, строительства водной инфраструктуры и местного опыта миссионерской общины, которая работает здесь уже более двадцати пяти лет.

В садах энергично растут капуста, шпинат, фасоль, помидоры и арбузы; контраст с выжженным ландшафтом за их пределами потрясает. Видеть работу, которая происходила в таких суровых условиях, было жизнеутверждающе и вдохновляюще. Ближе к концу нашего пребывания надежды всех возросли, когда на небе начали собираться тучи, но отчаянно необходимый дождь так и не пошел. Хотя мне очень хотелось поскорее вернуться домой, необходимость уезжать рождала щемящую тоску.

Со странным чувством, что я все еще нахожусь где-то в пути, я вернулась домой и вышла в сад. Наши высокие живые изгороди из граба делают его различные уголки похожими на уютные зеленые комнаты даже в самые пасмурные дни, но в то утро солнце заставило их листья загореться. Я бродила по травяным настилам вокруг клумб, словно в трансе, в то время как мои глаза упивались великолепием зелени.

Интересно, так ли чувствовали себя древние кочевники, когда, пересекши пустыню, достигали оазиса с пальмами и райским садом, где все место являлось глашатаем зеленой силы земли? То, что я стала свидетелем земли выжженной и растрескавшейся, оказало на меня глубокое влияние. Я наконец поняла, почему Хильдегарда из Бингена придавала большое значение такому качеству, как сухость, которое бросало вызов жизни, и впервые по-настоящему осознала всю мощь зеленого детонатора – viriditas – и что значит его не иметь. Несколько дней спустя в Туркане наконец начался долгожданный дождь, и дремлющая жизнь, скрытая в иссушенной земле, тут же с готовностью откликнулась на него. Менее чем за неделю пустынный пейзаж превратился из коричневого в зеленый. Однако предстоят еще много месяцев восстановления и новые периоды засухи.

* * *

В наш век климатического кризиса и отрыва от природы мы больше не можем игнорировать связь между человеческой природой и зеленой природой, между здоровьем человека и здоровьем планеты. Как вообще получилось, что мы допустили такое? В прошлые века люди размышляли над такими истинами. Они размышляли о тайне жизни и часто делали это в саду. Происхождение сада восходит ко временам древней Персии, когда сады давали передышку от жары и пыли пустыни и были предназначены для поддержания жизни как физической, так и духовной. Резкий контраст с суровыми, засушливыми окрестностями был частью оказываемого ими эффекта.

Посидеть в спокойной тени сада, в окружении яркой зелени, неподалеку от текущей воды – это ощущение умиротворенной полноты, которое не может не вызвать чувства благодарности за процветание земли.

С тех древних времен сады помогали людям преодолевать пропасть между делательностью, с одной стороны, и бытийностью, с другой. Здоровый баланс между этими двумя состояниями совершенно очевидно постоянно ускользает от нас в нынешних реалиях. Кроме того, как создатель и формирователь своего миниатюрного мира, садовник может не замечать, в какой степени сад живет своей собственной жизнью. Когда я только начала выращивать растения, я была «повернута» на продуктивности. Это означало, что всякий раз, когда я выходила на улицу, я автоматически осматривала грядки, чтобы оценить, что нужно еще сделать. Я постоянно составляла мысленные списки. Наконец я стала понимать, что попадаю в ловушку постоянной делательности, и научилась ценить время, когда я могла просто быть – в саду или с садом.

Мое любимое время дня для этого – раннее утро, когда я выхожу босиком на покрытую росой траву. Цветы и живые изгороди ночью росли – потому что это тот потаенный промежуток времени, в течение которого растения растут, – и каким-то образом при первых лучах солнца сад чувствуется скорее их местом, чем моим. Даже если в этот момент внимание на себя начнут оттягивать сорняки, прополку можно обоснованно отложить, так как еще есть достаточно времени – весь день, все остальные часы, чтобы что-то делать. И ночью тоже – размытые тени придают ему нечто магическое, что наполняет это место другим ощущением жизни. В темноте вы не видите сорняков и не можете заниматься садоводством.

По периметру нашего сада – сплошь луговые пространства, которые предполагают совершенно другой метод культивирования, в основном состоящий в том, чтобы отступить и позволить природе проявить себя. Одной из трагедий английской сельской местности является исчезновение диких цветочных лугов. 97 процентов из них исчезли за последние семьдесят лет[356]. Создать луг – значит создать условия для самодостаточной, динамически устойчивой регенерации. Помимо заготовки сена один раз в год, единственным вмешательством после первоначального посева тридцать лет назад было высаживание погремка. Широко известный как «враг фермера», он обладает способностью истощать силу мощных трав, которые в противном случае уничтожили бы цветы и уменьшили разнообразие растительности на лугу. Кукушкин цвет, василек, короставник, мальва, звездчатка – лишь малая часть этого разнообразия, но настоящее достоинство луга заключается в том, что это желанная среда обитания.

Со временем унылое, лишенное деревьев пшеничное поле, которое никогда не было особенно продуктивным, стало царством дикой природы. Летом на нем резко возрастает популяция насекомых. Луг привлекает мраморных белых бабочек, которые в большом количестве парят и порхают в воздухе. Кроме того, здесь есть пестрянки с ярко-красными пятнами на темных крыльях и изысканные, ярко окрашенные голубянки икар, которые, к сожалению, сейчас не так распространены, хотя и размножаются в этой местности. Дятлы часто наведываются сюда, чтобы осмотреть многочисленные колонии муравьев. Куропатки и фазаны строят свои гнезда в безопасности луга.

Такой вид садоводства – это, по сути, форма ведения сельского хозяйства, которая меньше сосредоточена на том, чтобы делать, а больше на том, чтобы позволить природе быть. Садоводство, конечно, не всегда связано с защитой ресурсов или экологичностью. Эволюция воззрений человечества на господство человека над природой богато представлена в истории сада. В разные эпохи мы находим природу укрощенной и обузданной или же улучшенной и усовершенствованной; а с появлением поливной, пропитанной гербицидами зеленой лужайки мы используем природу как продукт потребления.

В наши дни в связи с экологическим кризисом, который разворачивается вокруг нас, восстановительный аспект сада выходит на первый план. Рост влияния движения за возвращение дикой природы означает, что садоводство стало меньше ориентировано на доминирование над природой и больше – на ее спасение и восстановление.

В то же время происходит смена парадигмы того, как мы понимаем и изображаем природу. Такие идеи, как «человек по своей природе хищник», «выживает сильнейший» и «шкурный интерес», до сих пор формировали наше представление о мире природы. Эти образы, возможно, соответствовали времени, но одновременно означали, что из виду упускались другие силы, способствующие нашему существованию в мире. Однако теперь идеи, которые ранее считались «необычными», начинают становиться частью мейнстрима. Например, появилась совершенно новая область ботанической науки, которая занимается коммуникацией растений. Мы узнаем, что деревья образуют сообщества и «сотрудничают» друг с другом посредством подземных грибниц; растения предупреждают другие растения о необходимости защищаться от угроз со стороны насекомых и других вредителей[357]; а подсолнухи изо всех сил стараются приспособить свои корневые системы к своим соседям[358] – всевозможными способами мир растений организует себя для повышения коллективного выживания. А коллективное выживание – это насущная проблема наших дней.

Климатический кризис неотделим от кризиса биоразнообразия[359]. Сообщения в британских СМИ об уменьшении численности птиц, бабочек и пчел отражают лишь малую долю происходящего истощения природы. Сочетание таких факторов, как повышение температур, потеря среды обитания, чрезмерное использование агрохимикатов, а также разрушительные последствия других загрязнений, нанесло серьезный ущерб сети жизненных взаимосвязей, лежащих в основе здоровья планеты. Экологи лишь недавно начали следить за экологией домашних садов[360] и обнаружили, что они могут быть настоящей Меккой биоразнообразия, и в них может обитать большое количество видов, которое намного превосходит то, что встречается в окружающей сельской местности.

И в то же время в Великобритании постепенно исчезают палисадники[361], уступая свое место парковке для автомобилей, в результате чего в каждом третьем цветнике перед домом сейчас вообще нет растений.

Сады, даже небольшие, – это широчайший спектр потенциальных мест обитания для всех видов дикой природы. По сути, они служат для нее своеобразным убежищем от истощенных сельских ландшафтов, с одной стороны, и суровых городских условий – с другой. Было установлено, что плотность птиц в городских садах[362] в шесть раз превышает среднюю по стране в целом, а большое разнообразие цветущих растений в них привлекает множество различных видов насекомых-опылителей. Заброшенные углы с грудами веток, гниющими листьями и пнями с мертвой древесиной – все это служит пристанищем для насекомых, таких как муравьи, мокрицы, жуки.

Почва, встречающаяся в большинстве садов, поддерживает здоровое разнообразие микробов, грибов, червей и всех других существ, для которых земля является средой обитания[363]. И напротив, почва на сельскохозяйственных землях, как правило, бедная и истощенная. Десятилетия промышленных методов ведения сельского хозяйства означают, что со времен Второй мировой войны более трети всего верхнего слоя почвы во всем мире было потеряно. Верхний слой почвы – драгоценный ресурс[364]; без него растения растут с трудом, и после его потери на восстановление уходит от 500 до 1000 лет. Деградация почвы вследствие недостаточного ухода[365] за ней стала проклятием шумеров. Древние римляне точно так же пренебрегали потребностями земли, и последовавшие из-за этого неурожаи, кроме всего прочего, способствовали падению их империи. В более поздние времена североамериканские прерии были уничтожены серией катастрофических пыльных бурь под названием «Пыльная чаша» в 1930-х годах. Та же ошибка повторяется и сейчас, только в гораздо большем масштабе.

Огромная и растущая проблема состояния планеты неизбежно порождает чувство беспомощности, то, что называют климатической печалью или «экологической меланхолией». В качестве реакции на это мы можем кинуться в крайности: минимизировать проблему и надеяться на лучшее – или поддаться отчаянию и впасть в ступор.

В любом случае потеря связи с землей как основным источником благости и добра имеет психологические последствия и может сделать трудным наслаждение природной красотой или ощущение благодарности за ее богатство. Наоми Кляйн описала, как после разлива нефти концерна BP в Мексиканском заливе она потеряла способность радоваться природе. «Чем прекраснее и поразительнее было переживание, – писала она, – тем больше я горевала о его неизбежной потере – как человек, неспособный полностью отдаться чувству любви, потому что он не может перестать воображать неизбежное горе»[366]. В ее представлении природу уже было невозможно восстановить: «Глядя на океанскую бухту на Солнечном побережье Британской Колумбии, место, где кипит жизнь, я вдруг представляла ее бесплодной». По ее словам, это было похоже на жизнь в постоянном «ожидании потери», что означало, что в своем состоянии меланхолии она была отрезана от той единственной вещи, которая могла бы ее исцелить.

* * *

Как неустойчиво состояние нашей планеты, так и наш образ жизни стал психологически неустойчивым. Депрессия в последнее время обогнала респираторные заболевания[367] и стала ведущей причиной плохого состояния здоровья и инвалидности во всем мире. Хотя этот рост напрямую не связан с изменением климата, определенную связь все же нельзя отрицать. Пренебрежение тем, что нужно людям для процветания, является следствием того же мышления, которое не смогло помочь процветать природе. И этот вопрос подводит нас к сути того, что значит культивировать.

Бессмертное завещание Вольтера «Il faut cultiver notre jardin”[368] – «Мы должны возделывать наш сад» – является завершением его повести «Кандид». Опубликованная более 250 лет назад, эта история по-прежнему остается злободневной. «Кандид» был написан вскоре после того, что было названо первой современной катастрофой: великим Лиссабонским землетрясением – трагедией, которая разрушила широко распространенные в то время культурные представления.

Город Лиссабон, который в XVIII веке был одним из самых богатых и густонаселенных городов мира, был полностью разрушен в 1755 году одним из самых смертоносных землетрясений в истории. Сейсмические волны вызвали цунами, за которым последовала серия огненных торнадо, опустошивших сельскую местность. Масштабы разрушений поставили под сомнение веру в бесперебойный ход вселенной как часового механизма – идею, которую породила ньютоновская физика и которая лежала в основе мысли восемнадцатого века. Модель вселенной как часового механизма может показаться нам абсурдной сейчас, однако метафора механистичности повсеместно владела западной мыслью в те времена. В современном мире эквивалентом подобного суждения была бы сентенция «мозг как компьютер», где мы видим такое же несоответствие между машиной и природой. Метафоры обладают огромной силой; они способны не только углублять наше мышление, но и ограничивать или искажать его. Опасное состояние биосферы возникло из-за неспособности человечества уважать природу как живую систему, и в этом смысле мы являемся свидетелями далеко идущих последствий представления о вселенной как часовом механизме.

Вольтер яростно выступал против философских и религиозных верований, связанных с идеей плавного хода вселенной, и высмеивал их в рассказе о Кандиде. Будучи опубликованной тайно, книга была немедленно запрещена, что не помешало ей затем стать массовым бестселлером. Главная мишень Вольтера в этой истории – слепой оптимизм (разновидность философии Лейбница), при котором человек упорно предполагает лучшее и пытается свести к минимуму худшее, в результате чего избегаются неудобные реалии. Повествование выражает это через череду быстро разворачивающихся событий и невероятные повороты сюжета, в которых персонажи, жестоко убитые или раненные в одной части книги, внезапно появляются в другой. В связи с этим книга считается предтечей магического реализма.

По мере того как мы следуем за Кандидом в его приключениях, становится все более очевидным, в какой степени позиция оптимизма мешает людям ощущать тревогу по поводу каких-либо ужасных вещей, происходящих в мире. Кандид наконец понимает это, когда сталкивается с бедственным положением изуродованного раба с сахарной плантации. Социальные и человеческие издержки производства сахара являются для него шокирующим откровением, и впервые он признает, что оптимизм – это «мания настаивать на том, что все хорошо, когда все далеко не так чудесно». Проблема в том, что Кандида, лишенного защиты своего оптимизма, тут же начинают поглощать мысли о том, что зло всегда будет торжествовать, и он впадает в состояние беспомощной меланхолии. Похоже, единственной альтернативой мании отрицания является пессимизм – депрессивное состояние ума, при котором нет смысла пытаться изменить мир или что-либо в себе, поскольку все это слишком неподъемно и слишком сложно.

В конце повествования Кандид сходит с корабля на берег Мраморного моря, в том самом месте, где мой дед был взят в плен. Хотя у меня это совпадение вызывает ассоциации с пережитым Тедом в Первой мировой войне и тем самым полностью закольцовывает для меня эту книгу – для читателей Вольтера ассоциации были совсем другими. В массовом представлении той эпохи Турция была экзотическим местом, которое ассоциировалось с великолепными садами султанов и традиционными садами «бостан» – небольшими плодородными огородами, которые были широко распространены.

Где-то в сельской местности недалеко от Константинополя Кандид встречает «достойного старика», живущего со своими сыновьями и дочерьми на небольшой ферме. Старик приглашает Кандида и его спутников в свой дом и предлагает им фрукты из своего сада. Вместе они лакомятся апельсинами, ананасами и фисташками, а также домашними сорбетами и пряными сливками. Кандид поражен, обнаружив, что эта простая ферма так процветает. Он и его друзья тратили свое время в затяжных философских дискуссиях, которые не вызывали у них ничего, кроме скуки, беспокойства и тревоги. Вместо этого, понимает Кандид, им нужно возделывать свой сад.

Оптимизм и пессимизм, в разных обличьях, доминируют в нашей сегодняшней жизни. Пессимизм окружает нас повсюду, не в последнюю очередь мы находим его в нынешней эпидемии депрессии и тревоги, а также в широко распространенном чувстве пассивности и беспомощности по поводу состояния мира, климатического кризиса, войн и насилия, а также безжалостной эксплуатации природы и людей.

Как и Кандид, мы живем в биполярном мире, в котором мы либо страдаем от подавляющего уныния по поводу направления, в котором мы движемся, либо живем в состоянии отрицания и полагаем, что «все будет хорошо», продолжая смотреть в экран, который переносит нас в другие миры.

Сад – это, пожалуй, лучшая метафора, которая у нас есть для описания жизни, но в то же время это нечто гораздо большее, чем просто образное сравнение. Так было и с Вольтером. После публикации «Кандида», последние двадцать лет своей жизни он воплощал свое послание в жизнь, посвящая много времени и энергии возделыванию земли. Он поселился в заброшенном поместье в Ферни[369], на востоке Франции, где, отказавшись от французской моды на формальный ландшафтный дизайн, создал плодородный фруктовый и овощной сад. Он держал пчел и посадил тысячи деревьев, многие из них – своими руками. Однажды он написал: «Я сделал только одну разумную вещь в своей жизни – возделывал землю. Тот, кто возделывает поле, оказывает человечеству лучшую услугу, чем все писаки в Европе»[370]. Идея Вольтера о саде – это не побег от жизни: это глубоко прагматичный подход, способствующий общему благу.

“Il faut cultiver notre jardin” означает признание того, что жизнь нужно возделывать, и мы можем сделать это наилучшим образом, возделывая нашу собственную жизнь, наши сообщества и ту среду, в которой мы обитаем. Мораль рассказа Вольтера такова: перестаньте гоняться за идеализированной версией жизни и закрывать глаза на ее проблемы; максимально используйте то, что вас окружает, и займитесь чем-то реальным.

В нашу эпоху виртуальных миров и фальшивых фактов существование сада возвращает нас к реальности. Но не к той реальности, которая известна и предсказуема, поскольку сад всегда удивляет нас. В нем мы можем получить иной вид знания – чувственный и физический, можем стимулировать эмоциональные, духовные и когнитивные аспекты нашего существа.

Садоводство в этом смысле является одновременно и древним, и современным. Древним – из-за эволюционного соответствия между мозгом и природой, и, кроме того, древним как реминисценция того промежуточного отрезка человеческой истории между собирательством и земледелием, который выражает нашу глубоко заложенную потребность привязываться к месту. Современным – потому что сад по своей сути устремлен в будущее, а садовник является тем, кто впереди всегда видит лучшее.

Культивирование растений имеет двоякий эффект; оно направлено как внутрь, так и вовне, и уход за садом может стать своеобразным выражением отношения к жизни. В мире, где все больше доминируют технологии и потребление, садоводство ставит нас в прямую зависимость от реальности того, как создается и поддерживается жизнь, а также от того, насколько хрупкой и мимолетной она может быть. Сейчас как никогда нам нужно помнить, что в первую очередь мы – создания земли.

Источники

Избранные общие источники о природе, садах и здоровье

Bailey, D. S. (2017). Looking back to the future: the re-emergence of green care. BJPsych. International, 14(4), 79–79. doi:10.1192/s205647400000204x

Barton, J., Bragg, R. Wood, C., Pretty, J. (2016). Green exercise. Routledge.

Borchardt, R. (2006). The passionate gardener. McPherson & Company.

Bowler, D. E., Buyung-Ali, L. M., Knight, T. M., & Pullin, A. S. (2010). A systematic review of evidence for the added benefits to health of exposure to natural environments. BMC Public Health, 10(1). doi:10.1186/1471–245810-456

Bragg, R. and Leck, C. (2017). Good practice in social prescribing for mental health: The role of nature-based interventions. Natural England Commissioned Reports, Number 228. York.

Buck, D. (May 2016). Gardens and health: implications for policy and practice. The Kings Fund, report commissioned by the National Gardens Scheme https://www.kingsfund.org.uk/sites/default/files/field/field_publication_file/Gardens_and_health.pdf

Burton, A. (2014). Gardens that take care of us. The Lancet Neurology, 13(5), 447–448. doi:10.1016/s1474–4422(14)70002-x

Cooper, D. E. (2006). A philosophy of gardens. Clarendon Press.

Cooper Marcus, C. C., & Sachs, N. A. (2013). Therapeutic landscapes: An evidence-based approach to designing healing gardens and restorative outdoor spaces. John Wiley & Sons.

Francis, M., & Hester, R. T. (Eds). (1995). The meaning of gardens: Idea, place and action. MIT Press.

Frumkin, H., Bratman, G. N., Breslow, S. J., Cochran, B., Jr, P. H. K., Lawler, J. J., … Wood, S. A. (2017). Nature Contact and Human Health: A Research Agenda. Environmental Health Perspectives, 125(7), 075001. doi: 10.1289/ehp1663

Goulson, D. (2019). The garden jungle: Or gardening to save the planet. Jonathan Cape.

Haller, R. L., Kennedy, K. L. L. Capra, C. L. (2019). The profession and practice of horticultural therapy. CRC Press.

Harrison, R. P. (2009). Gardens: An essay on the human condition. University of Chicago Press.

Hartig, T., Mang, M., & Evans, G. W. (1991). Restorative Effects of Natural Environment Experiences. Environment and Behavior, 23(1), 3–26. doi: 10.1177/0013916591231001.

Jordan, M. & Hinds, J. (2016). Ecotherapy: Theory, Research and Practice Palgrave.

Kaplan, R. (1973). Some psychological benefits of gardening. Environment and Behavior, 5(2), 145–162. doi: 10.1177/001391657300500202.

Lewis, C. A. (1996). Green nature/human nature: The meaning of plants in our lives. University of Illinois Press.

Louv, R. (2010). Last child in the woods saving our children from nature-deficit disorder. Atlantic Books.

Mabey, R. (2008). Nature cure. Vintage Books.

McKay, G. (2011) Radical gardening: Politics, idealism & rebellion in the garden. Francis Lincoln.

Olds, A. (1989). Nature as healer. Children’s Environments Quarterly, 6(1), 27–32.

Relf, D. (1992). The role of horticulture in human well-being and social development: A national symposium. Timber Press.

Ross, S. (2001). What gardens mean. Chicago: University of Chicago Press.

Roszak, T. Gomes, M. E. & Kanner, A. D. (Eds). (1995). Ecopsychology: Restoring the earth, healing the mind. Sierra Club Books.

Sempik, J. (2010). Green care and mental health: gardening and farming as health and social care. Mental Health and Social Inclusion, 14(3), 15–22. doi:10.5042/mhsi.2010.0440.

Souter-Brown, G. (2015). Landscape and urban design for health and wellbeing: Using healing, sensory, therapeutic gardens. Abingdon, Oxon: Routledge.

Sternberg, E. M. (2010). Healing spaces. Harvard University Press.

Townsend, M. & Weerasuriya, R. (2010). Beyond blue to green: The benefits of contact with nature for mental health and wellbeing. Melbourne: Beyond Blue Ltd.

Wellbeing benefits from natural environments rich in wildlife: A literature review for The Wildlife Trusts. (2018). The University of Essex.

Williams, F. (2017). The nature fix: Why nature makes us happier, healthier, and more creative. W. W. Norton & Co.

Глава 2: Зеленая природа – природа человека

Джордж Герберт (1593–1633), «Цветок»

Имена и некоторые характеристики людей в тематических исследованиях, представленных в этой и последующих главах, изменены. Цитируемые материалы интервью передают собственные слова участников.

Глава 3: Семена и вера в себя

Fuller, T. (1732) Gnomologia: Adages and Proverbs, Wise Sentences, and Wilty Sayings. Ancient and. Modern, Foreign, and British. Barker & Bettesworth Hitch.

Глава 4: Безопасное зеленое пространство

Эриксон Э. (1958). Молодой Лютер. Психоаналитическое и историческое исследование. «Медиум», 1996.

Глава 5: Вернуть природу в город

Olmsted, F. L. (1852). Walks and talks of an American farmer in England.

Глава 6: Корни

Генри Дэвид Торо, из «Уолден, или Жизнь в лесу», глава 5.

Глава 7: Сила цветов

Моне: https://fondation-monet.com/en/claude-monet/quotations/

Глава 8: Радикальные решения

R. Attenborough. (1982). The Words of Gandhi.

Глава 9: Война и садоводство

Sackville-West, V. The Garden, (1946/2004). Frances Lincoln.

Глава 10: Последний сезон

Надпись на египетской гробнице приведена по: Gothein, M. L. (1966). A history of garden art (L. ArcherHind, Trans.). J. M. Dent. p.20.

Глава 12: Вид из больницы

Sacks, O. (2019). Эссе ‘Why We Need Gardens’ в книге: Everything in Its Place: First Loves and Last Tales. Alfred A. Knopf. p.24.

Глава 13: Зеленый детонатор

Dylan Thomas. Опубликовано в 1934 в сборнике «18 поэм».

Благодарности

Многие идеи для данной книги развились из моего выступления на первом из череды летних литературных фестивалей Музея сада в 2013 году. Я бесконечно благодарна Кристоферу Вудворду, директору музея, за то, что он предложил мне выступить на этом мероприятии.

Одна линия в этой книге посвящена семейной истории, в частности истории моего дедушки Теда Мэя. Я не смогла бы в должной мере изучить его опыт военного времени или его любовь к садоводству без помощи и поддержки моей матери Джуди Робертс, моего брата Найджела Эванса и моего двоюродного брата Роджера Корниша. Огромная им благодарность. Другая линия касается создания нашего сада в Сердж-Хилл совместно с моим мужем Томом. Ничего из этого не могло бы произойти без щедрости и великодушия моих свекра и свекрови, Джоан и Мюррея Стюарт-Смит, которые помогали нам строить нашу жизнь в «Амбаре» самыми разнообразными, замечательными способами. Семейную поддержку в написании книги также оказали Белла, Марк и Кейт Стюарт-Смит. Кейт, кроме того, отдала время и усилия редактированию окончательной рукописи, и я благодарна ей за внимательное прочтение текста.

Я благодарна следующим людям, которые поделились со мной своим опытом садоводства и того, какую помощь могут оказывать сады. Красноречиво и со страстью рассказывая об этом на основании своего непосредственного опыта, они предложили те ключевые идеи, которые вошли в данную книгу, – без их неоценимого вклада она не получилось бы такой, какая есть. Вот эти люди: Эндрю Олбрайт, Шаким Аллен, Хосе Алтея, Иэн Белчер, Дагмара Бернони, Юэн Бран, Тиффани Шампань, Хосе Диас, Ванесса Эранзо, Гарри Гавед, Хусейн Эршади, Дэвид Голден, Даррин Хейнс, Кристиан Хауэллс, Гленн Джонсон, Велвет Джонсон, Валери Леоне, Дэвид Мальдонадо, Джек Мэннингс, Хосе Мота, Уилмер Осибин, Хиро Перульта, Кэролайн Ральф, Хуан Родас, Хосе Родригес, Фрэнк Руис, Джейн Шримптон, Альберт Сильваньоли, Шарон Тиззард, Энджел Вега, Ричард Уоррен, Холланд Уильямс и Кевин Уильямс.

Я благодарна за помощь Королевскому садоводческому обществу, особенно Фионе Дэвидсон из Библиотеки Линдли и Алистеру Гриффитсу, директору отдела науки и коллекций. В Thrive я хотела бы поблагодарить Ширли Чарльтон, Пенни Кук, Натана Диппи, Стива Хамфриса, Кэтрин Росситер и Салли Райт. Нью-Йоркский ботанический сад оказал огромную помощь в моих исследованиях в США: Урсула Чанс, Барбара Коркоран и Грегори Лонг изо всех сил помогали мне самыми различными способами и познакомили меня с интересными проектами. Чикагский ботанический сад также организовывал встречи и предоставил мне необходимые контакты. Я особенно хочу поблагодарить Элизу Фурнье, Рэйчел Кимптон и Барбару Крески.

Многие люди, участвующие в реализации общественных проектов и программ по садоводческой терапии в разных странах, любезно выделили свое время, чтобы поговорить со мной. Я хочу отдать должное их глубокому пониманию преобразующего потенциала работы с природой. Я старалась упомянуть всех, но если я кого-то упустила, то приношу свои извинения: Курт Аккерман, Анна Адеви, Шанис Александер, Ор Алгази, Анна Бейкер Крессуэлл, Барбера Барбьери, Изабель Барнс, Моника Базанти, Лианна Блэк, Натали Брикайлик, Эстель Браун, Хизер Баджерейд, Ахмет Каглар, Пэт Каллаган, Оливия и Дэвид Чаппл, Кили Сиддики Чарлик, Мэри Клир, Пола Конвей, Кайл Корнфорт, Филлис Д’Амико, Пино Д’Акизито, Элизабет Дил, Майк Эриксон, Мак Фальгас, Кристиан Фернандес, Рон Финлей, Гвенн Фрид, Дарри Ганцхорн, Андреас Гинкелл, Патрик Грэн, Эдвина Гросвенор, Рекс Хейг, Марк Хардинг, Соня Харпер, Пол Хартвелл, Терезия Хейзен, Кайюм Джонсон, Хильда Крус, Джин Ларсон, Адам Левин, Рут Мэддер, Сюзанна Магистретти, Орин Мартин, Марианна Меризи, Тициано Монако, Кара Монтгомери, Альфонсо Монтьель, Кай Нэш, Конрад Нойбергер, Джон Паркер, Кит Петерсен, Гарри Родс, Энн и Жан-Пол Рибес, Лиз Ротшильд, Сесил-Джон Руссоу, Кэрол Сейлз, Альберт Сальванс, Ребекка Сильверман, Кэтрин Снид, Джей Стоун Райс, Малин Стрэнд, Линдси Свон, Майк Суинберн, Пол Талиярд, Фиби Таннер, Алекс Тейлор, Джули и Джон Трейси, Клэр Трасслер, Люси Фолькер и Бет Вайткус.

Следующие ученые, врачи и авторы щедро поделились со мной своим опытом и рассказали о данной книге, даже если не цитировали ее напрямую: Уильям Берд, Дэвид Бак, Пол Камик, Крис Каллен, Робин Фрэнсис, Дориан Фуллер, Ричард Фуллер, Чарльз Гай, Ян Хассинк, Терезия Хейзен, Кеннет Хелфанд, Глинис Джонс, Рэйчел Келли, Келли Ламберт, Кристофер Лоури, Энни Маккоби, Алан Маклин, Андреас Мейер-Линденберг, Дэвид Натт, Мэтью Патрик, Джулс Претти, Дженни Роу, Эдвард Розен, Джо Семпик, Филип Сигел, Матильда ван ден Бош и Питер Уайброу. Кроме того, дизайнеры Кэти Ботт, Гейл Саутер-Браун и Клив Уэст дали мне понимание того, что требуется для создания терапевтического сада.

Дебора Перш помогла мне с некоторыми исследованиями, изобретательно находя источники и информацию, которые ускользали от меня. Салли Миллер из фонда «Хэмпшир Гарденс Траст» изучила архивы округа и обнаружила материалы о суде Сарисбери, использованные в главе 9. Я также благодарю Брайони Дэвис из Библиотеки изображений Музея Фрейда и Фрэнсис Уортон за ее перевод письма Фрейда из Торре-дель-Галло, цитируемого в главе 10.

Мой редактор в HarperCollins Арабелла Пайк сразу с воодушевлением приняла эту книгу. Ее убежденность и внимательное чтение были бесценны. В создании книги участвовало много людей, и я в долгу перед целой командой HarperCollins, которая сделала все возможное, чтобы вывести мою работу на новый уровень: Кэти Арчер, Хелен Эллис, Крис Герни, Джулиан Хамфрис, Кейт Джонсон, Энн Рили, Марианна Тейтепо, Джо Томпсон и Марк Уэллс. Художница Райя Йокинен предоставила изображение для красивой обложки.

Хочу также поблагодарить команду из Scribner в Нью-Йорке. Редакторское видение Колина Харрисона во многом сформировало книгу, а его чуткое и дальновидное внимание к тексту многому научило меня в плане писательского мастерства. Я также благодарна за помощь Саре Голдберг, Нэн Грэм, Марку Ла Флеру и Рику Уиллетту из Scribner.

Редакторская помощь пришла также от Ванессы Бомон, которая помогла мне структурировать первые главы. На завершающей стадии подготовки книги моя преданная подруга Кэролайн Олтон с энтузиазмом и юмором приступила к интенсивному редактированию, используя свой острый интеллект, чтобы помочь мне «обрезать и прополоть» рукопись.

Друзья, родственники и коллеги на разных этапах прочитали некоторые или все главы книги. Я особенно хочу поблагодарить Сирила Куве, Тони Гарелика, Сьюзи Годсил, Карен Дженкинсон, Анну Ледгард, Нила Моргана и Парди Рубина за их комментарии и идеи. Дома, в Англии, мне нужно поблагодарить Джулию Маслин за административную поддержку и Дженни Леви за то, что присматривала за моим огородом, пока я проводила все дни за написанием книги. За гостеприимство в США я благодарю За Берверна, Джона Форненго, Элизабет Луис и Марту Пичи.

Мой большой друг Ники Дарендорф помогла запустить книгу, познакомив меня с моим агентом Фелисити Брайан. Огромная вера Фелисити в проект с самого начала позволила мне развить и углубить свои представления о садоводстве, а ее целеустремленность и энергия никогда не ослабевали. Моя благодарность также Зои Пагнамента и ее агентству в Нью-Йорке.

Я получила самую разнообразную помощь и поддержку от моих друзей и коллег, в частности от Фила Атхилла, Джинни Блом, Мадлен Бантинг, Тани Комптон, Алекса Коултера, Сары Дрейпер, Хелены Драйсдейл, Сюзанны Файнс, Фрэнсиса Хэмела, Бет Херон, Майкла Хью-Уильямса, Мэрилин Имри, Анны-Марии Ивстедт, Али Джоя, Джозефа Кернера, Тодда Лонгстаффе-Гоуэна, Адама Лоу, Мартина Луптона, Джо О’Рейли, Ребекки Николсон, Рози Пирсон, Джеймс Ранси, Агнес Шмитц, Кейт Себаг и Робин Уолден. На протяжении работы над книгой я также была тронута внимательностью многих других друзей, которые сообщали мне о новостях или исследовательских проектах, имеющих отношение к книге.

Как писал Гете: «Сумма, которую два женатых человека должны друг другу, не поддается исчислению». Так же и с моим мужем Томом, с которым мне посчастливилось разделить свою жизнь. Безмерно благодарю тебя за то, что ты был моим постоянным спутником, за чтение и редактирование, за поддержку моего морального духа, когда он падал, и, прежде всего, за то, что ты был для меня таким мощным источником вдохновения. И наконец, благодарю за энтузиазм и бесценные дозы поддержки наших трех детей – Розу, Бена и Гарри, которые росли вместе с садом и сопровождали меня во все время создания этой книги.

* * *

Примечания

1

Галлиполийская кампания – военная кампания в период Первой мировой войны, проходившая на территории современной Турции. – Прим. пер.

2

Вордсворт, Уильям (1770–1850) – английский поэт-романтик, условно относимый к так называемой «Озерной школе». – Прим. пер.

3

Из стихотворения «Строки, написанные на расстоянии нескольких миль от Тинтернского аббатства».

4

Из стихотворения «Строки, написанные на расстоянии нескольких миль от Тинтернского аббатства при повторном путешествии на берега реки Уай». Перевод В. Рогова. – Прим. пер.

5

Концовка надписи, размещенной над вратами ада в «Божественной комедии», созданной Данте Алигьери в 1307–1321 годах («Ад», песнь 3, строфа 3). – Прим. пер.

6

10 июля 1976 года в результате взрыва на итальянском химическом заводе образовалось облако диоксина, которое осело на город Севезо, к северу от Милана. Сначала начали умирать животные, через четыре дня люди стали чувствовать себя плохо, потребовались недели, чтобы эвакуировать город.

7

В 2013 году, по данным ВОЗ, депрессия была второй причиной инвалидности во всем мире. В 2014 году у 19,7 % жителей Великобритании в возрасте 16 лет и старше наблюдались симптомы тревоги или депрессии – на 1,5 % больше, чем в 2013 году. Отчет Фонда психического здоровья за 2016 год. Случаи распространенных психических расстройств, таких как депрессия и тревога, у людей в возрасте 16–74 лет выросли с 16,2 % в 2007 году до 17 % в 2014 году. (Управление национальной статистики, 2016 г.) Adult psychiatric morbidity in England, 2014: results of a household survey.

8

McGhee, R. D. (1993). Guilty pleasures: William Wordsworth’s poetry of psychoanalysis. The Whitston Publishing Co. and Harris Williams, M. & Waddell, M. (1991). The chamber of maiden thought: Literary origins of the psychoanalytic model of the mind. Routledge.

9

См. Рамачандран В. С., Блейксли С. Фантомы мозга. АСТ, 2019.

10

Wordsworth, D. (1991). The Grassmere journals. Oxford University Press. and Wilson, F. (2008). The ballad of Dorothy Wordsworth. London: Faber & Faber.

11

Предисловие Вордсворта к изданию стихотворения «Перевернутые столы».

12

Бьюкенен там же, Buchanan, C. & Buchanan, R. (2001). Wordsworth’s gardens, стр. 35, пишет: «Всю свою жизнь он писал свои стихи в саду, отмеряя шагами ритмы и распевая стихи вслух, прогуливаясь по дорожкам».

13

См. Dale, P. & Yen, B. C. (2018). Wordsworth’s gardens and flowers: The spirit of paradise. ACC Art Books. Также: Buchanan, C. & Buchanan, R. (2001). Wordsworth’s gardens. Texas Tech University Press.

14

Письмо Вордсворта Джорджу Бомону, цитируемое по Buchanan, C. & Buchanan, R. (2001). Wordsworth’s gardens, стр. 30.

15

Winnicott, D. W. (1953). Transitional objects and transitional phenomena., Int J Psychoanal, 34(2,) 89–97.

16

Винникотт Д. Игра и реальность. Институт общегуманитарных исследований, 2017.

17

Winnicott, D. W. (1958). The capacity to be alone. Int J Psychoanal 39:416–420.

18

См. Holmes, J. (2014). John Bowlby and attachment theory (2nd ed). Routledge.

19

Bowlby, J. (1971). Attachment and loss: Vol. 2. Separation. Pimlico. pp.177–8

20

См. Manzo, L. C. & Devine-Wright P. (2014). Place attachment: Advances in theory, methods and applications. Routledge. Также: Lewicka, M. (2011). Place attachment: How far have we come in the last 40 years? Journal of Environmental Psychology. 31, 207–230.

21

Chawla, L. (1992). Childhood place attachments. In I. Altman & S. M. Low (eds.), Place Attachment. Plenum Press. pp. 63–86.

22

Klein, M. (1940/1998). Mourning and its relation to manic-depressive states. В: Love, guilt and reparation and other works 1921–1945. Vintage Classics.

23

См. Lakoff, G. & Johnson, M. (1980). Metaphors we live by. University of Chicago Press.

24

Segal, H. (1981). The work of Hanna Segal: A Kleinian approach to clinical practice. London: J. Aronson. p.73.

25

См. Thacker, C. (1994). The genius of gardening. Weidenfeld & Nicolson. and Jones, G. (2007). Saints in the landscape. Tempus Publishing.

26

Butler, A. (1985). Butler’s Lives of the Saints. Burns & Oates.

27

Brooke, C. (2003). The age of the cloister: The story of monastic life in the middle ages. Paulist Press.

28

Цитируется по: Gerlach-Spriggs, N., Kaufman, R. E., & Warner, S. B. (2004). Restorative gardens: The healing landscape. Yale University Press. p.9.

29

Fox, M. (2012). Hildegard of Bingen: A Saint for our times. Namaste.

30

Klein, M. (1998). Love, guilt and reparation and other works: 1921–1945. Vintage Classics.

31

См.: Klein’s 1929 paper ‘Infantile anxiety situations reflected in a work of art and in the creative impulse’ ibid. pp.210–118.

32

New Statesman interview. (2 July 2017). https://www.newstatesman.com/2017/07/take-back-power-naomi-klein

33

Conn, A., Pedmale, U. V., Chory, J., Stevens, C. F., & Navlakha, S. (2017). A statistical description of plant shoot architecture. Current Biology, 27(14), 2078–2088.e3. https://doi.org/10.1016/j. cub.2017.06.009

34

Hughes, V. (2012). Microglia: The constant gardeners. Nature, 485(7400), 570–572. doi: 10.1038/485570a. Schafer, D. P., Lehrman, E. K., Kautzman, A. G., Koyama, R., Mardinly, A. R., Yamasaki, R., …Stevens, B. (2012). Microglia sculpt postnatal neural circuits in an activity and complement-dependent manner. Neuron, 74(4), 691–705. doi: 10.1016/j.neuron.2012.03.026

35

European Molecular Biology Laboratory. (26 March 2018). Captured on film for the first time: Microglia nibbling on brain synapses: Microglia help synapses grow and rearrange. ScienceDaily. www.sciencedaily.com/releases/2018/03/180326090326.htm

36

Ratey, J. J. & Hagerman, E. (2008). Spark: The revolutionary new science of exercise and the brain. Little Brown.

37

Одним из терапевтических эффектов антидепрессантов является повышение уровня BDNF. См.: Lee, B.H & Kim, Y.K. (2010). The roles of BDNF in the pathophysiology of major depression and in antidepressant treatment. Psychiatry Investigation, 7(4), 231–235.

38

Cregan-Reid, V. (2018). Primate change how the world we made is remaking us. Hatchette.

39

См. Hickman, C. (2013). Therapeutic landscapes. Manchester University Press.

40

Цитируется по: Samuel Tuke, 1813. Description of the Retreat

41

Medical inquiries and observations upon the diseases of the Mind были опубликованы Бенджаменом Рашем в 1812 году.

42

Социальные назначения – (англ. Social prescribing) метод лечения, при котором медицинские работники прописывают пациентам социально полезную деятельность, направленную на поддержку общины, чтобы улучшить их здоровье и благополучие. Цель социальных назначений – снижение роста расходов на здравоохранение и снижение нагрузки на клиники общей практики. – Прим. пер.

43

Kilgarriff-Foster, A. & O’Cathain, A. (2015). Exploring the components and impact of social prescribing. Journal of Public Mental Health, 14(3) 127–34. Bragg, Rachel. et al., (2017). Good practice in social prescribing for mental health: The role of nature-based interventions. Natural England Report. number 228.

44

Van den Bosch, M. & Bird, W. (2018). Oxford textbook of nature and public health: The role of nature in improving the health of a population. Oxford University Press.

45

См. также: Ireland, N. (2013). Social Return on Investment (SROI) Report: Gardening in Mind. http://www.socialvalueuk.org/app/uploads/2016/04/Gardening-in-Mind-SROI-Reportfinal-version-1.pdf

46

Bragg, R., Wood, C. & Barton, J. (2013). Ecominds effects on mental wellbeing: An evaluation for MIND.

47

Программа благотворительной организации Conservation Volunteers («Добровольцы по сохранению окружающей среды») под названием Green Gym («Зеленый спортзал») направлена на то, чтобы дать людям возможность улучшить свою физическую форму и здоровье, трудясь на благо окружающей среды. – Прим. пер.

48

Gonzalez, M. T., Hartig, T., Patil, G. G., Martinsen, E. W., & Kirkevold, M. (2010). Therapeutic horticulture in clinical depression: a prospective study of active components. Journal of Advanced Nursing. doi: 10.1111/j.1365–2648.2010.05383.x. Kamioka, H., Tsutani, K., Yamada, M., Park, H., Okuizumi, H., Honda, T., … Mutoh, Y. (2014). Effectiveness of horticultural therapy: A systematic review of randomized controlled trials. Complementary Therapies in Medicine, 22(5), 930–943. doi: 10.1016/j.ctim.2014.08.009

49

Stigsdotter, U. K., Corazon, S. S., Sidenius, U., Nyed, P. K., Larsen, H. B., & Fjorback, L. O. (2018). Efficacy of nature-based therapy for individuals with stress-related illnesses: randomised controlled trial. The British Journal of Psychiatry, 213(1), 404–411. doi: 10.1192/bjp.2018.2

50

См. Фрейд З. Недовольство культурой. Фолио, 2013.

51

См. Диккенс Ч. Большие надежды. Эксмо, 2019.

52

Майкл Поллан – американский писатель-публицист, журналист, активист здорового питания. – Прим. пер.

53

Pollan, M. (1991). Second nature: A gardener’s education. Atlantic Press.

54

Milner, M. (1955). The role of illusion in symbol-formation in M. Klein (ed) New Directions in Psycho-analysis. Tavistock Publications.

55

См. Winnicott D.W. (1988). Human nature. Free Association Books. Винникотт пишет: «У младенца есть иллюзия, что то, что найдено, (им) создано».

56

Цитата из Карла Груса «Игра людей» (“The play of man”, E. L. Baldwin, Trans.). Впервые опубликована в 1901 г… Идеи Груса оказали влияние на Винникотта.

57

Winnicott, D.W. (1953). Transitional objects and transitional phenomena. Int J Psychoanal. 34(2), 89–97.

58

Винникотт Д. Ребенок, семья и внешний мир. Питер, 2019.

59

Grolnick, S. (1990). The work & play of Winnicott. Jason Aronson. p.20.

60

RHS Gardening in Schools: a vital tool for children’s learning. (2010). Royal Horticultural Society, London, UK. www.rhs.org.uk/schoolgardening

61

Показатели Райкерс сопоставимы с аналогичными программами. См. van der Linden, S. (2015). Green prison programmes, recidivism and mental health: A primer. Criminal Behaviour and Mental Health, 25 (5) 338–42.

62

Jiler, J. (2006). Doing time in the garden. Village Press.

63

Maruna, S. (2013). Making good: How ex-convicts reform and rebuild their lives. American Psychological Association.

64

Выполнена Лизой Бенхэм в 2002 году для программы Insight Garden.

65

Пермакультура – подход к проектированию окружающего пространства и система ведения сельского хозяйства, основанные на взаимосвязях из естественных экосистем. – Прим. пер.

66

Восстановительное правосудие – (англ. restorative justice) ориентированный на решение проблемы подход к преступности, который вовлекает сами стороны и общество в целом в активные отношения с юридическими органами. Концепция восстановительной юстиции предполагает, что в ходе разрешения уголовно-правового конфликта акцент должен быть перемещен с государства на конкретного индивида, жертву преступления. – Прим. пер.

67

Winnicott, D.W. (1990). Deprivation and delinquency. Routledge.

68

Среднестатистический ребенок в неделю проводит на улице меньше времени. В результате того, что дети не играют на открытом воздухе, до 70 процентов детей испытывают дефицит витамина D. См. Voortman et al. (2015). Vitamin D deficiency in school-age children is associated with sociodemographic and lifestyle factors. The Journal of Nutrition. 145(4) 791–98. В опросе «Play in Balance» приняли участие 12 000 родителей в 10 странах с детьми в возрасте 5–12 лет; было установлено, что 70 процентов детей проводят на свежем воздухе менее 60 минут в день, а 30 процентов – менее 30 минут. Исследование было проведено по заказу компании Persil в 2016 году. См. также: Benwell, R., Burfield, P., Hardiman, A., McCarthy, D., Marsh, S., Middleton, J., Wynde, R. (2014) A Nature and Wellbeing Act: A green paper from the Wildlife Trusts and the RSPB. Retrieved from http://www.wildlifetrusts.org/sites/default/files/green_paper_nature_and_wellbeing_act_full_final.pdf. Moss, S. (2012). Natural Childhood. National Trust Publications.

69

Piaget, J. (1973). The child’s conception of the world. Routledge. См. также: Singer, D. G. & Revenson, T. A. (1978). A Piaget primer. Plume Books.

70

Milner, M. (2010). On not being able to paint. Routledge.

71

Pollan, M. (2002). The botany of desire: A plant’s-eye view of the world. Bloomsbury.

72

Дзельква – (тж. зельква; лат. Zelkova) род листопадных деревьев семейства вязовые. – Прим. пер.

73

Searles, H. F. (1960). The nonhuman environment in normal development and in schizophrenia. International Universities Press.

74

Rees, G. (1960). A bundle of sensations: Sketches in autobiography. Chatto & Windus. pp.205–240.

75

Winnicott, D.W. (1988). Human nature. London: Free Association Books. p. 117.

76

Там же, стр. 118.

77

Appleton, J. (1975). The experience of landscape. John Wiley & Sons.

78

Panksepp, J. (1998). Affective neuroscience: The foundations of human and animal emotions. Oxford University Press.

79

Van der Kolk, B. (2000). Posttraumatic stress disorder and the nature of trauma. Dialogues Clin Neurosci. 2(1), 7–22.

80

Herman, J. (1997). Trauma and recovery: The aftermath of violence – from domestic abuse to political terror. Basic Books.

81

Для дополнительной информации о ветеранах см. Westlund, S. (2014). Field exercises. New Society Publishers and Wise, J. (2015). Digging for victory. Karnac Books.

82

N. & Rausch, J. (1985). Olfactory precipitants of flashbacks in post traumatic stress disorder: Case reports. J. Clin. Psychiatry, 46, 383–384.

83

Sternberg, E. M. (2010). Healing spaces. Harvard University Press.

84

См., например: Ulrich R. S. (1981). Natural versus urban scenes: Some psycho-physiological effects. Environ Behav 13, 523–556. Ulrich, R. S., Simons, R. F., Losito, B. D., Fiorito, E., Miles, M. A., & Zelson, M. (1991). Stress recovery during exposure to natural and urban environments. Journal of Environmental Psychology, 11(3), 201–230. doi: 10.1016/s0272–4944(05)80184-7

85

Gladwell, V. F., Brown, D. K., Barton, J. L., Tarvainen, M. P., Kuoppa, P., Pretty, J., … Sandercock, G. R. H. (2012). The effects of views of nature on autonomic control. European Journal of Applied Physiology, 112(9), 3379–3386. doi: 10.1007/s00421-012–2318-8

86

Van den Berg, A.E. & Custers, M. H. (2010). Gardening promotes neuroendocrine and affective restoration from stress. Journal of Health Psychology, 16(1), 3–11. doi: 10.1177/1359105310365577

87

Williams, M. & Penman, D. (2011). Mindfulness: a practical guide to finding peace in a frantic world. Piatkus. Kabat-Zinn, J. (2013). Full catastrophe living. Piaktus.

88

Farb, N. A. S., Anderson, A. K., & Segal, Z. V. (2012). The mindful brain and emotion regulation in mood disorders. The Canadian Journal of Psychiatry, 57(2), 70–77. doi: 10.1177/070674371205700203

89

Appleton, J. (1975). The Experience of landscape. John Wiley & Sons.

90

Lambert, G., Reid, C., Kaye, D., Jennings, G., & Esler, M. (2002). Effect of sunlight and season on serotonin turnover in the brain. The Lancet, 360(9348), 1840–1842. doi: 10.1016/s0140–6736(02)11737-5

91

Frick, A., Åhs, F., Palmquist, Å. M., Pissiota, A., Wallenquist, U., Fernandez, M., … Fredrikson, M. (2015). Overlapping expression of serotonin transporters and neurokinin-1 receptors in posttraumatic stress disorder: a multi-tracer PET study. Molecular Psychiatry, 21(10), 1400–1407. doi: 10.1038/mp.2015.180

92

Lowry, C. A., Smith, D. G., Siebler, P. H., Schmidt, D., Stamper, C. E., Hassell, J. E., Jr, … Rook, G. A. (2016). The Microbiota, Immunoregulation, and Mental Health: Implications for Public Health. Current environmental health reports, 3(3), 270–286. doi:10.1007/s40572-016–0100-5 Matthews, D. M., & Jenks, S. M. (2013). Ingestion of Mycobacterium vaccae decreases anxiety-related behavior and improves learning in mice. Behavioural Processes, 96, 27–35. doi: 10.1016/j.beproc.2013.02.007

93

Cotman, C. (2002). Exercise: a behavioral intervention to enhance brain health and plasticity. Trends in Neurosciences, 25(6), 295–301. doi: 10.1016/s0166–2236(02)02143-4 Mattson, M. P., Maudsley, S., & Martin, B. (2004). BDNF and 5-HT: a dynamic duo in age-related neuronal plasticity and neurodegenerative disorders. Trends in neurosciences, 27(10), 589–594. doi: 10.1016/j.tins.2004.08.001 Sayal, N. (2015). Exercise training increases size of hippocampus and improves memory. Annals of neurosciences, 22(2). doi: 10.5214/ ans.0972.7531.220209

94

Agudelo, L. Z., Femenía, T., Orhan, F., PorsmyrPalmertz, M., Goiny, M., Martinez-Redondo, V., … Ruas, J. L. (2014). Skeletal muscle pgc-1–1 modulates kynurenine metabolism and mediates resilience to stress-induced depression. Cell, 159(1), 33–45. doi: 10.1016/j.cell.2014.07.051

95

Сапольски Р. Почему у зебр не бывает инфаркта. Психология стресса. Питер, 2019.

96

Barton, J., & Pretty, J. (2010). What is the best dose of nature and green exercise for improving mental health? A multi-study analysis. Environmental Science & Technology, 44(10), 3947–3955. doi: 10.1021/es903183r

97

Chater, K. F. (2015). The smell of the soil. Available at https://microbiologysociety.org/publication/past-issues/soil/article/the-smell-of-thesoil.html Also Polak, E.H. & Provasi, J. (1992). Odor sensitivity to geosmin enantiomers. Chemical Senses. 17. 10.1093/chemse/17.1.23.

98

Anderson, S. C. with Cryan, J. F. & Dinan, T. (2017). The psychobiotic revolution. National Geographic. Yong, Ed. (2016). I contain multitudes. The Bodley Head.

99

Поллярдинг (поллардинг) – вид регулярной обрезки деревьев. Поллярдинг заключается в ежегодном срезании побегов текущего года таким образом, что остаются небольшие пеньки по пять-десять сантиметров длиной. На этих пеньках в следующем году снова образуются побеги, которые обрезаются таким же образом.

100

Poulsen, D. V., Stigsdotter, U. K., Djernis, D., & Sidenius, U. (2016). ‘Everything just seems much more right in nature’: How veterans with post-traumatic stress disorder experience nature-based activities in a forest therapy garden. Health Psychology Open, 3(1), 205510291663709. doi: 10.1177/2055102916637090

101

Фрэзер Д. Золотая ветвь: исследование магии и религии. Азбука, 2021.

102

Цитата Меннингера приводится по: Relf, P. D. Agriculture and health care: The care of plants and animals for therapy and rehabilitation in the United States. In Hassink, Jan & van Dijk, Majken (eds) (2006). Farming for health: green-care farming across Europe and the United States of America. Springer. pp. 309–343.

103

Kramer, S. N. (1981). History begins at sumer: Thirty-Nine firsts in man’s recorded history, 3rd Ed. University of Pennsylvania Press.

104

Цитата из памфлета “Fumifugium” Джона Ивлина 1661 года взята из: Cavert W. (2016). The smoke of London: Energy and environment in the early modern city. Cambridge University Press. p. 181.

105

Ветхий Завет. Исаия 40:6. – Прим. пер.

106

Olmsted, F. & Nash, R. (1865). The value and care of parks. Report to the Congress of the State of California. Reprinted in: The American Environment. Hillsdale, NJ. pp.18–24.

107

Цитируется по: Beveridge, C. (ed). (2016) Frederick Law Olmsted: Writings on landscape, culture, and society. Library of America. p. 426.

108

Gijswijt-Hofstra, M. & Porter, R. (2001). Cultures of neurasthenia. The Wellcome Trust.

109

McManus, S., Meltzer, H., Brugha, T. Bebbington, P. & Jenkins, R. (2009). Adult psychiatric morbidity in England, 2007: Results of a household survey. 10.13140/2.1.1563.5205. Peen, J., Schoevers, R. A., Beekman, A. T., & Dekker, J. (2010). The current status of urban-rural differences in psychiatric disorders. Acta Psychiatrica Scandinavica, 121(2), 84–93. doi: 10.1111/j.1600–0447.2009.01438.x

110

Newbury, J., Arseneault, L., Caspi, A., Moffitt, T. E., Odgers, C. L., & Fisher, H. L. (2017). Cumulative effects of neighborhood social adversity and personal crime victimization on adolescent psychotic experiences. Schizophrenia Bulletin, 44(2), 348–358. doi: 10.1093/schbul/sbx060

111

Lederbogen, F., Kirsch, P., Haddad, L., Streit, F., Tost, H., Schuch, P., … Meyer-Lindenberg, A. (2011). City living and urban upbringing affect neural social stress processing in humans. Nature, 474(7352), 498–501. doi: 10.1038/nature10190 Vassos, E., Pedersen, C. B., Murray, R. M., Collier, D. A., & Lewis, C. M. (2012). Meta-Analysis of the Association of Urbanicity With Schizophrenia. Schizophrenia Bulletin, 38(6), 1118–1123. doi: 10.1093/schbul/sbs096

112

Office for National Statistics Commuting and Personal Well-being. 2014.

113

Hartig, T. (2008). Green space, psychological restoration, and health inequality. The Lancet, 372(9650), 1614–1615. doi:10.1016/s0140–6736(08)61669-4 Roe, J., Thompson, C., Aspinall, P., Brewer, M., Duff, E., Miller, D., … Clow, A. (2013). Green space and stress: Evidence from cortisol measures in deprived urban communities. International Journal of Environmental Research and Public Health, 10(9), 4086–4103. doi: 10.3390/ijerph10094086 Keniger, L., Gaston, K., Irvine, K., & Fuller, R. (2013). What are the benefits of interacting with nature? International Journal of Environmental Research and Public Health, 10(3), 913–935. doi: 10.3390/ijerph10030913 Shanahan, D. F., Lin, B. B., Bush, R., Gaston, K. J., Dean, J. H., Barber, E., & Fuller, R. A. (2015). Toward improved public health outcomes from urban nature. American Journal of Public Health, 105(3), 470–477. doi: 10.2105/ajph.2014.302324

114

Fuller, R. A., Irvine, K. N., Devine-Wright, P., Warren, P. H., & Gaston, K. J. (2007). Psychological benefits of greenspace increase with biodiversity. Biology Letters, 3(4), 390–394. doi: 10.1098/rsbl.2007.0149

115

Shanahan, D.F et al., (2016). Health benefits from nature experiences depend on dose. Scientific Reports, 6 28551: 1–10.

116

Mitchell, R. J., Richardson, E. A., Shortt, N. K., & Pearce, J. R. (2015). Neighborhood environments and socioeconomic inequalities in mental well-being. American Journal of Preventive Medicine, 49(1), 80–84. doi: 10.1016/j. amepre.2015.01.017

117

Kardan, O., Gozdyra, P., Misic, B., Moola, F., Palmer, L. J., Paus, T., & Berman, M. G. (2015). Neighborhood greenspace and health in a large urban center. Scientific Reports, 5(1). doi:10.1038/srep11610

118

Kuo, F. E., Sullivan, W. C., Coley, R. L., & Brunson, L. (1998). Fertile ground for community: Inner-city neighborhood common spaces. American Journal of Community Psychology, 26(6), 823–851. doi:10.1023/a:1022294028903 Kuo, F. E. (2001). Coping with poverty. Environment and behavior, 33(1), 5–34. doi:10.1177/00139160121972846 Kuo, F. E., & Sullivan, W. C. (2001). Aggression and violence in the inner city. Environment and behavior, 33(4), 543–571. doi:10.1177/00139160121973124 Kuo, F. E., & Sullivan, W. C. (2001). Environment and crime in the inner city. Environment and behavior, 33(3), 343–367. doi:10.1177/0013916501333002

119

Bratman, G. N., Hamilton, J. P., & Daily, G. C. (2012). The impacts of nature experience on human cognitive function and mental health. Annals of the New York Academy of Sciences, 1249(1), 118–136. doi:10.1111/j.1749–6632.2011.06400.x

120

Pretty, J. (2007). The earth only endures. Earthscan. p. 217.

121

Kaplan, R. & Kaplan, S. (1989). The experience of nature: A psychological perspective. Cambridge University Press.

122

Цитаты в данном абзаце взяты из: McGilchrist, I. (2010). The Master and his Emissary. Yale University Press.

123

Врожденная «эмоциональная связь». Уилсон Э. Биофилия: врожденная тяга к живому как связь человека с другими биологическими видами. Ленанд, 2017.

124

Ellett, L., Freeman, D., & Garety, P. A. (2008). The psychological effect of an urban environment on individuals with persecutory delusions: The Camberwell walk study. Schizophrenia Research, 99(1–3), 77–84. doi:10.1016/j.schres.2007.10.027 Freeman, D., Emsley, R., Dunn, G., Fowler, D., Bebbington, P., Kuipers, E., … Garety, P. (2014). The Stress of the Street for Patients With Persecutory Delusions: A Test of the Symptomatic and Psychological Effects of Going Outside Into a Busy Urban Area. Schizophrenia Bulletin, 41(4), 971–979. doi:10.1093/schbul/sbu173

125

См. Roberts, S. & Bradley A. J. (2011). Horticultural therapy for schizophrenia. Cochrane Database of Systematic Reviews. Issue 11.

126

Burrows, E. L., McOmish, C. E., Buret, L. S., Van den Buuse, M., & Hannan, A. J. (2015). Environmental Enrichment Ameliorates Behavioral Impairments Modeling Schizophrenia in Mice Lacking Metabotropic Glutamate Receptor 5. Neuropsychopharmacology, 40(8), 1947–1956. doi:10.1038/npp.2015.44

127

Kempermann, G., Kuhn, H. G., & Gage, F. H. (1997). More hippocampal neurons in adult mice living in an enriched environment. Nature, 386(6624), 493–495. doi:10.1038/386493a0 Sirevaag, A. M., & Greenough, W. T. (1987). Differential rearing effects on rat visual cortex synapses. Brain Research, 424(2), 320–332. doi:10.1016/00068993(87)91477-6

128

Lambert, K., Hyer, M., Bardi, M., Rzucidlo, A., Scott, S., Terhune-cotter, B., … Kinsley, C. (2016). Natural-enriched environments lead to enhanced environmental engagement and altered neurobiological resilience. Neuroscience, 330, 386–394. doi:10.1016/j. Neuroscience.2016.05.037 Lambert, K. G., Nelson, R. J., Jovanovic, T., & Cerdá, M. (2015). Brains in the city: Neurobiological effects of urbanization. Neuroscience & Biobehavioral Reviews, 58, 107–122. doi:10.1016/j.neubiorev.2015.04.007

129

ДГЭА – или дегидроэпиандростерон, полифункциональный стероидный гормон, оказывает действие на андрогеновые рецепторы. ДГЭА отвечает за развитие вторичных половых признаков, поддержание половой функции, а также обладает анаболическим действием.

130

Кортикостерон – малозначимый и сравнительно малоактивный минералкортикоидный гормон коры надпочечников у человека. Однако у крысы кортикостерон является основным и наиболее активным для нее глюкокортикоидом, подобно кортизолу у человека. Гормон принимает участие в водно-солевом обмене, улучшает циркуляцию крови, увеличивает кровяное давление.

131

U.S. Environmental Protection Agency. 1989. Report to Congress on indoor air quality: Volume 2. EPA/400/1–89/001C. Washington, DC.

132

Yamane, K., Kawashima, M., Fujishige, N., & Yoshida, M. (2004). Effects of interior horticultural activities with potted plants on human physiological and emotional status. Acta Horticulturae, (639), 37–43. doi:10.17660/ actahortic.2004.639.3 Weinstein, N., Przybylski, A. K., & Ryan, R. M. (2009). Can nature make us more caring? effects of immersion in nature on intrinsic aspirations and generosity. Personality and Social Psychology Bulletin, 35(10), 1315–1329. doi:10.1177/0146167209341649 Zelenski, J. M., Dopko, R. L., & Capaldi, C. A. (2015). Cooperation is in our nature: Nature exposure may promote cooperative and environmentally sustainable behavior. Journal of Environmental Psychology, 42, 24–31. doi:10.1016/j.jenvp.2015.01.005

133

Kim, G., Jeong, G., Kim, T., Baek, H., Oh, S., Kang, H., … Song, J. (2010). Functional neuroanatomy associated with natural and urban scenic views in the human brain: 3.0T Functional MR imaging. Korean Journal of Radiology, 11(5), 507. doi:10.3348/kjr.2010.11.5.507

134

Maas, J., Van Dillen, S. M., Verheij, R. A., & Groenewegen, P. P. (2009). Social contacts as a possible mechanism behind the relation between green space and health. Health & Place, 15(2), 586–595. doi:10.1016/j.healthplace.2008.09.006

135

Childe, V. G. (1948). Man makes himself. Thinker’s Library.

136

Bellwood, P. (2005). First farmers. Blackwell.

137

Fuller, D. Q., Willcox, G., & Allaby, R. G. (2011). Early agricultural pathways: moving outside the ‘core area’ hypothesis in Southwest Asia. Journal of Experimental Botany, 63(2), 617–633. doi:10.1093/jxb/err307 Bob Holmes. (28 October 2015). The real first farmers: How agriculture was a global invention. New Scientist.

138

Farrington, I. S. & Urry, J. (1985). Food and the Early History of Cultivation. Journal of Ethnobiology, 5(2), 143–157.

139

Sherratt, A. (1997). Climatic cycles and behavioural revolutions: the emergence of modern humans and the beginning of farming. Antiquity, 7(272).

140

Smith, B. D. (2011). General patterns of niche construction and the management of ‘wild’ plant and animal resources by small-scale pre-industrial societies. Philosophical transactions of the Royal Society of London. Biological sciences, 366(1566), 836–848.

141

Snir, A., Nadel, D., Groman-Yaroslavski, I., Melamed, Y., Sternberg, M., Bar-Yosef, O., & Weiss, E. (2015). The origin of cultivation and proto-weeds, long before neolithic farming. PLOS ONE, 10(7), e0131422. doi:10.1371/ journal.pone.0131422

142

Smith, B. D. (2011). General patterns of niche construction and the management of ‘wild’ plant and animal resources by small-scale pre-industrial societies. Philosophical transactions of the Royal Society of London. Biological sciences, 366(1566), 836–848. Rowley-Conwy, P., & Layton, R. (2011). Foraging and farming as niche construction: stable and unstable adaptations. Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences, 366(1566), 849–862. doi:10.1098/rstb.2010.0307

143

Smith, B.D. (2001). Low-Level food production. Journal of Archaeological Research, 9, 1–43.

144

Holmes, Bob. (28 Oct. 2015). ‘The real first farmers: How agriculture was a global invention’ New Scientist

145

Smith, B. D. (2007). Niche construction and the behavioral context of plant and animal domestication.’ Evolutionary Anthropology: Issues, News, and Reviews, 16(5), 188–99.

146

McQuaid, C. D., & Froneman, P. W. (1993). Mutualism between the territorial intertidal limpet Patella longicosta and the crustose alga Ralfsia verrucosa. Oecologia, 96(1), 128–133. doi:10.1007/bf00318040

147

Chomicki, G., Thorogood, C. J., Naikatini, A., & Renner, S. S. (2019). Squamellaria: Plants domesticated by ants. Plants, People, Planet, 1(4), 302–305. doi:10.1002/ppp3.10072

148

Zhenchang Zhu. (October 2016). Worms seen farming plants to be eaten later for the first time. New Scientist.

149

Flannery, K. V. (Ed). (1986). Guilá Naquitz: Archaic Foraging and early agriculture in Oaxaca, Mexico. Emerald Group Pub. Ltd.

150

Anderson, E. (1954). Plants, man & life. The Anchor Press.

151

Heiser, C. B. (1985). Of plants and people. University of Oaklahoma Press. pp. 191–220. Heiser, Charles. (1990). Seed to civilization: The story of food. Harvard University Press. pp. 24–26

152

Malinowski, B. (2013). Coral gardens and their magic: Volume 1. The description of gardening. Severus.

153

Gell, A. (1992). The technology of enchantment and the enchantment of technology in Anthropology, art and aesthetics. J. Coote & A. Shelton. Eds. Clarendon Press. pp. 60–63.

154

Топиар – кустарниковая скульптура, фигурная стрижка деревьев и кустарников. Одно из старейших садово-парковых искусств. – Прим. пер.

155

Descola, P. (1994). In the society of nature (N. Scott, Trans.). Cambridge University Press.

156

Descola. Там же, стр. 136–220.

157

Descola, P. (1997). The spears of twilight: Life and death in the Amazon jungle (J. Lloyd Trans.). Flamingo. pp. 92–94.

158

Humphrey, N. (1984). Consciousness regained. Oxford University Press. pp. 26–27.

159

Ingold, T. (2000). The Perception of the environment. Routledge. pp. 86–87.

160

Цитируется по: Ringuette, J. (2004). Beacon Hill Park history, 1842–2004. Victoria, B.C. 25.

161

Компания Гудзонова залива – (англ. Hudson’s Bay Company, HBC) самая старая торговая корпорация в Северной Америке и одна из старейших в мире (дата основания – 1670 г.). – Прим. пер.

162

Дубы Гарри – единственный местный вид дуба в Британской Колумбии, Вашингтоне и северном Орегоне. – Прим. пер.

163

Suttles, W. (1987). Coast Salish essays. In D. D. Talonbooks. & N. J. Turner (eds). (2005). Keeping it living: Traditions of plant use and cultivation on the northwest coast of north america. University of Washington Press.

164

Acker, M. (2012). Gardens aflame. New Star Books.

165

Turner, N. J et al., (2013). Plant Management Systems of British Columbia’s First Peoples. BC Studies: The British Columbian Quarterly, (179), 107–133.

166

Jones, G. (2005). Garden cultivation of staple crops and its implications for settlement location and continuity. World Archaeology, 37(2), 164–176.

167

Best, E. (1987). Maori agriculture. Ams Press.

168

В английском оригинале приводится в переводе Крамера С. Н. (1981) по книге: History begins at sumer: Thirty-Nine firsts in man’s recorded history. 3rd Ed. University of Pennsylvania Press.

169

Tharoor, K. & Maruf, M. (11 March 2016) Museum of lost objects: looted sumerian seal. BBC News Magazine.

170

Все цитаты Юнга приводятся по книге: Meredith Sabini, (2002). The Earth has a soul: C. G. Jung’s writings on nature, technology and modern life. North Atlantic Books.

171

Dash, R. (2000). Notes from Madoo: Making a garden in the Hamptons. Houghton Mifflin. p. 234.

172

Kant, I. (1790/2008) Critique of Judgement (p.60). Edited by N. Walker and trans. J. C. Meredith. Oxford World’s Classics.

173

https://fondation-net.com/en/claude-monet/quotations/

174

Freud Bernays, A. (1940). My brother, Sigmund Freud. In H. M. Ruitenbeek (ed). (1973). Freud as we knew him. Wayne State University Press. p.141.

175

Jones, E. (1995). The life and work of Sigmund Freud, Vol.1: The young Freud (1856–1900). Hogarth Press.

176

См. Фрейд, З. (1930). Недовольство культурой. Фолио, 2013.

177

См. Zeki, S., Romaya, J. P., Benincasa, D. M., & Atiyah, M. F. (2014). The experience of mathematical beauty and its neural correlates. Frontiers in Human Neuroscience, 8. doi:10.3389/fnhum.2014.00068

178

Berridge, K. C., & Kringelbach, M. L. (2008). Affective neuroscience of pleasure: reward in humans and animals. Psychopharmacology, 199(3), 457–480. doi:10.1007/s00213-008–1099-6

179

См. Crithlow, K. (2011). The hidden geometry of flowers. Floris Books.

180

Sachs, H. (1945). Freud: Master & friend. Imago: London. p.165.

181

Шпорец – полый удлиненный вырост чашелистика или лепестка цветка. Служит обычно для скопления выделяемого нектара. – Прим. пер.

182

Freud, M. (1957). Glory reflected: Sigmund Freud – man and father. Angus & Robertson.

183

Doolittle, H. (1971). Tribute to Freud. New Direction Books.

184

Ardetti, J., Elliott, J., Kitching, I. J. Wasserthal, L. T., (2012). ‘Good Heavens what insect can suck it’ – Charles Darwin, Angraecum sesquipedale and Xanthopan morganii praedicta. Botanical Journal of the Linnean Society. 169, 403–432.

185

Perry, C. J., Baciadonna, L., & Chittka, L. (2016). Unexpected rewards induce dopamine-dependent positive emotion-like state changes in bumblebees. Science, 353(6307), 15291531. doi:10.1126/science.aaf4454 Общий обзор вопроса: Perry, C. J., & Barron, A. B. (2013). Neural mechanisms of reward in insects. Annual Review of Entomology, 58(1), 543–562. doi:10.1146/annurev-ento-120811–153631 Кроме того, нектар, содержащий небольшое количество никотина или кофеина, способствует лояльности пчел. См. Thomson, J. D., Draguleasa, M. A., & Tan, M. G. (2015). Flowers with caffeinated nectar receive more pollination. Arthropod-Plant Interactions, 9(1), 1–7. doi:10.1007/s11829-014–9350-z

186

Narcissus poeticus – один из первых сортов нарциссов, которые начали выращивать; часто идентифицируется как нарцисс, произрастающий с древних времен. – Прим. пер.

187

Chioca, L. R., Ferro, M. M., Baretta, I. P., Oliveira, S. M., Silva, C. R., Ferreira, J., … Andreatini, R. (2013). Anxiolytic-like effect of lavender essential oil inhalation in mice: Participation of serotonergic but not GABAA/benzodiazepine neurotransmission. Journal of Ethnopharmacology, 147(2), 412–418. doi:10.1016/j.jep.2013.03.028 López, V., Nielsen, B., Solas, M., Ramírez, M. J., & Jäger, A. K. (2017). Exploring pharmacological mechanisms of lavender (Lavandula angustifolia) Essential Oil on Central Nervous System Targets. Frontiers in Pharmacology, 8. doi:10.3389/fphar.2017.00280

188

Moss, M., & Oliver, L. (2012). Plasma 1,8-cineole correlates with cognitive performance following exposure to rosemary essential oil aroma. Therapeutic Advances in Psychopharmacology, 2(3), 103–113. doi:10.1177/2045125312436573

189

Costa, C. A., Cury, T. C., Cassettari, B. O., Takahira, R. K., Flório, J. C., & Costa, M. (2013). Citrus aurantium L. essential oil exhibits anxiolytic-like activity mediated by 5-HT1A-receptors and reduces cholesterol after repeated oral treatment. BMC Complementary and Alternative Medicine, 13(1). doi:10.1186/1472–6882-13–42

190

Ikei, H., Komatsu, M., Song, C., Himoro, E., & Miyazaki, Y. (2014). The physiological and psychological relaxing effects of viewing rose flowers in office workers. Journal of Physiological Anthropology, 33(1), 6. doi:10.1186/1880–6805-33–6

191

Пинкер С. Как работает мозг. Кучково поле, 2017.

192

Weiss, E., Kislev, M. E., Simchoni, O., Nadel, D., & Tschauner, H. (2008). Plant-food preparation area on an Upper Paleolithic brush hut floor at Ohalo II, Israel. Journal of Archaeological Science, 35(8), 2400–2414. doi:10.1016/j.jas.2008.03.012

193

Haviland-Jones, J., Rosario, H. H., Wilson, P., & McGuire, T. R. (2005). An environmental approach to positive emotion: Flowers. Evolutionary Psychology, 3(1), 147470490500300. doi:10.1177/147470490500300109

194

Goody, J. (1993). The culture of flowers. Cambridge University Press. p. 43.

195

Письмо Марте Бернайс (13.7.1883) в книге: E. L. Freud (Ed) (1961). Letters of Sigmund Freud 1873–1913 (T. Stern & J. Stern, Trans.). The Hogarth Press. p.165.

196

The Interpretation of Dreams S. E. 4 & 5.

197

M. Gardiner (ed). (1973). The Wolf-Man and Sigmund Freud. Penguin. p.139

198

Цитата из Appignanesi, L. & Forrester, J. (1992). Freud’s women. Basic Books. p. 29.

199

Письмо от 8 мая 1901. В книге: Masson, G (Ed). (1986) The complete letters to Wilhelm Fliess, 1887–1904. Harvard University Press. p.440.

200

Письмо Марте Бернайс от 28 апреля 1885 г. Из книги: Freud E. L. (Ed). (1961). Letters of Sigmund Freud 1873–1913. (T. Stern & J. Stern, Trans.). The Hogarth Press. p.152.

201

Freud, S. (1915). ‘On Transience’. S.E. 14, pp. 305–307.

202

Там же.

203

MeyerPalmedo, I (Ed). (2014). Sigmund Freud & Anna Freud Correspondence 1904–1938 (N. Somer, Trans.) Polity Press.

204

Beyond the Pleasure Principle S.E., 18: 7–64.

205

Civilisation and its Discontents. S.E., 21: 59–145.

206

См. Friedman, L. J. (2013). The Lives of Erich Fromm. Columbia Univ. Press. p.302.

207

См. Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. АСТ, 2020.

208

См. Фромм Э. Искусство любить. АСТ, 2014.

209

Уилсон Э. Биофилия: врожденная тяга к живому как связь человека с другими биологическими видами. URSS, 2017.

210

Fuchs, T. (2011). The brain – A mediating organ. Journal of Consciousness Studies,18, pp. 196–221.

211

Cleveland-Peck, P. (2011). Auriculas through the ages. The Crowood Press.

212

См. Willes, M. (2014). The gardens of the British working class. Yale University Press.

213

См. Willes. Там же. Врач XVIII века Уильям Бьюкен написал чрезвычайно популярную книгу «Домашняя медицина», в которой превозносил достоинства садоводства.

214

Gaskell, E. (1848/1996). Mary Barton: A tale of Manchester life. Penguin Classics.

215

Uings, J. M. (April 2013). Gardens and gardening in a fast-changing urban environment: Manchester 1750–1850. A Thesis submitted to Manchester Metropolitan University for the degree of Doctor of Philosophy

216

Все цитаты даны по книге: Sabini, M. (2002). The Earth has a soul: C.G. Jung’s writings on nature, technology and modern life. North Atlantic Books.

217

Trapped in a bubble. (December 2016). Report for The Co-Op and British Red Cross.

218

30 percent greater risk of early death: Holt-Lunstad, J., Smith, T. B., & Layton, J. B. (2010). Social relationships and mortality risk: A Metaanalytic Review. PLoS Medicine, 7(7), e1000316. doi:10.1371/journal. pmed.1000316

219

Oranjezicht urban farm: Joubert, L. (2016). Oranjezicht City Farm. NPC.

220

started a movement in London: Reynolds, R. (2009). On Guerrilla Gardening: A handbook for gardening without boundaries. Bloomsbury.

221

Джентрификация – процесс возрождения центральных частей целого ряда городов Запада. Он предполагает реконструкцию отдельных кварталов городов, интересных с исторической точки зрения или обладающих преимуществами с точки зрения экологии, с последующим поселением здесь состоятельных людей. – Прим. пер.

222

Santo, R., Kim, B. F. & Palmer, A. M. (April 2016). Vacant lots to vibrant plots: A review of the benefits and limitations of urban agriculture. Report for The Johns Hopkins Center for a Livable Future

223

Shepley, M., Sachs, N., Sadatsafavi, H., Fournier, C., & Peditto, K. (2019). The impact of green space on violent crime in urban environments: An evidence synthesis. International Journal of Environmental Research and Public Health, 16(24), 5119. doi:10.3390/ijerph16245119

224

Рандомизированное контролируемое исследование (РКИ) – тип научного (часто медицинского) эксперимента, при котором его участники случайным образом делятся на группы, в одной из которых проводится исследуемое вмешательство, а в другой (контрольной) применяются стандартные методики или плацебо.

225

Branas, C. C., Cheney, R. A., MacDonald, J. M., Tam, V. W., Jackson, T. D., & Ten Have, T. R. (2011). A difference-in-differences analysis of health, safety, and greening vacant urban space. American Journal of Epidemiology, 174(11), 1296–1306. doi:10.1093/aje/kwr273 Branas, C. C., et al. (2018). Citywide cluster randomized trial to restore blighted vacant land and its effects on violence, crime, and fear. Proceedings of the National Academy of Sciences, 115 (12) 2946–2951

226

Теория естественной педагогики – (или естественное воспитание) педагогическая теория, видящая цель воспитания лишь в следовании за естественным развитием ребенка. Понятие введено Ж.-Ж. Руссо. – Прим. пер.

227

Csibra, G. & Gergely, G. ‘Natural pedagogy as evolutionary adaptation.’ Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences, 366 (1567) 1149–1157.

228

crucial role that social bonds play in facilitating learning: См. Cozolino, Louis. (2013). The social neuroscience of education: optimizing attachment and learning in the classroom. Norton.

229

‘The mind has grown to its present state of consciousness,’ Sabini, M. (2002). The Earth has a soul: C.G. Jung’s writings on nature, technology and modern life. North Atlantic Books.

230

Wandersee, J & Schussler, E.’s paper ‘Toward a Theory of Plant Blindness’ can be accessed at https://www.botany.org/bsa/psb/2001/psb47–1.pdf

231

https://www.theoi.com/Georgikos/Priapos.html

232

Silva, S. & Tehrani, J. (2016). Comparative phylogenetic analyses uncover the ancient roots of Indo-European folktales. Royal Society Open Science. 3. 150645.

233

Writing in 329 BC, Xenophon…Cyrus the younger: Hobhouse, P. (2009). Gardens of Persia. Norton. p.51.

234

in an interview reported by the poet: Sassoon, S. (1945). Siegfried’s journey 1916–1920. Faber & Faber.

235

Churchill was serious: See Storr, A. (1990). Churchill’s black dog. Fontana. А также: Buczacki, S. (2007). Churchill & Chartwell. Frances Lincoln.

236

Gardens were created by soldiers, chaplains, doctors and nurses: См. LewisStempel, J. (2017). Where poppies blow: The British soldier, nature, the great war. Weidenfeld & Nicolson. Также: Powell, A. Gardens behind the Lines: 1914–1918 (2015). Cecil Woolf.

237

Walker arrived in December 1915….‘Oh what sights, the multitudes’: quotations from Ch. 3, ‘Slaughter on the Somme’ in Moynihan, M. (Ed). (1973). People at war 1914–18. David & Charles. pp. 69–82.

238

Spencer, C. (1917). War scenes I shall never forget. Leopold Classic Library. pp. 17–22.

239

Alexander Douglas Gillespie…‘We have a wonderful trench of Madonna lilies’ Все соответствующие цитаты даны по книге: are from Gillespie, A. D. (1916). Letters from Flanders written by second lieutenant A D Gillespie. Smith, Elder.

240

In a letter that Gillespie wrote to his former headmaster: Seldon, A. and Walsh, D. (2013). Public Schools and the Great War. Pen & Sword Military. См. https://www.thewesternfrontway.com/our-story/

241

Sackville-West, V. (2004). The Garden, Frances Lincoln.

242

Helphand, K. I. (2008). Defiant gardens: Making gardens in wartime. Trinity. p. 9.

243

it seems counter-intuitive’… ‘urgent biophilia’: Tidball, K. G. and Krasny, M. E. (2014). Greening in the Red Zone. Springer. p.54.

244

The great war poet Wilfred Owen wrote to his mother: Breen, J. (Ed.). (2014). Wilfred Owen: selected poetry and prose. Routledge.

245

См. Meller, H. (1990). Patrick Geddes: social evolutionist and city planner. Routledge. Также: Boardman, P. (1944). Patrick Geddes maker of the future. University of North Carolina Press.

246

Все соответствующие цитаты и описания взяты из следующих работ: Crossman, A. M. (2003). The Hydra, Captain A J Brock and the treatment of shell-shock in Edinburgh, The Journal of the Royal College of Physicians of Edinburgh, Vol 33, pp. 119–123. Webb, T. (2006). “Dottyville”—Craiglockhart War Hospital and shell-shock treatment in the First World War, Journal of the Royal Society of Medicine, Vol 99, pp. 342–346. Cantor D. (2005). Between Galen, Geddes, and the Gael: Arthur Brock, modernity, and medical humanism in early twentieth century Scotland. Journal of the history of medicine, 60 (1).

247

Hibberd, D. (2003). Wilfred Owen: A new biography. Weidenfeld & Nicolson.

248

Sassoon, S. (1945). Siegfried’s Journey 1916–1920. Faber and Faber. p.61.

249

MacKay, R. (2003). A precarious existence: British submariners in World War One. Periscope Publishing Ltd.

250

Winton, J. (2001). The submariners. Constable.

251

Brodie, C. G. (1956). Forlorn hope, 1915: The submarine passage to the Dardanelles. Frederick Books.

252

As morning broke on 17 April 1915: См. Boyle, D. (2015). Unheard unseen. Creatspace.

253

В некоторой степени сейчас ситуация изменилась, после публикации книги: Ariotti, K. (2018). Captive Anzacs: Australian POWs of the Ottomans during the First World War. Cambridge University Press.

254

Дневник старшего матроса Джона Харрисона можно прочитать здесь: http://blogs.slq.qld.gov.au/ww1/2016/05/22/diary-of-asubmariner/ А также: дневник старшего матроса Альберта Эдварда Кнаггса: http://jefferyknaggs.com/diary.html. См. также: Still, J. (1920). A prisoner in Turkey. John Lane: London. Также: White, M. W. D. Australian Submariner P.O.W.’s After the Gallipoli Landing, Journal of the Royal Historical Society of Queensland. Volume 14 1990 issue 4, pp. 136–144. University of Queensland website.

255

By the end of the war nearly 70 per cent of the Allied POWs held in Turkey had died: Report on the treatment of British Prisoners of War in Turkey, HMSO, 1918. https://www.bl.uk/collection-items/report-on-treatment-of-british-prisonersof-war-in-turkey

256

Swiss physician Adolf Vischer visited POW camps…‘joyless monotony’: Vischer, A. L. (1919). Barbed wire disease – a psychological study of the prisoner of war, John Bale & Danielson. Также: Yarnall, J. (2011). Barbed wire disease. Spellmount.

257

Reported in Kent and Sussex Courier, Friday 27 June 1919. https://www.britishnewspaperarchive.co.uk

258

The mansion at Sarisbury Court had extensive gardens: Sally Miller, ‘Sarisbury Court and its Role in the re-training of Disabled Ex-Servicemen after the First World War’, Hampshire Gardens Trust Newsletter, Spring 2016. http://www.hgt.org.uk/wpcontent/uploads/2016/04/2016–03-HGT-Newsletter.pdf

259

agriculture far above all others’: Fenton, N. (1926). Shell shock and its aftermath. C. V. Mosby Co., St. Louis.

260

I want death to find me planting my cabbages’: Montaigne, M de. ‘That to philosophize is to learn to die’. Book 1, chapter 20 in Complete Essays (D. Frame Trans. 2005). Everyman, p. 74.

261

Jones, E. (1957). The life and work of Sigmund Freud Vol. 3: The last phase (1919–39). Hogarth Press. p. 300–1. См. также: Schur, M. (1972). Freud, living and dying. Hogarth Press. p.199.

262

Beyond the Pleasure Principle, S.E., 18, 1920.

263

Dor-Ziderman, Y., Lutz, A., & Goldstein, A. (2019). Prediction-based neural mechanisms for shielding the self from existential threat. NeuroImage, 202, 116080. doi:10.1016/j.neuroimage.2019.116080

264

Taylor, T. (2003). The buried soul: How humans invented death. Fourth Estate.

265

Farrar, L. (2016). Gardens and gardeners of the ancient world: History, myth and archaeology. Oxbow.

266

Там же.

267

The American poet: Kunitz, S. with Lentine, G. (2007). The wild braid. Norton.

268

Athill, D. (2009). Somewhere towards the end. Granta.

269

Athill, D. ‘How gardening soothes the soul in later life’. https://www.theguardian.com/lifeandstyle/2008/nov/29/ gardening-old-age-diana-athill

270

‘My grandparents’ garden’, a talk re-printed in The Garden Museum Journal, vol 28., Winter 2013, Memoir: garden writing from the 2013 literary festival, p. 33.

271

Ряд исследований подтверждает это, в том числе: Simons, L. A., Simons, J., McCallum, J., & Friedlander, Y. (2006). Lifestyle factors and risk of dementia: Dubbo Study of the elderly. Medical Journal of Australia, 184(2), 68–70. doi:10.5694/j.1326–5377.2006.tb00120.x доказавшее, что у садоводов риск деменции снижается на 36 %.

272

Erikson, E. H. (1998). The life cycle completed. Norton

273

Vaillant, G. E. (2003). Aging well. Little Brown.

274

Rodman, F. R. (2004). Winnicott life and work. Da Capo Press. p.384.

275

Winnicott,C. ‘D.W.W.: A Reflection’, in Grolnick S.A. & Barkin L. Eds.(1978). Between reality and fantasy. Jason Aronson. p. 19.

276

Kahr, B. (1996). D. W. Winnicott: A biographical portrait. Karnac Books. p.125.

277

Jackson S., Harris J., Sexton S., (no date). Growing friendships: a report on the Garden Partners project, Age UK Wandsworth. London: Age UK Wandsworth.https://www.ageuk.org.uk/bp-assets/globalassets/wandsworth/auw_annualreport-2013_14.pdf

278

См. Scott, T.L., Masser, B. M., & Pachana, N. A. (2014). Exploring the health and wellbeing benefits of gardening for older adults. Ageing and Society, 35(10), 2176–2200. doi:10.1017/s0144686x14000865

279

«Все мы смертны» (англ. «Being Mortal»), Гаванде А. – М.: АСТ, 2018.

280

Gawande, A. (2014). Being Mortal. Profile Books. p.123–125 and p. 146–7.

281

Klein, M. (1975/1963). ‘On the sense of loneliness’, in Envy and Gratitude. Hogarth Press. p. 300.

282

Scruton, R. (2011). Beauty: A very short introduction. Oxford University Press. p.26

283

Doolittle, H. (2012). Tribute to Freud. New Directions Press. p. 195.

284

Freud, S. Unser Herz zeigt nach dem Süden. Reisebriefe 1895–1923, C Tögel, Ed. (Aufbau Taschenbuch, 2003). Цитата для данной книги была переведена Фрэнсис Уортон.

285

Письмо Лу Андреас Саломе (LAS) от 10 июля 1931. Pfeiffer, E. (Ed). (1985). Sigmund Freud and Lou Andreas-Salomé, Letters. Norton. Стр. 194.

286

Письмо LAS, написанное 20 июля 1929 г. Там же.

287

Jones, E. (1957). The life and work of Sigmund Freud: Volume 3. Hogarth Press. p.202. Также в письме принцессе Марии Бонапарт (2 May 1934) Фрейд писал: «Здесь красиво, как в сказке».

288

Freud, M. (1957). Glory reflected: Sigmund Freud – man and father. Angus & Robertson.

289

During an interview that took place shortly after his 70th birthday: G.S. Viereck – S. Freud, An Interview with Freud http://www.psychanalyse.lu/ articles/FreudInterview.pdf

290

Schur, M. (1972). Freud, living and dying. Hogarth Press. p.485.

291

Там же.

292

Sachs, H. (1945). Freud: Master & friend. Imago. p.171.

293

Montaigne, M de. ‘Of Experience’. Book 3, chapter 13 in Complete Essays (D. Frame Trans. 2005). Everyman. p. 1036.

294

См. Edmundson, M. (2007). The Death of Sigmund Freud. Bloomsbury. p.141.

295

Доступно к просмотру здесь: https://youtu.be/SQOcf9Y-Uc8 и http://www.freud-museum.at/online/freud/media/video-e.htm

296

Письмо от 6 июня 1938 г., в книге: Freud, E. L. (Ed). (1961). Letters of Sigmund Freud 1873–1913. (T. Stern & J. Stern Trans.). Hogarth Press, p. 441.

297

Sachs, H. (1945). Freud: Master & friend. Imago. p.185.

298

Письмо к Джин Лампл де Грут от 8 октября 1938, в книге: Freud, L., Freud, E. & GrubrichSimitis, I. (1978) Sigmund Freud: His life in pictures and words. Andre Deutsch, p. 210.

299

Lifton, R. J. (1968). Death in life. Weidenfeld & Nicolson.

300

См. Edmundson, M. (2007). The Death of Sigmund Freud. Bloomsbury. p. 193–6.

301

Worpole, K. (2009). Modern hospice design. Routledge.

302

Schur, Max. (1972). Freud, living and dying. Hogarth Press. p. 526.

303

Jones, Ernest. (1957). The life and work of Sigmund Freud Vol. 3 The last phase (1919–39). Hogarth Press. p. 262. Также: Schur, ibid: «он мог смотреть на сад и любимые цветы», стр. 526

304

Meyer-Palmedo, I. (Ed). (2014). Sigmund Freud & Anna Freud Correspondence 1904–1938 (N. Somer, Trans.) Polity Press. p.407

305

опубликовано в 1915 г.: Thoughts for the times on war and death, S.E. 14: 175–300

306

The Theme of the Three Caskets, S.E. 12.

307

Dunmore, H. (2017). Inside the wave. Bloodaxe.

308

См. Wittmann, M. The Inner Experience of Time. (2009) Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences, 364 (1525) 1955–1967.

309

Eagleman, D. M. (2005). Time and the Brain: How Subjective Time Relates to Neural Time. Journal of Neuroscience, 25(45), 10369-10371. doi:10.1523/jneurosci.3487–3405.2005

310

Freudenberger, H. (1974) Staff Burnout. Journal of Social Issues, 30 (1) 159–165.

311

Stigsdotter, U. A. Grahn, P. (2002). What Makes a Garden a Healing Garden? Journal of Therapeutic Horticulture. 13. 60–69. Adevi, A. A., & Mårtensson, F. (2013). Stress rehabilitation through garden therapy: The garden as a place in the recovery from stress. Urban Forestry & Urban Greening, 12(2), 230–237. doi:10.1016/j.ufug.2013.01.007 Grahn, P., Pálsdóttir, A. M., Ottosson, J., & Jonsdottir, I. H. (2017). Longer nature-based rehabilitation may contribute to a faster return to work in patients with reactions to severe stress and/or depression. International Journal of Environmental Research and Public Health, 14(11), 1310. doi:10.3390/ijerph14111310

312

Searles, H. (1972). Unconscious processes in relation to the environmental crisis. Psychoanalytic Review, 59(3), 368.

313

Ottosson, J., & Grahn, P. (2008). The role of natural settings in crisis rehabilitation: how does the level of crisis influence the response to experiences of nature with regard to measures of rehabilitation? Landscape Research, 33(1), 51–70. doi:10.1080/01426390701773813

314

Ottosson, J., (2001) The importance of nature in coping with a crisis. Landscape Research, 26, 165–172.

315

Csikszentmihalyi, M. (2002). Flow: The classic work on how to achieve happiness. Rider.

316

Grahn, P., Stigsdotter, U. K., Ivarsson, C. T. & Bengtsson, I–L. Using affordances as a health promoting tool in a therapeutic garden. Chapter in Ward Thompson, C., Bell, S. & Aspinall, A. Eds (2010). Innovative Approaches to Researching Landscape and Health. Routledge. pp. 116–154.

317

Pálsdóttir, A. M., Grahn, P., & Persson, D. (2013). Changes in experienced value of everyday occupations after nature-based vocational rehabilitation. Scandinavian Journal of Occupational Therapy, 1–11. doi:10.3109/11038128.2013.832794

318

Pálsdóttir, A., Persson, D., Persson, B., & Grahn, P. (2014).The journey of recovery and empowerment embraced by nature – Clients’ perspectives on nature-based rehabilitation in relation to the role of the natural environment. International Journal of Environmental Research and Public Health, 11(7), 7094–7115. doi:10.3390/ijerph11070709

319

Winnicott D.W. (1974) Fear of breakdown. International Review of Psycho-Analysis, 1:103–107.

320

Sontag, S. (2008). At the same time: Essays and speeches. Penguin. p. 214.

321

Bair, D. (2004). Jung: A biography. Little Brown

322

Sabini, M. (2002). The Earth has a soul: C.G. Jung’s writings on nature, technology and modern Life. North Atlantic Books.

323

Gladwell, V. F., Brown, D. K., Barton, J. L., Tarvainen, M. P., Kuoppa, P., Pretty, J., … Sandercock, G. R. (2012). The effects of views of nature on autonomic control. European Journal of Applied Physiology, 112(9), 3379–3386. doi:10.1007/s00421-012–2318-8

324

Wood, C. J., Pretty, J., & Griffin, M. (2015). A case – control study of the health and well-being benefits of allotment gardening. Journal of Public Health, 38(3), e336-e344. doi:10.1093/pubmed/fdv146

325

Lambert, K. (2008). Lifting depression. Basic Books.

326

Lambert K. (2018). WellGrounded. Yale University Press.

327

Sabini, M. (2002). The Earth has a soul: C.G. Jung’s writings on nature, technology and modern Life. North Atlantic Books.

328

Sempik, J., Aldridge, J. & Becker, S. (2005). Health, well-being and social inclusion: Therapeutic horticulture in the UK. The Policy Press.

329

Поппи – по-английски poppy значит «мак».

330

Haviland-Jones, J., Rosario, H. H., Wilson, P., & McGuire, T. R. (2005). An environmental approach to positive emotion: Flowers. Evolutionary Psychology, 3(1), 147470490500300. doi:10.1177/147470490500300109

331

Swain, F. (11 December 2013). Fresh air and sunshine: The forgotten antibiotics, New Scientist

332

Beauchemin, K. M., & Hays, P. (1996). Sunny hospital rooms expedite recovery from severe and refractory depressions. Journal of Affective Disorders, 40(1–2), 49–51. doi:10.1016/01650327(96)00040-7

333

Nightingale, F. Notes on nursing: What it is, and what it is not. (1859) Chapter V.

334

British Medical Association (2011). The psychological and social needs of patients, BMA Science & Education, См. также: The Planetree Model. Antonovsky, A. (2001) Putting patients first: Designing and practicing patient centered care. San Francisco: Jossey-Bass.

335

Huisman, E., Morales, E., Van Hoof, J., & Kort, H. (2012). Healing environment: A review of the impact of physical environmental factors on users. Building and Environment, 58, 70–80. doi:10.1016/j.buildenv.2012.06.016 Ulrich, R.S. (2001). Effects of healthcare environmental design on medical outcomes. В: Design and health: Proceedings of the second international conference on health and design. Stockholm, Sweden pp. 49–59.

336

Ulrich, R. (1984). View through a window may influence recovery from surgery. Science, 224(4647), 420–421. doi:10.1126/ science.6143402

337

Park, S., & Mattson, R. H. (2008). Effects of Flowering and Foliage Plants in Hospital Rooms on Patients Recovering from Abdominal Surgery. HortTechnology, 18(4), 563–568. doi:10.21273/horttech.18.4.563

338

Evans, D. (2003). Placebo: The belief effect. HarperColllins.

339

Jencks, C. (2006). The architectural placebo in Wagenaar, C. (Ed). The architecture of hospitals. NAi Publishers.

340

Ulrich R.S. (1991) Effects of health facility interior design on wellness: Theory and recent scientific research, Journal of Health Care Design (3) 97–109

341

Ulrich, R. et al. (1993). ‘Effects of exposure to nature and abstract pictures on patients recovering from heart surgery’. Thirty-third meeting of the Society for Psychophysiological Research. Abstract published in Psychophysiology Vol 30, p. 7.

342

Ulrich, Roger. (2002). Health Benefits of Gardens in Hospitals. Paper for conference, Plants for People, Floriade, The Netherlands.

343

См. Lanzoni, S. (2018). Empathy a history. Yale University Press

344

Ebisch, S. J., Perrucci, M. G., Ferretti, A., Del Gratta, C., Romani, G. L., & Gallese, V. (2008). The sense of touch: Embodied simulation in a visuotactile mirroring mechanism for observed animate or inanimate touch. Journal of Cognitive Neuroscience, 20(9), 1611–1623. doi:10.1162/jocn.2008.20111

345

Sacks, O. ‘Why we need gardens’ essay in Sacks, O. (2019). Everything in its place: First loves and last tales. Alfred A. Knopf. pp. 245–224.

346

D’Andrea, S., Batavia, M. & Sasson, N. (2007). Effects of horticultural therapy on preventing the decline of mental abilities of patients with Alzheimer’s type dementia. Journal of Therapeutic Horticulture 2007–2008 XVIII.

347

Kuo, F. E., & Taylor, A. F. (2004). A potential natural treatment for attention-deficit/hyperactivity disorder: Evidence from a national study. American Journal of Public Health, 94(9), 1580–1586. doi:10.2105/ajph.94.9.1580 Также: Also: Taylor A.F. & Kuo F (2009) Children with attention deficits concentrate better after walk in the park. Journal of Attention Disorders, 12(5), 402–409. doi:10.1177/1087054708323000

348

Nakamura, R & Fujii, E. (1990). Studies of the characteristics of the electroencephalogram when observing potted plants: Pelargonium hortorum ‘Sprinter Red’ and Begonia evansiana. Technical Bulletin of the Faculty of Horticulture of Chiba University, 43(1), 177–183. Также: Nakamura, R., & Fujii, E. (1992). A comparative study on the characteristics of electroencephalogram inspecting a hedge and a concrete block fence. Journal of the Japanese Institute of Landscape Architecture, 55(5), 139–144.

349

Hägerhäll, C. M., Purcell, T., & Taylor, R. (2004). Fractal dimension of landscape silhouette outlines as a predictor of landscape preference. Journal of Environmental Psychology, 24(2), 247–255. doi:10.1016/j.jenvp.2003.12.004

350

Joye, Y. & van den Berg, A. Nature is easy on the mind: An integrative model for restoration based on perceptual fluency at 8th Biennial Conference on Environmental Psychology. Zürich, Switzerland, 2010.

351

Из письма Блейка, написанного им преподобному Джону Труслеру в 1799 г. Kazin, A. (Ed.) The Portable Blake (1979). Penguin Classics.

352

Ensler, E. (2014). In the body of the world. Picador.

353

См. Сакс О. Нога как точка опоры. АСТ, 2018.

354

Souter-Brown, G. (2015). Landscape and Urban Design for Health and Well-Being. Routledge.

355

Cooper Marcus, C. & Sachs, N. A. (2013). Therapeutic Landscapes. John Wiley & Sons.

356

https://www.plantlife.org. uk/uk/about-us/news/real-action-needed-to-save-our-vanishing-meadows

357

https://nbn.org.uk/wp-content/uploads/2019/09/State-ofNature-2019-UK-full-report.pdf

358

Для примера: Spencer, D., Sawai-Toyota, Satoe, J., Wang & Zhang, T., Koo, A., Howe, G. & Gilroy, S. (2018). Glutamate triggers long-distance, calcium-based plant defense signaling. Science. 361. 1112–1115. 10.1126/science.aat7744.

359

López Pereira, M., Sadras, V. O., Batista, W., Casal, J. J., & Hall, A. J. (2017). Light-mediated self-organization of sunflower stands increases oil yield in the field. Proceedings of the National Academy of Sciences, 114(30), 7975–7980. doi:10.1073/pnas.1618990114

360

Cameron, R. W., Blanuša, T., Taylor, J. E., Salisbury, A., Halstead, A. J., Henricot, B., & Thompson, K. (2012). The domestic garden – Its contribution to urban green infrastructure. Urban Forestry & Urban Greening, 11(2), 129–137. doi:10.1016/j.ufug.2012.01.002

361

Royal Horticultural Society. Greening Grey Britain. www.rhs.org.uk/science/gardening-in-a-changing-world/greening – grey-britain

362

Thompson K & Head S, Gardens as a resource for wildlife [online]. В онлайн-доступе: www.wlgf.org/linked/the_garden_ resource.pdf

363

Edmondson, J. L., Davies, Z. G., Gaston, K. J. & Leake, J. R. (2014) Urban cultivation in allotments maintains soil qualities adversely affected by conventional agriculture. Journal of Applied Ecology, 51 (4). pp. 880–889. ISSN 0021–8901

364

https://ec.europa.eu/jrc/en/publication/soilerosion-europe-current-status-challenges-and-future-developments

365

Montgomery, D. R. (2008). Dirt: The erosion of civilisations. University of California Press

366

Klein, N. (2015). This changes everything: Capitalism vs. the climate. Penguin. pp. 419–420.

367

Depression and Other Common Mental Health Disorders: Global Health Estimates. (Geneva: WHO, 2017).

368

Вольтер. Кандид, или Оптимизм. Эксмо, 2018.

369

Davidson, I. (2004). Voltaire in exile. Atlantic Books.

370

Цитируется по: Clarence S. Darrow, Voltaire, Lecture given in the Court Theater on February 3, 1918 p.17. University of Minnesota Darrow’s Writings and Speeches. http://moses.law.umn.edu/darrow/documents/Voltaire_by_Clarence_ Darrow.pdf

Content

Сью Стюарт-Смит
Зеленая терапия. Как прополоть сорняки в голове и взрастить свое счастье

1. Начало

2. Зеленая природа – природа человека

3. Семена и вера в себя

4. Безопасное зеленое пространство

5. Вернуть природу в город

6. Корни

7. Сила цветов

8. Радикальные решения

9. Война и садоводство

10. Последний сезон

11. Время выйти в сад

12. Вид из больницы

13. Зеленый детонатор

Источники

Благодарности

Примечания