Великая Перемена (и прочая ложь) - Джо Аберкромби

Общая информация

Оригинальное название: "The Great Change (and Other Lies)", Joe Abercrombie

Перевёл на русский: Александр Свистунов, 2024 год

Другие мои переводы и актуальные новости ищи в моём телеграм-канале @lacewars

Аннотация:

«Великая Перемена (и прочая ложь)» — это сборник повестей, в который вошли четыре рассказа из цикла Джо Аберкромби «Эпоха Безумия». В них мы встретим как старых друзей, так и новых персонажей: здесь и контрабандисты, и короли, огранщики алмазов и портные, самые незаметные рабы и самый пугающий человек во всём Союзе — старина Костлявый собственной персоной.

Мы проследим нить повествования от хлопковых полей Гуркхула до самых высоких кругов адуанского общества, пройдём путём драгоценного камня от рек Кадира до короны Союза, проследим за железом из тюремных рудников Инглии до ножа, вонзённого в спину старого режима. И мы станем свидетелями того, как медленно вызревает сама Великая Перемена — революция, которой суждено перевернуть весь мир с ног на голову...

Предисловие

Просвещаю Лу

С мрачными и тёмными объятиями

«В переменах есть своё утешение, пусть даже всё изменится к худшему».

Вашингтон Ирвинг

Предисловие

Эти истории написаны как дополнение к циклу «Эпоха Безумия», поэтому разумно, а в некоторых случаях даже необходимо, прочесть сначала основные книги. Не стоит читать «Нить», и уж точно нельзя браться за «Камень», пока не прочтёте «Немного ненависти». Лучше не читать «Острие», пока не закончите «Мудрость толпы». Но если прислушаетесь только к одному предупреждению, пусть это будет оно: вы НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ДОЛЖНЫ читать «Великую Перемену», пока не завершите всю «Эпоху Безумия».

Начиная с «Героев», все специальные издания моих книг из цикла «Первый Закон» выходили с дополнительным рассказом. Небольшая история, приоткрывающая прошлое ключевого персонажа, или подробнее описывающая важное событие, или показывающая с иной, дополняющей точки зрения что-то из книг. Размышляя, какие рассказы написать к «Эпохе Безумия», я вынужден был задать себе вопрос — о чём же на самом деле эти книги? Ужасный вопрос для любого автора, ведь книги всегда о множестве разных вещей, да и в процессе написания обрастают новыми смыслами. Но одна тема выделялась особенно ярко — Перемены.

В эпическом фэнтези, которое я читал в детстве, меня всегда раздражало, что действие происходило в застывшем мире — этакой средневековой песочнице, которая, похоже, не менялась тысячелетиями. Я хотел, чтобы мой мир постоянно и болезненно менялся и развивался — как наш собственный. Чтобы конфликт рождался не из абстрактной борьбы добра со злом, а вырастал из столкновения интересов на фоне великих тектонических сдвигов в экономике, технологиях и обществе. Так, действие «Первого Закона» происходило во времена расцвета торговли, когда новый купеческий класс отвоёвывал власть у старой аристократии, а деньги (и вместе с ними банки) становились всемогущими. А для «Эпохи Безумия» моделью следующего великого социального и технологического переворота, ещё более мощного и болезненного, стала Промышленная революция.

Поэтому, работая над тремя рассказами к трём книгам, я решил рассмотреть три разные отрасли — как технологии их преображали, как это меняло жизни множества людей и отношения между ними, и как паутина торговли и промышленности всё теснее связывала мир воедино. Это позволило в каждой истории сделать глубокий срез через все социальные слои и показать самые разные точки зрения — что, пожалуй, одна из моих сильных сторон как писателя, если они вообще есть. К тому же появилась возможность блеснуть своими исследованиями, а это крайне важно. В конце концов, я читаю об этом не для того, чтобы держать знания при себе — я хочу обрушить их на своих читателей, уж будьте уверены.

«Нить» буквально следует за нитью: от бывших рабов, работающих на полях Гуркхула, через адуанские фабрики и измождённых швей, к платью, которое оказалось недостаточно хорошим для той самой придирчивой законодательницы мод леди Савин дан Глокта. «Камень» прослеживает путь одного исключительного камня из рек засушливого юга через контрабандистов, спекулянтов, торговцев и ювелиров процветающей алмазной торговли, где каждый урывает свою долю, и заканчивается тем, что камень, из-за которого столько людей потели, плели интриги и торговались, оказывается недостаточно хорош для новой короны короля Союза. «Острие» же начинается с добычи железа в каторжных рудниках Инглии, прослеживает, как это железо становится кинжалом, а кинжал окольными путями попадает в руки одного из поджигателей и... ну, вы уловите суть.

«Великая Перемена» — это нечто особенное. Тоже цепочка разных точек зрения, но следует она не за промыслом, а за идеей — идеей той самой великой революции, удара во имя простого человека, попытки начисто смести прошлое — самой Великой Перемены. История начинается сразу после событий «Красной страны» и заканчивается, когда разворачивается «Немного ненависти», и через неё проходят несколько ключевых персонажей. Она глубже переплетается с событиями «Эпохи Безумия» и показывает их в совершенно ином свете. Иногда даже описываются те же сцены, но с совершенно других точек зрения. Настоятельно советую не браться за этот рассказ, пока не прочтёте «Мудрость толпы»... он слишком многое раскрывает...

Нить

Сабра сорвала последние коробочки с очередного куста, – стручки лопались, выпуская белый пух, – бросила их в свою сумку и с долгим вздохом выпрямилась. Прищурившись на солнце, вытерла пот со лба, отряхнула пух с саднящих пальцев, поправила ремень сумки на ноющем плече, потёрла больную спину и снова вздохнула. Всё как обычно.

— Тяжёлая работёнка, да? — окликнул Курин, сдвигая шляпу, чтобы вытереть покрытый бисеринками пота лоб.

Он вечно оказывался где-то рядом. Работал на соседнем ряду, когда они собирали хлопок. Набивал тюк по соседству, когда паковали урожай. Ставил тарелку рядом, когда ели. Иногда ей казалось, что она ловит на себе его взгляды. А может, ей просто хотелось так думать. В конце концов, он был видным мужчиной — эти широкие плечи, хорошие зубы и лёгкая улыбка.

Она нервно огляделась, опасаясь, что надсмотрщик заметит их разговор, но потом вспомнила — надсмотрщика больше нет. Его протащили по пыли за ослом, а потом забили лопатами насмерть, и никто по нему не скучал. Они больше не рабы. Они свободны и могут болтать сколько душе угодно. Лишь бы выполняли норму.

— Жарища, — сказала она, надвигая шляпу чуть ниже, наполовину прячась от солнца, наполовину от Курина. Чувствовала, что краснеет.

— Держи. — Он протянул ей фляжку. Потом вытер горлышко рукавом и протянул снова. Рукав был грязным. У всех тут были грязные рукава. Но жест всё равно был приятным. Наверное, показался бы менее приятным, будь Курин не таким красавчиком. Но такова уж неприглядная правда о красивых людях.

Хотелось облиться водой с головы до ног, но вместо этого она сделала, как ей казалось, изящный глоток и вернула фляжку.

— Спасибо, — пробормотала она, снова прячась за полями шляпы.

— Пей ещё, если хочешь, — сказал он с улыбкой. — Мы теперь свободные люди.

Она задумалась.

— Да. Свободные. — И сделала ещё глоток, словно доказывая это самой себе.

Они были свободны, и это было замечательно. Чудесно. То, о чём они все столько лет молили Бога. Только иногда Сабра задумывалась, так ли уж многое изменилось на самом деле.

Когда она была рабыней, то спала в вонючей развалюхе и ела чечевичную похлёбку. Теперь, став свободной, она жила в той же вонючей развалюхе и ела ту же чечевичную похлёбку, но теперь должна была платить за эту привилегию человеку, который поселился в доме её бывшего хозяина. Хозяина изрубили на куски, и она не пролила по нему ни слезинки, но человек, который теперь жил в доме, смотрел на неё точно так же, как и прежний.

Когда рабыня слишком медленно наполняла мешок, её могли избить. Могли отстегать кнутом. Сделать показательный пример для остальных. Теперь же, если работница не выполняла норму, ей просто не платили. А значит — ни крыши над головой. Ни еды. А потом однажды она просто исчезала, и находили новую работницу. Новые работницы находились всегда. Сабра слышала, что так заведено в Союзе. Они гордятся тем, что у них нет рабов. Но теперь она сомневалась, что это действительно лучше. В тёмные минуты ей даже казалось, что, может быть, стало хуже.

Но она не хотела показывать Курину эти мрачные мысли, поэтому улыбнулась, возвращая фляжку. Пусть всё изменилось не так сильно, как хотелось бы. Но теперь хотя бы можно улыбаться.

— Спасибо, — сказала она, нагибаясь к следующему кусту и начиная срывать коробочки, лопающиеся белым пухом.

— Тебе везёт, — сказал Курин, продолжая смотреть на неё с улыбкой.

Она подняла голову.

— Ни разу в жизни так не думала.

— Ты маленькая.

Она выпрямилась во весь рост, который, честно говоря, был невелик.

— Все мы такого роста, каким нас Бог создал.

— И, благодарение Богу, тебе не приходится так низко нагибаться, как мне.

Сабра не удержалась от смеха. Наверное, шутка показалась бы не такой забавной, будь он менее красивым. Но такова уж неприглядная правда.

— Это верно. Но к вечеру спина всё равно отваливается. А когда мешок полный, он волочится по земле, пока твой болтается у колен и обдувает их, словно платье благородной дамы.

Курин рассмеялся.

— И правда. Я об этом не думал. Может, нам обоим повезло больше, чем казалось.

— Может быть, — отозвалась Сабра, но не была в этом уверена.

Внизу у забора тянулись повозки. Ползли сквозь пыль к Дагоске, гружёные тюками почти с неё ростом. Сабра подумала, сколько же её труда, её пота, её боли уходит в один такой серый блок. Но от размышлений толку нет. Она вздохнула, вытерла пот со лба и снова принялась срывать пух с растений, набивая мешок.

Норма сама себя не выполнит.

***

— Как же нам сегодня обогатить друг друга? — спросил Басим, расплываясь в улыбке при виде этого обгоревшего на солнце розовокожего болвана. Он мог себе позволить улыбаться.

Дела шли отлично.

Площадь перед Великим Храмом Дагоски бурлила покупателями и продавцами, перекрикивавшимися на тридцати языках. Рёв и блеяние скотины, лязг весов и мер, благословенный звон монет со всех уголков Земного круга.

Этот розовокожий покупатель хмурился, разглядывая один из тюков Басима. Из тех, что только привезли. У Басима и были только те тюки, что только привезли. Как привозили — так он сразу продавал.

— Дам сорок за тюк, — проворчал тот на ломаном кантийском.

Басим улыбнулся. Он мог себе позволить улыбаться хоть целый день.

Дела шли лучше, чем когда-либо. Лучше, чем когда Басим мальчишкой впервые вышел на эту площадь помогать отцу, а розовокожие толпами переплывали Круглое море за шелками и льном. До того, как розовокожие сделали город частью Союза, прибрали торговлю к рукам и пустили её прахом. До того, как гурки захватили город и вовсе прикрыли торговлю. Теперь Пророк отправился туда, куда отправляются пророки — вроде как на небеса, хотя скорее в противоположную сторону, — гурки убрались восвояси, Дагоска снова принадлежала дагосканцам, а дела шли лучше прежнего.

— Эти по шестьдесят за тюк, — невозмутимо сказал Басим.

— Шестьдесят? — взвизгнул мужчина от возмущения. — Да пятьдесят — уже грабёж!

— И всё же цена шестьдесят.

— Могу дать пятьдесят пять, но ни монетой больше.

Басим улыбнулся. Пятьдесят пять казались бы безумной ценой в прошлом сезоне, но цены всё росли. Он твёрдо стоял на шестидесяти — вдвое больше того, что сам заплатил.

— Шестьдесят, — повторил он, — такая цена.

Можно было подумать, что раз розовокожие прикончили отца Басима в одну из своих бесконечных чисток, разорили дело и превратили Дагоску в кровавые руины своей продажностью и бездарным управлением, он должен был бы особенно наслаждаться, обдирая этого обгоревшего ублюдка из Союза. Но Басим не делал различий. Он с равным удовольствием обдирал бы людей из Сулджука, Стирии, Старой Империи, Севера, Гуркхула, Кадира, Яштавита или даже других дагосканцев, представься такая возможность. Предрассудки — роскошь, которую не может себе позволить ни один стоящий торговец, всегда говорил его отец. До того, как его вздёрнули.

— Товар высшего качества, друг мой, — сказал Басим, хлопнув по тюку и подняв облачко пыли. — Кадирский хлопок, с тучных склонов долины Розин. Лучше не найдёшь! — На самом деле хлопок был так себе, если не хуже, плохо упакованный с какой-нибудь засушливой плантации в глуши, но честность — это для церкви, а не для рынка. Этот чёртов розовокожий олух всё равно не отличил бы одно от другого, да и не стал бы, даже если б умел. Сейчас продавалось любое барахло.

Розовокожий прищурился, изображая подозрительность:

— Не пытаешься надуть меня?

Басим презрительно фыркнул:

— Во-первых, я живу своей репутацией. — Репутация у Басима была так себе, если не хуже, но никого это не волновало — его товар расхватывали как горячие лепёшки. — Во-вторых, я бы не посмел. — Хотя на самом деле он посмел бы что угодно, если бы цена была правильной, и частенько так делал, пока дела не пошли настолько хорошо, что в этом отпала нужда. — В-третьих, разве можно обмануть человека с таким острым чутьём? — Этот розовокожий был тупицей и хвастуном, который каждое утро обманывал сам себя, воображая себя торговцем. — Но ради бога, друг мой, если найдёшь цену получше — иди с миром, я недолго прожду нового покупателя.

В конце концов, за морем машины требовали корма. С каждым днём их становилось всё больше, и жрали они всё больше.

И Басим повернулся к бурлящему морю покупателей, заполонивших рынок.

— Ладно! — сказал розовокожий, как от него и ждал Басим. — Ладно. Шестьдесят за тюк. — И он достал кошель и начал с кислой миной отсчитывать монеты.

— Не пожалеешь, друг мой, — сказал Басим, которому было совершенно плевать, пожалеет этот розовокожий идиот или нет. — Сто тюков на пристань! — гаркнул он сыну, чьи плечи поникли, когда тот стал собирать носильщиков.

Мальчишка не горел желанием. Вечно витал в облаках. Совсем не такой, каким был Басим в его годы, работая на отца. Такой жадный до знаний! Но и до девчонок тоже. Он нахмурился, глядя вслед сыну. Может, он и впрямь слишком суров с парнем, как вечно твердит жена. Но справедливость — это для церкви, а не для рынка. А у Басима уже давно не было времени на церковь.

В конце концов, дела шли отлично. Дела никогда ещё не шли так отлично.

Он повернулся к следующему розовокожему, взмокшему от пота невежде-торговцу, потирая руки:

— Как же нам сегодня обогатить друг друга?

***

— Не нравится мне это, — пробормотал Йенс, наблюдая за тем, как его люди обслуживают прядильные машины. Слишком много открытых деталей. Колёса, ремни и приводные валы так и мелькают.

Он размышлял, когда случится следующая беда. Можно ли вообще называть это несчастным случаем, если знаешь, что он неизбежен? Знаешь, что вопрос не в том, случится ли, а когда именно? Он поморщился и потёр переносицу. Плохо спал. Не мог нормально спать после того последнего случая. До сих пор слышал крики той девушки.

— Поосторожнее, ребята! — крикнул он, шагая по цеху, похлопывая по спинам, показывая большой палец, подбадривая работников. — Поаккуратнее, ладно?

Йенс говорил Цайтзеру о своём беспокойстве насчёт безопасности, но тот и слушать не хотел.

— Ты мастер, а не нянька, — отрезал он тогда. — Безопасность не твоя забота, твоё дело — наматывать нить на катушки.

Столько стридов нити, сколько могут выдать человек и машина.

Появился крупный новый заказ. Важный клиент. Валлимир, что ли, из Валбека — ткёт из этого новые ткани на своих чёртовых огромных водяных станках. Вечно новые клиенты. Вечно станки побольше. Вечно больше стридов нити, с визгом слетающей с валиков. Этот визг напоминал ему крики той девушки. Не может быть хорошо для машин — работать так быстро, так долго.

Йенс говорил Цайтзеру, что стридов в итоге будет меньше, если машины сломаются от перегрузки или люди свалятся от переработки, но Цайтзер и слышать об этом не желал.

— Дамам нужны платья, — заявил он, — и у них нет терпения выслушивать оправдания.

Йенс подумал, много ли у них будет терпения, когда их чёртовы платья начнут разваливаться прямо на них. Он подошёл ближе, чтобы рассмотреть пряжу. Прокрутил её между пальцами.

— Не нравится мне это, — пробормотал он. Слишком пушистая сходит с валиков. Рыхлая. — Эти новые тюки никуда не годятся! — крикнул он Ханнеру.

— Полное дерьмо! — прокричал Ханнер в ответ сквозь грохот. Потом пожал плечами. — Но прясть можем только из того, что есть.

Йенс говорил Цайтзеру, что беспокоится о качестве, а тот посмотрел на него так, будто слово «качество», как и «безопасность», было на каком-то чужом языке.

— Ты мастер, а не швея, — сказал он тогда. — Никому нет дела до качества, только до количества стридов на катушках.

Йенс не был дураком. Он видел того посетителя, что приходил поздно ночью в угловой кабинет со своими бумагами. Аккуратненький такой бесцветный человечек, с надписью «Валинт и Балк» на своём аккуратненьком портфеле. У Цайтзера был долг и проценты к уплате, да и хозяева свои имелись — хозяева, которых было ещё труднее удовлетворить, чем самого Цайтзера. Так что ему было не до безопасности, качества или чрезмерной нагрузки. Всё, что его волновало — стриды.

— Осторожнее, люди! — крикнул Йенс. — Аккуратно и продуктивно, договорились?

Они могли бы остановиться на закате и всё равно выдать несколько сотен стридов. Недостаточно для мастера Цайтзера, конечно. Можно было бы обмотать нитью весь чёртов мир, и ему бы всё равно было мало.

Йенс покачал головой и смотрел, как нить с визгом сходит с валиков, размышляя, когда же случится следующая беда.

***

— К чёртовой матери эту нить! — рявкнула Гретте. Опять порвалась, проклятая. Она замахнулась иглой, словно хотела швырнуть её об пол, но знала — придётся потом часами ползать на коленях в поисках, а времени на это нет.

— Что не так с этой треклятой нитью? — прошипела она.

Нить была дрянная. Она знала это. Но, по правде говоря, у неё были заботы и посерьёзнее. Когда всё впервые начало расплываться перед глазами после долгой работы с иголкой, она не хотела признавать очевидное. Не смела. Твердила себе, что это пустяки. Сперва ей было трудно только при свечах. Только с вышивкой. Заказов было много, а тонкую работу и доверить некому. Но вскоре зрение село окончательно. Теперь уже не отвертеться.

Она ничего не видела.

Гретте прижала основания дрожащих ладоней к глазам, чувствуя, как под веками закололи слёзы.

— Это платье должно быть идеальным, — прошептала она. — Лучшим из всех.

Последнее платье оказалось недостаточно хорошим. Селеста дан Хайген разнесла его в пух и прах. Отказалась платить. Во что ей это вылилось. Деньги. Время. Репутация. Ещё одной неудачи она не переживёт. Но, клянусь Судьбами, теперь всё расплывается — что при свечах, что при дневном свете, что при каком угодно. Она едва может отличить хорошую работу от плохой, а тут ещё и нить подводит, зараза.

Она откинулась от стола, отвернулась. Нельзя рисковать — вдруг слёзы попадут на ткань. Эта ткань стоит... О, Судьбы. Но уже поздно, а работы ещё прорва, а в спешке ничего путного не выходит.

— Это платье обязано быть безупречным.

Она почувствовала руку Мари на своём дрожащем плече.

— Тебе нужно передохнуть, мама. Может, я бы могла сделать часть работы...

— Не неси чушь! — взвизгнула Гретте, но тут же осеклась. — Прости. Прости меня. Просто... ты же знаешь, что не справишься с тонкой работой. Знаешь, что это могу сделать только я. А я уже опаздываю, вещь нужна к завтрашнему приёму, и если она не будет готова... Судьбы, если она не будет готова...

Она снова почувствовала, как в никчёмных глазах защипало от слёз. Если не успеет — ей конец. Если не успеет — репутации крышка, и благородные дамы, что ей доверяли, отвернутся от неё. Если не успеет — разорение. Каждое платье должно быть лучше предыдущего. Ткань дороже, работа чище, вышивка тоньше, деталей больше, а эти дамы мстительны как Глострод, если не получают в точности то, что хотят. И чем знатнее дама, тем безжалостнее расправа.

— Просто... — Её голос дрогнул. — Просто работы невпроворот.

Она расстегнула верхнюю пуговицу. Судьбы, она будто задыхалась. Вся эта груда ткани, кружев и оборок на коленях душила её, давила. Она пыталась попасть ниткой в иголку, но, помоги ей Судьбы, та расплывалась перед глазами, вся рука казалась размытым пятном — как тут попадёшь этой мерзкой рыхлой пушистой нитью?

— Хотя бы позволь мне вдеть нитку, мама, — произнесла Мари, и в её голосе тоже слышались слёзы. — Хотя бы это позволь сделать.

— Да. — Гретте выпустила нить, позволила игле выскользнуть из ноющих пальцев. — Да, давай. — Закрыла глаза и просто дышала с минуту. Пыталась взять себя в руки. Нервы у неё всегда были ни к чёрту.

— Вот, мама. Держи. Ты подыши пока. Принести тебе ещё свечу?

— Да. Спасибо, родная. Я бы пропала без тебя. — Хотя она и так пропала. Гретте судорожно вздохнула. Нужно успокоиться. Нужно унять дрожь в руках. Она снова склонилась над работой. — Принеси парочку.

И она стиснула зубы, отчаянно щурясь, пытаясь заставить больные глаза сфокусироваться на ткани. Туда и обратно, так нежно, так аккуратно, и туда, и обратно, и чуть потянуть, и...

— Да чтоб её разорвало, эту нить! — заверещала она.

***

Фрайд осторожно отогнула упаковку, чтобы взглянуть. Всегда волнительный момент — получать новое платье. Прекрасная ткань, выбранная леди Савин, и кружева, как всегда, изысканные, но... Фрайд нахмурилась, отворачивая бумагу дальше, проводя пальцами по шву. Стежки выглядели из рук вон плохо.

— Ох-ох-ох, — пробормотала она и понесла платье наверх так бережно, словно оно стоило больше, чем она сама. Что, собственно, так и было.

— От Гретте Брайн? — Зури подошла к ней в передней части гардеробной. Какая у неё была походка — настоящая грация. — Лучше поздно, чем никогда, я полагаю.

— Может быть, — с сомнением протянула Фрайд.

Зури вскинула чёрные брови: — Неужели так плохо?

Фрайд приложила бретели к своим плечам и расправила платье перед собой, чтобы Зури могла хорошенько рассмотреть: — На мой взгляд, совсем не то качество.

— У тебя очень хороший глаз, Фрайд. — Зури подошла ближе, пропуская роскошную ткань сквозь длинные пальцы, оценивая, как она ложится. — Если ты говоришь, что качество не то...

— Платье от Гретте доставили? — Сквозь приоткрытую дверь Фрайд видела леди Савин, застывшую, словно статуя, в полусобранном нижнем белье — дюжина её раздробленных отражений смотрела из зеркал под разными углами. Она не могла повернуть голову, потому что Метелло стояла на стремянке, укладывая её парик, но покосилась в сторону платья. — Ну и как оно?

— На мой взгляд, — проговорила Зури, опускаясь и поднимая подол, разглядывая стежки на свету, — совершенно неприемлемо.

— У тебя самый верный глаз из всех, кого я знаю, — сказала леди Савин. — Если ты говоришь, что неприемлемо, значит, так оно и есть. — Фрайд заметила, как Лизбит слегка надула губы, смешивая свои пудры. Но спорить с фактами было бессмысленно. У Зури был лучший глаз из всех известных, именно поэтому она и стала компаньонкой леди Савин. А стежки и правда никуда не годились, даже Фрайд сразу это заметила.

— Гретте делала такие красивые платья, — с тоской произнесла леди Савин.

Фрайд кивнула: — Лучшая работа из всех, что я видела.

— Портнихи, наверное, как и платья, — задумчиво произнесла Зури. — Недолговечны. — Она нахмурилась, разглядывая подол, что-то вытащила и поднесла к свету. — Дыхание Божье, тут торчит нитка.

Метелло возмущённо охнула, не выпуская гребень изо рта. Лизбит скривилась: — Пытается нашу госпожу в отрепья обрядить, — процедила она сквозь зубы.

— Прикажете отказать в оплате? — спросила Зури, выпрямляясь.

Леди Савин раздражённо вздохнула, мышцы её плеч напряглись, поднялись и опали: — Заплатите ей половину. Ради прежних заслуг. Но больше заказов она не получит.

— Как прикажете, миледи, — отозвалась Зури, делая пометку в книжке.

— Что мне с ним делать? — спросила Фрайд. Если смотреть на него, как гардеробная служанка Савин дан Глокта, стежки были просто позором. А если как девушка, выросшая по ту сторону Арок — клянусь Судьбами, это всё равно было чудесное платье. Она подумала о том, что почувствовала бы её мать, просто прикоснувшись к такой ткани.

— Леди Савин не может это надеть, — отрезала Зури. — И никто не должен видеть то, что она могла бы носить. Сожгите его. — Она направилась к двери. — И принесите синее.

Камень

Этого не могло быть.

Никто и никогда ничего не находил здесь, в верховьях, у самого начала прииска. Разве что мозоли да солнечные ожоги.

Этого не могло быть. Неужели такой большой?

Но чем дольше Фарис всматривался, тем сильнее убеждался. С одного бока камень покрывала серо-зелёная порода, но, Господи, когда он осторожно перевернул его граблями, то увидел, что это чистейший кристалл — яркое солнце играло на его влажных гранях.

Этого не могло быть. Но что же это тогда?

Он ревниво склонился над находкой, чтобы другие мальчишки, работающие в его яме, не заметили. Никогда прежде он не видел камня даже в десять раз меньше этого. Когда он поднял его с края воды, со всем благоговением, с каким берут святыню, его дрожащий кулак едва смог сомкнуться вокруг находки.

Фарис поднял глаза, сердце стучало в ушах, но ближайший охранник дремал в тени валуна, откинув голову, надвинув каску на лицо и лениво отмахиваясь от мух. Стражники в этом конце прииска никогда не следили внимательно. Ведь здесь отродясь ничего не находили.

Сколько раз после очередного дня, ломающего спину, стирающего кожу и обжигающего солнцем, он мечтал прокричать эти волшебные слова? «Я нашёл!» Слова, которые могли принести ему несколько сытных обедов и остаток дня отдыха. Но сейчас он подумал, что это слишком скудная награда за такой камень. Хафедие даст куда больше. Все мальчишки так говорили. И ради такого камня стоило рискнуть.

Фарис сглотнул пересохшим горлом и спрятал камень в набедренную повязку, где тот устроился, холодный, мокрый и тяжёлый, прижавшись к яйцам. Затем подобрал какой-то другой камень, обычный кусок гравия, каких тысячи в его яме, миллионы по всему прииску, глубоко вздохнул, собрался с духом, бросил грабли и завопил:

— Я нашёл!

Сотни завистливых глаз уставились на него, когда он карабкался по тропинке, высоко держа этот никчёмный камень. Вдоль медленного течения реки, перегороженной, направленной по каналам и разделённой на мерцающую россыпь всё более широких, всё более мелких запруд, заполненных детьми, стоящими по щиколотку, по колено, по пояс в холодной горной воде — копающими, гребущими, просеивающими, с натёртой и сморщенной от влаги кожей, согнутыми от долгих дней работы в наклон. Надсмотрщик широким шагом двинулся ему навстречу, его покрытый испариной лоб нахмурился, демонстрируя интерес, он схватил кусок гравия и жадно поднёс его к свету, пока Фарис гордо поглядывал на других мальчиков.

— Это ничто, — надсмотрщик отшвырнул камень, и тот затерялся среди сотен, тысяч, миллионов других. Затем он наотмашь ударил Фариса по лицу и сбил его с ног.

Фарис сидел на земле, щека горела, во рту появился привкус крови.

— Простите, господин. Простите, — но надсмотрщик уже отвернулся. У него были ещё десятки камней для проверки и десятки других мальчиков, которых нужно было ударить.

Один из старших ребят в прудах внизу склона презрительно фыркнул:

— Чёртов дурень, — и вернулся к своим граблям.

Фарис поплёлся прочь, понурившись, вытирая окровавленный рот и стряхивая мокрый песок с волос, качая головой, будто не мог вынести этого позора, в то время как всё внутри пело от возбуждения. Он заставил себя идти медленно, а не бежать, когда приблизился к Хафедие, сидевшей на корточках возле своего ведра с водой, и бросил на неё взгляд исподлобья. Тот самый многозначительный взгляд, и она ответила таким же, протягивая ковш.

Он пил, и, убедившись, что никто не смотрит, вытащил камень из повязки и опустил в ковш, когда отнимал его от губ. Увидев размер камня, её глаза на мгновение расширились, прежде чем она опустила ковш обратно в ведро и едва заметно подмигнула. Затем встала, отряхнула ладони и, закинув ведро на плечо, молча направилась к воротам в заборе.

Каждый вечер после работы охранники раздевали всех детей догола и обыскивали их волосы, заглядывали в рот, заставляли приседать и кашлять — но ни разу не заглянули в это ведро. Возможно, они были глупцами. А может, Хафедие платила им, чтобы не заглядывали.

Так или иначе, Фарису заплатят сегодня вечером. Он поплёлся обратно в гору, мимо прудов, мимо детей, печально потирая ушибленную щёку. Но внутри он улыбался, снова берясь за грабли.

***

Женщина вздрогнула, когда Заида выскользнула из-за деревьев на затенённую поляну.

— Ты кто? — спросила она.

Заида улыбнулась, медленно приближаясь с поднятой ладонью, словно пыталась успокоить пугливое животное. Она чувствовала, как женщина нервничает. Неудивительно, учитывая её ношу.

— Зови меня Заида. А ты — Хафедие. Та, что разносит воду детям на прииске.

Женщина сглотнула, и по тому, как дёрнулось её горло, было видно, как нервозность сменяется страхом.

— Где Клету?

— Клету не придёт. Оказалось, что он немногим лучше обычного пирата. Скупал краденые камни у работников прииска и продавал контрабандистам. Мне пришлось его убить.

Женщина попыталась сбежать, но в мгновение ока Заида оказалась на другом конце поляны, преграждая ей путь, — порыв ветра от её движения сорвал листья с кустов и сбил женщину на спину. Камни рассыпались из сумки, поблёскивая в пыли.

— Прошу, останься, — промолвила Заида.

Женщина снизу вверх смотрела на неё. Потрясённая. Перепуганная. Заида чувствовала, как бешено пульсирует кровь в её горле, в её плоти.

— Ты... ты Едок? — выдохнула она.

— Мне не нравится это слово. — Заида с досадой глянула на свою робу и раздражённо вздохнула. Она двигалась так стремительно, что порвала ткань. — Но отрицать не стану.

Женщина пятилась, извиваясь в пыли. Она понимала, что не сможет убежать, и всё же пыталась, а Заида неспешно следовала за ней.

— Я совершила глупость, — прошептала она. — Взяла камни. Я никогда раньше...

— Ты делаешь это годами.

— Я просто хочу накормить своих детей. Просто хочу дать им... то, чего у меня никогда не было...

— О, твои прелестные малютки, плод твоего чрева, свет твоей жизни! И сколько же их у тебя?

— Двое. — Женщина сглотнула. — Мальчик и девочка.

— Я бы сказала, что разочарована, — протянула Заида, — но не сильно удивлена. Воровка обычно оказывается ещё и лгуньей. Я знаю, кто ты, Хафедие, и единственные твои дети — это те сотни на прииске. Те, которым ты носишь воду. Те, у которых ты забираешь алмазы.

Хафедие упёрлась спиной в дерево — дальше отступать было некуда. Закончились и земля, и ложь. Её лицо исказилось, глаза наполнились слезами, и они потекли по щекам.

Заида задумчиво посмотрела на неё.

— У тебя красивые глаза. — Её воспоминания были смутными, из времени до превращения, когда она ещё плакала, смеялась и так остро всё чувствовала. Но порой запах, обрывок мелодии, случайное лицо в толпе пробуждали образы прошлого в её разуме, яркие, словно это было вчера. Глаза этой женщины напоминали глаза её сестры. Сестра, улыбающаяся, поющая на солнце, танцующая в саду... Как давно она умерла?

— Ты убьёшь меня? — прошептала Хафедие.

— И кто тогда будет приносить мне камни? — Заида присела перед женщиной и достала кошель, отнятый у Клету, всё ещё влажный от его крови, и вложила в руки Хафедие. — Я заплачу тебе столько же, сколько заплатил бы Клету. — Она взяла сумку, заглянула внутрь и увидела там ещё камни, мерцающие в темноте. Один казался очень крупным. За такой дадут хорошую цену. — Если найдёшь ещё, приноси их мне, и я заплачу за них тоже. И тебе никогда больше не придётся иметь дело с... — Заида поморщилась, — такими, как он.

— Как мне найти тебя?

— О, у меня острый слух. Прошепчи моё имя ветру, и я сама найду тебя.

Женщина моргнула, и новые слёзы скатились по блестящим дорожкам на её лице.

— Я думала, ты скажешь, что камни принадлежат Пророку...

— Пророк, несомненно, сказал бы именно так. Пророк погрозил бы назидательным пальцем и нахмурил своё строгое чело. Пророк велел бы повесить тебя в клетке за их кражу, и бла-бла-бла. — Подул ветерок, и Заида наблюдала, как он колышет пальмовые листья, прислушиваясь к стрекоту сверчков вдалеке. Она запрокинула голову и посмотрела на звёзды, и впрямь рассыпанные, как алмазы по небесному полотну, и вздохнула. — Пророк ушёл. Мы, оставшиеся, должны делать свой выбор, и если мы выбираем лучший мир, за него нужно платить. — Она ухмыльнулась. — Можно сказать, меня теперь больше интересует прибыль... чем Пророк. — По какой-то причине эта шутка никогда не переставала её забавлять. Возможно, теперь, когда она была свободна веселиться, ей нужно было наверстать упущенное.

Женщина сглотнула, всё ещё прижимаясь к стволу дерева, теперь, казалось, напуганная ещё сильнее прежнего.

— Что же ты за Едок такой? — прошептала она.

Заида легонько щёлкнула женщину по подбородку и поднялась на ноги.

— Нового типа.

***

Манок вошёл в гавань Вестпорта на закате. Не днём — это выглядело бы слишком напоказ. Не в темноте — словно ему есть что скрывать. С причалом проблем не возникло: его судно не было ни большим, ни маленьким, ни особо ухоженным, ни явно запущенным. Важно было соблюдать умеренность во всём. Особенно для контрабандиста.

Он неторопливо шёл по набережной, приветливо кивая и улыбаясь каждому встречному. Манока любили в Вестпорте. Его любили везде, куда бы он ни прибывал. Отчасти из-за кивков и улыбок, но главным образом, приходилось признать, из-за взяток.

— Сержант Йовиди! — воскликнул он и, пожимая огромную лапищу стражника, ловко вложил в неё кошелёк — с непринуждённостью человека, набившего руку на взятках.

— Манок! — отозвался Йовиди, отвечая на рукопожатие и пряча монеты в карман с той же непринуждённостью — человека, привыкшего эти взятки получать. — Как прошло плавание?

— Немного штормило, но я справился. Я там кое-что добавил сверху. — Щедрость была полезна не только для души, но и для дела. Толика расположения среди власть имущих по обе стороны моря служила разумной страховкой от превратностей судьбы. — Может, новые туфельки для вашей супруги?

Йовиди усмехнулся:

— Я тоже обувь ношу.

— Значит, заслуживаете самую лучшую. — Манок похлопал его по плечу и побрёл дальше по причалу, уходя с солнца в прохладную тень между зданиями. Он улыбнулся, поглаживая кожаный кошель под рубахой. Вот так просто всё было сделано, а камни стоили вдвое больше того, что он заплатил за них в Ульрихе. Там они были гуркскими алмазами, не одобренными церковью, но Вестпорт находился в Союзе, а значит, теперь камни стали законопослушными гражданами Союза и могли преспокойно проплыть через Круглое море в Адую, не вызывая ничьих подозрений. Его августейшее величество Верховный король, в конце концов, и без того жил весьма недурно. Какая, право слово, разница, если Манок вежливо уклонится от внесения своей лепты в его сокровищницу?

Бывало, он вплывал в Вестпорт ночью, пробирался через сточные трубы, обваливал камни в мёде и глотал их, а потом весь следующий день жалел, что они не помельче, пока выхаживал эти чёртовы булыжники. Манок почти скучал по тем лихим, опасным годам. Но правда была в том, что куда безопаснее, намного суше, гораздо приятнее для некоторых частей тела и просто выгоднее для дела было взывать к людской алчности.

В конце концов, алчность была единственным, на что всегда можно было положиться в алмазном бизнесе.

***

— Признаюсь... — пробормотал Габрези, когда к нему, наконец, вернулся дар речи, — я обычно не связываюсь с камнями такого размера. — И он изобразил свой коронный полный сомнения вздох. Это не было ложью как таковой. Никто обычно не связывался с камнями такого размера — просто потому что они встречались крайне редко. По правде говоря, Габрези с превеликим удовольствием имел дело с любыми камнями, на которых мог заработать, и чем крупнее камень, тем больше навар. Но сейчас ему было выгодно разыграть нерешительность, хотя это становилось всё труднее, чем дольше он рассматривал этот камень под ювелирной лампой. Качество оказалось столь же исключительным, как и размер.

— Меня не слишком впечатляет качество...

Манок рассмеялся:

— Может, зайдём за вторым мнением к соседу?

— Нет! Нет. — Габрези было нелегко сохранять свою тщательно отрепетированную небрежность, когда в ладони покоилось целое состояние. В Срединных землях появились новые деньги — вместе с новыми фабриками, новыми идеями и новыми способами ведения дел. Никогда ещё не водилось столько денег и столько людей, жаждущих эти деньги показать, поэтому цены на драгоценные камни всех видов, и особенно на алмазы, непрерывно ползли вверх. Шальные деньги. Безумные деньги. Шальные, безумные, восхитительные деньги.

Габрези издал самый горестный из своих вздохов:

— В Срединных землях неспокойно. Ломатели, поджигатели, эта заваруха в Вальбеке, войны в Стирии. Настроения на рынке самые мрачные. Покупателей — по пальцам пересчитать. Цены на драгоценные камни всех видов, и особенно на алмазы, в последнее время рухнули.

Манок выхватил камень из его руки и повернулся к двери:

— Вот насчёт этого я, пожалуй, и правда спрошу второе мнение...

— Постойте! — Бывали случаи, когда худощавое телосложение оказывалось несомненным преимуществом — он частенько тешил себя мыслями о том, сколько сэкономил за годы на ткани для новой одежды, — и теперь Габрези проворно скользнул мимо контрабандиста и ловко встал между ним и выходом. — Подождите минутку.

— О? — Манок раскрыл ладонь, позволив этому чудовищному камню поблёскивать в луче пыльного солнца. — И чего ради?

Габрези облизнул губы. Он знал, что этот стервятник Горт дан Брейер сейчас в городе и платит бешеные деньги за лучшие камни, а этот был находкой всей жизни. Он уже прикидывал в уме, сколько сможет наварить, даже не выходя на улицу, и от этих цифр у него текли слюнки.

Он изобразил свой фирменный театральный вздох, словно решаясь против здравого смысла оказать дорогостоящую услугу:

— Я сделаю вам предложение.

***

— Что бы вы сделали с этим? — спросил Брейер. — Чисто гипотетически?

Веттель сощурилась:

— Я не люблю шутки, — сказала она. Муж всегда называл её лишённой чувства юмора, но сама она предпочитала считать себя прагматичной.

— О, я абсолютно серьёзен, — сказал Брейер.

— Подождите... он что, настоящий? — Она выхватила камень из его руки — клянусь Судьбами, какой же он тяжёлый — и торопливо опустила лупу к глазу. Поразительно, как улучшились линзы за последнюю пару лет. Эта новая — просто чудо какое-то. Она мгновенно определила, что камень настоящий, через секунду — что у него превосходный цвет и чистота, а ещё через мгновение — что в нём нет серьёзных изъянов. — Вот это да... — пробормотала она.

Алмазы как люди — двух одинаковых не найдёшь. Раскалывание каждого камня — головоломка без единственно верного решения. Сотни мелких выборов, и каждый — игра с шансами. Один крупный камень может стоить куда дороже трёх мелких, но его будет намного сложнее продать. А ещё есть риск ошибки. Испортить один камень из трёх — беда. Испортить один великолепный камень — верная смерть.

Но раскалывание камня — столько же искусство, сколько наука. Отец всегда говорил ей, что лучшие огранщики доверяют чутью. Поэтому она позволила пальцам скользить по шероховатой поверхности, прощупывая форму. Чувствуя форму, которой он жаждал стать. Прикидывая, как его расколоть. Алмазы как люди — кажутся несокрушимыми, но у каждого есть свои слабые места, свои уязвимые грани.

Она сдвинула лупу на лоб, поджав губы:

— Я бы сделала из него один овальный бриллиант.

— Один камень? — переспросил Брейер, вскинув кустистые брови.

— В довесок выйдет камней восемь-девять помельче. — На самом деле она рассчитывала получить не меньше дюжины, и лишние позже отполировать и толкнуть одному не слишком щепетильному инглийскому ювелиру из своих знакомых, удвоив навар со всей затеи. Она не испытывала ни малейших угрызений совести при этой мысли. Разумный уровень воровства был заложен в торговлю на каждом этапе. Сколько шахтёров, торговцев, дилеров, контрабандистов, барыг и посредников успеют урвать свою долю с такого камня, пока какой-нибудь богатей, наконец, его наденет — и всё лишь за то, что передавали из рук в руки? Десятки. Так почему бы и Веттель не взять своё, когда именно её мастерство превратит грязь в волшебство? Она тут не грёбаной благотворительностью занимается.

— Восемь-девять? — уточнил Брейер, приподняв бровь, видимо, прикидывая допустимый уровень хищений.

— И пыль, разумеется, которую я использую для полировки. — Веттель махнула рукой в сторону нового шлифовального круга, где новенький крутил педали, а Фоске, щурясь через лупу, шлифовал какие-то мелкие грани для заказа леди Веттерлант. — Алмазы ведь как люди — их нужно немного обточить, прежде чем проявится их истинная красота.

— Почему я должен принести его вам? — Брейер прищурился, оценивая её так же придирчиво, как она оценивала его камень. — А не моим добрым друзьям из гильдии огранщиков, с которыми я столько лет вёл выгодные дела?

— Потому что вашим друзьям из гильдии огранщиков выгодно держать наше ремесло в прошлом веке. Отжившие огранки и устаревшие приёмы, рухлядь вместо оборудования и затхлые взгляды. — Веттель не скрывала презрения в голосе. Да и не хотела скрывать. — Потому что они прикрывают свой страх и лень красивыми словами о традициях. Потому что меня не сковывают их привилегии и не связывают их дурацкие правила. Потому что я дам вам камни лучше и дешевле. Потому что ваши друзья из гильдии могут быть лучшими друзьями, но я — лучший огранщик.

Улыбка медленно расплылась по лицу Брейера, и он погрозил ей пальцем:

— Савин дан Глокта была права насчёт вас.

— Я счастлива иметь её партнёром, — сказала Веттель, которая терпеть не могла эту стерву в качестве партнёра, но знала, что без неё не справится.

— Прекрасно. Пусть будет один овальный бриллиант. И десять мелких огранок. — Брейер направился к двери. — Жду не дождусь увидеть результат.

— Как и я, — пробормотала Веттель, кладя камень на верстак и снимая пиджак. — Брось пока эту ерунду, Фоске! Тащи лезвие для раскола и готовь проволоку для распила!

***

Звякнул колокольчик, и Бронкхорст так стремительно скатился по ступенькам в лавку, что едва не рухнул у подножия лестницы — лоб в испарине, волосы всклокочены.

— Покажите, что у вас есть! — выпалил он, наконец, отдышавшись.

Сонтис нахмурился:

— Вы об алмазах?

— Ну конечно, чёрт возьми, об алмазах! За чем я ещё сюда хожу — за пирожными?

— Какого рода камни вас инте...

— Любые! Доставайте всё, что есть, живо!

Сонтис недоумевал, что стряслось. Королевский ювелир обычно не впадал в такое неистовство.

— Вы говорите так, будто дело не терпит отлагательств...

— Ещё бы не терпит, чтоб его! Вы что, не слышали?

— О чём?

— О короле!

— Что, новые запонки заказал?

— Он помер, твою мать!

Сонтис замер с приоткрытым ртом, ладони слегка покалывало.

— М-да, ужасные новости. — Он прочистил горло, покосившись на слегка запылённый флаг Союза в углу. — Как патриот... чудовищные новости.

— Чудовищные, — согласился Бронкхорст. — Просто чудовищные. — Нервная улыбка подёргивала уголки его губ, когда он подался вперёд и зашептал: — Но... думаю, мы с вами можем узреть в этом и приятную сторону.

— Вы имеете в виду... — Сонтис едва мог выговорить эти слова. — Новую корону?

От возбуждения голос Бронкхорста перешёл в писк:

— Новую корону, новую цепь, новые регалии — всё, чтоб его, новое!

— Всё новое?

— Сам лорд Байяз сделал заказ! Лично присутствовал при примерке. Он хочет современности. Новые стили, новые камни, новые огранки. Сказал, что деньги — не проблема.

— Не проблема? — пискнул Сонтис.

— Он сказал, и я цитирую самого, мать его, Первого из Магов, дословно: «Вставьте туда здоровенный алмазище».

Сонтис почувствовал, как расплывается улыбка по его лицу. Он всё сомневался насчёт того камня. Такой редкий, такой неподъёмный в продаже. Он проклинал свою глупость после того, как Брейер уломал его на сделку. Но теперь, о, счастливый случай, всего два дня спустя он узрел дьявольскую выгоду. Он запер дверь лавки, поманил Бронкхорста в заднюю комнату и, затаив дыхание, опустился на колени перед сейфом.

— У меня... — пробормотал он, крутя диск, — есть для вас именно то, что нужно...

***

— Ваше величество выглядит... поистине величественно, — заметил Бронкхорст, спускаясь со стремянки и подобострастно вглядываясь в зеркало.

Конечно, в короне любой выглядит хотя бы немного величественно. Если не обращать внимания на сверкающую громаду золота и драгоценностей у себя на голове, принц Орсо — теперь, разумеется, король Орсо — казался усталым, встревоженным и явно сомневающимся, разглядывая своё отражение.

— Вы слишком добры... — Он зажмурился, словно прилагая огромное усилие, затем его плечи поникли. — Простите, как вас зовут?

— Виллем дан Бронкхорст, ваше величество, — сказал Бронкхорст, отвешивая очередной поклон. Наверное, проще было бы ходить во дворце постоянно согнувшись вдвое. — Так вышло, что именно мой отец изготовил корону для вашего отца. Для него это было огромной честью, как и для меня сейчас. — И он снова поклонился. — Можно сказать, для ювелира это венец достижений.

Шутка оказалась явной ошибкой. Новый король погрузился в печальное созерцание своего коронованного отражения, а лорд Байяз слегка сузил глаза, будто уловил запах мочи. Бронкхорст ещё раз поклонился, прочистил горло и попятился через широкий салон, его шаги эхом отдавались под позолоченными сводами.

— Я думаю о смерти моего отца, — пробормотал король.

— Конечно, — сказал Байяз, подходя к зеркалу и по-отечески кладя руку на плечо короля. — Весь народ скорбит.

— Но... вам не кажется странным? Как это произошло?

Байяз приподнял бровь: — Архилектор Глокта провёл тщательное расследование. Никаких признаков насильственной смерти не обнаружено.

— Но он был молод. Он был крепок. Да мы же всего пару недель назад фехтовали вместе!

— Ваше величество, когда умирает великий человек, появляется искушение думать, что причиной может быть только нечто грандиозное — заговор или чья-то злая воля. — Байяз слегка поправил складки плаща Орсо. — В каком-то смысле было бы утешением верить, что смерть следует таким осмысленным закономерностям. Но суровая правда в том, что великие люди умирают от тех же причин, что и простые смертные. Иногда они поскальзываются и ударяются головой, иногда давятся рыбной костью, а иногда мирно уходят во сне без особой причины. И это, пожалуй, милость. Нам всем повезло бы умереть такой неприметной смертью.

— Наверное, вы правы, — сказал принц, снимая корону и хмуро разглядывая её. — Но можем ли мы позволить себе коронацию? Я слышал, казна... немного оскудела.

— Банкирский дом Валинт и Балк согласился предоставить средства.

— Брать в долг деньги на новую корону — это какой-то слишком мрачный символизм...

— Но сейчас современная эпоха, и реликвии прошлого просто не годятся.

— Полагаю, вы правы. — Орсо тяжело вздохнул и положил корону на подушку. Несколько сотен бессонных часов работы Бронкхорста и его помощников. — Спасибо за все ваши усилия... — Он снова зажмурился, затем гневно выпалил: — Чтоб его, как вас там зовут?

— Бронкхорст, ваше величество, — сказал Бронкхорст, кланяясь ещё ниже обычного.

— Да-да. Простите, я сейчас совсем не в себе.

— Вашему величеству не нужно... извиняться... — Но его величество уже направлялся к двери.

Можно было подумать, что после ухода Верховного Короля Союза станет легче, но первый из магов умудрялся нагонять на Бронкхорста ещё больший страх, стоя со сложенными на груди руками и хмуря брови, разглядывая венец достижений карьеры Бронкхорста так, как королевский повар мог бы смотреть на испорченное мясо.

Тишина затянулась, пока Бронкхорст не смог больше её выносить: — Великолепно, не правда ли, мой лорд? Я говорил помощнику, что никогда не видел такого сияющего камня...

— Честно говоря, камень меня несколько... разочаровывает.

Бронкхорст сглотнул. Говорят, только алмаз может резать алмаз, но он начал думать, что неодобрение Первого из Магов тоже способно на такой подвиг.

— Это превосходная огранка, лорд Байяз, — пробормотал он. — Совершенно современная огранка и безупречная полировка, результат новых методов шлифовки... — Боги, он дрожал. Он чувствовал, как пот выступает на лбу. — Размер соответствует главным камням любой предыдущей короны...

— Люди ждут прогресса. — Байяз наклонился так близко, что Бронкхорст невольно отшатнулся, когда тот отчеканил каждое слово: — Найдите... камень побольше.

Остриё

— И вот мы здесь, — сказал Свифт, спрыгивая с подъёмника. Он совсем не походил на того, кого ожидаешь увидеть в шкуре инквизитора. Жизнерадостный человек, любитель похлопать по спине, обладатель румяных щёк и лёгкого смеха. В кабинете Джеспера в Остенгорме он казался чудаковатым, даже немного нелепым. Эти щёки были всё такими же румяными, а смех таким же лёгким здесь внизу в шахте, во тьме. Но в этой обстановке они почему-то тревожили больше, чем любые угрожающие взгляды.

Это была большая пещера. Возможно, естественная галерея. Несомненно, дальше вглубь потолок становился ниже, там, где туннели извивались в толще породы, словно щупальца. Он был настолько низким, что заключённым приходилось работать лёжа на боку. Но здесь, у входа, он был настолько высоким, что терялся в гулкой темноте. Фонари были притушены до слабого мерцания — мера предосторожности против взрывоопасных газов, и место пахло как могила. Нет, куда хуже: как разрытая могила.

В этих редких лужицах света копошились люди. Если их можно было так назвать. Оборванные призраки мужчин, женщин и детей; истощённые, грязные, скрюченные, шатающиеся. Над ними стояли охранники. Практики в чёрных масках, с дубинками в кулаках. Большинство рабочих не поднимали глаз, погружённые в своё несчастье. Только одна женщина встретилась взглядом с Джеспером. Чёрные глаза, тускло поблёскивающие из-под спутанных волос, на лице настолько бледном и изможденном, что оно едва казалось живым. Что было в этом взгляде, который он едва мог выдержать? Джеспер видел бедность в трущобах Адуи и Вальбека, считал себя настоящим знатоком нищеты, но это было что-то иное.

Было удивительно тихо. Никаких разухабистых рабочих песен, как те, что Джеспер слышал в других железных рудниках Инглии, где рабочие были — по крайней мере, теоретически — вольны уйти. Дребезжащий грохот вагонеток. Звон и лязг загружаемой и разгружаемой руды. Где-то слышен плеск падающей воды. Чьё-то хриплое, с присвистом дыхание. Тишина изнеможения. Или ужаса. А может быть, сосланные в этот ледяной ад, они потеряли способность говорить. Превратились в скрюченных, роющихся в земле животных. Стали машинами для добычи руды, которые по какой-то случайности сотворили из плоти.

Инквизитор Свифт улыбнулся, обводя рукой большую подземную камеру с жестом театрального импресарио.

— Что скажете?

Джеспер едва ли знал, что ответить. Его сестра Тильда часто упрекала его в болтливости, но слова, казалось, на мгновение изменили ему. Он толком и не понимал, чего ожидал. Возможно, чего-то подобного, если бы задумался об этом. Но ничто не могло подготовить его к тому, чтобы увидеть это... увидеть их.

— Впечатляет, — сумел пробормотать он.

— Вот продукт. — Инквизитор Свифт поднял кусок руды из кучи рядом с подъёмником и бросил его. Джеспер едва нашёл в себе присутствие духа, чтобы поймать его. — Приемлемое качество. В последнее время становится даже лучше. Думаю, мы напали на хорошую жилу, дальше в глубине. — Дальше в глубине. В этот гребённый ад. Где потолки становятся ниже, потом ещё ниже. От самой мысли Джеспера затошнило. — Мы выдаём около двадцати тонн в хороший день, но если нужно больше, можем запустить ночные смены. В рабочей силе недостатка нет.

— Сколько у вас... — Джеспер прочистил горло, подбирая правильное слово. Заключённых? Осуждённых? Рабов? — ...рабочих?

— Триста-четыреста. Сейчас больше обычного. Много ломателей поступает. И их пособников. Члены семей, сообщники и так далее. Но числа всегда падают зимой.

— Вы освобождаете осуждённых зимой?..

Свифт издал тот лёгкий смех. Тот же самый, которым он так охотно отвечал на самые неудачные шутки Джеспера в Остенгорме.

— Освобождения довольно редки. Это холод сокращает их популяцию.

Джеспер хотел сглотнуть, но почему-то было трудно собрать нужное количество слюны в нужном месте, и он неловко поперхнулся.

Тильда говорила, что связываться с Инквизицией — дурная затея. Он думал, она имела в виду изнурительную бюрократию, тупое самодовольство и людишек без воображения, вроде Свифта. Ему и в голову не приходило, что у неё могли быть какие-то моральные возражения. Мораль никогда не входила в число его сознательных соображений, когда дело касалось бизнеса. Да и вообще жизни, если быть честным. Он любил похвалить себя за безжалостность и хватку. Пират в море коммерции! Ведь работал же он с Савин дан Глоктой, когда увидел возможность заработать, а она регулярно творила такое, от чего священник бы пришёл в ужас, судья бы возмутился, а пират бы покраснел. Но теперь он начал подозревать, чувствуя спиной неприятный холодок, что у большинства людей всё-таки есть моральная черта. Та, которую они даже не замечают, пока случайно не переступят. И он, кажется, неосознанно оказался не на той стороне.

— Тошнит? — спросил Свифт. — Это совершенно нормально, не беспокойтесь. К здешнему воздуху нужно привыкнуть. — И он тепло похлопал Джеспера по спине. — Но вы привыкнете. Быстрее, чем думаете.

— Разумеется. Воздух. — Джеспер бросил кусок руды обратно в кучу и отряхнул руки, затем выхватил платок и стёр остатки пыли.

Он сильно опасался, что воспоминания об этом месте не удастся стереть так же легко. Но он убедил себя, что с деловой точки зрения всё выглядело превосходно. Литейным заводам всегда нужно больше руды, а бумаги уже подписаны. Если и было что-то хуже заключения контракта с Инквизицией, так это его нарушение.

— Пожалуй, я увидел достаточно, — он оторвал взгляд от этих несчастных призраков в полумраке и выдавил улыбку. — Пойдёмте.

***

— Так держать! — прорычал Смолоф сквозь лязг кузнечных молотов, выковывающих крицы, щурясь от яркого света, пока тигель плавно становился на место. — Давай, лей!

Кантер тянул цепь, перехватывая руками, и её грохот почти терялся за скрежетом огромных валков на другом конце литейного цеха. Смолоф невольно улыбнулся, глядя, как тигель медленно наклоняется.

Во времена его отца приходилось неделю плавить железо с углём, потом собирать его, нагревать и ковать вручную в литую сталь. Но с этой новой глиной и новыми водяными мехами они могли разогреть печи куда сильнее. Тигельная сталь, как её называли, занимала десятую часть времени и выходила вдвое качественней, причём каждый в его бригаде зарабатывал вдвое больше прежнего, да ещё с премией, если выдавали больше дюжины слитков в час.

— Вот оно, — проговорил Смолоф, расплываясь в улыбке при виде раскалённого добела потока, вспыхивающего пламенем, когда металл ударялся о песок формы. Лица всех рабочих светились от его жара, его мощи. — Вот он, прогресс, черти! Чувствуете? — У них как-то работал один гуркский паренёк пару месяцев, говорил, что это как смотреть в лицо самому Богу. — Мы куём будущее с каждой заполненной формой!

Он махнул в сторону проблеска дневного света, к дверям, где грузили прутковое железо на повозку для отправки в Остенгорм.

— Это станет опорами нового склада, котлами новой фабрики, осями новой повозки, а вот это серое золото — оно превратится в пружины городских часов, иглы для портних, начинку этих новых ткацких станков в Вальбеке!

— Чьими-нибудь сраными вилками-ложками! — крикнул Кантер, вытирая потный лоб тыльной стороной длинной рукавицы.

— Проволокой в корсете зазнавшейся дамочки! — заорал Ридж, задрав подбородок и выпятив грудь к потолку, и парни загоготали и захлопали.

— Мечами! — подал голос Салмон, сверкнув белозубой улыбкой на измазанном сажей лице. — А ещё мечами, а?

И этого хватило, чтобы швырнуть Смолофа обратно в Стирию. Ощущение рукояти в руке, липкой от пота. Кровь, которую никак не отскрести от плетёной гарды. Толчея и давка вокруг, вопли, и его собственное дыхание, эхом отдающееся в шлеме. Его дыхание и его бесконечная, бессмысленная ругань. Привкус металла во рту. Пришлось поворочать языком. Казалось, он чувствует этот вкус и сейчас.

— Ага, — пробормотал он, — и мечами.

Визг подшипников, когда форму откатывали прочь, уже остывающую до ярко-оранжевого, вырвал его из воспоминаний — как приходилось вырываться по десять раз на дню. Он хлопнул Салмона по спине и снова заорал:

— Чего разлеглись, девчонки? Тащите следующую форму! У нас тут новый мир строится!

***

— Разумеется, мы используем только лучшие материалы, — говорила Зури, ведя их вглубь здания. Феттел пришлось признать, что было что-то волнующее в нарастающей пульсации механизмов, казалось, поднимающейся из самих камней и вызывающей ощущение покалывания на коже головы под париком. — Королевская гвардия и армия Инглии — наши важнейшие клиенты, но у нас также есть покупатели в Стирии, недавно мы заключили крупный заказ с партнёрами в Старой Империи и ведём переговоры с представителями в Дагоске.

Один из джентльменов фыркнул: — Значит, вы продаёте оружие всем сторонам во всех войнах?

Зури могла быть всего лишь высоко забравшейся камеристкой, но слуги могущественных людей сами могут стать могущественными. Камеристка Леди-Губернатора — не та особа, которой можно пренебрегать. Особенно этой, подозревала Феттел. Её выдержка была такой же стальной, как оружие, что они производили в этой оружейной.

— Её светлость леди Савин, несомненно, заметила бы — и она приносит глубочайшие извинения за своё отсутствие — что готовность продавать любому платёжеспособному клиенту и есть суть оружейного бизнеса. Если это проблема, боюсь, вы осматриваете не ту мануфактуру, — прокатилась волна вежливого смеха, и джентльмен отступил, покраснев до самого высокого воротничка.

Феттел жалела, что не ищет, куда вложиться. Но на самом деле она подыскивала хорошую партию для своей сестры. Деньги притягивают деньги, а значит, любое предприятие, в котором имела долю Савин дан Брок, становилось мощным магнитом для состоятельных мужчин. Она ещё раз осторожно взглянула поверх веера на замеченные перспективы. Костлявый тип с тщательно уложенными волосами был лордом Семптером. По всем отзывам — редкостный зануда, но баснословно богат. Его титул был куплен на новые деньги, но они оплачивают те же долги, что и старые. Феттел слышала, что в прошлом году он овдовел и мог бы заинтересоваться чистокровной особой — кем-то, чья родословная в сочетании с его деньгами создала бы весьма респектабельный сплав. У семьи Феттел было происхождение. Чересчур много происхождения, если на то пошло. Оно у них из ушей лезло.

А вот денег не хватало.

Зури распахнула двустворчатые двери, и вой механизмов тут же усилился. — Это точильный цех, здесь завершается обработка клинков.

Даже от этой искушённой публики послышалось несколько впечатлённых возгласов. В этом огромном помещении с железным остовом должны были храниться тысячи единиц оружия, все аккуратно размещённые на одинаковых стойках с той же строгой дисциплиной, что у элитных солдат на плацу. Два десятка рабочих собрались вокруг вращающегося приводного вала, проходящего через середину, трудясь у водяных точильных кругов, и каждый высекал свой собственный фонтан искр, затачивая смертоносное лезвие очередного клинка.

Зури умудрялась даже показ стоек с оружием сделать безупречно элегантным, пока вела инвесторов через оружейный зал.

— Кавалерийские топоры слева от вас, пехотные мечи там, а это новый образец ножа для пушечных расчётов, выкованный из современной тигельной стали на литейном заводе здесь, в Инглии.

Их можно было бы назвать кинжалами, подумала Феттел, но они были почти как короткие мечи, с тонким клинком длиной с её предплечье. Никаких украшений. Настоящее промышленное оружие, созданное машинами, каждый экземпляр точная копия другого, и всё же в этой строгой функциональности была своя красота.

— Можно... подержать один? — неожиданно для себя спросила она.

Зури кивнула, словно просьба была совершенно обычной. Впрочем, её самообладание было таким, что даже упади метеорит сквозь потолок позади неё, она бы, наверное, и бровью не повела.

— Конечно.

— Клянусь Судьбами... — прошептала Феттел, бережно снимая один со стойки. Почему-то она чувствовала необходимость обращаться с ним с почтением, как со святой реликвией. Она вскинула бровь, глядя на лорда Семптера, и тихонько рассмеялась:

— Он такой лёгкий.

Она ожидала, что нечто столь смертоносное будет тяжёлым, но нож без труда лёг в руку. Она ясно осознавала, как мало усилий потребовалось бы, чтобы развернуться к пухлому старому джентльмену рядом и вспороть ему живот. Она чувствовала себя могущественной, держа его. Пугающе могущественной.

Казалось, одна из чёрных бровей Зури едва заметно приподнялась. Будто она точно знала, о чём думает Феттел.

— Можете оставить его себе.

— Правда?

Зури указала на десятки и десятки идентичных клинков:

— У нас их хватает.

— На какие инвестиции рассчитывает Леди-Губернатор? — проворчал джентльмен, чей монокль то и дело выпадал.

— Минимум десять тысяч марок, но она ожидает быструю отдачу.

Феттел внимательно оглядела собравшихся, оценивая их реакцию на названную сумму. Прикидывая состояние каждого мужчины.

— Она гарантирует это? — спросил кто-то.

— Её светлость не занимается гарантиями, но заметила бы, что едва ли найдётся что-то надёжнее вложений в оружие.

— Даже в мирное время? — спросила Феттел, задумчиво взвешивая нож в руке.

Зури едва заметно улыбнулась:

— Какое время может быть лучше для перевооружения? А теперь позвольте показать вам пушки.

***

— Мы здесь за... — Сарлби нахмурился, глядя на женщину, которая стояла слегка согнувшись и цеплялась рукой за угол стола, точно загнанный зверь. — Как там её?

Пришлось Бремеру заглянуть в ордер, поскольку он единственный из них умел читать: — Феттел дан Сарова, донос от зятя, лорда Семптера, обвиняется в спекуляции, наживе и заговоре с целью...

— Обычное дело, — буркнул Спаркс, шагая к ней.

Сарлби так и не вывел формулу, как люди реагируют на арест. Большинство становились покорными, некоторые пытались спорить, а совсем немногие впадали в ярость. Эта оказалась из буйных.

— Вон отсюда, проклятые! — завизжала она, бросаясь на Спаркса и царапая его ногтями. Он отшвырнул её, и она сильно ударилась о стену. Её голова разбила окно, зазвенело стекло, и она рухнула на потёртый гуркский ковёр.

— И зачем было так? — сказал Сарлби, упирая руки в бока. Судья не любила, когда арестанта приводили в крови. «Наказание — дело суда», — всегда говорила она с той хмурой миной, от которой мурашки бегут по коже.

Спаркс потирал лёгкую царапину на щеке: — Сучка поцарапала.

— Наказание — дело суда, — Сарлби погрозил пальцем в точности как Судья. В последнее время он часто ловил себя на том, что копирует её повадки.

Раньше он считал, что в каждом есть и хорошее, и плохое, нужно только склонить человека на свою сторону. А потом увидел трупы друзей, качавшиеся в клетках над дорогой в Вальбек. Вчера Судья как бы между прочим обронила: «Тонкости нюансов и компромиссов — для тех, кому нечего менять в мире», и он понял, что она права. Люди либо на правильной стороне, либо на неправильной, а от неправильных нужно избавляться. Каждый выкорчеванный сорняк делает мир чище. Такова горькая правда.

— Ублюдки, — хрипела женщина, её голос метался между рыком и всхлипом. Стоя на четвереньках, она тяжело дышала, а по её лицу от линии волос стекала кровь. — Вы ублюдки…

Сарлби вздохнул: — Добро творят не ради благодарности. Пошли.

Лувонте надул щёки и принялся заковывать ей руки. Сзади, раз уж она из буйных. Потом Спаркс схватил её под мышку — она взвизгнула, когда он рывком поднял её на ноги, затем охнула, когда он толкнул её в коридор: она ударилась плечом о косяк и врезалась лицом в стену.

— Наказание — дело суда! — крикнул Сарлби ему вслед, медленно качая головой. Тут его взгляд упал на нож. Странная вещь для дамского кабинета. Почти как короткий меч, превосходная сталь так и сияет. Боевое оружие, только что из кузницы и ни разу не использованное, судя по виду, разве что как пресс-папье — лежал поверх стопки актов и бумаг.

Странно теперь вспоминать, как учтивы они были поначалу. Стучались в двери, а не просто выбивали их. Вытирали ноги, прежде чем войти. «Прошу прощения, милорд, но вас ждут в Народном Суде, разумеется, сначала закончите свой завтрак». Возвращали вещи на место, если что-то опрокидывали. Не забывали запереть за собой. Ведь они делали праведное дело и должны были вести себя подобающе, да и место следовало оставить в порядке — вдруг обвиняемого признают невиновным и он вернётся. Но теперь такое случалось редко, а списки на арест становились всё длиннее. Теперь они просто топали словно фермеры, выволакивающие свиней из загона. Тащили людей за волосы, оставляя повсюду грязные следы от сапог, и запихивали их плечом к плечу в фургон. Если что-то приглянулось по пути — просто прихватывали с собой. А что такого? Не то чтобы обвиняемым это ещё когда-нибудь пригодится.

Сарлби заткнул отличный нож за пояс и повернулся к двери — предстояло разобраться ещё со многими именами. Холодный порыв ветра через разбитое окно подхватил бумаги, на которых прежде лежал нож, и закружил их по комнате — они оседали, точно осенние листья.

***

— А вот и мы, — сказал тот, кого звали Спаркс, распахивая дверь с театральностью укротителя львов, представляющего публике своего зверя. — Выходи.

Дело было не в том, что Джеспер отказывался выходить, просто его ноги, казалось, наотрез отказывались ступать на крышу.

— Я... — пробормотал он, — я... — Его сестра Тильда всегда упрекала его в том, что он слишком много болтает, но сейчас, что, пожалуй, неудивительно, слова его подвели.

— А ну пошёл, — бросил тот, кого звали Сарлби. Джеспер почувствовал острую боль между лопаток. Мужчина достал огромный нож и ткнул его остриём. Но времени на возмущение почти не осталось — он уже спотыкался, выходя с лестницы на крышу Цепной башни, где холодный ветер остужал его потное лицо и трепал волосы.

Город расстилался перед ними, размытый кружащимися снежинками. Крыши были белыми от снега. Улицы чернели между ними. Столбы грязного дыма поднимались из труб. И от пожара, всё ещё бушевавшего в районе Арок. Он полыхал уже несколько дней. Дошло до того, что людям было уже всё равно — тушить его или нет. В другое время это мог бы быть красивый вид. До Великой Перемены. Но, как и с привычным смешком инквизитора Свифта, всё зависело от обстоятельств. Теперь, что и говорить, это зрелище внушало ужас.

— Я невиновен! — пробормотал Джеспер. Он не был одет для такого холода, и зубы его начали стучать. — Я невиновный человек!

— Да неужели? — усмехнулся Сарлби, приподняв бровь, всё ещё держа нож в руке. — А я слышал, ты вёл дела с Инквизицией.

— Покупал руду из исправительной колонии, — добавил Спаркс.

— Люди, брошенные за решётку ни за что, голодали, мёрзли и умирали от непосильного труда — и всё ради твоей прибыли.

Ирония заключалась в том, что Джеспер видел самого Свифта всего несколько дней назад — живого и, похоже, вполне здорового, в форме Народной Инспекции. Тот загонял заключённых в камеры с той же самой весёлостью, с какой раньше измывался над осуждёнными или обсуждал дела в кабинете Джеспера в Остенгорме. Джеспер отчаянно окликнул его тогда, протягивая руку через прутья решётки. Свифт, понятное дело, не похлопал его по спине в тот раз. Он смотрел сквозь него, будто не узнавал. Возможно, и правда не узнавал.

— Я понятия не имел, — лепетал Джеспер, его дрожащие колени снова отказывались двигаться. — То есть, когда я узнал, контракты уже были подписаны! Поверьте мне, прошу! Я никогда не хотел никому причинить...

— Слушай, приятель, мы делаем десятки таких дел за день. — Джеспер охнул, когда Сарлби кольнул его остриём кинжала, заставив спотыкаться по крыше, словно лошадь, получившую шпору. — Тяжело говорить, ещё тяжелее слушать, — ещё один укол в поясницу, — но, правда в том, что нам плевать, что ты сделал, и ещё больше плевать, что ты там имел в виду.

Этот здоровяк уставился на Джеспера яростными глазами, казавшимися крошечными за стёклами очков.

— Судья сказала «виновен», — проворчал он. — Вот и всё. — И он сделал маленький глоток из фляжки.

Ноги Джеспера отчаянно противились тому, чтобы встать на ящик возле парапета, но ещё один укол ножа в левую ягодицу — и он мигом оказался там. Поразительно, как кусок острого металла может так быстро преодолеть столь глубокие возражения.

— Это была ошибка, — сказал он. Скорее даже всхлипнул, когда носки его ботинок заскребли по краю, а город внизу расплылся в слезах. — Это было...

— Шагай, — сказал Сарлби. Джеспер почувствовал, как остриё ножа в последний раз ткнулось ему в спину, и он просто не мог не сделать шаг вперёд.

Великая Перемена

Допросный дом, весна 591 года

— Это и есть то новое платье? — спросил Глокта.

— Оно, — Савин критически оглядела себя и вздохнула. — Думаю, сойдёт. — Она приняла якобы небрежную позу, без сомнения, отрепетированную часами перед зеркалом. Ведь она ничего не делает просто так. — Как тебе?

Арди с нескрываемой гордостью рассказала ему, что Савин сама выбрала ткань, сама продумала крой и целых три дня лично изводила команду швей. И не приведи боги кому-то сделать хоть один кривой стежок.

— Как признанный ценитель дамского гардероба... — Глокта изобразил на лице глубокомысленное выражение. — Я бы не рискнул появиться в нём при дворе.

Её лицо чуть вытянулось.

— Вот как?

— Нехорошо настолько затмевать саму королеву Терезу.

Савин прикусила щёку.

— Хм-м, — она попыталась скрыть, как довольна его одобрением, а он постарался не показать, как рад её довольству. Временами он замечал в ней проблески той девочки, которой она была когда-то. И готов был разрыдаться от мысли, что она больше не ребёнок. А в следующий миг видел женщину, которой она стремительно становилась. И задыхался от гордости, представляя всё, чего она сможет достичь.

Ох уж это родительство — и проклятье, и благословение, способное выжать слезу умиления даже из безжалостного глаза такого чудовища, как я. Было что-то странное в том, чтобы видеть её здесь, в его суровом кабинете. Она наполняла это место смерти, боли и бездушной канцелярщины надеждой, красотой и возможностями. Было даже жутковато от мысли, что она находится так близко к камерам внизу. А ведь когда-то мне нечего было терять.

Ему пришлось откашляться, чтобы избавиться от комка в горле.

— Не сомневаюсь, со временем из тебя выйдет неплохая портниха.

— Не сомневаюсь, что я создам нескольких превосходных портних, — она небрежно провела пальцем по карте Союза на столешнице. К которой я когда-то пригвоздил одного докучливого соперника. — Но для себя я избрала куда более высокую стезю.

— Смотри не замахнись слишком высоко — в этом платье ты вряд ли сможешь подняться, если упадёшь.

— Именно для этого и нужна надёжная прислуга, — она брезгливо провела пальцем по верхушке одной из многочисленных шатких стопок документов. — Истинная леди должна выглядеть так, будто не прикладывает никаких усилий. Всё нужное просто... — она сдула пылинку с кончика пальца, — случается вокруг неё само собой.

— Помнится, в прошлый раз ты выбирала между карьерой чемпионки по фехтованию, архитектора и королевы.

— А почему бы и не всё вместе? — спросила она, взглянув на него свысока. — Я твёрдо верю, что в современном мире для женщины нет никаких преград, если у неё достаточно друзей и денег.

— Великие Судьбы, — пробормотал Глокта. — Четырнадцать лет, а ты уже постигла тайну жизни.

— Долг единственного ребёнка — приложить все силы, чтобы превзойти родителей.

— По части острого ума ты уже догоняешь мать, — он облизнул палец и пригладил бровь. — Глядишь, и отца по красоте обойдёшь.

— Папа, ты же знаешь, я люблю тебя, но твоё уродство — это притча во языцех.

Он ухмыльнулся, показав голые дёсны — зрелище, которое её всегда чрезвычайно забавляло. — Тебя это удивит, но когда-то я слыл первым красавцем. И уж точно удивит, узнай ты, что я не твой отец. Эти слова, как и не раз до этого, замерли у него на кончике языка. Моя старая неприятельница — правда. Ненавистнее даже лестниц. Она должна узнать. Он знал, что должна. Но будет ли она улыбаться мне так же после этого? Будет ли смеяться над моими шутками, делиться мечтами и оставаться тем стимулом, что гонит меня вперёд? Останется ли она моей дочерью? В этом он сомневался.

Я защищаю её. Готовлю её. Создаю мир, которого она достойна. Глядя, как она плывёт по комнате — такая бесстрашная, такая безупречно собранная — оправдания рождались сами собой. Как и всегда. В конце концов, разве я не заслужил чего-то для себя? Я всю жизнь держал правду взаперти. Подождёт ещё немного. К тому же, вечно кипящий ум его дочери был уже занят грядущим триумфом.

— Что ж, — сказала она, натягивая перчатки, которые, разумеется, идеально сочетались с туфлями. — У будущих первых красавиц есть дела поважнее, чем торчать в мрачных кабинетах.

— Разумеется, — пробормотал Глокта. — Все эти деньги и друзья сами себя не наживут.

Она послала ему воздушный поцелуй через плечо: — Не перетруждайся.

Когда она открыла дверь, в приёмной оказался наставник Пайк — он как раз занёс руку, чтобы постучать. Он отвесил до смешного церемонный поклон: — Леди Савин, какая неописуемая честь.

— Наставник Пайк, невероятная привилегия, — она присела в реверансе, умудрившись сделать его одновременно и безупречно светским, и убийственно язвительным, после чего упорхнула прочь в шелесте дорогих юбок.

— Клянусь Судьбами, — пробормотал Пайк, хмуро глядя ей вслед. — Если ничего не предпринять, она завладеет миром.

— К следующему году, если будет следовать расписанию, — Глокта скривился, хватаясь за край стола, чтобы встать и дотянуться до графина. Клянусь, с каждым разом всё тяжелее. — Прикрой дверь, будь добр, — и он принялся наполнять два бокала. Как когда-то архилектор Сульт наливал бокал для меня...

— Превосходная работа в Старикланде, друг мой, — он пододвинул бокал к Пайку. — Как всегда. Мятежники разбиты, и Ближняя Страна теперь крепче привязана к Союзу. Ты снова вытащил наши никчёмные задницы из пламени.

— Что ж, — Пайк помедлил, покручивая спиртное в бокале и хмуро вглядываясь в него. — Я знаю, каково это — гореть в огне.

— Потому я особенно признателен, что ты продолжаешь бросаться в него ради меня, — он стиснул зубы, с трудом опускаясь обратно в кресло, ноги пылали огнём. Если это можно назвать ногами. Последние несколько дюймов он уже просто падал на кожаное сиденье, по пути издав недостойный стон.

— Служу и повинуюсь, ваше преосвященство, всегда, — Пайк наблюдал за ним без тени эмоций. — Но я думаю, пришло время нам обоим уйти на покой и всецело посвятить себя написанию мемуаров, — повисла короткая пауза. А затем они разом расхохотались. Смех Пайка был на редкость неприятным звуком. Что-то вроде шелестящего бульканья. Но я годами находил гордость и удовольствие в неприятных вещах.

— Рад видеть, что чувство юмора тебя не покинуло, — Глокта оскалил испорченные зубы, когда от наклона вперёд прострелило спину. — Оно тебе пригодится там, куда направляешься.

Пайк приподнял почти безволосую бровь в безмолвном вопросе.

— Вальбек, — сказал Глокта. — Я хочу, чтобы ты возглавил там Инквизицию.

Пайк приподнял бровь ещё выше. К чему слова, когда молчание справляется лучше.

— Город растёт как на дрожжах. Новые фабрики, новые способы производства, да и рабочие стекаются туда из деревень толпами. Есть признаки того, что они начинают... объединяться.

— Прогресс не остановить, — вздохнул Пайк. — Это происходит повсюду. Хотите, чтобы я их разогнал?

Глокта замер с приоткрытым ртом. Вот он, решающий момент. Стоит произнести эти слова — и пути назад не будет. Хотя мне не впервой ставить на кон всё. Он покосился на дверь. Я должен создать мир, которого она достойна. — Нет, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты их поощрял.

Единственным проявлением удивления со стороны Пайка было очередное неспешное движение брови. Глокта искренне восхищался его хладнокровием. Сам Великий Эуз мог бы сейчас ворваться в двери, а этот и не подумал бы обернуться.

— Я хочу, чтобы ты придал им форму, — сказал Глокта, — и структуру, и цель. Я хочу, чтобы ты сделал их действенными. Больше того — дал им имя. Не бывает хорошего движения без громкого имени. Я подумывал о... ломателях.

— Звучит неплохо. И скажите — это способ держать мелких врагов поближе? Или способ... — тут он едва заметно понизил голос, — выступить против нашего главного врага?

— Для начала первое, — по спине Глокты пробежал невольный озноб. Он и сам не удержался и заговорил почти шёпотом. Даже я. — А потом... со временем... когда все предосторожности будут соблюдены... возможно, и второе.

— Я часто думал, как было бы славно... — Пайк осушил свой бокал и аккуратно поставил его на стол с тихим щелчком. — Оставить мир в лучшем состоянии, чем мы его нашли.

— Если мы действительно хотим что-то изменить... это должна быть Великая Перемена. Если мы хотим создать лучшее будущее, нужно вырвать прошлое с корнем. Мы должны вырвать его с корнем. Банки, бюрократию, корону. Переделать всё заново.

Пайк медленно кивнул: — Нельзя возвести прочную башню на гнилом фундаменте. Вы посвятите в это короля?

Глокта грустно усмехнулся: — У Его Величества сердце на месте, но боюсь, кишка у него тонка для такого дела. Не пойдёт он против своего хозяина. Не сможет решиться на необходимые жертвы. А жертв... будет немало. — Мы должны быть столь же терпеливы, решительны и безжалостны, как наш враг.

Пайк посмотрел на него в упор: — В этих качествах вам никогда не было отказа, ваше преосвященство.

— Как и тебе, друг мой, — Глокта допил свой бокал и хмуро уставился в окно, туда, где в маленьком саду только начинали набухать почки. — Иногда, чтобы изменить мир... его нужно сначала спалить дотла.

***

Вальбек, осень 593 года

Её знатно отделали.

Лицо всё в синяках, один глаз почти заплыл, рыжие спутанные волосы местами почернели от запёкшейся крови, а из разбитого носа на верхнюю губу стекали две аккуратные красные дорожки. Впрочем, Пайку доводилось видеть и похуже. По слухам, именно она убила того практика, чьё тело нашли в канализации, так что он считал, что с ней обошлись даже на удивление мягко.

— Итак, — сказал он, усаживаясь в кресло напротив. — Как вас зовут?..

Она подалась вперёд, насколько позволяли цепи, свернула язык трубочкой и харкнула кровавой слюной через стол.

Пайк вскинул брови: — Какое прелестное имя.

С его-то лицом — вернее, с тем, что от него осталось — его теперь едва ли считали за человека. Он всегда стоял особняком. Объект страха, презрения или жалости. Эта отстранённость давала ясность. Отстранённость — и всё то, что ему довелось повидать. На войнах, в лагерях и во время мятежа в Старикланде. Человечество в худших своих проявлениях. Человечество, в котором человеческого почти не осталось.

Люди мнят себя особенными, каждый считает себя удивительно непохожим на других. Но стоит как следует надавить — и они становятся до ужаса предсказуемы. Их мелочные потребности, мелочные желания, мелочная жадность, мелочная любовь. Мало кто по-настоящему тревожил его теперь. По-настоящему... вызывал интерес.

После такой взбучки арестанты обычно становились сговорчивыми, хотя случалось и обратное — они принимались беситься, плеваться и бушевать. Так что ярость на её избитом и опухшем лице не была чем-то необычным, плевки и неповиновение были вполне ожидаемы в начале допроса. Но когда Пайк заглянул ей в глаза, он увидел там нечто. Или... может быть, заметил отсутствие чего-то.

Совести? Страха? Жалости? Он, кажется, узнал эту пустоту. По тем редким моментам, когда решался взглянуть в зеркало.

Он положил локти на стол и сцепил пальцы: — Я наставник Пайк.

— А по мне — ты как пережаренный окорок, — прорычала она.

Пайк хмыкнул. Он медленно повернулся к инквизитору Ризинау, нервно переминавшемуся в углу комнаты:

— Что ж, не поспоришь, — пробормотал он, прежде чем вновь обратиться к заключённой. — Как не поспорите и вы... — Он бросил взгляд на забрызганные кровью бумаги перед собой. — Убийство владельца мануфактуры...

— Перерезала глотку сзади, — бросила она.

— И его сына...

— Размозжила череп формовочным молотком, — отрезала она.

— Не говоря уже о поджоге, который уничтожил не только это здание, но и два соседних.

— Видел бы ты, как горел этот ублюдок, — процедила она.

— Затем вас подозревают в убийстве практика Стоуна при попытке ареста...

— Я припрятала иглу в рукаве. Когда он полез с кандалами, я воткнула её ему в глаз. А когда рухнул — добила киркой, — Пайку показалось, что он услышал, как Ризинау брезгливо пискнул. — И это не всё. Ещё много чего найдётся.

— Немало кровавой работёнки для женщины вашего сложения.

— О, работы я отродясь не боялась, — она оскалила розовые от крови зубы. — И ни о чём не жалею. Они заслужили, все до единого.

— Какой честный человек мог бы не согласиться? — сказал Пайк, откидываясь на спинку. — Кровопийцы. Спекулянты. Личинки, разжиревшие на ещё живых трупах рабочего люда. Что вы, в сущности, сделали, кроме как добились справедливости? Когда продажное государство, продажные суды и продажная система отказали вам в ней, вы взяли её своими руками. Я понимаю это. Я даже, верите или нет... одобряю.

Ярость исчезла с её лица. Теперь она хмуро смотрела на него, источая недоверие, её разбитые губы скривились от презрения. Как осторожный клиент, которому предлагают сделку, в которую он отказывается верить.

— Что ты можешь знать о справедливости?

— Да вы только гляньте на меня! — он вскинул руки. — Я ж и впрямь как пережаренный окорок.

О, та невыносимая боль, потом ужас, потом горечь, когда он получил эти ожоги. Но со временем он начал считать их даром. То была боль перерождения. Чтобы изменить что-то, нужно сначала это спалить дотла, и тот хнычущий ничтожный человечек, которым он был когда-то, сгорел, чтобы он мог построить себя заново — стать тем, кем стал теперь. За эти годы он превратил своё изуродованное лицо в щит, неподвластный ни ужасу, ни жалости. В оружие, способное одним взглядом усмирить сильного и растоптать слабого. Пайк повернулся к Ризинау, который выглядел ещё более встревоженным, и указал на своё лицо:

— Знаете, где я получил... это?

Ризинау сглотнул, явно нервничая. Он был, по многим причинам, странным выбором на должность инквизитора. Слишком мало стержня и чересчур богатое воображение. Но приходится работать с тем, что есть, как любил приговаривать архилектор. — В лагерях, сэр... как я понимаю...

— Да. В лагерях. Я пришёл к выводу, что суть общества лучше всего видна в его тюрьмах. — Пайк обвёл рукой комнату. — В его правосудии или... беззаконии. — Он подался вперёд, встретившись со странно пустым взглядом заключённой. — Может, вы и не бывали в лагерях, но всё равно это видите. Сердце Союза прогнило. Эту гниль нужно вырезать. Её нужно выжечь. И вы можете помочь мне в этом.

Она зыркнула на Ризинау, который тут же отвёл взгляд, потом снова уставилась на Пайка, который и не подумал отворачиваться.

— Не верю я вам.

— Если бы вас можно было так просто убедить, какой от вас был бы толк? Я лишь прошу дать мне возможность доказать. Соберите единомышленников. Думаю, в вас есть та искра, за которой потянутся другие. Собирайте обиженных и обездоленных, помогайте им сводить счёты. Бейте за простой люд. Пускайте кровь. Разжигайте пожары.

— Жечь? — прошептала она.

— Да. Добавьте немного представления. Мы ещё поговорим о верных методах. О правильных целях. Я буду помогать, где смогу, но... действуйте с умом. Не просто гнев — нужна расчётливость. Вы не дура. Вести себя как дура — лишь вредить нашему делу. Вы не приблизите Великую Перемену, если попадётесь.

— Великая Перемена... — она сглотнула, мышцы на покрытой сыпью шее напряглись. — С чего начать?

— Разве я не сказал, что хочу нашей свободы? — Пайк встал, глядя на неё сверху вниз. — Мне ни к чему свергать старых хозяев, чтобы самому занять их место. — Он вставил ключ в замок её кандалов. — С чего начать? — Он не отрывал от неё взгляда, поворачивая ключ. — Решайте сами.

— Вы её отпускаете? — пискнул Ризинау, когда они вышли в коридор.

— Я делаю куда больше, — сказал Пайк. — Я делаю её полезной. Чую, со временем она может стать очень полезной.

— То есть... это хитрость? Она будет приманкой? Вы используете её, чтобы выявить других предателей?

Пайк открыл следующую дверь:

— Мы работаем в тени.

Ещё одна комната для допросов, точь-в-точь как предыдущая. Они всегда одинаковые. Голые белые стены, не до конца чистые, исцарапанный стол с двумя стульями.

— В нашем деле привыкаешь к мысли, что ничто не является тем, чем кажется, и всё притворяется чем-то другим.

Он сел в кресло дознавателя.

— Паранойя и подозрительность — инструменты нашего ремесла, но порой... камень — это просто камень. Присаживайтесь.

Ризинау судорожно сглотнул, покосившись на другой стул. Тот, что предназначался для заключённых. Символизм не ускользнул от него. Он никогда ни от кого не ускользал. Но какой у него был выбор?

— Я наблюдал за вами, инквизитор Ризинау, — сказал Пайк. — Уже несколько месяцев. Вообще-то, с тех самых пор, как принял командование в Вальбеке.

Ризинау нервно облизнул губы.

— Несмотря на ваши попытки сохранить секретность — которые, честно говоря, оставляют желать лучшего — мне известно о ваших делах. Закрывали глаза на мелкие нарушения. Выпускали на свободу людей, обвинённых в подстрекательстве к забастовкам. И, разумеется, недавно сотрудничали с вашим бывшим информатором Коллемом Сибальтом — организовывали рабочих, печатали агитационные листовки и проводили тайные собрания, на которых подвергали сомнению сами устои Союза. Я ничего не упустил?

Ризинау оказался куда более предсказуемым, чем та женщина. Его мягкое лицо стало мертвенно-бледным.

— Я... я могу объяснить.

— Право, не стоит. Долгие годы я искал — терпеливо, осторожно — единомышленников. Людей, которые могли бы помочь мне осуществить Великую Перемену. Не что иное, как смену власти в Союзе. Смену порядков. Изменение самой природы мира.

В испуганных глазах Ризинау при этих словах будто блеснул огонёк, но страха и подозрительности в них всё ещё было слишком много.

— Знаю, вам трудно будет поверить, — сказал Пайк, — но той женщине я говорил чистую правду. Задайте себе вопрос: будь я и вправду тем безжалостным угнетателем, каким кажусь — разве не болтались бы вы оба сейчас на верёвке? — Пайк изобразил нечто, отдалённо напоминающее улыбку. — Всё, о чём я прошу — позволить мне это доказать.

Ризинау моргнул, глядя на него:

— Я никогда не смел надеяться... что вы можете быть союзником...

— Значит, вам нужно научиться мечтать о большем. Я мог бы познакомить вас с любопытными теориями о том, как перестроить общество на благо всех. Вы читали трактаты Ливонте, основателя Аффойских коммун?

Ризинау уставился на него во все глаза:

— Я думал, что ни одной копии не сохранилось!

— Вам пора открыть глаза на то, что возможно. — И Пайк достал из пальто потрёпанные книжечки, подвинув их через стол. — Ваши амбиции должны стать безграничными.

Ризинау открыл первый том, жадно перелистывая страницы.

— Вы должны прочесть работы Фаранса и Вертурио, даже некоторые отрывки из Биаловельда.

— Этого апологета угнетения? — спросил Ризинау, подняв взгляд.

— Нужно знать своего врага. — Пайк встал, его стул заскрежетал по плитке, и медленно обошёл вокруг стола. — Недостаточно ненавидеть старую систему или даже свергнуть её. Нужно иметь планы на будущее. Как мы освободим народ, мой друг, как сделаем всех равными. Если мы хотим создать лучший мир... — Пайк кивнул в сторону камеры, где он только что говорил с рыжеволосой убийцей, — мы должны дать им то, чего бояться. — Он мягко положил руку на плечо Ризинау. — И то, во что верить.

***

Вальбек, лето 599 года

Когда Ризинау вошёл, Сибальт сидел на ящике, листая один из тех нелепых фантастических романов, которые так любил. Он соскользнул вниз и подошёл с ухмылкой:

— Так-так. наставник Ризинау.

Ризинау бережно коснулся новых знаков различия на воротнике:

— Ты не представляешь, как мне противно носить мундир угнетателей. Но если это послужит делу, я потерплю.

— Всем нам приходится чем-то жертвовать, да? — На миг Ризинау показалось, что старый друг над ним посмеивается, и эта мысль его совсем не обрадовала. — Может, отдать честь?

— Ни в коем случае, брат мой, — он схватил руку Сибальта, горячо пожал её и похлопал его по плечу. — В грядущем мире мы все будем равны!

Хотя, разумеется, роли останутся разными. Каждому — задача по его талантам. Лишь тот, чей взор достаточно ясен, чтобы видеть звёзды, может быть штурманом и прокладывать путь, по которому все пойдут в новое будущее.

— Говорят, на берегу реки всплыли два трупа, — встревоженно сказал Сибальт. — Все синие. Похоже, утопили в красильне. — Он понизил голос: — Это дело рук Судьи?

— Нисколько не удивлюсь.

— За ней теперь дурная компания водится. Называют себя поджигателями.

— Я в курсе. — Её жестокие выходки уже не так тревожили Ризинау, как прежде. Она была вульгарной сумасшедшей, что уж тут говорить, немногим лучше зверя, но и у зверей есть своё предназначение.

— Надо бы поговорить с Ткачом...

— Поверь, брат, он лучше всех понимает, что необходимо для нашей Великой Перемены.

Кроме самого Ризинау, разумеется, который видел дорогу к свободе так ясно, словно она уже была пройдена.

— Людям нужно во что-то верить. — Он скромно приложил руку к груди. — Но им также нужно чего-то бояться. К слову, вынужден с прискорбием сообщить, что Ткач нас покинул. Он будет помогать издалека, чем сможет, но попросил, чтобы отныне... — Ризинау негромко рассмеялся. Будто ничего особенного. Будто это не было его заветной мечтой долгие годы. — Я носил это имя.

— Ты?

— А кто же ещё? — Он нахмурился, глядя на Сибальта. — Разве не я вдохновляю людей своими речами? Разве не растут наши ряды?

— Да, но...

— Забудь о Судье, — оборвал его Ризинау, с трудом сдерживая нетерпение. — Забудь о Вальбеке. У меня для тебя есть задача поважнее. Пришло время нести весть ломателей дальше. В Колон. В Хольстгорм. Даже в Адую. Именно там ты сейчас нужнее всего, друг мой. — Он сжал плечо Сибальта. — Сильнейшая рука нашего движения! Наша самая надёжная опора! Ты будешь вершить правое дело в тени вражеской крепости.

Сибальт нахмурился:

— Адуя? Но это же рискованно...

— Без риска не будет Великой Перемены, друг мой. — И он повёл Сибальта к двери. — Я был эгоистом. Я слишком долго держал тебя здесь.

К тому же тот становился чересчур популярным. Та простая душевность, которая когда-то привлекла к нему Ризинау, притягивала и других. В последнее время Ризинау стал замечать, что на собраниях этому человеку хлопают громче, чем ему самому.

— Возьми с собой брата Мура и сестру Гриз. Они оба хорошо знают город. Уверен, что с должным терпением и осторожностью ты приведёшь в наши ряды новых единомышленников...

***

Где-то в Трёх Фермах, осень 604 года

Сибальт сидел, положив ноги на стол, и читал книгу. Вернее, делал вид, что читает. В основном он поглядывал поверх страниц на Вик, которая стояла у окна, скрестив руки на груди, и хмуро смотрела на улицу.

Почему-то он не мог оторвать от неё взгляд. Впервые увидел её в конце собрания рабочих в начале лета — душного и пропахшего потом, как деревенские танцы, — но она ушла прежде, чем он успел с ней заговорить. Прошло две недели, прежде чем он увидел её снова, и пять — пока узнал имя. Вернее, только первую его часть. Остального он до сих пор не знал.

Он и сам не мог сказать, что в ней такого. Крепкий орешек, это точно, неразговорчивая, как устрица. Мур говорил, что она была с повстанцами в Старикланде. Кадбер от кого-то слышал, что она сидела в лагерях. Сама помалкивала. Разве что, если надавить, думал он, тогда получишь больше, чем рассчитывал. Но он чувствовал — там что-то есть внутри. В некоторых устрицах ведь жемчужина прячется, верно?

Её глаза метнулись к нему, и он уткнулся в книгу, явно на мгновение позже, чем следовало. Она не давала ему ни малейшего повода. Скорее наоборот. Но всякий раз, когда их взгляды встречались, он ощущал этот жар, от которого пересыхало во рту и потели ладони.

— Где она? — спросила Вик.

— Гриз?

— Нет, королева Союза. Да, Гриз конечно.

Сибальт надул щёки:

— Придёт, не переживай.

— Когда мне говорят не переживать, я начинаю переживать по-настоящему.

— Пожалуй, в этом есть смысл, — пробормотал он, пытаясь выдавить улыбку. От этого Вик нахмурилась ещё сильнее. Он не был уверен, что хоть раз видел её улыбку. Ему хотелось попробовать выманить хотя бы одну. Из-за этого он начинал болтать и отпускать дурацкие шутки, как юнец безусый, а она только сильнее хмурилась.

Она отошла от окна, крестообразные тени оконного переплёта скользнули по её лицу.

— Что читаешь? — спросила она, кивнув на книгу.

Сибальт на мгновение задумался, не соврать ли. Вряд ли это заставит её воспринимать его серьёзнее. Но он чувствовал — она видит его насквозь.

— Это жизнь Даба Свита, — он повернул книгу, вглядываясь в корешок, — написал... кто там этот болван? Марин Глангорм.

— О чём книга?

— О знаменитом разведчике. В Дальней Стране. — Он положил книгу рядом со свечой и пролистал страницы, пока не нашёл ту картинку, которая ему так полюбилась.

— Необъятное небо, бескрайние травы и... ну, знаешь. Свободная жизнь, наверное. — Прозвучало ещё глупее, чем он думал, но она не усмехнулась.

Наоборот, подошла вплотную, чтобы рассмотреть картинку. Так близко, как никогда прежде. И, наверное, как никогда потом.

— Ты ведь была в Старикланде? — спросил он. — Там так же?

— Я была в Старикланде. Но до Дальней Страны оттуда ещё далеко.

Он посмотрел на неё, стоящую рядом, на линию её подбородка, такую чёткую, резкую и сильную, и какую-то совершенную, с маленьким шрамом сбоку, и, сам не понимая что делает, потянулся и дотронулся до неё там, совсем легко, в тени под ухом, едва касаясь кончиками пальцев.

Её лицо странно дрогнуло, глаза метнулись к его глазам. Она сглотнула. Но не отстранилась. И не ударила его в пах, на что он бы поставил, будь у него деньги.

— Лучше тебе этого не делать, — сказала она. Но в её голосе прозвучала незнакомая хриплая мягкость.

— Почему?

— У нас есть дело, о котором надо думать.

— От одного прикосновения делу ничего не будет.

— Может и быть. Ни для кого из мужчин, к которым я прикасалась, это добром не кончилось.

— Я готов рискнуть.

Она всё так же хмуро смотрела на него, не отстраняясь, но и не придвигаясь ближе.

Он пожал плечами:

— Не могу всю жизнь ждать Великой Перемены, Вик. Может, она вообще никогда не случится. Разве мы не заслуживаем... чего-то... для себя, пока ждём? — Он попытался изобразить улыбку. Едва заметно дёрнулся уголок рта, не больше, но она продолжала хмуриться всё так же сурово. Он опустил глаза. Убрал руку. — Прости. Ты права. Я больше не буду...

И вдруг она обхватила его лицо обеими руками, крепко сжала, повернула к себе и поцеловала так, словно им обоим оставалась минута жизни. Кажется, он удивлённо пискнул, а она почти забралась на него, упираясь коленом в стул, прижимаясь бедром к его ноге, и вот уже одна его рука в её волосах, другая обвивает спину, и он чувствует, как под рубашкой при дыхании движутся её рёбра.

Они оторвались друг от друга, глядя в глаза, всё ещё цепляясь друг за друга, часто дыша друг другу в лицо в свете единственной свечи. Сердце Сибальта колотилось как бешеное. Впервые он видел Вик удивлённой. Будто она сама не могла поверить в то, что только что сделала.

— Ничего себе, — прошептал он. Значит, что-то там внутри всё-таки было.

И в этот самый неподходящий момент щёлкнула ручка, и дверь распахнулась.

— Листовки, — буркнула Гриз, топая внутрь с коробкой в руках, — прямо с... — Тут она увидела Сибальта, глядящего из своего кресла, и Вик, которая слезала с него со всей возможной поспешностью. — Печатного станка, — закончила она, сурово сдвинув тяжёлые брови.

— Что-то ты задержалась, — хрипло выдавил Сибальт, безуспешно пытаясь сделать вид, будто ничего особенного не происходило.

— Мур опоздал. — Гриз с грохотом бросила коробку и упёрла руки в бока. — Он внизу с остальными.

— Пойду помогу разгружать, — пробормотала Вик. Сибальту показалось, что на её острых скулах проступил лёгкий румянец, когда она отворачивалась. От этого она понравилась ему ещё больше. Намного больше. Гриз, похоже, думала иначе — она встала на пути неприступной преградой, вокруг которой Вик пришлось протискиваться, а потом с грохотом захлопнула дверь.

— Только не говори, что ты с ней спишь, — процедила Гриз.

Только тут Сибальт осознал, что смотрит вслед Вик, как влюблённый щенок. Он нахмурился и захлопнул книгу:

— Нет.

— Но не прочь бы.

— Теперь уже за мысли судишь? Тебе бы в Инквизицию, Гриз, вышел бы отличный практик.

— Просто скажи, что ты ей ничего не рассказал о Вальбеке. О Ткаче.

— Это я тебя привёл, помнишь? Никому ничего не говорим, пока не нужно знать. Так безопаснее для всех.

— Я этой суке не доверяю.

Сибальт фыркнул:

— Ты никому не доверяешь.

— Неправда. Вот, кстати, я привела кое-кого, с кем ты, может, захочешь познакомиться. Впятером мир не перевернёшь, верно?

— Вшестером с Вик.

Гриз с кислой миной прищёлкнула языком:

— Всемером с этим парнем. Эй, Тэллоу! Заходи!

***

Литейная на Горной улице, весна 605 года

— Всё готово, — сказала Вик. — Пошли.

Гриз схватила её за руку в темноте:

— А эти что? — она мотнула головой в сторону двух ночных сторожей у ворот литейной.

— Они проплачены.

— Ты заплатила этим ублюдкам?

— Человека проще сдвинуть золотом, чем сталью, да и обычно дешевле выходит. — Вик вывернулась и зашагала через улицу, подняв воротник. Чёрт подери, как же Гриз ненавидела эту суку с её вычурным именем и слезливыми историями про лагеря. Ненавидела, как та явилась из ниоткуда, окрутила Сибальта и заставила всех плясать под свою дудку.

Она раздражённо выдохнула под моросящий дождь, и с другой стороны улицы донёсся лязг засова и скрип петель — ворота распахнулись.

Сколько лет она была с ломателями, а её мнением почти никто и никогда не интересовался.

— Поехали! — крикнула Вик, махая рукой, и Мур дёрнул поводья, направляя повозку через грязную улицу.

Гриз шла рядом, хмуро поглядывая то на сторожей, то на тёмный двор по ту сторону, то на груды угля и штабеля дров, то на возвышающуюся стену литейного цеха, откуда сквозь окна сочился оранжевый свет. Ей не нравилось это место. В животе ворочалось нехорошее предчувствие, а во рту стоял кислый привкус. Она сжала кулаки, когда Мур потянул тормоз и остановил повозку.

Когда становилось страшно, когда накатывали сомнения, она вспоминала охранников на фабрике, где раньше работала. Как они на неё смотрели. Эта насмешка. Это презрение. Она видела их лица, и внутри поднималась горячая волна ярости, и она вспоминала — надо что-то делать.

Хочешь Великой Перемены — не отсидишься за разговорами.

— Пока всё идёт гладко, — пробормотал Сибальт и похлопал Гриз по плечу, спрыгивая с повозки. Просто свой парень — вот кем она для него была. Кем и останется теперь. Теперь, когда эта сука Вик дан чёртова Тойфель приплыла и раздвинула перед ним ноги. Она оскалилась, рыча себе под нос, принявшись развязывать брезент, раздирая мокрые верёвки мокрыми пальцами.

Заскрежетали шестерни — это Сибальт отодвигал дверь цеха, и изнутри хлынул оранжевый свет горна. Гриз вскарабкалась на повозку, чтобы стянуть брезент:

— Время нанести удар за простой народ, а? — буркнула она Тэллоу.

Он глянул на неё с козел своими большими печальными глазами:

— Ага, наверное, — сказал он, наблюдая, как Мур оттаскивает одну из бочек.

— Так, — прошипела Вик, — давайте первую...

Гриз ахнула, когда ей в глаза ударил свет, дневной свет из ниоткуда, ослепляя её.

— Стоять! — прогремел голос. — Именем Его Величества!

Повозка дёрнулась вперёд, Гриз споткнулась, запуталась в верёвке от брезента, отчаянно попыталась ухватиться за спинку сиденья, но свалилась набок, ударившись головой о край бочки, а потом впечаталась лицом в мокрую брусчатку.

Она застонала и перевернулась, в голове стучало. Где-то кричали. Топот ног. Она, пошатываясь, поднялась на колени, перед глазами мелькали огни, чёрные фигуры на светлом фоне. Что-то просвистело мимо и вонзилось в борт повозки. Арбалетный болт. Не один.

— Нет, — прошептала она. Мур лежал на боку у колеса повозки, один болт в груди, другой в бедре, топорик валялся рядом с его подрагивающими пальцами. — Нет! — Гриз схватила его и развернулась, пригибаясь, оскалив зубы. Она видела приближающихся практиков. Чёрные дубинки, лица в масках. Слишком много.

— Ну, давайте, ублюдки! — заорала она, стоя над телом Мура. — Давайте!

— Сдавайся, — сказал один глухо из-под маски. Почти скучающим тоном. Гриз бросилась на него, замахнувшись, но он просто сделал осторожный шаг назад, а другой нырнул сбоку и ударил её дубинкой по бедру, когда она потеряла равновесие.

Разворачиваясь к нему, она уже падала на колено. Кто-то ещё ударил её по плечу, боль прострелила шею. Она подняла топор, но кто-то перехватил её руку, вывернул, в бок врезался сапог, выбив воздух из лёгких. Тэллоу просто наблюдал за всем с козел, как ни в чём не бывало.

— Беги! — простонала она, когда её прижали к земле. — Беги, сволочь!

Но он даже не попытался убежать, не то что сопротивляться. Просто спокойно спрыгнул с повозки, спокойно опустился на колени и спокойно завёл руки за голову, ожидая, когда его закуют.

Гриз визжала, брыкалась, плевалась и извивалась, умудрилась попасть одному практику сапогом в лицо, но двое других схватили её, прижали, и вот она уже лежит лицом в брусчатке, колено давит на спину, а на запястьях лязгают кандалы. Ещё один встал над ней, вытаскивая холщовый мешок.

Свет фонаря упал на лицо Тэллоу, и оно было другим, не как всегда. Его большие печальные глаза сузились, стали жёсткими, а губы скривились, пока он наблюдал за её борьбой. Не жалость и не страх. Презрение.

Точно как смотрели на неё охранники на фабрике.

***

Допросный дом, весна 605 года

Тэллоу как раз прикидывал, как себя вести, когда вошла Вик. Просто перебирал, что он должен знать, а о чём помалкивать. Надо быть начеку постоянно. Держать себя в тонусе. Оступишься раз — и она наверняка тебя подловит. Она была умна, в этом он никогда не сомневался. Он многому научился, просто наблюдая за ней с остальными. Как она их цепляла, как заманивала, никогда не раскрываясь до конца. Он бы никогда не догадался, что она предательница. Она была бы последней, кого он заподозрил. Если бы Костлявый не разложил ему всю картину. Она была чертовски умна. Но у него было одно преимущество, и немалое.

Она хотела ему верить.

Поэтому Тэллоу просто сделал глаза пошире. Бедный я, несчастный. Ссутулил плечи. Такой слабый, такой напуганный. Маленький жалкий неудачник. Ей нужен был кто-то слабый, кого можно защищать. Кто-то глупый, рядом с кем она могла бы блистать умом. Вот он и прикинулся слабым. Прикинулся глупым.

— Ты от них сбежала? — прошептал он.

Вик грустно улыбнулась, садясь напротив него в кресло для допрашивающего:

— От них никто не сбегает.

— Значит...

— Это я.

Он долго смотрел на неё, размышляя, как себя вести. Стоит ли кричать оскорбления? Стоит ли брыкаться, царапаться и разыграть припадок безумия? Но был шанс, что она раскусит его. Лучше вести себя тихо и позволить ей самой додумать остальное. Поэтому он просто опустил взгляд на заляпанную столешницу и сказал:

— О.

— Знаешь, с кем я только что разговаривала за дверью?

Тэллоу медленно покачал головой, хотя точно знал с кем.

— С его преосвященством архилектором.

Он сделал глаза ещё шире, хотя его преосвященство был в его камере прямо перед ней, давая несколько советов о том, как вести себя на этом самом допросе.

— Здесь?

— Собственной хромой персоной. Тебе повезло. Ты никогда не видел, как он работает. А я видела, — и она протяжно, тихо присвистнула. — Костлявый, конечно, не выиграет забег. Но когда дело доходит до того, чтобы разговорить людей — поверь мне, быстрее него никого нет. Держу пари, твоя подруга Гриз уже рассказывает ему всё, что знает обо всём на свете.

— Она сильная, — сказал он, хотя испытывал лишь презрение к этой тупой корове.

— Нет, не сильная. Но это неважно. Когда ты раздет и одинок, и он начинает резать, нет такой силы, которой было бы достаточно.

Тэллоу было совершенно наплевать, но он умел плакать по команде уже много лет и решил, что сейчас самое время позволить паре слезинок скатиться по щеке.

— Но она...

— Выкинь её из головы. Она уже повешена. Мур мёртв, а Сибальт... — В голосе Вик появилась едва заметная трещинка. Большинство бы не заметило, но Тэллоу заметил. Он видел таких, как она, в лагерях. Может, и замёрзшая снаружи, но всё ещё мягкая внутри.

— Сибальт?

— Он тоже мёртв.

— Ты говоришь так, будто гордишься.

— Нет. Но и не стыжусь. Они сделали свой выбор, ты слышал, как я их спрашивала. Так же, как спросила тебя.

Тэллоу сделал паузу, облизнув губы. Нужно действовать осторожно, убедиться, что она клюнет.

— Гриз повесят, но... не меня?

— Быстро соображаешь. Для тебя дверь ещё открыта. Для тебя... и твоей сестры.

Тэллоу моргнул, глядя на неё. Костлявый знал всё наперёд, как по волшебству. Знал, как всё сложится, почти слово в слово. Знал, что она попытается завербовать его, и как именно это сделает. Он задумался, как долго Костлявый планировал это. На сколько ходов вперёд он просчитал. Всё, что нужно было Тэллоу — это подыграть. Глупый маленький неудачник, который сделает что угодно ради сестры. Глупый маленький неудачник, который попал в переделку, и только Вик может ему помочь выбраться.

— Я сказала его преосвященству, что, возможно, тебя можно спасти, — произнесла она. — Возможно, ты мог бы послужить королю.

— Какого рода служба? — Хотя он, конечно, знал. Он занимался этим уже несколько месяцев.

— Любая, какую я выберу.

Он опустил взгляд на стол, быстро соображая. О чём бы беспокоился неудачник? Хороший маленький солдат? Не хотел бы подвести своих. Он облизнул губы.

— Предать своих братьев, — пробормотал он, будто каждое слово причиняло ему боль.

— Думаю, да.

— Какие у меня есть варианты?

— Только этот вариант, и можешь считать, что тебе чертовски повезло.

Тут он поднял глаза. Показать ей намёк на гнев, тень обиды, не позволить ей полностью контролировать ситуацию. Пусть поработает – точно так же, и он это видел, как она заставляла работать Сибальта.

— Тогда к чему весь этот разговор? — огрызнулся он.

— Чтобы ты понимал, чем мне обязан.

Складно придумано. Было бы складно, будь он тем, за кого она его принимала. Она поднялась, достала ключ и расстегнула его цепи. Потом швырнула ему одежду.

— Одевайся. После поспишь. Утром выезжаем в Вальбек. Надо выяснить, где эти болваны раздобыли три бочки гуркского огня.

Тэллоу оставил руки в кандалах. Решил, что стоит надавить на её чувство вины, пока есть возможность. Её вина — его рычаг давления.

— Хоть что-нибудь из этого было правдой?

— Из чего?

— Из того, что ты нам рассказывала?

Она прищурилась. — Хороший лжец врёт как можно меньше.

Он и сам сказал бы то же самое. — Значит... ты действительно выросла в лагерях?

— Двенадцать лет. От девчонки до женщины. Мои родители и сёстры погибли там. — Она сглотнула, и он видел, как ей больно. — Брат тоже.

Она не смогла спасти своего брата, так что он даст ей нового, которого можно спасти. — Ты потеряла не меньше любого из нас, — сказал он с видом непонимающего простака, хотя всё понимал не хуже её самой.

— Больше, чем большинство.

— Тогда как ты можешь...

— Потому что если я и вынесла что-то из лагерей... — Она склонилась над ним, оскалившись, а он съёжился, изображая ужас. — Так это то, что нужно держаться победителей.

Хороший урок. Он и сам его усвоил. Вик решительно направилась к двери и с грохотом захлопнула её за собой.

Тэллоу ещё немного посидел неподвижно. Потом позволил себе едва заметную улыбку и начал одеваться. Любопытно, как выглядит его сестра.

Если ему вообще придётся с ней встретиться.

Content

Великая Перемена (и прочая ложь) - Джо Аберкромби

Общая информация

Предисловие

Нить

Камень

Остриё

Великая Перемена