Август фон Крамон

Четыре года в австро-венгерском Генштабе. Воспоминания полномочного представителя германского Верховного командования о боевых операциях и закулисных соглашениях. 1914—1918

AUGUST VON CRAMON

UNSER ÖSTERREICHISCHUNGARISCHER BUNDESGENOSSE IM WELTKRIEGE

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2024

Предисловие

Оказавшись по воле благосклонной ко мне судьбы на посту, позволившем стать непосредственным участником важных событий, я смог лично наблюдать за ними в ходе Первой мировой войны. И не только наблюдать. Мне посчастливилось участвовать в разработке и принятии решений по проведению различных боевых операций. Кроме того, занимаемое мной положение предоставило также возможность обогатить свои знания в военной области и понять влияние на военные вопросы политических связей и дипломатических интриг, а также роль в происходивших событиях выдающихся личностей и сильных мира сего, осознать их душевные порывы. А это, в свою очередь, как мне кажется, позволило изложить происходившее в то время объективно и без ориентации на ту или иную сторону, то есть так, как это было на самом деле.

Беспристрастное изложение материала, отсутствие стремления к созданию сенсаций, желания выставить себя в выгодном свете, защититься от нападок или очернить кого-либо позволили сказать мне истинную правду.

После первого издания книги я получил много отзывов, в которых утверждалось, будто написал свою книгу исключительно с целью создания неприемлемых условий нахождения на троне последнего из Габсбургов.

Такое предположение ошибочно. Я категорически отрицаю утверждение о том, что искренне и всем сердцем желаю присоединения немецкой Австрии к Германской империи. Наоборот, я лелею надежду на то, что мое описание существовавших взаимоотношений поможет исправить в некотором роде ошибочные суждения о достижениях нашего союзника в мировой войне. В этом смысле я, возможно, и высказался за присоединение. Но то, что я намеренно нацелил на это свои суждения об отдельных личностях, и в частности об императоре Карле, никоим образом действительности не соответствует. К тому же различные публикации, появившиеся после выхода в свет моей книги, не только подтверждают правоту моего описания императора Карла I, но и доказывают, что я мог бы, не искажая истины, прибегнуть в некоторых случаях и к гораздо более грубому изложению материала.

Насколько мне известно, убежденные австрийские монархисты выступают против моего описания императора Карла I. Однако я решительно не согласен с их утверждением о необходимости искажать факты в угоду сторонникам монархии. Ведь в таком случае мое намерение написать в меру своих возможностей правдивую книгу изменилось бы на противоположное. А без упоминания о неблагоприятных инцидентах по вине императора Карла I осуществление моих стремлений становилось невозможным.

У меня нет ни малейших оснований ставить свое поведение в зависимость от мнения об императоре Карле 1. Я стремился добросовестно и с величайшим усердием выполнить свои служебные обязанности в интересах Австро-Венгрии и ее правителя. Я изо всех сил старался не верить в то, что император Карл I вел нечестную игру, и рассчитывал помочь ему, передавая не совсем достоверные сведения об Австро-Венгрии и ее правителе моему куратору и высшему немецкому армейскому руководству. Однако своими аферами кайзер злоупотребил моим доверием, и узы, связывавшие меня с императором Карлом I, в конце концов разорвались. И произошло это отнюдь не по моей вине. При этом вполне вероятно, что я осознал бы свое заблуждение значительно раньше, если бы отношения между Австро-Венгрией и Германией во время Первой мировой войны были представлены противной стороной детально и объективно. Однако поскольку этого не произошло, а тенденциозно составленные донесения только исказили реальную картину, то я решил поведать то, что и должен был сказать.

Введение

8-му армейскому корпусу, начальником штаба которого я тогда был, в 1914 году предстояло провести очередные императорские военные учения и показать свою боевую выучку Верховному главнокомандующему в присутствии целого ряда высокопоставленных лиц, в том числе и короля Бельгии Альберта 1. Подготовка к маневрам шла полным ходом, и в июне мы с командиром корпуса генералом Эрихом Тюльффом фон Чепе унд Вайденбахом приняли участие в инспектировании войск. Все шло своим чередом, и ничто не нарушало спокойную, мирную обстановку до тех пор, пока до нас не дошло мгновенно разнесшееся по всему миру известие о подлом убийстве в Сараево наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда.

В свое время я многие годы возглавлял австро-венгерский отдел в Большом Генеральном штабе и довольно хорошо разбирался во внутренних делах Дунайской монархии. Поэтому у меня сразу же возникли серьезные опасения относительно того, что это гнусное преступление может привести к весьма серьезным последствиям. Я понимал, что Дунайская монархия сама вычеркнула себя из числа великих держав травлей сербов, что и подготовило почву для организации кровавой бойни.

Вначале все оставалось спокойным, и мы, солдаты, уже стали надеяться на то, что дипломаты нашли пути к достижению компромисса. При этом я настолько уверился в отсутствии угроз для мира, что взял в июле краткосрочный отпуск и отправился на отдых в Силезию. Во время поездки к месту проведения отпуска до меня дошел текст ультиматума Австро-Венгрии в адрес Сербии. Я не сомневался, что Сербия, опираясь на поддержку России, не примет требования ультиматума и что Германия, оставаясь верной союзническому долгу, выступит на стороне Дунайской монархии. Поэтому и решил ускорить свое возвращение к месту службы и своевременно предпринял в Кобленце соответствующие меры по форсированию мобилизационных мероприятий 8-го армейского корпуса.

Между тем Германия не хотела войны, и тем более ее провоцировать. Она не стремилась к увеличению своей территории и свыше 40 лет являлась приверженицей мира, хотя и имела достаточно много благоприятных возможностей для развязывания войны за пределами своих границ. Она проводила политику, которую можно назвать как угодно, но только не воинственной. Ведь император Вильгельм II желал до конца своей жизни выступать в качестве посланца мира, и всем было известно, с каким тяжелым сердцем он пошел на одобрение мобилизационных мероприятий.

Я прослужил в Генеральном штабе 13 лет на многих должностях, отвечая за самые разнообразные направления, и однажды все же был вынужден столкнуться на своем жизненном пути с воинственными намерениями Германии. Однако перед Богом и всем миром могу поклясться, что ни одно ее мобилизационное мероприятие не предусматривало развязывание наступательной войны. Все являлось направленным лишь на отражение угроз со стороны вероятных противников. Ведь я точно знаю, что идеи о необходимости ведения только оборонительных войн, несмотря на наличие явно превосходящего Германию по силе противника, были по душе начальнику Генерального штаба генерал-полковнику фон Мольтке. Причем Антанте это было известно не меньше, чем нам, хотя она и утверждала обратное, чтобы оправдать навязывание немцам позорного мира.

Вышесказанное относится и к вхождению наших войск в Бельгию. И пусть мне покажут свод законов какого-либо государства, в котором содержалось бы положение о наказании за необходимую оборону. Ведь Франция и Англия уважали бельгийский нейтралитет столь же мало, и нам удалось их всего лишь опередить.

Поскольку нападение является лучшим способом защиты, то в случае навязанной нам войны у нас было предусмотрено немедленное вторжение в Бельгию и Люксембург. В этом случае 8-му армейскому корпусу надлежало оккупировать Люксембург, а затем как прикрывающее правый фланг соединение войти в состав 4-й армии герцога Альбрехта фон Вюртенбергского. Вначале люксембуржцы не очень обрадовались непрошеным гостям, но осознали абсурдность сопротивления и смирились с положением вещей. Вскоре же их отношение к немцам вообще стало хорошим, что охранило страну от какого-либо ущерба. Более того, предоставленные Германией компенсации принесли ей весьма заметные прибыли.

А вот в Бельгии все произошло иначе. Доведенное духовенством до особого фанатизма и полагавшееся на проведенные в мирное время оборонительные мероприятия население вело себя крайне враждебно, и многие бравые солдаты стали жертвами его нападений. Поэтому неудивительно, что немало бельгийцев пострадало от проведенных актов возмездия.

Находясь на правом фланге 4-й армии, 8-й армейский корпус победоносно устремился вглубь враждебной страны и после упорных боев достиг очередного бельгийского оборонительного рубежа. После кровопролитного сражения сопротивление противника было сломлено, и мы начали его преследование, как вдруг в ночь на 9 сентября поступил совершенно неожиданный и потрясший нас приказ на отход.

Сразу отмечу, что я не привык позволять себе выносить окончательный вердикт по поводу вещей, которые не могу полностью обозреть. Однако после всего, что мне стало известно к настоящему времени, считаю, что решение командования об отходе, явившемся краеугольным камнем всех последующих несчастий, было необоснованным. Ведь не случайно французы назвали его «настоящим чудом». Для нас же оно явилось поворотным пунктом во всей кампании. После него войну выиграть было уже нельзя, если, конечно, не полагать, что оно явилось следствием намерения ее проиграть.

Я принимал участие в позиционных боях 8-го армейского корпуса в данной кампании до тех пор, пока 23 октября 1914 года на меня не возложили командование 3-й кавалерийской бригадой. Однако затянувшаяся болезнь не позволила мне сразу же вступить в должность командира бригады – я подвергся операции, которую провел хирург-консультант 8-го армейского корпуса Бразеффар Гаррэ. Благодаря этому замечательному человеку позднее мне удалось полностью излечиться от серьезного недуга.

Известный военный писатель генерал фон Фрайтаг-Ло-рингховен в начале войны был направлен в качестве полномочного представителя германского высшего командования при ставке наших австро-венгерских союзников. В конце января 1915 года его назначили генерал-квартирмейстером немецкого Верховного командования сухопутных войск, а я стал его преемником и лично представился начальнику Генерального штаба Вооруженных сил Австро-Венгерской империи.

Главнокомандующий австро-венгерской армией его императорское высочество эрцгерцог Фридрих меня знал, поскольку мы не раз встречались во время различных императорских военных учений германских вооруженных сил. Начальник же Генерального штаба Австро-Венгрии граф фон Гетцендорф вообще был моим давним покровителем еще со времен, когда меня приставили к нему для несения почетной службы при его первом визите к императору Вильгельму II. В ставке я встретил также известного мне с давних пор и высоко ценимого мной военного атташе майора графа Кагенеда, а кроме того, своего племянника Гауптмана Фритца фон Ротфирха, замещавшего в Генеральном штабе действующей армии заболевшего офицера связи и, к сожалению, пробывшего в моем подчинении лишь короткое время. Таким образом, я сразу же оказался в окружении хороших знакомых, что заметно облегчило мне исполнение своих обязанностей.

Однако с моей стороны было бы верхом неблагодарности не подчеркнуть, с какой большой и дружеской теплотой меня приняли австро-венгерские ответственные лица. Отмечаю же я это, кроме всего прочего, и потому, что в ходе своего повествования буду вынужден показать, что был отнюдь не согласен со всеми имевшимися негативными моментами и шероховатостями.

В ставке союзной нам армии мне было поручено представлять германское командование, поддерживать имевшиеся связи, развивать дружеские отношения между обеими высокими военными инстанциями, а также докладывать обо всем происходящем, обращая особое внимание на мероприятия и инциденты, которые, по моему мнению, могли противоречить интересам Германии. И выполнять эти задачи было отнюдь не просто. Причем главным условием здесь являлось то, что я пользовался доверием обеих сторон. Поэтому считаю долгом чести заявить, что оно мне выказывалось в самом широком смысле слова.

В первое время я ограничивался в своей деятельности составлением и отправкой донесений о военных событиях, сведения о которых получал от заместителя начальника Генерального штаба фельдмаршал-лейтенанта[1] фон Хофера. Позднее источники информации расширились самым неожиданным образом. Причем наиболее существенную поддержку в этом вопросе мне оказал преемник гауптмана Ротфирха майор Флек, откомандированный к нам из штаба 3-й немецкой армии и ставший благодаря своим незаурядным личным качествам и высокой работоспособности моим незаменимым и доверенным помощником. Не менее верно меня поддерживали прикомандированные ко мне позднее ротмистр фон Валленберг и гауптман фон Гинбен.

Поскольку Флек был осведомлен обо всех произошедших событиях, знание которых входило в его обязанности, то я решил привлечь его к работе над своими воспоминаниями. Это и позволило опубликовать мою книгу. При этом кому-то может показаться, что в ней фактов маловато. Однако мы постарались дать что-то новое каждому читателю и пролить свет на события, казавшиеся до этой поры неясными и непонятными. Во всяком случае, я стремился изложить только истинную правду.

Следует также отметить, что положение дел на фронтах на Востоке в 1914 году в книге дано лишь мазком. Ведь мне в них лично участвовать не довелось. Я отобразил только общую ситуацию исходя из донесений об обстановке нашему командованию.

Сражение в Карпатах

Январь – март 1915 года

1914 год принес союзникам решительный успех. На Западе Германия и Австро-Венгрия глубоко вклинились вглубь территории противников и твердо удерживали занимаемые позиции, а на Востоке остановили мощный натиск русских. Однако они оказались вынужденными действовать на два фронта и не были хозяевами положения при принятии решений. На сербском же направлении первоначальный успех превратился чуть ли не в свою противоположность. Однако и противник был настолько измотан, что для нас в ближайшее время угрозы не представлял.

Однако общее положение дел союзникам не нравилось, поскольку оно в той или иной степени держало ситуацию в подвешенном состоянии. Им требовался успех, который развязал бы руки на одном фронте, напугал бы колеблющиеся Италию и Румынию или побудил их к союзу с Австро-Венгрией и Германией. Поэтому опасение потерять драгоценное время отодвигало на второй план потребность в коротком отдыхе.

Оба командования были по данному вопросу полностью единодушны. Их взгляды различались лишь в отношении Италии.

Начальник австро-венгерского Генерального штаба генерал Франц Конрад фон Гетцендорф, который всегда враждебно относился к итальянцам, считал, что самое позднее к концу марта в Риме будут готовы осуществить прорыв и после занятия спорных территорий начать решающее сражение. Начальник же Генерального штаба Германии Эрих фон Фалькенхайн придерживался мнения, что Италия намерена купить себе нейтралитет за счет территориальных уступок. И такое различие во взглядах можно понять, ведь в Вене всегда относились к Риму совсем иначе, чем в Берлине. И если со стороны Вены довольно часто высказывались предостережения о том, что не следует излишне доверять готовности итальянцев сохранять верность своему союзническому долгу в Тройственном союзе, то в Берлине на этот счет бытовало мнение, что австрийцам мешает ясно взглянуть на истинное положение вещей память о прошлых событиях. В свое время, будучи рейхсканцлером Германской империи, в таком ключе действовал и князь Бернгард Генрих Карл Мартин фон Бюлов и, похоже, рассчитывал найти по данному вопросу компромисс.

Однако такое, как и ранее, могло осуществиться только за счет Австро-Венгрии, что в Вене хорошо понимали. Поэтому желание Берлина обменять земли союзника на ненадежные ценности вызвало тогда в Вене много недовольства. При этом, как бы то ни было, в начале 1915 года ни Вена, ни Берлин не могли с уверенностью утверждать правоту своих взглядов. В результате пришлось настраиваться на самое худшее и ожидать, что к прежним врагам вскоре присоединятся новые.

1914 год охарактеризовался тяжелыми потерями. Австро-Венгрии пришлось, засучив рукава, изыскивать возможности для залатывания образовавшихся дыр, а Германия могла рассчитывать выйти на плановые показатели по формированию новых воинских частей только в феврале 1915 года. Однако никто ждать не собирался, да и делать этого было нельзя. Поэтому для начала нам пришлось довольствоваться войсками, снятыми с фронтов. В результате Западный фронт застыл за окопами и проволочными заграждениями, Южный фронт бездействовал из-за взаимного истощения ресурсов, а на Востоке все клонилось к тому, чтобы начать переговоры о перемирии. Такое объяснялось еще и тем, что австро-венгерские войска едва ли были способны в одиночку остановить превосходящие силы русских, да еще так, чтобы можно было, не беспокоясь о ситуации на Восточном фронте, заняться реализацией других задач.

В конце декабря 1914 года я поговорил об этом с генералом Францем Конрадом фон Гетцендорфом с тем, чтобы он запросил немецкие подкрепления. В итоге в январе 1915 года в Берлине состоялось совещание начальников Генеральных штабов.

К тому времени Германия сформировала четыре новых корпуса, но пока не могла с уверенностью определиться, куда их целесообразно направить – на Запад или на Восток. При этом в немецком Генштабе считали, что если отдать предпочтение Восточному фронту, то тогда можно было бы нанести удар из Восточной Пруссии или провести совместную операцию в направлении Сомбор – Пшемысль. Наряду с этим рассматривалась также возможность усиления австрийского Карпатского фронта частями 9-й немецкой армии, которая сначала продолжила бы оказывать давление на южное крыло противостоящих ей русских. Однако наступление 9-й армии захлебнулось, и Карпатский фронт вышел в результате на передний план.

Тогда в ходе переговоров, которые иногда проходили совсем не гладко, не говоря уже о разногласиях по поводу Италии, было достигнуто соглашение о том, что все имеющиеся в наличии австро-венгерские части и недавно сформированная немецкая Южная армия под командованием генерала от инфантерии фон Линзингена будут направлены в распоряжение Карпатского фронта для нанесения удара по русским. При этом генерал Людендорф первоначально рассматривался в качестве начальника штаба Южной армии и в качестве такового провел первые переговоры с австрийским Главным командованием. Еще немного, и он оказался бы подчиненным генерала фон Гетцендорфа, но начальником штаба этой армии назначили полковника фон Гинцманна.

Генерал фон Фалькенхайн без особой охоты согласился с наступлением на Карпатском фронте, не раз высказывая сомнения о целесообразности применения там не обученных в ведении боевых действий в горах немецких частей, да еще в условиях суровой зимы. Но, в конце концов, их отбросил. При этом фельдмаршал фон Гинденбург заявил, что зима не помешала Ганнибалу перейти через Альпы[2].

Генерал же Франц Конрад фон Гетцендорф, наоборот, с воодушевлением поддержал план осуществления наступления в Карпатах, так как считал, что помимо необходимости нанесения удара, чтобы отвести угрозу от Пшемысля, это наступление явится решающим аргументом в политическом воздействии на Италию и Румынию. При этом ситуация осложнялась тем, что данная крепость становилась основным укреплением в ходе войсковых операций как по фронту, так и на флангах.

Запасов в Пшемысле хватало только до конца марта, так как по прибытии полевые войска получали продовольствие из крепости, а ее снабжение в достаточном количестве осуществлено не было. Поэтому требовалось прийти на помощь по возможности кратчайшим путем и как можно скорее. Сама же крепость, как таковая, являлась достаточно старой, но обладала сильным и храбрым гарнизоном, потерять который было нельзя. К тому же ее падение могло послужить доказательством военной слабости Центральных держав и стать решающим аргументом в решении вопросов со все еще колеблющимися нейтралами.

Однако удерживание крепости при последнем отступлении являлось ошибкой, за что пришлось позднее расплачиваться. К тому же этот промах серьезным образом повлиял на коррекцию плана операции. Для обеспечения успеха ее начало назначили на определенный день, но она проходила в горной местности, где свое веское слово сказал не только противник, но и снег со льдом. О самом же ходе наступления в Карпатах в данной книге можно поведать лишь крупными мазками.

Первоначально успех был достигнут за счет одновременных действий 3-й австро-венгерской армии Светозара Бороевича фон Бойна и немецкой Южной армии. Причем первая наступала напрямую на крепость, а вторая сначала выдвинулась в район города Стрый, чтобы оттуда, в зависимости от необходимости, повернуть на запад или восток.

Эта первая попытка прийти на помощь гарнизону Пшемысля была признана неудачной еще в начале февраля. Армии, действовавшие бок о бок, не могли облегчить друг другу выполнение поставленных перед ними задач, поскольку одни имели более удобные по сравнению с другими боевые условия и рельеф местности, а для вклинения по флангу отсутствовала связь по фронту. Конечно, войска в неудаче виноваты не были, ведь помимо упорной обороны русских им препятствовал сплошной метровый слой снега, пронизывающий мороз и обледенелые горные склоны. В таких условиях даже самая отчаянная храбрость и готовность к самопожертвованию не помогали взять непреодолимые препятствия. В то время помимо настоящего героизма Карпаты видели много тяжелейших человеческих страданий. Личный состав дивизий таял буквально на глазах. К тому же это первое наступление было осуществлено исключительно в форме лобовой атаки, что являлось явной ошибкой.

Затем надежды Карпатского фронта были возложены на комбинированную армейскую группу под командованием генерала кавалерии барона Карла фон Пфлянцер-Бальтина, которая 25 января начала выдвигаться через Буковину юго-восточнее этого фронта с задачей быстро сломить сопротивление не полностью укомплектованных передовых русских частей. С приданными силами этой группе предстояло наступать через населенный пункт Долина и с тылу открыть ледяной карпатский заслон.

Однако и эта попытка провалилась. Дороги стали труднопроходимыми, что замедляло движение. Не хватало и подкреплений. Зато русские смогли перебросить на угрожаемый фланг боеспособные части. В результате армейская группа фон Пфлянцер-Бальтина была сначала остановлена, а затем отброшена назад.

Новое наступление на собственно Карпатском фронте, основной ударной силой которого стала 2-я австрийская армия Эдуарда фон Бем-Эрмоли, тоже успехом не увенчалось. Причиной же этого стало то, что в его ходе 3-я армия была раздроблена и вела бои на многочисленных участках фронта. И хотя 2-я армия, сосредоточившись на узком пространстве, первоначально представляла собой действительно мощную ударную силу, но противник и зима постоянно собирали свою кровавую жатву, а запасы продовольствия таяли и, в конце концов, совсем иссякли. К тому же полоса наступления 2-й и 3-й армий была слишком широкой, что исключало возможность постоянно поддерживать накал столь трудной атаки. В результате после героического сопротивления крепость Пшемысль пала.

Последнюю атаку лучше было бы вообще не проводить. Ведь боевые действия предыдущих недель достаточно ясно показали несоответствие намерений военного командования способности войск их осуществлять. Даже если бы все предназначавшиеся для наступления части находились на одном уровне по оснащению и боевой выучке, а командиры всех степеней во всех местах полностью выполнили свой долг, у личного состава не имелось эффективных средств по противостоянию зимним холодам, а поэтому, несмотря на неуклонный рост численности войск и уровня их боевой подготовки, у них не было никаких шансов на победу.

К тому же Центральные державы не могли угнаться за повышением обороноспособности России, а войска на фронте осознали бесперспективность своих усилий раньше, чем главное командование вооруженных сил. Соответственно некоторые приказы на наступление так и оставались на бумаге без исполнения.

Особенно был склонен руководить операциями в отрыве от войск начальник австро-венгерского Генерального штаба генерал Франц Конрад фон Гетцендорф. Он отдавал приказы, не учитывая состояние войск, забывая, что любое решение претворяется в жизнь лишь при готовности к этому личного состава частей и соединений. Солдаты любого воинского подразделения, от которых постоянно требуют больше, чем они при всем их желании в состоянии совершить, теряют самообладание и уверенность в себе. Это и случилось в Карпатах, где подрыв требуемых моральных качеств личного состава вылился в поражение войск.

Сражение в Карпатах началось с наступления с целью отстоять Пшемысль. Но оборона русских вылилась в попытку прорыва их войск на территорию Венгрии, и наш фронт начал прогибаться.

Для воспрепятствования прорыва русских в Венгрию Германия выделила вновь сформированный резервный корпус под командованием генерала Георга фон дер Марвица. Развернутый на правом фланге 3-й армии, он отразил атаку русских и вынудил их остановиться, а затем, проведя контратаку, вернул утраченные территории. Однако русские нанесли сокрушительный удар по 2-й армии, и фронт вновь стал прогибаться уже на этом участке.

Здесь следует заметить, что наше наступление в Карпатах как минимум не обернулось бы бесперспективным отступлением, если бы командование на фронте не приняло целый ряд ошибочных решений. Прежде всего, многократно повторяющейся ошибкой являлось мнение о том, что участок фронта, который вообще не подвергался атаке противника, невозможно удержать только потому, что войска на соседнем участке потерпели поражение. Тот факт, что противник, прорвавшись в узком месте, открывает для контратаки оба фланга и поэтому может быть эффективно контратакован, упускался из виду, что и приводило к добровольному отказу от удержания позиций и потере тактического преимущества. При этом немецкие войсковые командиры в этом отношении, безусловно, обладали более крепкими нервами и умением более спокойно оценивать обстановку.

Однако после того, как вернувшийся с фронта князь Виндишгрец без обиняков разъяснил начальнику австро-венгерского Генерального штаба генералу Францу Конраду фон Гетцендорфу, что на карту поставлена честь армии, и тот безжалостно наказал некоторых командиров, состояние дел в войсках Австро-Венгрии заметно улучшилось. В мартовском приказе австро-венгерского Верховного командования 1915 года прямо говорилось: «Если локальная неудача одной войсковой части приводит к сдаче позиций целыми дивизиями и корпусами, а такие явления, к глубокому сожалению, имеют место быть, то нет ничего удивительного в том, что это приводит к подрыву уверенности высшего командования в отношении стойкости подчиненных командиров и войск. Обеспокоенность тем, что где-либо решительные меры не будут приняты, препятствует выработке решений и делает невозможным достижение каких-либо позитивных целей».

Во время боев в Карпатах среди негерманских войск проявились, кроме того, первые явления национальной розни. Дело заключалось в том, что боевые потери оказались очень большими и их пришлось восполнять, а с маршевыми ротами на передовую пришло и предательство. Не случайно в том же мартовском приказе австро-венгерского Верховного командования 1915 года указывалось: «С прибытием на фронт маршевых частей из чешских земель боеспособность отдельных кадровых полков упала до такой степени, что их неустойчивое состояние в бою стало создавать опасность для соседних воинских частей».

Так, численность 28-го Пражского пехотного полка в течение 24 часов сократилась с 2000 до 150 человек, а в уже упоминавшемся приказе прямо отмечалось: «Его личный состав почти без единого выстрела был взят в плен и уведен с занимаемых позиций силами всего лишь одного русского батальона». Тогда этот полк был расформирован и воссоздан уже гораздо позже. Но и в сражениях между чехами и венграми в 1919 году[3] солдаты этого полка остались верными себе, самовольно покинув поле боя. Настолько тщательной и глубокой оказалась воспитанная в них готовность к предательству!

Румынские пополнения тоже оказались ненадежными. Было точно установлено, что румынские священники-подстрекатели начали брать с молодых новобранцев перед их отъездом из родных мест клятву стать перебежчиками при первой же подходящей возможности.

Поэтому для спасения армии прибывавшее ненадежное пополнение стали равномерно распределять среди фронтовых частей. При этом новобранцы из числа немцев и венгров становились желанной опорой войск. Именно они были главной силой, которую направляли туда, где ожидались наиболее жаркие бои.

Верховное командование переживало трудные и полные забот недели. Ведь с фронтов поступали одни плохие новости. И когда обслуживавший его аппарат вызывал какого-либо офицера для получения требуемых сведений, у членов ставки возникал один и тот же тревожный вопрос – что принесет этот офицер на этот раз, новые неприятности или, наконец, что-то хорошее? В воздухе витало огромное напряжение. Мысли вновь и вновь возвращались к положению на Карпатском фронте. Никто об ином почти не думал и не говорил. А ко всему этому добавлялась еще и перспектива вступления в войну на стороне противника Италии и Румынии!

Чем больше нависала угроза, тем сильнее становилась потребность в поддержке Австро-Венгрии со стороны Германии. Это выражалось по-разному. Одни австро-венгерские офицеры с явным неудовольствием требовали немецкие войска, считая, что если осенью 1914 года Австро-Венгрия фактически спасла Прусскую Силезию[4], то теперь Германия должна спасти Венгрию. При этом поражение в битве на Марне[5] в вину Австро-Венгрии не ставилось. Причем утверждалось, что Восток не может навсегда остаться заботой высшего командования.

У других перед лицом ужасающих потерь и печальных последствий национальных беспорядков возникали сомнения в благоприятном конечном исходе войны, а опасения за судьбу Карпатского фронта перерастали в беспокойство за родину. Третьим же было невыразимо трудно признать необходимость помощи немецких войск – у них законная гордость за австро-венгерскую армию боролась с пониманием того, что она потерпела поражение. Они полагали, что даже самому верному союзнику не нужно знать, что австро-венгерская армия находилась на грани краха.

Связи между штаб-квартирами австро-венгерских и немецких войск тогда еще были поверхностными. Австровенгерское Верховное командование предпочитало вести переговоры без посредников со стороны немецкого высшего армейского руководства, представители которого поэтому в большинстве случаев были осведомлены только о главном. В тревожные же дни битвы за Карпаты все изменилось. Немецкие офицеры стали присутствовать на совещаниях в австро-венгерском Генштабе и могли слушать мнение своих товарищей по оружию. Я же получил возможность обсуждать с генералом Францем Конрадом фон Гетцендорфом всю серьезность сложившейся ситуации и с этого времени начал выступать в качестве признанного посредника между ним и начальником германского Генерального штаба.

Что-то должно было произойти! И речь шла лишь о том, окажут ли немецкие войска помощь своим союзникам непосредственно в зоне их ответственности или нанесут отвлекающий удар на другом участке фронта.

Горлицко-Тарнувская операция

Апрель – июнь 1915 года

На протяжении нескольких недель русские продолжали подтягивать со всех фронтов резервы и, не считаясь с потерями, бросать свежие силы в топку войны. Их потери были тоже огромными, а снабжение боеприпасами не успевало удовлетворять растущие потребности. Пополнения личным составом не хватало, и к тому же у русских солдат постепенно начал ослабевать боевой дух.

Обо всем этом нам было известно, поскольку русские оказались настолько любезными, что передавали донесения по радио в доступной для нашего понимания форме. Поэтому в сводных оценках положения противника специально уполномоченными для этого органами с определенной уверенностью удалось доказать, что неприятель столкнется на другом фронте с неравными ему силами и что русские окажутся в трудном положении по запасам продовольствия и боеприпасов.

Юго-восточный фланг нами в расчет не принимался, поскольку ведущие туда железнодорожные пути находились в слишком плохом состоянии, что препятствовало быстрой переброске войск. Германский же Восточный фронт находился слишком далеко от основных сражений, и обозначившийся там у немцев успех требовал времени, чтобы оказать оттуда влияние на ситуацию в Карпатах. Поэтому наиболее благоприятные предпосылки для успешных действий наших войск сложились только на участке между населенными пунктами Горлице и Тарнув.

Русские позиции лежали к западу от Карпат и резко поворачивали почти в северном направлении. Успешно проведенный здесь удар был нанесен непосредственно по флангу и тыловым коммуникациям Карпатского фронта. Ведь размещенные в горах русские орудия могли начать стрельбу на новом направлении только через какое-то время, поскольку их передислокация затруднялась труднопроходимой местностью. Такое же положение привело и к организации наступления (под командованием будущего начальника австро-венгерского Генерального штаба Артура Арца фон Штрауссенбурга) на Горлице, но тогда из-за недостатка сил успех здесь достигнут не был. Тем не менее решение о разгрузке ситуации на Карпатском фронте за счет нанесения удара в районе города Горлице витало в воздухе, когда в апреле из ставки, располагавшейся в населенном пункте Цешин, поступил приказ на его осуществление.

1 апреля 1915 года германскому Верховному командованию была отправлена телеграмма следующего содержания:

«2-я армия, вновь атакованная и зажатая неприятелем в различных местах, отступает на позиции примерно вдоль линии Вирава – Ужокский перевал, поскольку более северную линию обороны удержать невозможно. Фланги остаются на высоте соседних армий. Генералу Конраду[6], как никогда, необходима дальнейшая поддержка, будь то выделенная в его распоряжение немецкая дивизия для прикрытия 2-й армии или наступление крупными силами из Горлице во фланг и тыл атакующим русским. Наступление на восточном фланге в нынешних условиях с учетом состояния дорог не представляется возможным.

Крамон».

Предыстория же этой телеграммы была такова. Получив известия о неблагоприятном положении 2-й армии, я переговорил с начальником австро-венгерского Генерального штаба генералом Францем Конрадом фон Гетцендорфом, и тот запросил у немцев помощи. Выслушав его, я обратил его внимание на то, что у германских войск вряд ли найдутся возможности для осуществления чисто оборонительных действий. Однако ситуация выглядела бы совсем иначе, если положение дел можно было бы поправить за счет наступательной операции, на что фон Гетцендорф заметил, что в сложившихся условиях о проведении наступления нечего и думать. Хорошо еще, что удалось не пустить русских в Венгрию.

Вскоре после этого разговора фон Гетцендорф вызвал меня снова. Напомнив о том, что я говорил о наступлении, он сказал, что если начальник немецкого Генштаба Эрих фон Фалькенхайн сможет выделить на эти цели четыре дивизии, то успешная наступательная операция на участке фронта Горлице – Тарнув станет вполне реальной и можно будет перерезать жизненно важные коммуникации русских на Карпатском фронте.

Я доложил своему командованию и уже 4 апреля получил от фон Фалькенхайна следующий ответ:

«Вопрос о нанесении мощного удара со стороны Горлице в направлении города Санок не дает мне покоя уже достаточно длительное время. Его осуществление зависит от общей обстановки и наличия необходимых сил – четырех армейских корпусов. Вероятно, большие сложности составит малая пропускная способность железных дорог до города Тарнув через Новы-Сонч. В любом случае я буду вам признателен, если вы представите мне свои соображения о том, как мыслится проведение операции. Не забудьте также сообщить сведения о пропускной способности железных дорог и возможности использования на местных дорогах наших автомашин.

Фалькенхайн».

В своих суждениях об обстановке на Востоке австровенгерское и немецкое Верховные командования независимо друг от друга обратили внимание на город Горлице. При этом австро-венгерский Генштаб думал не только об облегчении положения Карпатского фронта, что произошло бы само собой при проведении наступления, но и об организации мощного удара, который позволил бы развязать Австро-Венгрии руки на Востоке. Но для этого требовалось не четыре дивизии, а четыре армейских корпуса.

На справедливость такой точки зрения указывает то, что фон Гетцендорф в первых числах апреля, еще до того, как ему стали известны подробности плана фон Фалькенхайна, предложил провести на Востоке совершенно иную наступательную операцию. Он мыслил атаковать оба фланга русских войск – на севере из Восточной Пруссии, а на юге из районов расположения армий Александра фон Линзингена и Карла фон Пфлянцер-Бальтина. Отсюда становится понятным, почему он рассматривал удар возле города Горлице в качестве тактического мероприятия в тесной взаимосвязи с действиями в Карпатах и обдумывал проведение независимых от этого операций на всем протяжении Восточного фронта. План же наступления возле города Горлице, с самого начала задуманного фон Фалькенхайном, приобрел для него значение только в середине апреля.

Здесь следует заметить, что в любой ситуации существует лишь несколько действительно жизнеспособных решений, и одно из них на Восточном фронте весной 1915 года и оказалось предложенным. Причем оно было найдено, словно философский камень, не одним человеком, а представлено теми, кто, изучив состояние дел своих войск и положение противника, искал выход из ситуации, сложившейся на южном фланге Карпатской битвы. При этом Горлице первым официально назвал фон Гетцендорф, а фон Фалькенхайн предпринял оттуда большое наступление[7].

6 апреля я отправил с курьером запрошенные фон Фалькенхайном сведения, в которых сообщил, что четырех немецких армейских корпусов при поддержке австро-венгерских войск заинтересованного фронта будет достаточно для прорыва русской обороны между Горлице и Тарнувом (около 56 000 штыков). Железные дороги на участках Краков – Тарнув, Одерберг – Цешин – Суха-Безкидзкая – Новы – Сонч и Цешин – Новы-Сонч доступны для перевозки грузов, и выдвижение войск может начаться через восемь дней. При этом правый фланг должен наступать на город Дукля, центр – на Кросно, а левый фланг – на Пшемысль или обеспечивать безопасность с севера. Желательно также осуществлять командование немцами и обеспечить войска максимально возможным числом гаубиц. Причем соединившиеся армии должны демонстративно окружать противника и с началом его отхода немедленно приступить к упорному преследованию.

Немецкое Верховное командование во многом согласилось с представленными соображениями, и после заключительного совещания в Берлине в середине апреля началось подтягивание германских войск.

Сразу отмечу, что тяжелые жертвы битвы не были напрасными. Австро-венгерские карпатские воины, немецкая Южная армия и другие участники операции могут с гордостью и полным правом утверждать, что их храбрость и стойкость помогли проложить путь к великой победе под Горлице.

Горлицкий прорыв стал по-настоящему первой крупной совместной операцией союзников. Фронт атаки находился в зоне ответственности австро-венгерского Верховного командования, располагавшегося в городе Цешин, и проходил по территории Дунайской монархии. При этом инициатива исходила из Цешина, а главной целью наступления являлось спасение Венгрии. Но для осуществления этого потребовались немецкие войска. И согласованное разделение командных функций учитывало это: фактическое руководство наступлением было передано немецкому главнокомандующему, который, в свою очередь, подчинялся Верховному командованию Австро-Венгрии в Цешине, откуда исходили все оперативные указания. Через него при необходимости передавало приказы и немецкое высшее армейское руководство.

Если бы наступление возле Горлице увенчалось ожидаемым успехом, то это со временем оказало бы влияние на весь Русский фронт южнее Вислы. В результате Горлицкая операция вышла далеко за рамки первоначальной ответственности австро-венгерского командования в Цешине и стала задачей «высшего военного руководства». Оно, разумеется, не руководило действиями отдельных армий на Восточном фронте, а лишь давало общие указания. Причем ставка в Цешине обладала такими же полномочиями и несла ту же ответственность. Никто не умалял чужой славы, и ничья власть и свобода в принятии решений в зависимости от достигнутого не ограничивались.

Однако кроме Восточного существовал еще Западный фронт, и происходившие там события могли быть правильно оценены с точки зрения их последствий для Востока только «высшим военным руководством». По этой причине горлицкое сражение также выпадало из области ответственности австро-венгерского командования в Цешине, так как его ведение требовало постоянного учета общей обстановки. К тому же взгляды двух армейских командований могли начать разниться, и тогда следовало найти решение, не требовавшее переговоров, отнимавших много времени.

Большой успех, сопутствовавший битве под Горлице, послужил доказательством целесообразности сформировавшейся тогда командной системы, служившей образцом достаточно гармоничного сотрудничества. И все же это сотрудничество, во-первых, далеко не всегда было гармоничным, а во-вторых, последующие события ясно показали, что сформированная для Горлицкой операции система управления войсками для ведения столь масштабной войны оказалась недостаточно эффективной. При этом следует учитывать, что Антанта пришла к единому Верховному командованию в результате неудач в гораздо более сложных условиях и в ходе крупных контрнаступлений, тогда как Центральные державы были введены в заблуждение достигнутыми успехами и стали полагать, что всеобъемлющее соглашение между ними может заменить постоянное Верховное командование и, таким образом, привести к окончательной победе.

Передача управления немецким генералам оказалась вполне удачной. К тому же командующий 11-й армией фон Макензен являлся не только отличным солдатом, но и весьма прозорливым полководцем. Он был одним из тех людей, которых просто хочется любить, ведь в его устах отказ звучал даже более дружелюбно, чем у других согласие. Присущий же ему элегантно-моложавый и всегда свежий вид, его любезные манеры и в то же время умение тонко находить понимание особенностей других людей сразу же покорили сердца в Вене. И в этом отношении не было лучших командиров, которые могли бы с ним сравняться. Люди им восхищались, и многие фотографии явно свидетельствуют о той любви, какую он приобрел. При этом немецкие генералы фон Войрш, фон Ботмер и Хене были столь же любимы, как и он. А вот фон Гинденбург был излишне серьезным и внушал страх южным немцам, фон Фалькенхайн – слишком беспокойным и жестоким, Людендорф – чересчур вспыльчивым и резким.

Начальником штаба у фон Макензена был генерал фон Сект, который продемонстрировал на Западном фронте, как прорывать хорошо оборудованную в инженерном отношении оборону. Он спланировал атаку под Горлице исходя из опыта, приобретенного в районе города Суассон во Франции, и, не позволяя себе торопиться или сбиться с пути, заводил машину войны только тогда, когда все, вплоть до самого последнего и незаметного, оказывалось приведенным в порядок. И в уверенном спокойствии такой подготовки было что-то настолько впечатляющее, что это вселяло в войска уверенность. Со своей стороны солдаты, проявляя чудеса храбрости и упорства, благодарили его за заботу, которая способствовала достижению победы и позволяла избежать тяжелых потерь.

Выпущенные 2 мая тысячи снарядов превратили русские позиции в сплошное крошево, после чего штурмовая пехота вбила первый клин в оборону противника. Сопровождая австро-венгерского главнокомандующего, я присутствовал 2 мая при начале битвы возле Горлице, а 3 мая – при Тарнуве и стал свидетелем штурма населенного пункта Горлице немецкими солдатами, видел вызванные артиллерийским огнем гигантские пожары на нефтяных полях и наблюдал за бесконечным движением колонн пленных русских.

Стал я и свидетелем тех жертв, которые понесли бравые австро-венгерские императорские егеря[8] при штурме оборонявшихся в течение нескольких месяцев и доведенных в инженерном отношении до совершенства русских позиций возле Тарнува. Под их напором русские поддались, попытались закрепиться в окопах второго эшелона, но были смяты и отброшены до реки Сан.

Очень скоро пришли в движение и соседи. 5 мая армия Бороевича фон Бойна, 7 и 8 мая войска фон Бем-Эрмоли, а также левый фланг армии фон Линзингена начали преследовать медленно отступающего противника. Бои протянулись вдоль Вислы, а 10 мая русские отступили с позиций на реке Нида.

Первая цель наступления была достигнута в считаные дни, а угроза для Венгрии ликвидирована. Начатый в правильном месте, тщательно подготовленный и всесторонне продуманный удар в ходе Горлицко-Тарнувской операции стал отправной точкой для изменения ситуации на всем фронте с Россией.

Горлицко-Тарнувская операция

Только тот, кто пережил глубокую депрессию после Карпатской битвы, может по-настоящему искренне ощутить то, что означал достигнутый успех под Горлице – освобождение от невыносимого давления, вздох облегчения после самых тяжелых переживаний, вновь обретенная уверенность и пылающий взор на перспективы достижения победы. Поэтому первая поездка германского императора в Цешин и проходила под непосредственным впечатлением от результатов сражения под Горлице. Она была больше чем простым визитом вежливости и служила доказательством приверженности братству по оружию, которое, несмотря на тяжелейшую обстановку на фронтах, постоянно демонстрировало свою жизнеспособность. Украшенная флагами союзников, встреча проходила под восторженные крики населения и звон литавр при ясном, безоблачном небе.

Поэтому если сегодня стремление к слиянию в единое государство и жизненное сообщество и пронизывает сердца немцев, то в этом свою роль сыграли те события в Горлице и тот знаменательный день в Цешине. Ведь тогда ценность и значение союза ощущались как нечто физически осязаемое, и солдаты радовались тому, что австрийский и германский национальные гимны звучали как одна мелодия.

Сначала русские под первым впечатлением своего поражения приняли решение оставить Пшемысль и отступить к оборонительному рубежу вдоль рек Днестр и Вишня. Однако, как стало ясно из перехваченной радиограммы от 12 мая, затем они изменили свои намерения и замыслили «по политическим причинам» во что бы то ни стало удержать Пшемысль, а следовательно, оборонительный рубеж вдоль реки Сан. Для этого примыкавшему на юго-востоке фронту надлежало надежно остановить продвижение австро-германских армий, наступавших в общем направлении на Лемберг[9]. В результате уже находившиеся на марше русские войска были остановлены и частично переброшены к Пшемыслю, а частично развернуты к юго-востоку от него. Кроме того, в район главного сражения началась переброска необходимых частей с других фронтов.

В Буковине русские запланировали организовать наступательную операцию. И здесь «политические причины» – непосредственная близость выжидающих румын – заставили их отказаться от решения отступить за Днестр и, по-видимому, организовать наступление. При этом относительная слабость армии фон Пфлянцер-Бальтина давала им возможность добиться успеха, развитие которого в отношении юго-восточного фланга союзников могло повлиять на общую ситуацию на фронте и на Румынию. Предпосылкой для этого служило также то обстоятельство, что австро-венгерские и германские карпатские войска были остановлены и не могли двинуться на восток и юго-восток. Ведь в противном случае атака русских на Буковину была бы с легкостью отбита.

Этими соображениями и объяснялась упорная и поддерживаемая контратаками оборона русскими своих позиций, которую пришлось преодолевать армиям фон Линзинге-на, фон Бем-Эрмоли и фон Бойна. Поэтому за овладение местностью к югу от города Стрый и приднестровским заболоченным районом возле населенного пункта Самбор и крепости Пшемысль велись ожесточенные бои. При этом русским удалось остановить наше продвижение и, несмотря на наши атаки с юга, удержать оборонительные позиции на реке Сан. Стрый был взят только 31 мая, а оборону юго-восточнее Пшемысля противник держал до падения крепости.

Возле реки Сан русские продолжали держать оборону, сохраняя плацдармы на ее западном берегу. Однако уже 14 мая им пришлось оставить город Ярослав, и союзнические войска крепко закрепились на восточном берегу. Когда же вклинение немецких и австро-венгерских частей в русскую оборону стало угрожающе расширяться, то там и в районе впадения реки Сан в Вислу неприятель начал предпринимать ожесточенные контратаки. Однако это не смогло решительным образом изменить сложившееся положение. Не помогла русским и возникшая возле города Сенява в результате предательства опасная ситуация[10], ликвидированная благодаря хладнокровию командования и храбрости войск.

Вначале предполагалось, что крепость Пшемысль будет взята соединениями левого фланга армии фон Бойна, и данную задачу поручалось осуществить не очень прославившемуся в ходе битвы в Карпатах 10-му корпусу. Но он и на этот раз не особо отличился. Пшемысль пал лишь 2 июня, когда прославленная 11-я дивизия с северо-востока ворвалась в крепость и русские, посчитав дальнейшее сопротивление безнадежным, ее сдали.

По стране снова прокатилось ликование, а командующий 11-й армией фон Макензен послал главнокомандующему австро-венгерской армией эрцгерцогу Австрийскому Фридриху телеграмму следующего содержания: «Ваше высочество, прошу сообщить его императорскому величеству о том, что 11-я армия бросила Пшемысль к его ногам».

Следующие же несколько недель ознаменовались битвой за столицу Галиции. Заняв заранее подготовленные позиции, русские попытались предотвратить потерю Лемберга, который, по словам царя, должен был «навсегда оставаться русским городом». Населенные пункты и высоты, на которых в сентябре 1914 года Австро-Венгрия мужественно сражалась против превосходящих сил России, снова стали ареной кровопролитных боев, проходивших с австро-венгерской стороны под лозунгом «На этот раз победа будет за нами!».

При этом немецкая армия, силы которой в 1914 году вынужденно сохранялись свободными для решения задач на Западном фронте, была благодарна союзнику за то, что он нанес ответный удар по превосходству России, вернув себе галицкие земли. Объединив усилия в наступлении и обороне, армии фон Бем-Эрмоли, фон Бойна и фон Макензена сломили сопротивление противника и подошли к последнему рубежу обороны Лемберга.

Тем временем в упорных боях Южная армия очистила от неприятеля южный берег Днестра, а возле населенного пункта Журавно захватила плацдарм на ее северном берегу. Затем основные силы армии повернули на восток, двигаясь к Станиславу и Галичу, чтобы нанести удар по флангам и тылам русской Буковинской армии.

Между тем в Буковине атакованные с востока и севера войска фон Пфлянцер-Бальтина в мае были вынуждены отступить за реку Прут и занять оборону по линии Коломыя – Надворная. Но уже 7 июня они, в свою очередь, перешли в наступление и отбросили русских к востоку от бессарабской границы, выйдя к Днестру у сел Залещики и Нижнев.

Верно осознав создавшуюся там опасность, русские начали проводить мощные контратаки Южной армии, в результате чего им удалось оттеснить ее левый фланг. Поэтому войска правого фланга Южной армии пришлось задействовать для поддержки своего левого фланга, вследствие чего отказаться от наступления на Галич. Русские контратаки воспрепятствовали продвижению войск и фон Пфлянцер-Бальтина.

Таким образом, русским удалось предотвратить удар по своему юго-восточному флангу и прорыв фронта юго-восточнее Лемберга. Поэтому Галич пал только 30, хотя Лемберг был взят еще 22 июня. При этом противник оставил столицу Галиции только после того, как ему удалось прорваться к своим недалеко от Лемберга. Причем неприятель решил также отойти с позиций в низовьях реки Танев и западнее Вислы.

Мне снова удалось стать участником боев возле Лемберга и лицезреть торжественный въезд эрцгерцога Австрийского Фридриха в отвоеванный Лемберг. При этом охвативший население города восторг был поистине неописуемым, что свидетельствовало о тогдашней верности населения Галиции Дунайской монархии.

Однако слышались и нескончаемые приветственные крики и здравицы в адрес Германии и ее императора, когда нас – представителей союзнической державы – узнавали среди участников победного шествия.

Таким образом, начатая 2 мая возле населенного пункта Горлице наступательная операция подошла в известной степени к логическому концу. Пшемысль и Лемберг перешли в наши руки, Галиция по большей части была освобождена, а ударная мощь русской армии значительно ослаблена. И тем не менее, несмотря на все это, решающего перелома добиться не удалось. Поэтому вполне естественно возникал вопрос – стоило ли на этом остановиться или продолжить наступление? Ответ же на него определяла общая обстановка на фронтах и многочисленные политические соображения.

Продолжение наступления на Россию

Июль – август 1915 года

С начала 1915 года Италия и Балканы стали предметом постоянных переговоров между двумя главными армейскими командованиями. При этом начальник Генерального штаба Германии фон Фалькенхайн придерживался мнения, что воинственные намерения Италии в отношении союзников путем быстрого противодействия удастся сдержать по крайней мере до лета. Причем любые жертвы были бы оправданы, если это обеспечило бы окончательную победу, так как она отменила бы любые прежние уступки.

Начальник же австро-венгерского Генерального штаба фон Гетцендорф сомневался в том, что итальянцы сохранят нейтралитет, и считал переговоры бесполезными. Он предпочитал лучше подать в отставку, чем согласиться на требования Италии, считая к тому же, что в этом случае Германии тоже пришлось бы пойти на уступки и для достижения мира отказаться от Эльзаса с Лотарингией.

С другой стороны, фон Гетцендорф был убежден, что Центральные державы, и в первую очередь Австро-Венгрия, в результате вмешательства Италии будут поставлены перед неразрешимыми задачами. Поэтому в конечном счете он не только уступил, но и призвал министерство иностранных дел заключить соответствующий договор с Италией как можно скорее. При этом Германия, по его мнению, должна была взять на себя обязательство в том, что уступки, которых добивался Рим, будут отменены при первой же представившейся возможности. Кроме того, он поднял вопрос о том, чтобы в противном случае Австрия получила бы компенсацию в виде графства Глац[11] и южной части Силезии.

Одновременно фон Гетцендорф обсудил с министром иностранных дел возможность достижения при посредничестве какой-либо нейтральной державы соглашения с Россией, согласно которому Австрия отказалась бы от Восточной Галиции до рек Днестр и Сан, получив взамен свободу действий в отношении Сербии, Черногории и Албании. При этом Россия должна была бы гарантировать, что Румыния и Болгария станут сферой австрийского влияния, а Босфор и Дарданеллы – по возможности неоспоримым единоличным владением Австро-Венгрии. В этом случае Германии пришлось бы выбирать между Веной и Константинополем, если бы она не пожелала поражения Турции.

Что же касается Балкан, то после неудачного исхода сербской кампании германское армейское командование проявляло особый интерес к новым начинаниям на этом театре военных действий. Поэтому фон Фалькенхайн, стремившийся открыть пути в Турцию, и предлагал провести совместное наступление на Сербию. Ведь только так можно было обеспечить Турцию боеприпасами и армейским снаряжением для дальнейшего сопротивления. В противном же случае в середине лета, самое позднее осенью, можно было ожидать полного ее разгрома у Золотого Рога[12]. Однако кампанию против Сербии трудно было бы вести без участия Болгарии. Именно поэтому фон Фалькенхайн и пытался с начала 1915 года прийти к соглашению с Софией.

Со своей стороны фон Гетцендорф не очень верил в успех этих усилий и считал более вероятным то, что Болгария, вступив в коалицию с Румынией и Сербией, сама выступит против Турции и предоставит решение судеб Дунайской монархии своим новым союзникам. Тем не менее он согласился на осуществление в апреле 1915 года совместных шагов Центральных держав в Софии. Причем переговоры, проводившиеся высшими армейскими командованиями в ожидании присоединения Болгарии к Центральным державам, касались деталей военных приготовлений против Сербии. При этом на должность главнокомандующего объединенными вооруженными силами австро-венгерский Генштаб предлагал австрийского, а германский – немецкого генерала.

Тем временем прибывший из Константинополя через Софию прусский фельдмаршал Кольмар фон дер Гольц, известный также под именем Гольц-паша, описал настроения в Болгарии в отношении Центральных держав как благоприятные. Кроме того, Турция могла бы обеспечить поддержку Болгарии против Румынии и Греции и предоставить для этой цели около 100 000 штыков.

Между тем в действительности Болгария в то время вела переговоры с Антантой. Поэтому ее ответы на запросы Центральных держав были уклончивыми, а в конце концов она заявила, что не может выйти за рамки доброжелательного нейтралитета. В результате кампания против Сербии стала невозможной.

Тем временем становилось все явственнее, что Италию не удастся заставить отказаться от нанесения удара по австрийцам. 23 мая 1915 года она объявила Австро-Венгрии войну.

Тогда Германия для обороны Тироля предоставила в распоряжение австрийцев альпийский корпус и три дивизии, что позволило развязать руки соответствующим австро-венгерским войскам на Сербском фронте. Перед ними стояла также задача продемонстрировать румынам, что в случае их наступления на Венгрию им придется столкнуться и с германскими войсками. При этом в случае, если обстоятельства вынудили бы прекратить наступление на Россию, то следовало удерживать оборонительную линию Днестр– Сан, а все имеющиеся силы направить, как считал фон Фалькенхайн, против Сербии, а по мнению фон Гетцендорфа – против Италии. Причем первый из них продолжал надеяться на присоединение к Центральным державам Болгарии и спасение Турции, тогда как другой мечтал о разгроме «макаронников».

Однако такая постановка вопроса была изначально ненужной. Ведь Балканы оставались спокойными, а благодаря непостижимо робкому руководству войсками начальника штаба итальянской армии Луиджи Кадорны и храбрости австро-венгерских войск[13] положение дел на Юго-Западном фронте с определенной уверенностью можно было расценивать как оптимистическое.

Таким образом, Италия не являлась причиной для прекращения наступления на востоке и реально не заслуживала той помощи, какую ей оказали русские летом 1916 года своим Луцким прорывом[14]. Конечно, продолжение наступления на Восточном фронте было возможно только при участии в нем немецких войск. И в связи с этим возникает вопрос – нужны ли были эти войска Западному фронту, или он мог обходиться без них еще дольше? Точного ответа на него у нас нет. Ясно только одно – после некоторых колебаний фон Фалькенхайн выбрал Восток!

За эти колебания его часто несправедливо обвиняли и упрекали в недостаточной решительности. Но Верховное армейское командование не может распоряжаться войсками точно так же, как командующий армией своими дивизиями. Ведь последствия ошибочного решения могут быть фатальными. Достаточно вспомнить о взаимосвязи между сражением на Марне и наступлением в горах Вогезы, где бессмысленные атаки задержали переброску подкреплений на правый фланг германских войск, или между боями возле города Азиаго в Италии и под Луцком в Больше в 1916 году. Вот тогда и можно будет понять цену «колебаний».

Немецкое наступление можно было продолжить из района Лемберга на восток или на север. При этом в обоих случаях требовалась надежная защита открытых флангов. Причем к востоку от Буга и притоков Днестра местность создавала благоприятные условия для создания участков охранения, а к северу она была открытой. Там же располагалась и большая часть русской армии.

Наступление в восточном направлении открывало перспективы полного освобождения Галиции и угрожало русским потерей самых плодородных районов России. К тому же оно могло побудить Румынию вмешаться в боевые действия на нашей стороне. Зато удар в северном направлении создавал возможность опрокидывания всей русской обороны на Висле и нанесения поражения почти всей армии России, обещая над ней полную победу вместо сомнительной помощи со стороны Румынии. Естественно, было выбрано северное направление.

Если удар между Бугом и Вислой в северном направлении увенчался бы полным успехом, то германская Восточная армия должна была оказать наступающим помощь со стороны реки Нарев. При этом управление соединениями, замкнувшими в клещи войска в центре русского фронта, планировалось осуществлять из единого командного центра. Ведь для того, чтобы добиться окончательного успеха, какой руке этих клещей нажимать сильнее или слабее, должна была определять только одна инстанция. Но поскольку такая командная инстанция отсутствовала и ее пришлось заменять множеством других, то в результате приготовленные клещи свою жертву так и не настигли.

К тому же серьезным упущением явился и тот факт, что решение о продолжении наступления не привело к рождению «единого высшего военного руководства». По-прежнему сохранялись договоренности и заверения в приверженности к «братскому союзническому единству». Как будто одни только красивые и напыщенные слова могли сами по себе выиграть войну!

В начале мая часть германского Верховного командования вместе с начальником Генерального штаба последовала вслед за императором и переместилась в новую штаб-квартиру в городе Пщина. Теперь от ставки Главного командования Австро-Венгрии ее отделяло около часа езды на автомашине, и между двумя высокими армейскими инстанциями начался оживленный обмен мнениями в ходе взаимных визитов.

При этом начальники Генеральных штабов предпочитали совещаться наедине, без того, чтобы самые важные моменты их обсуждения были немедленно закреплены на бумаге. Причем впоследствии неоднократно выяснялось, что мнения относительно причин и успеха проведенного совещания разнились. Иногда даже в той или иной степени оставалось малоприятное впечатление, что непонимание не являлось прискорбной случайностью, а было сознательным уклонением от принятия решения. В результате у обеих сторон нарастало недоверие к данным обещаниям.

К тому же фон Гетцендорф и фон Фалькенхайн сами по себе являлись полными противоположностями, и в их взаимоотношениях не хватало уравновешивающего воздействия взаимной симпатии[15].

Фон Гетцендорф стоял как бы на унаследованной земле. Он являлся начальником Генерального штаба, и Австро-Венгрия в то время не могла и помышлять о назначении на его пост кого-либо другого. Правда, за долгие годы борьбы с фактическими и личными недругами он утратил стремительный темп продвижения вперед и, несмотря на всю свою далекоидущую фантазию настоящего лидера, научился сохранять спокойствие, не обращая внимания на все невзгоды и разочарования.

Фон Фалькенхайн же был вынужден срочно принять на себя командование в сложное время, когда по одному Богу известным причинам на фронтах создалась опасная ситуация. Он верил в себя, но армия в него еще не верила. Ему приходилось сталкиваться с сопротивлением, и, в соответствии со своим вспыльчивым характером, фон Фалькенхайн всегда был готов к отпору. Он желал добиться своего и для этого жаждал успеха.

Фон Бетцендорфу не удавалось добиваться правоты своей точки зрения в споре с энергичным фон Фалькенхайном, и поэтому он отказался отстаивать свои взгляды в словесных баталиях, оставив за собой изложение последних доводов в письменном виде. Фон Фалькенхайн же полагался на устные договоренности и очень удивлялся, когда уже достигнутые в ходе переговоров соглашения оказывались на бумаге заново переработанными и изложенными иначе. В результате из якобы уже достигнутых уговоров возникали новые возражения, а к фактической оценке обстановки исподволь примешивалось – безусловно, необоснованное – сомнение в правоте оппонента.

Эти люди просто не подходили друг другу!

Для проведения наступления между Бугом и Вислой была создана армейская группа под командованием фон Макензена, в которую включили свежеобразованную армию «Буг» генерала фон Линзингена, а также 11-ю и 4-ю армии. Австро-венгерская же 1-я армия под командованием барона Пауля Пухалло фон Брлог, находившаяся до той поры севернее Вислы, была оттуда выведена, размещена позади восточного фланга армейской группы фон Макензена и ей подчинена. При этом армейский отряд фон Войрша остался в прежнем составе.

В ходе этой перегруппировки, которая несколько затянулась из-за всевозможных проблем, возникших с переброской 1-й армии, бои не утихали. Между тем наступающие войска требовалось прикрыть с востока, что обеспечили Южная и 2-я армии, продвинувшиеся до реки Золотая Липа и верховьев Буга. На главном же участке фронта русским не оставили времени для обеспечения прикрытия их южного фланга между Бугом и Вислой за счет переброски дополнительных войск и возведения необходимых фортификационных сооружений. Под непрерывными обстрелами наши передовые части продвинулись в район, располагавшийся на полпути между государственной границей и железной дорогой Хельм – Люблин.

Однако в результате сильных русских контратак западнее реки Вепш войскам 4-й армии в районе города Красник пришлось временно отступить. Севернее же Вислы армейскому отряду фон Войрша, разгромив противника по обеим сторонам участка железнодорожной линии между городами Кельце и Радом, удалось потеснить неприятеля и отбросить его назад за реку. Затем войска русского фронта от Буга до реки Ревна в результате совместного наступления австровенгерских и германских армий были взяты в клещи.

Конечно, русские хотели не допустить уничтожающего окружения своих вытянувшихся дугой далеко на запад войск и стремились любой ценой удержать занимаемые позиции. Их солдаты отчаянно защищались, переходя в контратаки и вновь занимая оборону. И надо признать, что удивительная стойкость русского солдата и признанное искусство русского командования в управлении крупными отступающими силами дали выдающиеся результаты.

Разбитые дивизии проходили через позиции, где быстро пополненные или переброшенные по железной дороге соединения ставили перед наступающим противником новый заслон, чтобы в нескольких километрах позади него создать еще один. При этом, когда возникала опасность прорыва данной линии заграждений, в безжалостную контратаку бросались все доступные силы и средства. Была задействована и до той поры тщательно оберегавшаяся гвардия. И как-то так случилось, что одни гвардейцы схватились с другими гвардейцами. В схватке же этой победа досталась прусской гвардии, хотя русская и билась блестяще.

Это были бесконечно тяжелые бои, самые тяжелые из всех, которые велись в ходе наступательных операций в июле и августе, и протянувшиеся от линии Хелм – Люблин в северном направлении. Причем чем дальше продвигались наши войска, тем более благоприятной для обороняющегося противника становилась местность. В болотистых низинах немногочисленные дороги, по которым вообще можно было пройти, превратились в плотины и теснины, часто доступные под огнем противника только ночью. Однако никакое упорство и стойкость русским не помогли. 26 августа Брест-Литовск был взят нашими войсками. Именно там будущий начальник Полевого штаба при императоре Карле I, ставший в начале 1917 года фактически главнокомандующим австро-венгерскими войсками Артур Арц фон Штрауссенбург, командуя 6-м корпусом, заслуженно получил высшую военную награду Пруссии – орден Голубого Макса.

Находясь по центру фронта наступления, русские к тому времени потеряли западный берег Вислы. Варшава пала 5-го, а Ивангородская крепость[16] – 8 августа. Однако еще 28 июля генерал фон Войрш глубоко вклинился в оборону противника между этими двумя твердынями, закрепился и стал отбиваться от отчаянных контратак неприятеля.

Восточнее Вислы 4-й армии русские противостояли тогда только южнее Люблина. Город же был взят нами лишь 30 июля. В результате центр тяжести совместного наступления сместился, поскольку передняя дуга русской обороны хотя и была сжата, но от фронта не отделена. Однако если эту цель все же удалось бы достичь, то тогда оба атакующих фланга наших войск могли рискнуть начать продвижение дальше на восток.

На правом фланге наступавших войск 1-я австро-венгерская армия первоначально имела только приказ по его прикрытию путем продвижения на Владимир-Волынский. Однако в болотистой и лесистой местности у истоков Припяти к востоку от Буга Русский фронт в то время был хорошо прикрыт. Но в ходе отступления русских частей частично в северном и частично в восточном направлениях здесь образовалась брешь. Когда же в середине июля 1-я армия перешла Буг, то русские предположили, что предпринятое окружение их войск со стороны союзников имело целью дальнейшее продвижение от Брест-Литовска в восточном направлении на Ковель и Минск. На самом же деле такового намерения не существовало, ведь покрытая, словно паутиной, заболоченными ручьями и реками местность препятствовала передвижению крупных сил. Да и имевшиеся у нас карты далеко не всегда отражали действительность. Но, в конце концов, без них можно было бы и обойтись. Правда, в этом случае пришлось бы форсировать Буг такими крупными силами, которые смогли бы быстро сломить сопротивление противника.

По-видимому, грозящая опасность заставила противника по возможности закрыть образовавшуюся брешь. Поэтому он выдвинул войска перед 2-й армией, оттеснил ее в район юго-восточнее Владимира-Волынского и ввел с северо-востока сначала кавалерию, а затем и пехоту.

Первоначально 1-я армия, постоянно отражая контратаки, смогла закрепиться на другом берегу Буга только на захваченных плацдармах и продвинулась вперед только тогда, когда в ходе наступления войск под командованием фон Макензена ее левый фланг форсировал Буг западнее Владимира-Волынского. Владимир-Волынский был занят нами 4-го, а Ковель 24 августа.

К этому времени русские уже были отброшены к Брест-Литовску, а образованный ими выступ почти полностью сглажен. Однако их южный оплот взять еще не удалось.

Главное армейское командование в Цешине и генерал фон Линзинген неоднократно предлагали форсировать Буг вместе с правым флангом штурмовой группы фон Макензена. Однако германское Верховное командование с этим не согласилось, поскольку не рассчитывало на значительный успех от наступления через болотистую местность и думало над тем, каким образом высвободить войска для других фронтов. Когда же наконец части армии «Буг» последовали вслед за отступающими русскими войсками через реку с тем, чтобы упредить противника с выходом к железной дороге восточнее Брест-Литовска, то влияние этого на общую обстановку оказалось незначительным. Ведь местность затрудняла любые передвижения, а противник, постоянно наращивая свои силы, смог отвести скопившиеся вокруг Брест-Литовска части на восток.

Что касается войск под командованием фон Гинденбурга, то 18 августа 10-я армия взяла Ровно и начала наступление в направлении железной дороги Гродно – Вильна. При этом чем быстрее она продвигалась, тем эффективнее угрожала северному флангу русских, отступавших на восток от Нарева и Вислы.

Исходя из этого фон Гетцендорф предложил максимально усилить 10-ю армию, а в качестве компенсации объединить части 4-й австро-венгерской армии, полоса ответственности которой значительно сузилась, с армией принца Леопольда Баварского. Однако фон Фалькенхайн ответил отказом. Ведь подписание соглашения с болгарами близилось к завершению, а такое следовало как можно скорее использовать для совместного наступления на Сербию. Но для этого нужны были войска, а следовательно, думать о том, чтобы предоставить группировке «Неман» больше частей, он мог лишь в том случае, если операция против Сербии будет перенесена на более поздний срок. В результате планы на будущее отвлекали его мысли от близлежащей цели – по максимуму использовать успехи на русском фронте. К тому же фон Фалькенхайн за счет совместного с болгарами наступления на сербов намеревался как можно скорее укрепить союз с Болгарией настолько, чтобы его в войне можно было считать действительно надежным фактором.

В результате опорные позиции на северном выступе русских войск так и остались неатакованными, а приготовленный для них огромный мешок не сработал – русские смогли отвести свои части на восток, и на своеобразной тетиве такого «лука» образовался новый фронт. Русская армия пережила свой глубочайший кризис, сотрясший ее до основания, но все же не приведший к полному поражению.

Имея сравнительно небольшой прирост сил, союзники, несмотря на отступничество Италии, а затем на вновь проснувшийся Западный фронт, проделали огромную работу. Отправной же точкой всего этого служила именно битва при Горлице. И тот, кто начнет отрицать, что тогда Германия и Австро-Венгрия действовали как единое целое, не сможет пройти мимо этого. Сражение возле Горлице явилось воплощением военной стратегии Центральных держав, четко и ясно указавшей путь к победе – объединение всех сил для достижения единой цели. Однако такая оценка битвы скромно опускается, хотя за ней последовали сражения за Белград, Бухарест, новая битва у реки Толлензе, а также при Вердене, Асиаго и раздельные операции 1918 года на Западе и против Италии.

После взятия Брест-Литовска единство в действиях союзников в ходе большого наступления подошло к концу. Надобность в 4-й австро-венгерской армии для нанесения концентрированного удара отпала, и она постепенно была из боя выведена и переброшена на восточный берег Буга к стоявшей там 1-й австро-венгерской армии, а затем эти обе армии из состава группы армий под командованием фон Макензена исключили. Тогда австро-венгерское Главное командование по согласованию с германским Верховным командованием решило использовать их для наступления на Ровно.

Австро-венгерская наступательная операция на Луцк и Ровно

Август – ноябрь 1915 года

Наступление австро-венгерских войск началось в конце августа 1915 года. В основу его замысла было положено намерение достичь рубежа по линии Сбруч – Ровно, полностью освободить Галицию и перерезать русскую железнодорожную линию, шедшую с севера на юг. Главный удар планировалось нанести на северном фланге с целью достижения участка железной дороги между населенными пунктами Ковель и Ровно и дальнейшего продвижения в юго-восточном направлении с опорой на заболоченную местность, где кавалерия и легкая пехота должны были обеспечить охранение с севера и северо-востока. Южнее задачей других ударных групп являлся прорыв через Дубно, Броды, Тернополь и Чортков.

План этого наступления был вполне целесообразным. Однако при его осуществлении северный фланг наступавших войск с ним полностью не справился, хотя его задача являлась довольно простой: в начале наступления ему противостоял значительно уступавший по своей силе противник – русский 12-й корпус вместе с ополчением и кавалерией. Его сопротивление следовало сломить еще до подхода к нему подкреплений, а затем глубоко эшелонированными объединенными силами осуществить широкий прорыв к Луцку. При этом болотистая местность за железной дорогой должна была лишь обеспечивать защиту по флангу и ни в коем случае не рассматриваться для проведения отнимающего много времени охвата.

На такой простой ситуации и строился весь стратегический маневр. Сначала был осуществлен прорыв в направлении Луцка. Затем ударная группировка разделилась. Однако, продвигаясь все дальше на восток, она атаковала окруженные позиции, застревая на заболоченных участках. Осознав ошибку в таких действиях, войска возвращались к осуществлению прорыва, теряя время на обратную перегруппировку и позволяя противнику произвести усиление, что привело к утрате пробивной силы.

После этого войска вновь начали осуществлять окружение неприятеля, которое должно было охватить район вплоть до реки Горынь севернее Ровно. И снова перегруппировка, потеря времени и усиление противника, что, в конце концов, привело к тому, что окружающие сами были охвачены русскими с северо-востока и севера. Поэтому 12 сентября был отдан приказ о прекращении наступления. Более же позднее бесполезное указание о его возобновлении до фронтовых частей так и не дошло. А вот русские контратаки через участки местности, обозначенные командованием 4-й австро-венгерской армии как непроходимые, в условиях непрерывных боев заставили наступавших остановиться, а потом и вовсе отступить за реку Стырь, сохранив лишь плацдарм восточнее Луцка.

Между тем другие австро-венгерские соединения вышли к реке Серет, но дальше не продвинулись, а в начале сентября русские перешли в яростное контрнаступление. Позиции по реке Серет пришлось оставить и отойти к реке Стрыпа. На этом положение 2-й австро-венгерской армии по большей части стабилизировалось.

Сильно напряженная обстановка на всем фронте истощила имевшиеся австро-венгерские силы. Поэтому для восстановления положения на северном фланге командованию пришлось обратиться за помощью к немцам.

16 сентября войска фон Линзингена вышли к Пинску, после чего германское Верховное командование выделило в распоряжение армии Австро-Венгрии две дивизии из состава 24-го резервного корпуса (генерал пехоты Фридрих фон Герок), но потребовало передать под немецкое управление войска австро-венгерского северного фланга. Австровенгерское Главное командование на такое требование при условии сохранения и за собой командных функций ответило согласием, заявив при этом, что в противном случае оно предпочтет от помощи двух германских дивизий отказаться. В конечном итоге стороны договорились о том, что фон Линзинген возьмет на себя командование 4-й армией под общим руководством австро-венгерского Генерального штаба.

Тем временем корпус под командованием фон Герока преодолел рубеж Любешов – Оконск и двинулся на юго-восток, а находившаяся позади позиций на реке Стоход кавалерия начала продвижение в восточном направлении к реке Стырь. Русские же, атаковав в течение 22 и 23 сентября Луцкий плацдарм, закрепились за Луцком. Тогда 26 сентября корпус фон Герока форсировал реку Стырь в районе населенного пункта Колки, и русские в тот же день начали отход от Луцка на восток, к селу Путиловка, на что их сподвигла образовавшаяся угроза с севера.

Таким образом, положение на северном фланге австровенгерских войск было, по сути дела, восстановлено. При этом продолжению наступления на Ровно и на шедшую оттуда на север железную дорогу препятствовала плохо проходимая местность. К тому же фон Фалькенхайн предостерегал от слишком широких замыслов и призывал довольствоваться тем, что уже было завоевано. Поэтому 29 сентября наступление по большей части было остановлено. Причем фон Линзинген командование над 4-й австро-венгерской армией сохранил.

Вина за неудачу северного фланга австро-венгерских войск лежала исключительно на командовании. Но поскольку эрцгерцог Йозеф Фердинанд решения такой загадки найти не смог, то пришлось вмешаться австро-венгерскому армейскому Главному командованию. Но и оно не увидело истинного источника произошедшего, ошибочно приписав причину постигшей армию неудачи следствию некоего особого сражения, которое с общей обстановкой на остальных участках фронта ничего общего не имело. Ведь в то время как другие армии уже давно одержали победу на реках Иква и Серет, северный фланг все еще тщетно изыскивал возможности для охвата неприятеля. Вот и получается, что битву, какую мог выиграть любой опытный генерал, проиграл стратег. Следовательно, оценка действий австро-венгерского армейского Главного командования в ходе луцко-ровенского наступления имеет большое значение. Ибо здесь, на относительно небольшом пространстве, можно обнаружить все то, что мешает командованию добиться успеха, – отсутствие взаимопонимания с фронтовыми частями и отклонение от поставленной ранее тактической задачи ради идеи, которая не соотносилась ни со временем, ни с пространством. То есть жесткая приверженность заранее выработанной программе и отказ ради нее от всех других соображений. Впоследствии все это в широких масштабах повторилось в ходе боевых действий на Итальянском фронте.

Фон Гетцендорф же сравнил неудачу наступательной операции на Луцк и Ровно с наступлением фон Гинденбурга на Вильну. В сентябре на северном фланге германских войск тоже началось новое наступление, которое в ходе прикрытия города Дюнабург[17] переросло в натиск на Вильну. Эта операция по своему замыслу и проведению является одной из самых красивых за всю войну. Ведь она увенчалась успехом, несмотря на то что германское Верховное командование так и не прислало обещанных подкреплений. Но что именно послужило тому причиной – то ли невозможность, как неоднократно утверждалось, поступить иначе, или в этом свою роль сыграла элементарная зависть – мы в данном труде определить не беремся.

Единственным убедительным аргументом в пользу сравнения фон Гетцендорфа является тот факт, что в обоих случаях для охвата противника использовались только имевшиеся в наличии фронтовые части. Однако возле Ровно окружение послужило лишь бесполезным отвлечением сил, что привело к стопору наступления уже на первых порах, тогда как возле Вильны оно явилось наиболее эффективным средством достижения убедительной победы. Возле Ровно наступающие войска отступили, тогда как возле Вильны назад отошли русские. Причем и их отступление не оказалось бы столь успешным, если бы Гинденбург получил подкрепления вовремя. Ровно оставался русским до конца войны, а Вильна пал 19 сентября 1915 года. Поэтому упомянутое выше сравнение доказывает лишь неправомерное применение в данном случае высказывания «solamen miseris»[18].

После совместно одержанных побед, начиная от Горлицы и кончая Брест-Литовском, наступление на Ровно явилось первой чисто австро-венгерской операцией. И закончилась она просьбой к Германии об оказании военной помощи. А ведь австрийцам казалось, что успех был обеспечен. Но уже после нескольких дней боев им пришлось, как выразился один из офицеров австро-венгерского Главного командования, «бесстыдно» просить поддержки.

Такой исход операции пагубно отразился на обоих союзниках, существенно сказавшись на дальнейшей позиции германского Верховного командования и настроениях в немецких войсках. С тех пор у них и появилось выражение «черно-желтое наступление», которое стало олицетворять собой утверждение о том, что без немецкого союзника у Австро-Венгрии ничего путного не получится.

Кроме того, следствием этой операции явилось и то, что Австро-Венгрия из-за понесенных больших потерь не смогла выделить обговоренные по численности войска для похода на Сербию.

События на северном фланге австро-венгерских войск послужили причиной прекращения на длительный срок крупных наступательных сражений и перехода к позиционной войне. Правда, в октябре и ноябре 1916 года еще случались отдельные боевые действия в заболоченной местности в северной части реки Стырь, где из-за поражения русинской 22-й пехотной бригады войска в Восточной Пруссии оказались в трудном положении и понесли большие потери. То же относится и ко 2-й австро-венгерской армии в районе населенного пункта Алексинец и к Южной армии возле реки Стрыпа.

В декабре русские нанесли целый ряд крепких ударов по 7-й армии на границе с Бессарабией, а также на реке Стрыпа. Бои продолжались вплоть до января, но существенных изменений в сложившееся положение войск не внесли.

Сербия

Сентябрь 1915 года – апрель 1916 года

Намерение еще поздней весной 1915 года поставить Сербию на колени и открыть путь в Константинополь не могло быть осуществлено из-за вступления в войну итальянцев, а также из-за того, что болгары, как я уже отмечал, затягивали решение о своем переходе на сторону Центральных держав. Поэтому, не обращая внимания на различные инсинуации, наши дипломаты и военные без устали работали над тем, чтобы все же привлечь на нашу сторону Болгарию и по возможности Румынию.

Переговоры с румынами закончились успешно. Однако если Австрия в интересах присоединения Румынии и была готова пожертвовать частью Буковины, то Венгрия, напротив, решительно отказывалась пойти на любые территориальные уступки. И фон Фалькенхайн тщетно пытался убедить венгерского премьер-министра Иштвана Тису во время его визита в Берлин в необходимости небольших послаблений в такой позиции. Но его словно не слышали. Тем не менее наши победы на Восточном фронте привели к тому, что румынский премьер-министр Братиану выступить против нас не осмелился.

Гораздо лучший результат, во многом благодаря настойчивой энергии и упорству фон Фалькенхайна, дали переговоры с Болгарией. Переговоры и здесь были чрезвычайно трудными. Болгарский царь Фердинанд I и его хотя и весьма дружески расположенный к Германии премьер-министр Радославов хотели во что бы то ни стало себя обезопасить. Они желали, чтобы вступление в войну Болгарии было оплачено, и требовали от Турции передачи им территорий на реке Марица. Конечно, нашим дипломатам было весьма трудно заставить союзника из Золотого Рога принести эту жертву во имя единства. Однако в августе после чрезвычайно сложных переговоров достичь принципиального соглашения наконец-то удалось.

Между тем военные успехи союзников на востоке, а также неудача первых итальянских атак укрепили доверие болгарского царя к Центральным державам. Соответственно и работа по заключению договора стала продвигаться более успешно.

Когда 18 августа[19] в Цешинский дворец по приглашению эрцгерцога Фридриха Австрийского прибыли кайзер Вильгельм и руководство обоих армейских командований для празднования дня рождения всеми почитаемого престарелого императора Франца Иосифа, то «знающие люди» с уверенностью заявили о радостных переменах на юго-востоке. А уже 21 августа фон Фалькенхайн прислал фон Бетцендорфу телеграмму о том, что из Софии со всеми полномочиями для заключения договоров выехал болгарский полковник Ганчев[20].

Соглашение состояло из трех частей. Общий договор о дружбе и союзе был рассчитан на пять лет и обязывал заинтересованные державы оказывать взаимную военную помощь в случае нападения со стороны четвертых государств. Секретная конвенция гарантировала болгарам Восточную Сербию и желаемую ими часть Македонии, а также субсидии в размере 200 миллионов франков. Эти два договора были заключены правительствами и парафированы в Софии 4 сентября. Кроме того, все это должно было увенчать соглашение между военными. Причем предполагалось, что составление последнего не вызовет особых трудностей. Однако в его проработку вновь вмешался болезненный вопрос о том, кто кому должен подчиняться.

Было решено, что для наступления на Сербию Германия и Австро-Венгрия выделят по шесть, а Болгария минимум четыре дивизии (по три бригады в каждой). При этом добиться согласия фон Гетцендорфа на то, чтобы, согласно пожеланию болгар, командование этими тремя армиями передать генерал-фельдмаршалу фон Макензену, оказалось не так-то просто. Поэтому содержавшаяся в привезенных Ганчевым документах рекомендация Болгарии передать общее руководство войсками исключительно германскому Верховному командованию встретила в Цешине ожесточенное сопротивление. В результате между австро-венгерским Главным командованием и немецким Верховным командованием начались длительные споры о том, кому передать «эффективное», а кому – «представительское» управление войсками. Не желая взваливать на себя лишнюю ответственность, фон Фалькенхайн как-то так «незаметно» уступил, предоставив Главному командованию Австро-Венгрии право осуществлять «представительское» верховное руководство операцией в Сербии.

Однако он просчитался. Буквально накануне подписания соглашения между военными полковник Ганчев заявил, что Болгария вступит в войну лишь при условии, что верховное командование станет осуществлять Германия. Можно только представить, как меня восприняли с этой новостью в Цешине.

Фон Гетцендорф, как всегда, любезно, но достаточно твердо дал мне понять, что мои попытки переубедить его совершенно бесполезны, заявив, что всему есть свой предел и он не может себе позволить такого унижения. Тогда я спросил его, намерен ли он придерживаться этой точки зрения даже в том случае, если это приведет к аннулированию договора. В ответ фон Гетцендорф сказал, что это вызвало бы у него искреннее сожаление, но он был бы обязан своему императору, армии и отечеству за сохранение престижа.

Такой позицией фон Гетцендорфа фон Фалькенхайн был очень возмущен, и мы стали совещаться, что делать дальше. К нам присоединился также представитель министерства иностранных дел Цройтлер, который призвал меня задействовать все рычаги, чтобы изменить мнение фон Гетцендорфа. В итоге мы решили сделать еще одну попытку и переубедить Ганчева. После этого я по-немецки и по-французски объяснил Ганчеву, что на самом деле нет никакой разницы в том, кто отдает официальные приказы фон Макензену, так как еще со времен Горлицы разработка деталей операций принадлежит начальнику германского Генерального штаба.

Но переубедить Ганчева оказалось весьма трудно. Из его ответной речи мне стало понятно, насколько низким тогда в Болгарии был престиж Австрии. Причем недоверие у болгар возникло еще в мирное время, причиной чего послужили колебания австрийской политики, которые производили в Софии очень неприятное впечатление. К тому же исход предпринятого австро-венгерским полководцем Потиореком наступления[21] поспособствовал утрате Дунайской монархией своей военной славы. Поэтому Ганчев и заявил достаточно решительно, что Болгария, скорее всего, не станет подчиняться приказам австрийского Главного командования.

Тогда я предложил фон Фалькенхайну полностью исключить из военных соглашений болезненный вопрос о командовании. Достаточно было обговорить, что тремя направленными против Сербии армиями непосредственно командовать будет немецкий генерал, а то, от кого этот генерал будет получать приказы, вообще не затрагивать. Фон Фалькенхайн с этим согласился, а затем после некоторого колебания Ганчев также заявил, что может представить такое решение своему правительству.

Теперь дело оставалось за фон Гетцендорфом. Сначала я позвонил в Цешин графу Кагенеду, чтобы он попытал счастья с фон Гетцендорфом. Однако и на этот раз ответ оказался отрицательным. Тогда фон Фалькенхайн сам отправился в Цешин и в ходе часовой беседы сумел-таки переубедить упрямца. При этом при всех четких заверениях в том, что указания будет отдавать австро-венгерское Главное командование, такая трактовка оставалась лишь договоренностью между этими двумя военачальниками. Это случилось 5 сентября, а уже на следующий день в ставке германского Верховного командования фон Гетцендорф, Ганчев и фон Фалькенхайн подписали военный договор, вторая статья которого гласила:

«Верховное командование тремя обговоренными в первой статье договора объединенными армиями возлагается на фельдмаршала фон Макензена с задачей нанести поражение сербским вооруженным силам и как можно скорее установить и обеспечить связь через данную страну между Венгрией и Болгарией».

Казалось, что все препятствия устранены. Но уже через несколько дней возникли новые трудности, поскольку фон Гетцендорф в письме фон Фалькенхайну выразил пожелание, чтобы фон Макензен первый приказ получил от австро-венгерского Главного командования в Цешине. На это фон Фалькенхайн ответил, что первое указание фон Макензену должно быть выдано непременно германским Верховным командованием, так как фон Макензен является немецким офицером. Вот если бы он был австрийцем, то тогда такое право принадлежало бы исключительно австро-венгерскому Главному командованию.

В конце концов, фон Гетцендорф на это согласился, и уже 18 сентября фон Фалькенхайн сообщил в Цешин, что двумя днями ранее «в соответствии с заведенными в Германии порядками» фон Макензен получил указания лично от германского императора. Однако у этой переписки был и еще один неприятный привкус. Он заключался в том, что фон Гетцендорф предложил, чтобы фон Макензен наряду с германским Верховным командованием в Пщине докладывал об обстановке и австро-венгерскому Главному командованию в Цешине.

Фон Фалькенхайн с таким предложением согласиться не мог, поскольку тогда фон Макензену пришлось бы отчитываться непосредственно и перед командованием болгарской армии. Но для соответствующих сообщений в Цешин и Софию и так имелись офицеры связи. Однако австро-венгерское Главное командование постановкой себя в равное положение с болгарами чувствовало себя оскорбленным и находило такое «едва понятным после года взаимного сближения обеих армий и империй».

Такой постановке вопроса фон Фалькенхайн противопоставил убеждение в необходимости строгого соблюдения равноправия Болгарии. «Компаньон, – написал он фон Бетцендорфу, – который предоставил для участия в нашей кампании более 150 000 хорошо обученных солдат, но как новичок, естественно, еще не привык к сотрудничеству, имеет полное право на осторожное к нему отношение. И такое положение ничего не изменит в наших проверенных в боях взаимоотношениях».

Тем временем войска подошли к границам Сербии. К счастью, никто и не подумал вернуться к плану операции, разработанному Потиореком, который направил армию в наступление по труднопроходимой местности из района, располагавшегося между реками Сан и Дрина. Вместо этого было принято решение использовать уже проторенные в ходе предыдущих войн дороги и разгромить противника на фронте между реками Сан и Дунай. О том, что следует поступить именно таким образом, в австровенгерское Главное командование памятная записка от австрийского генерала Карла Терстянски фон Надас поступила еще в июле, а подполковник германского Генерального штаба Хенч в этих целях лично обследовал речные пороги.

В конце сентября образованные из австро-венгерских и немецких войск армии вышли на исходный рубеж. При этом первоначально командующим австрийскими войсками был назначен генерал Карл Терстянски фон Надас. Однако перед самым началом операции он поссорился с прибывшим к нему на командный пункт чиновником из числа близкого окружения премьер-министра Венгерского королевства Иштвана Тисы. Причем конфликт зашел так далеко, что всемогущий венгерский премьер-министр вынес его на обсуждение правительственного кабинета. В результате кайзер Франц Иосиф был вынужден отправить его в отставку, что при столь резкой позиции Тисы и следовало ожидать. Но в Цешине, во всяком случае у относительно молодых офицеров, эта отставка большого сожаления не вызвала. В итоге славу завоевателя Белграда вместо него снискал генерал Кевесс фон Кевессгаза.

Немецкой 11-й армией командовал генерал Макс фон Галвиц.

Тем временем болгары прошли маршем вдоль западной границы своей страны. По достигнутой ранее договоренности после начала нашего движения царь Фердинанд I, желая обеспечить себе полную безопасность, выступил только через несколько дней. Однако поворот в болгарской политике от Антанты скрыть не удалось. 3 октября Россия выдвинула Софии ультиматум, на который тремя днями позже Болгария ответила «в неадекватной форме», после чего Тройственное согласие разорвало дипломатические отношения с ее правительством.

6 октября австро-венгерские и немецкие войска под командованием фон Макензена форсировали Дунай. В то время как австрийские батальоны цеплялись за северную окраину Белграда, решающий удар нанес немецкий 22-й резервный корпус, который, прорвавшись к западу от города, вынудил противника отойти за реку. В результате уже 7 октября на цитадели развевались флаги союзников.

Сербы упорно сопротивлялись, но остановить наше продвижение не смогли. Потребовалась неделя сплошных успехов, чтобы решающий час пробил и для болгар. Однако вcкоре из Софии поступило сообщение о том, что сербы во многих местах прорвались через западную границу Болгарии. Но уже на следующий день болгарские армии вторглись в Старую Сербию и Македонию, а в конце октября к охвату противника присоединилась еще одна австро-венгерская дивизия, вошедшая в санджак[22]. В итоге в конце ноября Сербия и Македония оказались в руках союзников. Спастись смогли лишь разбитые остатки армии противника, ушедшие в заснеженные горы.

Произошедшие на Балканах изменения явились для Антанты серьезным ударом. Когда Болгария от нее отдалилась, то эту потерю она попыталась компенсировать путем усиленного давления на Грецию, где в лице видного политика Элефтериоса Кириаку Венизелоса имела хотя и хитрого, но зато надежного союзника. Однако влияние там прогермански настроенного короля Константина I, выступавшего против участия страны в войне на стороне Антанты, было значительно сильнее. И Венизелосу для подготовки соответствующей почвы требовалось время. Между тем германский император лично поручился в том, что границу между Македонией и Грецией не переступит ни один болгарин. В результате вопрос, связанный с озабоченностью Греции в отношении Болгарии, удалось в какой-то мере урегулировать.

Однако Антанта, когда ее надежды в отношении Афин не оправдались, высадила в середине октября у Салоник французские и английские войска. Греция же только и смогла, что выразить протест в связи с таким нарушением ее нейтралитета, вызвавший у фон Гетцендорфа крайнее возмущение. Со своей стороны фон Фалькенхайн постарался его успокоить и заверил, что лично он считает поведение Греции «чудом, и чрезвычайно перспективным». К тому же, продолжил он, Германия приложит все усилия, чтобы поддержать дружественного нам короля, что, впрочем, уже с успехом и происходит.

Кампания против Сербии

Здесь следует отметить, что в австрийской ставке во время подготовки к Сербской кампании никто особого энтузиазма не проявлял. Подлинным движущим элементом планирования реально был фон Фалькенхайн. А вот фон Гетцендорф даже не счел нужным подключиться к детальной разработке плана операции. К тому же он придерживался мнения, что для достижения полной победы над сербами следует сосредоточить более значительные силы в верховьях Дрины. Но фон Макензен уже подтянул к порогам на реке Сан сформированную на Боснийском фронте дивизию. К сожалению, дальнейшие события показали, что в чем-то фон Бетцендорф был прав – в Северной Сербии противник наверняка потерпел бы более сокрушительное поражение, если бы нам удалось вовремя выйти к нему в тыл возле Ужице.

Разногласия возникали и в ходе дальнейшего проведения операции. В частности, тогда, когда в Македонии сербов зажали с востока и севера и потребовалось отбросить их обратно в албанские горы. Фон Бетцендорф начал давить на фон Фалькенхайна, стремясь убедить его использовать все имевшиеся силы для усиления наступавших с востока болгарских войск. Ведь он всегда умел определять направление, наиболее эффективное со стратегической точки зрения. Однако на это фон Фалькенхайн справедливо возражал, что из-за больших трудностей со снабжением усилить болгарскую армию генерала Бояджиева еще несколькими дивизиями не представляется возможным.

Описывать подробности победного шествия союзников излишне. Чуть более чем за шесть недель мы покорили всю Старую Сербию и Македонию. Остатки сербской армии частично блуждали по горным пустошам Албании, а частично, потеряв все свое военное снаряжение, присоединились к армии Ориента[23] Антанты (Салоники). К сожалению, обе ставки не поспевали в своей оценке обстановки за блестящими успехами на полях сражений. Более того, в то время как войска двух империй шли в Сербии от одной быстрой победы к другой, за кулисами главных командований стали сгущаться грозовые тучи того конфликта, который в конечном итоге и привел к поражениям 1916 года.

Бенерал-полковник фон Бетцендорф с самого начала придерживался мнения о том, что на Балканах необходимо урегулировать все вопросы – захватить Черногорию и Албанию, вышвырнуть войска Антанты из Салоник, а также прояснить позицию Румынии.

Во время совещания обоих начальников Генеральных штабов, проходившего 6 ноября в ставке германского Верховного командования в городе Пщина, фон Фалькенхайн тоже придерживался мнения о необходимости максимально энергичного продолжения операции против группировки Антанты в Салониках. Поэтому военному атташе в Афинах были даны указания аккуратно уведомить греческое правительство об этом намерении. Однако вскоре фон Гетцендорф начал сомневаться в том, станет ли фон Фалькенхайн придерживаться этого плана операции, так как фон Макензен снял с фронта несколько корпусов и перебросил их в Венгрию.

По поводу такой меры 20 ноября между двумя полководцами произошел серьезный спор. Дело заключалось в том, что фон Гетцендорф усмотрел в отводе войск не только отход Фалькенхайна от достигнутых ранее оперативных договоренностей, но и нарушение всего того, что касалось взаимодействия армейских штабов. Фалькенхайн же заявил, что он ни в коем случае не намеревался отступать от целей, намеченных 6 ноября. Однако, по его словам, «это ни в коем случае не обязывает его заставлять голодать немецкие войска в Сербии или подвергать их риску заражения брюшным тифом дольше, чем это абсолютно необходимо». К тому же, по мнению фон Фалькенхайна, до окончательного решения вопроса по Салоникам требовалось еще как минимум четыре недели, поскольку сначала необходимо было наладить систему снабжения, а такое быстрее осуществить являлось нереальным.

Казалось, что этим фон Гетцендорф удовлетворился, но уже в письме фон Фалькенхайну, которое он передал мне 25 ноября, стало чувствоваться его нарастающее раздражение. В частности, фон Гетцендорф заявил, что считает мандат фон Макензена в отношении к. и к.[24] войск до момента начала наступления против англо-французской армии Ориента утратившим силу, то есть «до тех пор, пока мы не достигнем необходимых договоренностей относительно наших дальнейших совместных действий… Поэтому прошу Ваше превосходительство принять к сведению, что до той поры я оставляю за собой полное право свободно распоряжаться австро-венгерскими войсками 3-й к. и к. армии».

Если фон Гетцендорф стремился этим письмом принудить фон Фалькенхайна к принятию твердых решений, то вначале ему это удалось. Уже 27 ноября в Пщинском замке обоими командованиями был выработан новый приказ следующего содержания: «Генерал-фельдмаршалу фон Макензену при охранении правого фланга от возможных атак со стороны Черногории и Албании надлежит продолжать наступление на высадившиеся войска противника».

Однако последующие встречи фон Фалькенхайна с командующими армиями на юго-востоке, вероятно, заставили его внутренне отказаться от идеи продолжения наступательной операции до Эгейского моря. Ведь чем дальше мы продвигались вглубь Балканского полуострова, тем хуже становились условия для снабжения войск. Наступила зима, которая полностью перекрыла дороги и без того чрезвычайно трудно проходимых македонских и албанских гор. Поэтому отведенные в Банат[25] немецкие дивизии оставили все свое движущееся имущество на линии фронта, чтобы обеспечить боевые части самым необходимым для пополнения запасов. К тому же разногласия между Грецией и Болгарией привели к новым политическим трудностям, из-за которых фон Фалькенхайн не решался использовать болгарские войска на греческой территории.

Эти соображения побудили его в начале декабря отказаться от намерений в отношении Салоник, если перешедшие греческую границу севернее этого города войска Антанты отойдут обратно в Грецию. Фон Гетцендорф же призывал его придерживаться первоначальных намерений. Но Фалькенхайн не поддался на уговоры. К тому же через несколько дней болгарам действительно удалось оттеснить двигавшиеся по обе стороны реки Вардар вражеские колонны назад за греческую границу, что во многом облегчило фон Фалькенхайну принятие решения. Ведь уже тогда его взор обратился к более величественной цели – нанесению решающего удара на западе. Правда, об этом он мне в то время ничего не сообщил.

Более поздние критики действий германского Верховного командования во второй половине 1915 года, возможно, выдвинут обвинение в том, что оно дважды не сумело довести блестящие успехи до полной победы – первый раз под Вильной, а другой на Балканах. Однако фон Фалькенхайн прекратил операции на востоке именно потому, что положение Турции настоятельно требовало срочного открытия сообщения между Константинополем и Берлином. А от продолжения наступления на Салоники он отказался из-за того, что при захвате Сербии и Македонии решалась важнейшая задача кампании на Балканах – установление потребного сообщения между Германией и Турцией. Кроме того, в техническом отношении захват Салоник представлялся чрезвычайно трудным, а он хотел избежать длительного сосредоточения в большом количестве там войск и боевой техники.

Планы обоих начальников Генеральных штабов на весну 1916 года, насколько я знаю, были впервые подробно обсуждены 10 декабря 1915 года. Ниже приводится прошедшая через мои руки переписка, которая свидетельствует об имевшихся у них разногласиях и позволяет более правильно судить о тогдашних настроениях этих полководцев, чем это можно было бы сделать в результате длительных рассуждений.

«Начальнику Генерального штаба

действующей армии

Ставка Верховного

главнокомандования, 11.12.15.

Поскольку предложение Вашего превосходительства касается вопроса, инициированного Вами в ходе наших вчерашних переговоров и над которым я часто размышлял, могу уже сегодня подробно изложить по нему свою позицию.

Ваше превосходительство планирует организовать из провинции Триент[26] наступление по фронту шириной около 50 км с прорывом полосы обороны противника на участке Шио – Фельтре, к которому должны быть привлечены 8–9 немецких дивизий, переброшенных с Галицкого фронта. Не вызывает никакого сомнения, что такая операция в случае ее проведения была бы очень эффективной.

Однако, исходя из моего довольно богатого опыта, для ее осуществления потребуется как минимум 25 дивизий, что не является возможным ни стратегически, ни тактически, поскольку для их сосредоточения и развертывания имеется всего одна дорога.

В том же, что Ваше превосходительство сможет собрать необходимые силы, включая упомянутые галицкие дивизии, на итальянском фронте на участке прорыва, где итальянцы имеют очень сильные укрепления, учитывая особенности местности и нынешнее время года, я сомневаюсь. Тем более что в данном случае речь может идти только об особо подготовленных в наступательном отношении войсках. Не знаю также, насколько будет возможно подтянуть туда необходимую тяжелую артиллерию с достаточным количеством боеприпасов с учетом расстановки на участке прорыва по одной батарее через 150 м по фронту.

Конечно, если обеспечить столь сильную ударную группировку необходимой артиллерией не представляется возможным, если невозможно организовать постоянный и обильный подвоз боеприпасов, то с чисто военной точки зрения операцию следует срочно отменить. Но если учесть серьезные уроки битвы в Карпатах и Мазурского сражения в январе – феврале текущего года, то тогда она может иметь перспективы на оглушительный успех, хотя и нести при этом только два благоприятных следствия.

В какой-то момент она могла бы закрыть громадную, возможно, даже роковую брешь в комплектовании армии Австро-Венгрии. Но с другой стороны, переброска дополнительных 9 немецких дивизий на столь специфический австро-венгерский фронт привела бы немецкие фронты к полному оцепенению. Конечно, в долгосрочной перспективе это можно было бы пережить, но только в том случае, если бы данная операция внесла бы решающий вклад в ход войны.

Ваше превосходительство считает, что такого можно ожидать. Но я, к сожалению, Вашего оптимизма не разделяю. Ведь если даже удар окажется удачным, он не станет для Италии смертельным. Рим, хотя его армия и потерпела, по моему мнению, тяжелейшее поражение на северо-востоке страны, сам по себе заключить мир не сможет. Не удастся ему заключить мир и вопреки воле Антанты, от которой он полностью зависит в плане снабжения деньгами, продовольствием и жизненно важными товарами.

К тому же я не верю, что угрозы Италии выйти из войны или ее стенания о своих страданиях могут произвести какое-либо впечатление на Англию и Россию. Напротив, я считаю весьма вероятным, что в худшем случае эти два участника Антанты не станут сильно огорчаться выходом из дела такого малоэффективного и столь требовательного партнера, ведь он, в конце концов, и так останется их рабом.

Исходя из этих выводов надеюсь, что Ваше превосходительство не обидится, если я порекомендую австро-венгерскому Главному командованию выделить все силы, которые оно при обязательном охранении своих позиций от любых атак на итальянской границе и в Галиции сможет направить на замену немецких частей армейской группы фон Линзингена, дислоцированных к югу от Припяти, подчинив их германскому Верховному командованию. При этом мы не намерены использовать такое боевое усиление в наступательных целях.

Возможно, этим удастся обеспечить отвод немецких частей с фронта, которые затем можно будет использовать для активных начинаний, что даст перспективы их весьма целесообразного применения. Что же касается того, где эти наступательные операции следует проводить, окончательного решения я еще не принял.

Фон Фалькенхайн,

начальник к. и к. Генерального штаба».

«Главное командование, 18 декабря 1915 года.

Генералу пехоты фон Фалькенхайну, Берлин.

На подробное, хотя и не разделяемое мною, изложение Вашим превосходительством бесперспективности наступления на Италию позвольте высказать следующие соображения.

Исходя из того, что нам не следует дожидаться, пока превосходящая нас по людским и материальным ресурсам Антанта доведет нас до полного истощения, и что необходимо стремиться к решению вопроса в высоком стиле, я и заявил на встрече в Цешине 10 декабря текущего года о том, что наши действия в отношении России кажутся недостаточно решительными, если только Румыния не встанет на нашу сторону. Да и достигнутые успехи в отношении находящихся в настоящее время на Балканах войск Антанты не являются решающим фактором в войне. Таким образом, остаются только итальянский и французский театры военных действий.

Из этих двух названных последний я обозначил бы как тот, на котором успешное наступление имело бы наибольшее значение. Но поскольку Вы, Ваше превосходительство, сами назвали шансы на это сейчас ничтожными, то предлагаю обсудить вопросы, связанные с наступлением на Италию. При этом я полностью осознаю связанные с ним трудности. Однако есть такие ситуации, в которых из-за отсутствия других возможностей приходится проводить даже сложную операцию.

В этой связи стоит вспомнить, что и форсирование рек Дунай и Сава, с которого пришлось начать войну на Балканах, было не легким. И все же оно прошло успешно.

Ни на каком другом фронте нет такого места, где успешное наступление могло бы поставить противника в такое же гибельное положение, в каком оказалась бы итальянская армия в случае наступления из Южного Тироля. Это также говорит о том, что именно здесь и следует использовать рычаги воздействия.

При наличии достаточных сил и сильной артиллерии удастся также преодолеть горный хребет, тянущийся всего на глубину в 30–40 км, чтобы затем продолжить наступление на Боссано – Тьене – Болонья на фронте шириной около 40 км, имея естественное прикрытие со стороны Вероны.

Между тем Ваше превосходительство согласно со мной только в том, что в случае удачного наступления это окажет решающее воздействие на итальянские войска, стоящие на северо-восточной границе.

Что же касается влияния на окончательный исход войны, то, как мною уже было сказано, я все же считаю, что решительный успех во Франции более значительно поспособствует победоносному завершению нашей войны, чем удар по Италии. Однако необходимо помнить, что эти действия следует совершать только последовательно. Точно так же, как войну на Балканах мы смогли начать только после прекращения наступления на Россию, так и наступление на Италию, по моему мнению, не может вестись до тех пор, пока мы не высвободим силы из Балкан. Да и удар по Франции, вероятно, не станет перспективным, пока не будет разбита Италия, так как только после ее разгрома мы сможем заполучить достаточно сил, чтобы одержать решительную победу над Францией.

Я говорю это не потому, что придерживаюсь особой австро-венгерской точки зрения о необходимости разгрома Италии, а исключительно из убеждения, что мы должны пойти по этому пути, чтобы победоносно завершить крестовый поход наших двух империй.

Сокрушительный разгром итальянских войск на северо-востоке королевства с потерей территории до реки Адидже принудит Италию с большой долей вероятности к заключению мира, поскольку после такого национального унижения внутренняя ситуация в этой стране наверняка полностью дестабилизируется.

Мнение Вашего превосходительства о том, что Антанта воспримет уход из дела итальянского союзника совершенно спокойно, я разделить не могу. Ведь Антанта знает, что тогда мы сможем использовать против нее на 400 000 человек больше, чем раньше. Поэтому считаю наступление на Италию необходимым началом окончательной решительной борьбы, в которой добиться успеха по ряду причин для монархии является необходимым еще в 1916 году.

Но если мы воздержимся от нанесения удара по Италии сразу после завершения войны на Балканах, за радикальное прекращение которой я выступал, то весной и летом 1916 года итальянская армия станет для нас очень неудобной. Ведь она, многому научившись в предыдущих безуспешных атаках, начнет осуществлять пополнение своих частей, улучшать боевую выучку войск, совершенствовать их снаряжение, обеспечивать их артиллерией и боеприпасами и увеличивать их количество, сохраняя и используя при этом такую полную свободу действий, которая при большом превосходстве в численности и свободном выборе места наступления в конечном итоге может привести итальянцев к успеху, что подорвет основы монархии.

К тому же, учитывая соотношение сил, мы все же не можем рассчитывать на то, что после четырех сражений при Изонцо итальянцы позволят нам выиграть еще столько же битв!

В лучшем случае они начали бы, по крайней мере в их нынешнем составе, постоянно сковывать и истощать наши силы, находящиеся на Юго-Западном фронте, и тем самым повсюду и регулярно приводить австро-венгерские армии в состояние полного оцепенения.

Поскольку теперь для принятия окончательного решения на одном из главных фронтов на западе или на востоке одного превосходства немецких войск не достаточно, а австро-венгерских сил до тех пор, пока с Италией не будет покончено, для участия в решающем сражении или для замены германских частей в другом месте хватать не будет, то для нас обоих в подобных условиях может возникнуть такое невыносимое положение, которое станет исключать достижение позитивной боевой цели и позволять нашим общим врагам продолжать войну до полного изнеможения.

Исходя из этого, я считаю, что для наступления на Боссано – Тьене – Болонья из Юго-Восточного Тироля на фронте шириной в 40 км необходимо в общей сложности около 16 пехотных дивизий. Из этих 16 дивизий в качестве первого эшелона для преодоления горной зоны потребуется около 8 дивизий с ограниченным горным снаряжением и сильной артиллерией. Больше в этом горном районе с пользой использовать ничего нельзя. Второй эшелон, снова состоящий из 8 дивизий, должен следовать таким образом, чтобы его можно было направить для продолжения удара сразу же после выхода из гор.

Поскольку наступление на Италию в любом случае возможно только после завершения войны на Балканах, то есть не раньше марта месяца, опасения Вашего превосходительства по поводу опасностей зимы в горах отпадают.

Я мог бы к тому времени, учитывая обстановку и протяженность фронта, без ущерба для боеспособности снять с русского фронта около трех дивизий.

При временном ослаблении остальных частей нашего Юго-Западного фронта и при привлечении двух дивизий с Балканского полуострова я мог бы затем сформировать первый атакующий эшелон из восьми имеющих опыт ведения боевых действий в горах и соответствующим образом оснащенных дивизий.

Для формирования же равного по силе второго эшелона мне, Ваше превосходительство, приходится, однако, рассчитывать на Вашу поддержку. Конечно, подготовленные для действий в горах и оснащенные соответствующим образом немецкие части, само собой, могут быть весьма эффективно использованы и в первом эшелоне.

Теперь, когда у меня есть весьма ценимое мною заверение Вашего превосходительства в том, что Германия не испытывает никаких опасений по поводу участия в каких-либо военных действиях против Италии, я полагаю, что немецкие войска, которые будут высвобождены после завершения операции на Балканах, вполне могли бы быть использованы в этом эшелоне. Я подразумеваю Альпийский корпус, 11-ю баварскую пехотную дивизию и, возможно, 4-й немецкий резервный корпус.

Кроме того, если будет возможно заменить четыре к. и к. дивизии на русском фронте на такое же количество немецких дивизий, то это повысило бы эффективность действия войск и придало бы наступлению перспективы полного успеха.

При этом для обеспечения безопасности на русском фронте на участке наступления можно объединить около 60 батарей австро-венгерской тяжелой артиллерии. Их дополнение примерно 30 немецкими тяжелыми батареями я считаю желательным и вполне достаточным.

По моим расчетам, на формирование первого эшелона потребуется около 14 дней. Я также считаю, что любые неожиданности в отношении немецких подкреплений на фронте возле Изонцо исключены.

Кроме того, покорнейше прошу Ваше превосходительство еще раз подумать над предложенным планом, перепроверить расчеты по целям, времени и привлекаемым для наступления силам и сообщить Вашу точку зрения по этому вопросу.

Фон Гетцендорф».

История умалчивает, какое из мнений двух начальников Генеральных штабов было правильным.

Любой, кто знал фон Гетцендорфа, должен был предвидеть его самое резкое несогласие с той ролью, какую фон Фалькенхайн отводил австро-венгерской армии. Дело заключалось в том, что фон Фалькенхайн стремился, чтобы войска союзника использовались исключительно для обороны занимаемых рубежей, тогда как решающие наступательные действия отводил немецким частям. И то, что он хотел использовать для наступательных целей только немецкие войска, объяснялось не одними соображениями престижа. В 1915 году немецкие дивизии реально повсеместно проявляли себя как наиболее боеспособные и лучше всего пригодные для решения тактических задач. Но винить в этом австро-венгерскую армию не следует. Она и должна была уступать германской, потому что характерное для немецких соединений национальное единство у нее по большому счету отсутствовало. Отставала австро-венгерская армия и в вопросах обучения, оснащения и вооружения войск. Поэтому от нее нельзя было ожидать таких же высоких результатов, как от немецкой. Как бы блестяще ни сражались отдельные австро-венгерские части, боевая ценность других была непредсказуемой.

Да и вся общественная жизнь в монархии существенно отличалась от той, какая была в рейхе. В Австро-Венгрии правил компромисс, не хватало сильной и, когда требовалось, даже безжалостной правительственной власти. Здесь имелись хорошие условия для ведения переговоров, нахождения выхода из разных ситуаций и объединения противоположностей, но было очень трудно командовать, добиваться своего и создавать четкие отношения. Но при всем этом государство обладало удивительной жизненной силой, а армия в своих верных государству элементах проявила столько же жертвенности, сколько и стойкости.

В Германии поначалу очень мало знали о союзниках, то есть об Австрии и Венгрии, и в целом не углублялись в пеструю смесь национальностей и тамошний национальный вопрос, имевший ретроспективный характер для всех областей. В противном случае ради серьезных возможностей, которые могли бы появиться у альянса и которые, по сути, существовали, немцы оказали бы союзникам дружескую поддержку, по крайней мере, по укреплению их обороноспособности.

Зато Франция и Россия взаимно помогали друг другу в создании вооружений при помощи кредитов и умелой обработки общественного мнения, а также в расширении знаний в военной области путем взаимного обмена специальными миссиями. А вот Германия и Австро-Венгрия этого не делали, что является явным доказательством того, что к войне они не готовились.

Подлинное знакомство с союзником произошло только во время самой войны, но результат определялся почти исключительно за счет личного опыта того или иного человека. Причем особенно устойчивыми оказывались все наименее благоприятные впечатления. К тому же австро-венгерская армия, вступив в непосредственное боевое взаимодействие с немцами, положила многие свои лучшие части на славных полях сражений осени 1914 года.

Положение Центральных держав требовало максимальной отдачи – упущенное в течение многих лет должно было быть наверстано за несколько месяцев. Поэтому в Германии властями велась беспрецедентная, основанная на энергии и организации работа. Но в Австро-Венгрии подобная деятельность из-за особенностей ее структуры была невозможна. Даже Государственный совет в этой стране не мог указывать, что и кому надлежит делать.

Такое само по себе не было основанием для отчуждения. Оно возникло только тогда, когда толкотня и суета стали восприниматься в Австро-Венгрии как несанкционированное вмешательство немцев. В любой критике усматривалось оскорбление престижа монархии. Но с другой стороны, часто по собственной вине Австро-Венгрии развитие событий заставляло ее снова и снова обращаться к Германии с просьбой о поддержке. Очевидные каждому факты, а также явный перевес в балансе сил свидетельствовали о превосходстве Германии и делали ее ведущей державой. Но официально это ни при каких обстоятельствах не признавалось.

Однако реверансы в сторону даже лучшего союзника от так называемого общественного мнения в ходе мировой войны ожидать не приходится. Но, как говорится, тон делает музыку. И вот тут-то немцы и совершили ошибку. Вместо того чтобы недвусмысленно потребовать признания своего превосходства и заключить соответствующие договоры, они оставили это в стороне и превратили право командования в неблагодарную роль призывающего, погонщика и притеснителя.

В свою очередь, в Австро-Венгрии, напротив, была предпринята попытка – особенно во время военных успехов – провести сравнение достижений обеих сторон. Но она заранее была обречена на неудачу и оставила после себя только разочарование.

Незадолго до Рождества казалось, что взаимопонимание между двумя начальниками Генеральных штабов полностью разрушилось. Причиной же этого послужило черногорское наступление австрийцев. Дело заключалось в том, что соответствующий план был разработан в Цешине еще в ноябре и с тех пор не отменялся. При этом фон Гетцендорф, пока наступление на Салоники окончательно не прекратилось, придерживался точки зрения, что кампания против Черногории и Албании входит в рамки задач по защите флангов, которая автоматически возлагалась на генерал-полковника Кевесса фон Кевессгаза.

После прекращения наступления на Салоники Главное армейское командование в Цешине посчитало, что «мандат Макензена» в отношении австрийских войск истек, и право распоряжаться ими снова перешло к командованию австро-венгерской армии. И здесь я должен честно заметить, что начиная с середины ноября и вплоть до Рождества фон Гетцендорф неоднократно сообщал нашему армейскому руководству о своих планах относительно Черногории и Албании. К сожалению, мне не удалось точно определить, как именно фон Фалькенхайн отреагировал на эти сообщения. Не следует и из моих письменных источников, что он когда-либо решительно отвергал намерения фон Гетцендорфа как таковые. Мне кажется, что он по большей степени просто ограничивался сдерживающим поведением, что, конечно, с учетом сложившейся неясной ситуации на фронтах, не являлось необоснованным.

В середине декабря фон Фалькенхайн сообщил фон Гетцендорфу, что высвобождение немецких войск на Восточном фронте стало неотложной задачей, и поэтому он считает целесообразным перебросить оставшиеся австро-венгерские части армии Кевесса фон Кевессгаза на восток, чтобы они не затерялись в горах Черногории и Албании. А с учетом этой необходимости, возможно, было бы целесообразно вообще отказаться от черногорской операции.

На это фон Гетцендорф ответил, что он, «конечно, не откажется от продолжения наступления на Черногорию», но высвободит для германского Верховного командования две немецкие дивизии, входившие в состав Южной армии (генерал граф фон Ботмер) и находившиеся возле населенного пункта Бережаны. Одновременно фон Гетцендорф сообщил, что он уже вывел армию Кевесса фон Кевессгаза из-под командования фон Макензена и направил ее под непосредственным управлением австро-венгерского Главного командования в Цешине для ведения боевых действий против Черногории и Северной Албании. При этом фон Гетцендорф подчеркнул, что отдал этот приказ с учетом того, что фон Фалькенхайн ранее не возражал против этого и не высказывал каких-либо других соображений, кроме необходимости замены двух немецких дивизий на Восточном фронте австро-венгерскими соединениями.

Фон Фалькенхайн же воспринял ситуацию совершенно иначе. Он был крайне удивлен той скрытностью, с какой австро-венгерское Главное армейское командование осуществило подготовку операции против Черногории, и тем обстоятельством, что оно поставило его перед уже свершившимся фактом. В тот же день фон Фалькенхайн написал из Берлина, где он как раз находился, что не мог дать своего согласия на отделение армии Кевесса фон Кевессгаза до тех пор, пока не будет достигнуто соглашение с болгарским армейским руководством.

На это фон Гетцендорф только и смог ответить, что необходимые для отделения армии приказы уже отданы и отменены быть не могут.

Такой ответ фон Фалькенхайна возмутил. Действия фон Гетцендорфа он воспринял как нарушение договора, да и в Софии их совершенно однозначно охарактеризовали точно так же. После этого он вызвал меня в Одерберг и без обиняков заявил, что больше австро-венгерскому Главному командованию не доверяет и не сможет отстаивать позицию австрийцев перед болгарами. На это я заметил, что без личного сотрудничества двух начальников Генеральных штабов дальнейшее успешное продолжение ведения войны невозможно. И хотя фон Фалькенхайн со мной согласился, все же остался при своем мнении о том, что после такого успешное сотрудничество исключается. Мне же только и оставалось, что позже вернуться к этому вопросу с точки зрения историчности.

Мои отношения с фон Гетцендорфом всегда были самыми лучшими из возможных. Когда бы я ни приходил к нему, он всегда был со мной одинаково любезен, дружелюбен, честен и искренен. Тем не менее на сей раз я не решился пойти прямо к нему и навестил сначала генерала Йосипа Мецгера. Этот храбрый, несколько замкнутый, но вполне благородный человек после некоторого колебания признался мне, что Главное армейское командование действовало не совсем правильно, а затем любезно предложил подготовить у «шефа» почву для соответствующего разговора.

Между тем с фон Гетцендорфом общаться стало труднее. Он твердо заявил, что не считает себя неправым и что вовремя связался с фон Фалькенхайном. Я же безуспешно возражал ему, что германское Верховное командование ничего не знало о столь важных приказах по операции против Черногории до тех пор, пока они не были изданы, и Макензен был, так сказать, насильственно лишен своих командных полномочий в отношении армии Кевесса фон Кевессгаза. В таких условиях трактовать случившееся иначе как нарушение достигнутых в свое время договоренностей было невозможно, и поэтому фон Фалькенхайн имел полное право перестать доверять своему коллеге.

И снова Мецгеру пришлось вмешаться. Он спросил меня, как именно фон Фалькенхайн хотел бы устранить недоразумение. На это я прямо и искренне ответил, что, на мой взгляд, лучший и единственный способ исправления несправедливости в мире – просто попросить прощения. Это ничего не будет стоить, но станет самым благородным способом устранить недоразумение.

После этого фон Гетцендорф снова стал выказывать мне доказательства своего благожелательного настроя. На мои слова он не обиделся, правда, прошло достаточно много времени, прежде чем он решился написать письмо фон Фалькенхайну. В результате связи оставались оборванными почти месяц. К тому же из-за данного инцидента отношения с Болгарией также осложнились. Между Веной, Софией, Цешином и Устюбом неоднократно возникали разногласия, в которых фон Фалькенхайну приходилось играть роль своего рода арбитра. И то, что в ходе дальнейших переговоров между фон Фалькенхайном и болгарским армейским командованием австрийское Главное командование полностью игнорировалось, фон Гетцендорф, естественно, воспринимал как шпильку в свой адрес.

Разрядка обстановки наступила в связи с тем, что операция против Черногории, предпринятая без согласия Фалькенхайна, привела к полному успеху. 11 января 1916 года составлявший отчеты австрийской армии заместитель начальника Генерального штаба фельдмаршал-лейтенант Франц Хефер фон Фельдштурм[27] сообщил о взятии возвышающейся на 1700 м над уровнем моря горы Ловчен, 13 января австрийцы вошли в Цетине, а 23 января – в Шкодер.

Под впечатлением этих новостей фон Гетцендорф и принял окончательное решение написать фон Фалькенхайну примирительное письмо. Оно, возможно, могло бы быть более любезным, но хватило и этого. Уже 27 января обоих начальников Генеральных штабов, хотя и не совсем воодушевленных, но все же дружелюбно настроенных в отношении друг друга, можно было наблюдать сидящими бок о бок за праздничным столом, накрытым в честь празднования дня рождения германского императора.

Между тем военные события приближались к знаменательному рубежу. На Балканах после многодневных боев с итальянской бригадой «Савона» 28 февраля австрийцы взяли столицу Северной Албании Дуррес, а в начале марта они стояли уже на реке Буна.

Со времен осенних боев 1915 года на Западном фронте, если судить по масштабам этой самой страшной из всех войн, никаких крупных боевых действий не велось. На Итальянском фронте тоже все было хорошо. Противник в четырех крупных сражениях при Изонцо и в ходе многочисленных боев на Тирольском фронте, несмотря на свое численное превосходство, не смог добиться сколько-нибудь заметного успеха. То, что он считал оккупированным на австрийской земле, было отдано ему почти полностью добровольно.

У Центральных держав имелись все основания оставаться довольными общим положением дел, и фон Фалькенхайн был не из тех, кто позволяет не воспользоваться благоприятной ситуацией. Все немецкие войска, более не задействованные в Сербии, немедленно выводились оттуда на отдых в Темешварский банат. Там они не могли пожаловаться на оказываемый им прием со стороны швабов Южной Венгрии и сформировали к Новому году на несколько недель армейский резерв, который можно было использовать как на Русском фронте, так и на Балканском полуострове и который произвел неизгладимое впечатление на румын. Когда же стало очевидно, что этим закаленным в боях дивизиям на юге и востоке больше делать нечего, фон Фалькенхайн смог приступить к осуществлению своего давнего намерения нанести мощный и, возможно, решающий удар на западе.

Еще до того, как этот план смог воплотиться в жизнь, фон Гетцендорф выступил с предложением о совместном наступлении на Италию. Он обсудил этот вопрос со мной и попросил меня соответствующим образом настроить фон Фалькенхайна. Я согласился, так как изложенное генерал-полковником говорило о многом, но тут же оговорился, что сомневаюсь в согласии фон Фалькенхайна, поскольку не знаю намерений нашего штаба. Однако заметил, что для германского Верховного командования приемлемо любое предприятие, которое могло бы привести к успешному завершению войны.

Вместе с тем мне казалось, что к Италии это не относилось. А вот фон Гетцендорф, напротив, ожидал от итальянского похода очень многого, но прямо заявлял, что осуществить его возможно только при участии немецких войск.

Я поехал к фон Фалькенхайну и получил от него ожидаемый ответ. При этом его замечания отражали ход мыслей, которые он изложил в письменном виде еще в декабре.

На следующий день – это было в конце января 1916 года – фон Гетцендорф отправился в Пщину, где у него состоялся долгий и обстоятельный разговор с фон Фалькенхайном, в котором он в самых радужных красках изложил перспективы на успех. Но результаты, как я и предполагал после своего доклада фон Фалькенхайну, оказались отрицательными. Фон Гетцендорф вернулся домой несолоно хлебавши.

Он заявил мне, что весьма сожалеет об отказе фон Фалькенхайна по своему предложению. Но поскольку фон Фалькенхайн несет ответственность за подчиненные ему войска, добавил фон Гетцендорф, и руководствуется какими-то своими соображениями по проведению иных операций, о которых он только намекал, то удивляться его столь малой заинтересованности в настоящее время к итальянским делам не приходится.

Впоследствии у меня сложилось впечатление, что в то время фон Гетцендорф вовсе не был разочарован позицией фон Фалькенхайна, поскольку благодаря этому он получил свободу в проведении наступления на Италию в одиночку, то есть без всякой оглядки на соображения, обусловленные сотрудничеством с союзником. Такое лишний раз свидетельствовало о том, что в Австрии в счастливые дни легко забывали о ценности немецкой помощи. И фон Гетцендорф не был серьезен, когда под конец нашего разговора бросил, что теперь ему придется похоронить свою столь многообещающую идею.

До этого о намерениях Фалькенхайна ничего определенного я не знал, но в Пщине уже давно ходили слухи о переносе главной ставки на запад. И из этого можно было сделать вывод о том, что там предстоят великие события.

Я часто пытался узнать об этом поподробнее у фон Фалькенхайна или генерал-майора Герхарда Таппена. Но это мне не удавалось. В Цешине же на меня каждый день обрушивались сотни вопросов, ответить на которые я не мог.

8 февраля в Пщине прошел торжественный прием австрийских генералов, на котором, согласно книге Карла Фридриха Новака «Путь к катастрофе» (Берлин, 1919), фон Гетцендорф узнал о планируемом фон Фалькенхайном наступлении на Верден. А уже 12 февраля ставка Верховного командования переехала в Шарлевиль-Мезьер, то есть в тот день, когда должна была начаться атака на Верден.

Здесь говорить о Вердене излишне. В любом случае эта битва на все времена останется одной из самых острых тем в военной истории.

Едва наши храбрые войска вступили во Франции в жаркие и кровопролитные бои, как на Русском фронте тоже стало наблюдаться оживление. Однако достоверно известная нам расстановка русских сил против войск генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга позволяла такое предвидеть.

Поэтому русское весеннее наступление[28], несмотря на то что противник, как всегда без оглядки на потери от шквального огня наших войск, бросал своих солдат на штурм неприятельских позиций, закончилось для него полным провалом. Наши доблестные кавалеристы, хотя и значительно уступавшие противнику по численности, отбили все его атаки.

Тем временем в связи с переносом центра тяжести военных операций на запад сотрудничество между фон Гетцендорфом и фон Фалькенхайном в значительной степени отошло на второй план. Тем не менее очень скоро передо мной вновь встала задача по осуществлению посреднической деятельности. Причем причиной этого послужили глубокие разногласия между австрийцами и болгарами.

Дело заключалось в том, что при заключении договоров в сентябре 1915 года государственные деятели, скорее всего, четко обозначили те районы, которые в случае удачного исхода Балканской кампании должны были достаться болгарам, но не определили дальнейшую судьбу других областей. В ходе же этого похода болгары вышли за пределы сфер своих интересов и закрепились в районах городов Приштина, Призрен и Эльбасан. Однако Австрия сильного распространения болгар на Западных Балканах, в Черногории и Албании не желала. В результате в указанных районах между рядовыми австрийцами и болгарами дело доходило до открытых столкновений, а разногласия между правительствами и армейскими командирами сильно обострились.

В начале февраля болгарский царь Фердинанд I после посещения германского Верховного командования прибыл в ставку австро-венгерского Главного командования. Он посетил генерал-полковника фон Гетцендорфа в его располагавшейся в гимназии канцелярии и завел с ним разговор о Призрене и Приштине. Однако фон Гетцендорф, вместо того чтобы возложить ответственность за решение этого печального вопроса на правительства, необдуманно оспорил право болгар на оккупацию данных городов. В результате между ним и царем произошел открытый разрыв, и Фердинанда 1 лишь с большим трудом удалось уговорить не прерывать рассчитанную на несколько дней программу пребывания в Цешине. После же того армейское Главное командование еще долго оставалось у него в немилости, причем даже тогда, когда из служивших в то время в ставке офицеров никого не осталось.

Скандал приобретал все новые и новые обороты. Фон Гетцендорф же через военного атташе передал в Софию, что Болгария при подписании союзного договора раз и навсегда решила для себя территориальный вопрос, и с ее стороны было бы подлостью, если бы она теперь вдруг стала предъявлять претензии на земли, на владение которыми раньше никогда не претендовала. При этом военный атташе, скорее всего, высказал данный протест в излишне резкой форме. Такой вывод напрашивался из присланного в начале марта от фон Фалькенхайна сообщения, к которому прилагалась гневная телеграмма болгарского генералиссимуса.

Последний пожаловался на австрийскую самонадеянность в такой форме, что можно было опасаться самых неприятных недоразумений. Поэтому фон Фалькенхайн поручил мне уладить это дело как можно скорее.

Однако фон Гетцендорф совсем не желал уступать. Он считал, что болгары не правы. По его мнению, они, как и все балканские народы, если протянуть им хотя бы палец, были немедленно готовы оттяпать всю руку, тогда как австрийцы в спорных территориальных вопросах являлись слишком уступчивыми, предпочитая избегать насилия. Я же не хотел вмешиваться, так как считал, что болгары из-за растущей угрозы со стороны Греции и Румынии и без того вынуждены будут уступить, чтобы не создавать серьезных трудностей среди союзников.

К тому же я понимал, что моя миссия по примирению не может быть выполнена простым способом, и поэтому обратился в штаб-квартиру в Шарлевиль-Мезьере с просьбой разрешить мне явиться для устного доклада. Фон Фалькенхайн дал добро.

Переговоры в штаб-квартире не стали очень сложными. К ним, само собой, привлекли и пользовавшегося большим уважением у нашего командования Петра Ганчева. При этом фон Фалькенхайн, конечно, осознавал, что ему выпала весьма неблагодарная роль посредника, и хотел, чтобы между спорщиками немедленно было достигнуто согласие. Однако мне его такие усилия казались бесперспективными, хотя я и убедил фон Фалькенхайна в том, что без его вмешательства разрешение этого вопроса невозможно.

Было ясно, что спорщикам следовало поумерить свой пыл. Поэтому, в конце концов, я и предложил вариант соглашения, по которому болгары получали бы право на оккупацию части спорных территорий, но обязались бы не создавать из этого прецедента для постоянного владения ими. Данное предложение было по телеграфу отправлено в Цешин и Софию и там признано подходящей основой для примирения. При этом фон Гетцендорф, который во многом опирался на свое глубокое знание Балкан, их народов и истории, использовал любой повод, чтобы доказать мне, что в данном вопросе болгарам доверять нельзя.

Прав был фон Гетцендорф, когда заявлял, что, в конечном счете, вина за проблему вокруг Призрена и Приштины лежит не на военных, а на тех, кто формировал сам политический союз, и, прежде всего, на австро-венгерском правительстве, забывшем хоть как-то обозначить в тексте договора названия тех завоеванных земель, которые Болгарии не предназначались. Забывчивость же эта объяснялась тем, что на Балльплац[29] в Вене тогда еще не приняли решения по урегулированию балканского вопроса, поскольку по нему интересы Австро-Венгерской империи в целом и мадьяров в отдельности находились в непримиримом противоречии.

Фон Гетцендорф и его окружение не раз беседовали со мной по этому вопросу. Причем генерал-полковник всегда отстаивал такую точку зрения, которая мне в принципе казалась правильной. Он считал, что разрешение южнославянской проблемы возможно только в составе монархии, для чего необходимо в той или иной форме присоединить Сербию к южнославянским территориям Дунайской империи. Но по этому вопросу ему решительно противостоял премьер-министр Венгрии граф Тиса, не желавший каким-либо образом нарушать сложившийся дуализм или ставить под угрозу гегемонию мадьяров в землях венгерской короны.

При этом Тиса ссылался на соглашения от 19 июля 1914 года, по которым он давал свое согласие на предъявление ультиматума Сербии при условии, что в случае возникновения войны никакая сербская территория аннексирована не будет. И хотя Тиса в принципе не возражал против разговоров о захвате Белграда и Мачвы[30], но дальше этого не заходил. Для него желательно было видеть Сербию в качестве маленькой и нежизнеспособной страны, что представляло, по его мнению, гораздо меньшую угрозу для монархии, чем ее включение в состав империи.

Подобные софизмы вывели из себя даже отличавшегося долготерпением министра-президента Цислейтании[31] Карла фон Штюргка, а о фон Бетцендорфе и говорить не приходится. А вот Иштван Буриан фон Райец, занимавший в то время пост имперского министра иностранных дел, оказался верным щитоносцем премьер-министра Венгрии, да и престарелый император выступать против столь могущественного человека не отважился, поскольку тот в таких случаях грозил немедленно подать в отставку.

Таким же спорным для Вены был и албанский вопрос. При этом Буриан фон Райец неизменно придерживался идеи независимой Албании, Тиса и фон Штюргк относились к этому скептически, а фон Гетцендорф с ней яростно боролся, выступая за раздел страны между монархией и Грецией. Он предпочитал даже, чтобы болгар из Центральной Албании переселили к Адриатическому морю, только бы не оставлять Албанию независимой. Причем фон Гетцендорф отказался даже от идеи, которую ранее столь рьяно отстаивал, а именно от создания автономного княжества на восточном побережье Адриатического моря.

В польском же вопросе фон Гетцендорф, как мне кажется, пошел по вполне реальному политическому пути. В то время как Буриан фон Райец и фон Штюргк выступали за так называемое «австро-польское решение», то есть за такой подход, который представлял собой практически единственный твердый постулат политики Буриана фон Райеца, то начальник Генерального штаба, по крайней мере в то время, горячо высказывался за новый раздел Польши между Австрией, Германией и даже Россией. Такое он предлагал, во-первых, потому, что мало верил в надежность поляков, а во-вторых, из-за того, что видел в самостоятельной Польше препятствие для заключения мира с Россией.

С момента взятия Варшавы, Ивангорода и Люблина достижение мира с Россией стало для фон Гетцендорфа особым желанием. К нему он неоднократно возвращался, говоря о необходимости «наведения золотых мостов» с Российской империей. Во всяком случае, об этом шептались многие офицеры из ставки австро-венгерского Главного командования, гадая, какие шаги с нашей стороны уже предприняты в данном направлении. Однако ничего конкретного узнать не удавалось.

А ведь ранней весной 1916 года фон Гетцендорф со своим Главным командованием находился на пике могущества. Именно тогда блистательный генерал-адъютант императора генерал барон Артур фон Больфрас с улыбкой заметил фон Бетцендорфу: «В Австро-Венгрии теперь всем заправляет Главное командование!» На что тот возразил: «Вы ошибаетесь, эта честь принадлежит Тисе». При этом они оба были по-своему правы, ведь в империи не имелось ни одной области в общественной жизни, в которой голос Цешина не являлся бы решающим.

Какого направления во внешней политике он при этом придерживался, я уже упомянул. А вот о его внутриполитической деятельности сказать что-либо конкретное трудно, так как по роду своей работы об этом я был информирован весьма поверхностно и довольствовался слухами.

Некоторые документы, четко характеризующие позицию Главного командования по внутриполитическим вопросам, были опубликованы вскоре после крушения империи. И они создают образ фон Бетцендорфа как нечто среднее между германоговорящим австрийским либералом 70-х годов и федералистом, похожим на Франца Фердинанда, но при этом в любом случае злейшего врага дуалистической формы государства, в которой он, как показали имевшие место события, и, к сожалению, не без оснований, видел главную угрозу монархии. Причем если изучить архивы, то нельзя всю внутриполитическую деятельность Главного командования приписывать только фон Гетцендорфу. В структуре Генерального штаба, в частности в оперативном управлении, управлении тыла (впоследствии квартирмейстерском) и в особенности в возглавлявшемся полковником Оскаром фон Хранилович-Шветассином разведуправлении имелось немало сотрудников, которые занимались вопросами внутренней политики. Поэтому одному фон Гетцендорфу держать в руках все нити было практически невозможно.

В этой связи хотелось бы подчеркнуть, что было бы неправильно утверждать, что я пытаюсь преувеличить популярность в монархии ставки в Цешине. Совсем наоборот. К тому же нельзя отрицать, что Главное командование самой манерой своей деятельности во многом способствовало имевшейся у него непопулярности. Причем не в последнюю очередь роль здесь играла полная недоступность и окружавшая его обстановка секретности, которая не только вызывала к нему неприязнь тех, кто пытался с ним связаться, но и создавала широкие возможности для распространения различных небылиц и слухов.

Эрцгерцог Фридрих, будучи храбрым и честным главнокомандующим, состоял со своим императором в граничащей с почтением дружбе, ценность которой последний, как мне кажется, научился правильно оценивать только позже. При этом, несмотря на то что фон Гетцендорф нередко бывал с ним резок, эрцгерцог всякий раз, когда к нему обращались с просьбой о замене начальника Генерального штаба, неизменно заявлял, что не расстанется со своим первым советником.

Отношения же между фон Гетцендорфом и императором от моего непосредственного наблюдения ускользали. Судя по всему, что я слышал от третьих лиц, в том числе от покойного премьер-министра Эрнеста Кербера, Франц Иосиф не питал особо теплых чувств к своему начальнику Генерального штаба. Он испытывал даже некоторую неприязнь к этому человеку, отличавшемуся краткой, иногда сварливой, но всегда вызывающей манерой речи. Нельзя сказать и то, что император Франц Иосиф высоко ценил командные качества генерала, сомневаясь в превосходстве немецкого руководства в целом. Однако, несмотря на это, кайзера все же так и не удалось склонить к увольнению своего начальника Генерального штаба. Он поддерживал его, не в последнюю очередь из нежелания видеть вокруг себя новых людей, даже в роковые недели лета 1916 года, когда на фронте произошла резкая смена обстановки. А ведь тогда повод для снятия начальника Генерального штаба, безусловно, нашелся бы.

Со своей стороны, и фон Гетцендорф высоко ценил императора. Когда один из министров посоветовал ему несколько приукрасить положение вещей и не акцентировать внимание престарелого кайзера на своих опасениях в успехе запланированной военной операции, то фон Гетцендорф ответил: «Я на такое не пойду, поскольку всегда говорю так, как есть на самом деле. Император, между прочим, самый здравомыслящий из всех вас и воспринимает все спокойно и с пониманием».

Азиаго – Луцк

Апрель – июнь 1916 года

В феврале и марте 1916 года от меня не укрылось, что за кулисами австро-венгерского Главного армейского командования разыгрывается подготовка к наступлению на Италию. И я в очередной раз отправился к фон Бетцендорфу за разъяснениями. Но его ответ был прежним. Генерал заявил, что не хотел бы, чтобы я перестал доверять ему, но он считает, что время для соответствующего разговора еще не пришло.

Фон Гетцендорф пригласил меня к себе только в последних числах апреля 1916 года, когда и поведал, что в Южном Тироле между рекой Адидже и долиной Валсугана сосредоточены две армии в готовности немедленно начать наступление. На это я заметил, что данное сообщение не является для меня неожиданным, так как мои офицеры и немецкие офицеры связи на Юго-Западном фронте об этом узнали, о чем по долгу службы и было доложено германскому Верховному командованию. В принципе решение фон Бетцендорфа было ожидаемым еще с момента начала войны с Италией и основывалось на глубоком убеждении личного состава Главного командования, да и всей австро-венгерской армии в том, что итальянцы являются их «заклятым врагом».

Дело заключалось в том, что война с Италией была для Австрии кровным делом и австрийские немцы, обуреваемые ненавистью, горели желанием прогнать назад проклятых макаронников, протянувших свои поганые руки к исконным немецким городам Мерано, Больцано, Брианца и Штерцинг (Випитено). Задействованные же на других фронтах имперские егеря и в особенности тирольские стрелки с момента объявления войны Италией стали сражаться вполсилы, неустанно просясь отправить их к границам подвергшейся угрозе родины.

Позднее мне неоднократно приходилось сожалеть об этом отводе австро-немецких войск. Ведь Восточный фронт лишился, если говорить применительно к австро-венгерской армии, своих наиболее благонадежных подразделений. Кроме того, было бы также желательно, чтобы наши командиры и солдаты ближе познакомились с тем, на что способны в бою их немецкие соплеменники. А такое в сложившихся тогда условиях оказалось возможным только на Восточном театре военных действий, где обе армии сражались в тесном взаимодействии друг с другом.

Южные славяне ничем не уступали австрийцам в своей ненависти к Италии с прилегающими к ней областями, где говорят на итальянском языке. И в этом вопросе храбрые хорваты не отставали от словенцев и далматинцев. А то, что в своих инстинктах они были правы, доказал непримиримый конфликт между жителями побережья Адриатики, созданный Сен-Жерменским мирным договором[32] Версальской системы. Вероятно, только венгры, учитывая схожий с итальянцами пережитый ими период подъема национального движения в 1848–1866 годах, испытывали определенные к ним симпатии. Но и эти чувства были полностью подавлены итальянским предательством.

Как бы то ни было, делом чести ведение войны с Италией считал весь австро-венгерский офицерский корпус. Не случайно наиболее остроумный среди к. и к. генералов бывший начальник пресс-службы военного министерства, ставший позднее директором военного архива, орденоносный генерал-майор Максимилиан фон Хоэн неизменно говаривал: «Кресты Терезии[33] растут только на пальмах».

В своих чувствах к Италии фон Гетцендорф тоже был настоящим австрийцем. При этом его позиция в отношении Тройственного союза хорошо известна. Как сообщает биограф фон Гетцендорфа Карл Фридрих Новак в уже упоминавшейся книге «Путь к катастрофе», начальник австро-венгерского Генерального штаба еще в 1907 году высказывался за нанесение удара по Италии на завершающем этапе войсковых учений. Осенью же 1915 года он неоднократно возвращался к мысли, возникшей у него после итальянского объявления войны, о целесообразности позволить противнику продвинуться к Лайбаху[34] и там, у выхода из Карстовых гор, атаковать его силами 20 дивизий. Тогда, чтобы как можно скорее свести счеты с Италией, фон Гетцендорф совершенно спокойно мог остановить боевые действия на востоке.

Как уже отмечалось, первоначально существовала точка зрения, что наступление на Италию следует предпринимать только при участии Германии. Однако когда от фон Фалькенхайна был получен окончательный отказ, то в Цешине приняли решение нанести запланированный удар в одиночку.

Намерение фон Гетцендорфа начать наступление из гор Южного Тироля основывалось на планах операций, разработанных еще в мирное время. В них предусматривалось, что в случае войны между Австрией и Италией австро-венгерская армия станет наступать тремя крупными ударными группировками. При этом одна из них от Изонцо, вторая – из долины Пустер, а третья – с плато с линии Бельджирате – Лавароне. Теперь же фон Гетцендорф сосредоточился на последнем направлении атаки, ожидая от этого очень многое, и в частности, обход основных итальянских сил возле Изонцо и выход им в тыл. После чего он предполагал принудить итальянцев сложить оружие. Однако, как это уже не раз бывало, фон Гетцендорф переоценил силу своего удара и недооценил прочность обороны противника, построенной с применением современных средств борьбы. Другими словами, он допустил две ошибки, которые приводят к огромным потерям наступающей стороны в ходе боевых действий в горах.

Конечно, следует отдать должное подготовке операции, которая была проведена генералом Мецгером и майором Шнеллером с поистине немецкой тщательностью. Однако, к сожалению, данная операция, как и вообще все наступление, осуществлялась за счет Восточного фронта.

Две ударные армии – 11-я под командованием генерала Данкля и 3-я под командованием Кевесса фон Кевессгаза – были развернуты одна за другой. А это привело к тому, что, в то время как армия Данкля уже вступила в бой на плоскогорье, последние эшелоны армии Кевесса фон Кевессгаза все еще находились между Больцано и Ноймарктом (Энья).

Для выполнения наиболее важной задачи во время наступления в район Бельджирате из Тироля, Зальцбурга и Верхней Австрии стянули основные силы, из которых был сформирован 20-й корпус под командованием фельдмаршал-лейтенанта эрцгерцога Карла Франца Иосифа. Причем престарелый император с трудом решился на это назначение своего племянника и наследника престола. А ведь фон Гетцендорф по примеру немецкого наследного принца неоднократно выступал с предложением передать австрийскому наследнику престола командование фронтом с тем, чтобы тот установил более тесные связи с войсками, которые весьма пригодятся ему в его будущем правлении.

Но в окружении императора, причем не только среди приближенных к эрцгерцогу женщин, на этот счет имелись серьезные возражения. Даже мудрый и рассудительный барон фон Больфрас сказал как-то раз фон Бетцендорфу по этому поводу: «Понимаешь, если что-то случится, то тогда преемником станет трехлетний ребенок… и это в такое время!» Однако, в конце концов, победила «партия войны», и преисполненный юношеского рвения наследник престола отправился на юг, чтобы затем создать свою штаб-квартиру в загородном доме возле Триента.

По его желанию в качестве начальника штаба ему выделили одного из лучших офицеров австро-венгерского Генерального штаба полковника барона фон Вальдштеттена.

На пост же оберст-гофмейстера и советника эрцгерцога был назначен бывший министр иностранных дел Леопольд фон Берхтольд.

Первоначально начало наступления намечалось на 10 апреля, но покрывавший почву толстый слой снега сделал это невозможным. По этой же причине наступление пришлось перенести на более поздний срок и 20 апреля, а также 1 мая.

Фон Гетцендорф был вне себя, ведь раньше, по его мнению, весной на плоскогорьях Южного Тироля такого толстого слоя снега никогда не отмечалось. Однако другие знающие люди уверяли, что и при нормальных погодных условиях такой срок начала наступления являлся преждевременным.

Ущерб от того, что день наступления постоянно откладывался, естественно, оказался большим, так как от противника скрыть сосредоточение войск во всех деревнях и весях Южного Тироля не удалось. В дополнение ко всему из-за дезертирства одного унтер-офицера итальянской национальности, перебежавшего к неприятелю возле Бельджирате, противнику удалось получить ценную информацию о намерениях Австрии. К тому же рассчитывать на высокую благонадежность тирольских руководителей не приходилось. И донесения немецких офицеров связи это подтверждали. Поэтому следовало ожидать, что итальянцы со своей стороны предпримут соответствующие контрмеры.

Когда в начале мая дата наступления была снова перенесена, фон Фалькенхайн поручил мне переговорить с фон Гетцендорфом о целесообразности отказа от наступления, которое уже перестало быть для противника неожиданным и, следовательно, начало представлять собой проблему, и переброске части сил из Южного Тироля на Западный фронт. Такое предложение показалось мне несколько неожиданным, поскольку еще зимой фон Фалькенхайн категорически выступал против использования австро-венгерских войск на французском театре военных действий. Скорее всего, подобное изменение его настроений было связано с напряженной обстановкой под Верденом.

Фон Гетцендорф от такого предложения отказался, обосновав это тем, что подготовленное до мелочей наступление уже прекращено быть не может, да и установленную штурмовую артиллерию обратно отвести невозможно.

Наконец, 15 мая из района Бизенелло – Лавароне лавина прорвалась. Первым атаковал корпус наследника престола, за которым двумя днями позже на восточном фланге последовал армейский корпус генерала Краутвальда. Начало было блестящим: германо-австрийские основные силы ударной группировки оказались на высоте и за несколько дней взяли в плен более 30 000 солдат противника и захватили 300 орудий в качестве трофеев. Азиаго был взят. Узнав об этом, фон Фалькенхайн послал фон Гетцендорфу телеграмму с теплыми словами, на что последний ответил столь же тепло. В штаб-квартире же в Цешине царила праздничная атмосфера. Мы, немецкие офицеры, тоже искренне радовались победам наших товарищей по оружию.

Однако уже 24 мая наступление корпуса наследника престола захлебнулось. Воспользовавшись ситуацией, противник подтянул орудия и пехоту в таком количестве, в каком это в усеянной железными и автомобильными дорогами Terra ferma[35] было возможно.

Позже мне рассказали, что войсковой командный состав 20-го корпуса якобы умолял разрешить армейским частям продолжить наступление и одним рывком выйти к подножию гор еще до того, как противник успеет оправиться. Но командование корпуса этого не одобрило, поскольку полагало, что сначала следует подтянуть тяжелую артиллерию. Это и позволило итальянцам вновь закрепиться возле горы Монте-Приафора и помешать продолжению австрийского наступления. Другие же утверждали, что командование группировкой разместило резервные дивизии слишком далеко в глубине боевого порядка, и это не позволило им вовремя начать действовать. Однако на страницах данной книги мы не беремся проверять правильность того или иного утверждения.

В одном я уверен: для того чтобы остановить австрийское наступление из Южного Тироля, потребовалось не только вмешательство русских на востоке. Боевые действия там были «заморожены» еще раньше и могли быть продолжены только после привлечения новых крупных сил, но таковых в наличие не имелось. К тому же Центральным державам не следовало поддаваться соблазну и начинать наступление одновременно в двух местах. Ведь столь чудовищный грех перед святым духом войны мог привести к кризису, который в дальнейшем, возможно, и привел к поражению.

4 июня в Цешине фельдмаршал эрцгерцог Фридрих отпраздновал завершение своего шестидесятилетия. Накануне торжества члены эрцгерцогской семьи, личная свита маршала, высшее армейское руководство и военные миссии союзников собрались за эрцгерцогским праздничным столом. Офицеры Главного командования и гарнизона сосредоточились у беседок на городской площади для торжественного шествия. Когда мощные лучи прожекторов осветили узкую улицу Эрцгерцог-Карл-штрассе, мы вышли на крытый балкон замка. Залитый лунным светом вечер был поистине чудесен. Напоминавшие причудливые террасы крыши домов прекрасно смотрелись на фоне усыпанного звездами неба. А снизу в исполнении бравого эгерландского батальона до нас доносились трогательные мелодии «Марша Радецкого» и марша «Стража на Рейне».

Затем перед лицом образовавшейся толпы генерал-полковник барон фон Гетцендорф обратился к эрцгерцогу с короткой речью, на которую тот, растроганный почти до слез, ответил. В своем ответном слове этот храбрый пожилой солдат от всей души поблагодарил присутствовавших и заявил, что счастлив, что ему довелось дожить до столь знаменательного дня. Лично я всегда буду почитать его как справедливого и верного долгу настоящего немца, чьи заслуги перед общим делом не могут быть умалены неудачным исходом войны.

Когда на следующее утро после прошедшего торжества я вошел в нашу канцелярию, располагавшуюся в гимназии имени герцога Альбрехта, то майор Флек вручил мне телеграмму, которую я, несмотря на переполнявшее нас всех чувство уверенности в завтрашнем дне, прочел с содроганием в душе. В ней говорилось, что за сутки до этого наши радисты перехватили радиограмму Брусилова, в которой содержался приказ на возобновление наступления.

«Пришло время прогнать бесчестного врага, – значилось в ней. – Все армии нашего фронта переходят в наступление. Убежден, что наша несгибаемая армия одержит полную победу».

Ее она не одержала, хотя и была от нее довольно близка.

Кровопролитное сражение началось 4 июня на южном фланге на реке Стрыпа западнее Ровно. При этом, как стало достоверно известно, судьбы войны решались именно на востоке, хотя бои под Верденом и, главным образом, в Южном Тироле и начались на несколько недель раньше, чем предполагалось.

События развивались стремительно. На северном фланге позиции западнее Ровно были потеряны за несколько часов. За сообщением же об отражении русских атак почти сразу последовало известие о поражении. При этом наши резервы истощились на удивление быстро и неэффективно, а войска неуклонно откатывались на запад. Пал Луцк с его печально известным плацдармом, и вскоре русские оказались на западном берегу реки Стырь, имея перед собой лишь остатки наших разгромленных и близких к расформированию дивизий.

На южном фланге русские взломали нашу оборону на участке между реками Днестр и Прут. В результате одна часть наших войск отошла на запад, а другая – за Прут.

Только Южная армия продолжала удерживать позиции в середине фронта.

Уже 7 июня австро-венгерское Главное командование заявило, что одними только своими силами исправить сложившееся положение оно не в состоянии. «По опыту 5 и 6 июня, – говорилось в заявлении, – предполагать что-либо в отношении 4-й армии невозможно». Ее позиции западнее Луцка рухнули, и путь на Владимир-Волынский и Сокаль оказался открытым.

Однако русские с преследованием не торопились. То ли они не смогли оценить масштабы своего успеха, что вообще характерно для любого наступающего, то ли были озабочены своим северным флангом или не имели достаточных для этого сил – вопрос остается открытым. Как бы то ни было, противник упускал открывавшиеся перед ним возможности и метался между направлениями на Лемберг и Ковель, теряя драгоценное время.

Первоначально австро-венгерское Главное командование не собиралось прекращать наступление на Италию. Наоборот, оно запросило помощи у Германии, заявив, что русское наступление будет направлено исключительно против войск в зоне ответственности Австро-Венгрии и поэтому примыкающие к ним севернее германские соединения могут обойтись без части своих сил. Немецкое же Верховное командование на это не пошло, отметив, что ведет тяжелые бои на западе. А поскольку перед германскими войсками на Восточном фронте переброска русских дивизий для действий против союзников отмечена не была, то австро-венгерскому Главному командованию следует восстановить положение, ухудшившееся по его собственной вине, своими силами.

Однако ситуация ухудшалась, и призыв австрийцев о помощи становился все более настойчивым. Поэтому германское Верховное командование, скрепя сердце, было вынуждено «временно прекратить или ограничить масштабы атак на западе» и передать в распоряжение союзников несколько дивизий.

8 июня в Берлине состоялась встреча начальников Генеральных штабов, о которой позднее фон Гетцендорф вспоминал неохотно. На ней было принято решение выровнять положение на Восточном фронте контрнаступлением с Ковельского направления, для чего Германия 11 июня начала переброску своих дивизий на восток с Итальянского фронта. При этом генералу фон Линзингену вновь передали в подчинение 4-ю австро-венгерскую армию, в командовании которой эрцгерцога Иосифа Фердинанда сменил генерал Карл Терштянски фон Надас.

Луцк

После неожиданно большого успеха первой атаки русские фактически начали смещать центр тяжести своего численного превосходства на юг. Их транспорты непрерывно подвозили войска для продолжения наступления в зоне ответственности Австро-Венгрии. В результате ими было сформировано несколько ударных группировок – для нанесения удара по Ковелю с востока и юго-востока, по Лембергу с трех концентрически сходящихся направлений и к югу от Днестра. Тем не менее австро-венгерское Главное командование никак не хотело осознать тот факт, что наступление на Италию следует полностью остановить. Приказ об этом, похоронивший гордые надежды австрийцев, был издан только 18 июня. Теперь Восточный фронт стал общей заботой.

Контратака, предпринятая на Ковельском направлении в конце июня, хотя и несколько ослабила натиск русских к западу от Луцка, но все же захлебнулась. Инициатива снова перешла к русским, и в начале июля они форсировали Стырь у излучины реки к северо-западу от Ровно, а затем прорвали нашу оборону у реки Стоход. При этом германское Верховное командование высказалось против добровольного оставления позиций. Однако противник принудил это сделать, что стоило больших жертв.

Тем не менее русским не удалось продвинуться дальше через Стоход к Ковелю. Фронт держался, хотя то здесь, то там и колебался. При этом ошибкой русского командования явилось то, что оно бросало в бой свои войска в местах наибольшего сопротивления, то есть на Ковельском направлении, где у нас имелась надежная оборона, тогда как продвижение на Лемберг к западу от реки Стырь гарантировало бы ему успех.

Наступление на Лемберг осуществлялось с трех сторон – западнее реки Стырь, вдоль железной дороги, шедшей на Броды, и севернее железной дороги на Тарнополь. При этом, как уже отмечалось, наиболее перспективное направление удара, а именно к западу от реки Стырь, войсками для его развития после первоначального успеха в должной мере обеспечено не было. Поэтому на реке Золотая Липа оно захлебнулось. Русским же частям, наступавшим по обе стороны железной дороги, шедшей на Броды, к концу июля удалось оттеснить соединения 1-й и 4-й австро-венгерских армий на запад, заставив их оставить Броды. А севернее Тернопольской железной дороги русские в начале августа форсировали верховья реки Серет. В результате немецким войскам пришлось помогать австрийцам в обороне Лемберга.

В центре фронта Южная армия продолжала удерживать позиции. Правда, для того, чтобы не утратить контакта с соседями, она вынуждена была отвести назад свои фланги, противостоя как выпирающий на восток бастион напору русских. При этом ее солдаты и командиры демонстрировали высочайшую боевую выучку. Однако, в конце концов, и она была вынуждена оставить свои позиции и отойти по собственной инициативе за реку Золотая Липа.

К югу от Днестра отступавшие на запад части 7-й армии все больше и больше теряли боевой дух. И хотя контрудар немецких войск на северном фланге в направлении населенного пункта Обертин и увенчался успехом, изменить в целом ситуацию он не смог. Позиции позади реки Быстрица-Солотвинская и западнее Станислава пришлось оставить из-за возникшей угрозы окружения вследствие выхода неприятеля во фланг и тыл стойко оборонявшимся войскам. А это поставило под серьезную угрозу ценный Бориславский нефтяной район.

Однако и здесь русские совершили ошибку, прекратив натиск на наиболее слабо обороняющиеся части. Вместо этого они развернули наступление против самых стойких войск фронта, перебросив силы через Днестр на север и атаковав Южную армию.

Соединения 7-й армии, двигавшиеся на юго-запад и юг через Прут, отступили к Карпатам. Русские же колебались в принятии решения относительно того, где сосредоточить основные силы в осуществлении преследования. При этом поначалу казалось, что они просто желали обезопасить себя со стороны Карпат и избежать нашего удара по Станиславу. Но постепенно давление на войска в Карпатах стало настолько сильным, а угроза вторжения в Венгрию и последующего удара по Румынии столь обострилась, что немецкие и австро-венгерские подкрепления пришлось использовать для проведения контратак. В ходе них они прочно овладели карпатскими перевалами и принудили русских, в свою очередь, также перебросить часть сил в горы, чем облегчили положение наших фронтовых частей около Станислава.

Кроме вышеуказанных и описанных в общих чертах успехов, русский прорыв не сыграл значительной роли в судьбах войны. Ни к Ковелю, ни к Лембергу русским пробиться не удалось. При этом следует отметить, что наша оборона оказалась на высоте лишь потому, что для ее осуществления постепенно было переброшено около 20 немецких дивизий, хотя с 1 июля 1916 года на западе на французском театре военных действий и бушевала битва на Сомме. В результате силы Центральных держав оказались напряженными до предела. Хорошо еще, что накал русского натиска ослаб в нужный для нас момент. А вот румыны с помощью опоздали.

Необходимо также отметить, что жертвами русского наступления стали два военачальника: Иосиф Фердинанд и фон Пфлянцер-Балтин. Первый, правда, потерпел полное фиаско еще в 1915 году, но тоже в ходе боев под Луцком и Ровно. Что или кто его сдерживал, мне не известно.

Генерал же фон Пфлянцер-Балтин особым уважением в войсках вообще никогда не пользовался. Среди солдат широко бытовало мнение о нем как о нервозном командире, часто срывающемся на крик и вечно отдающем приказы на ненужные передвижения. Для него были характерны решения по необоснованному раздроблению частей на небольшие подразделения, часто состоявшие из людей, говоривших на разных языках. В результате сосед не понимал соседа, а управление боем требовало больше языковых, чем военных знаний. Не случайно солдатская присказка «Чтоб ты вошел в резерв Пфлянцер-Бальтина» звучала как проклятие. При этом в войсках нередко с большим пренебрежением обсуждалась его вечная манера не санкционированного непосредственного и порой вредного вмешательства в управление войсками на фронте.

Различные предложения германского Верховного командования о замене генерала более спокойным и целеустремленным командующим понимания в австро-венгерском Генеральном штабе не нашли. Там он пользовался большим уважением благодаря организации обороны в Карпатах и наступления весной 1915 года. Однако с тех пор ситуация сильно изменилась. На месте незначительных боевых столкновений на южном фланге возник вполне самостоятельный фронт, а из небольших частей выросла крупная армия. В результате другими стали обязанности командования, а также перестали отражать действительность прежние суждения.

После неудач 7-й армии в июне 1916 года германское Верховное командование возобновило свои предложения, но вначале добилось только того, чтобы начальник штаба армий, действовавших под Горлицей и в Сербии, генерал фон Сект был назначен в 7-ю армию в том же качестве. За генерала же фон Пфлянцер-Балтина австро-венгерское Главное командование продолжало цепляться. Только тогда, когда положение дел на фронте стало становиться все более угрожающим, а германское Верховное командование не согласилось и дальше доверять руководству фон Пфлянцер-Балтина немецкие части, левая часть Станиславского фронта была преобразована в 3-ю армию под командованием генерала Кевесса фон Кевессгаза. Задачи же 7-й армии под командованием генерала фон Пфлянцер-Балтина ограничили обороной Карпат. Позже командование этим фронтом передали генералу Гюнтеру фон Кирхбаху.

Однако июньские события на фронте говорили не в пользу этих двух генералов – ни на каком другом участке фронта оборона не просела так сильно, как на тех, которые находились под их командованием. И только доскональное знание обстановки и фронтовых командиров позволило германскому Верховному командованию принять своевременные меры и не допустить разгрома.

Здесь нельзя не отметить, что изменения положения дел на Восточном фронте весьма серьезно влияли на взаимоотношения обоих Генеральных штабов. В частности, они заметно пострадали, когда австро-венгерское Главное командование не удосужилось проинформировать в деталях германское Верховное командование, в какой степени оно ослабит Восточный фронт для обеспечения наступления на Италию, но зато подбросило приказы о переброске войск и артиллерии с востока в Тироль русскому командованию, чтобы его не спровоцировать.

Тем не менее утверждать, что эти перемещения войск после нарушения единого подхода в проведении операций больше германского Верховного командования не касались, нельзя. Оно всегда приходило австрийцам на помощь в случае неудачного наступления или прорыва обороны. А вот говорить о том, что немцы рассчитывали на помощь австро-венгерских войск при существовавшем соотношении сил, – значит совершать большую ошибку.

Вполне понятно, что Верховное командование не сразу отказалось от своих собственных начинаний для того, чтобы по первому зову о помощи снова направить войска в Галицию. Только после того, как стало известно, что за двенадцать дней 4-я австро-венгерская армия потеряла 54 процента, а 7-я армия даже 57 процентов от списочного состава, и когда поступили сообщения о том, что их дальнейшее сопротивление практически невозможно, а также что русские обрушили на союзников все свои силы, серьезность сложившегося положения и необходимость оказания всесторонней военной помощи австрийцам германским командованием были полностью осознаны.

Конечно, находившаяся на востоке немецкая группировка войск при единообразном наступлении, несомненно, изменила бы ситуацию в нашу пользу. Но принятию столь очевидного решения мешало осознание того факта, что скоротечность разворачивавшихся событий на фронте не предоставляла времени для спокойного выдвижения войск и на подготовку стратегически эффективного наступления. Ковель, Лемберг, нефтеносный район и Венгрия находились столь близко от линии фронта, а потребность в подкреплениях на отдельных его участках росла так быстро, что оставалось только оказывать наиболее быструю, можно даже сказать, жесткую тактическая помощь. В результате трещавший повсюду по швам фронт поглощал одну дивизию за другой, а различные планы по принятию мер более действенного противодействия становились неосуществимыми.

В этом плане характерной является история 12-й австро-венгерской армии. Ее штаб сформировался в начале июля в тылу Станиславского фронта в населенном пункте Ходоров. Причем командующим стал будущий император Австро-Венгрии Карл I, чье командование корпусом в Италии закончилось. Теперь же ему во главе армии предстояло помочь одержать победу на Восточном фронте. В его задачу входило осуществление охвата южного фланга русских с выходом им в тыл в ходе наступления из Юго-Восточной Галиции на Буковину и демонстрация румынам своего превосходства над противником. Начальником штаба у него был генерал фон Сект, чьим ближайшим помощником являлся полковник фон Вальдштеттен.

Однако эта армия так и не достигла намеченных масштабов – предназначавшиеся для нее части находились на других участках фронта, где и оставались из-за происходивших событий. В результате штаб армии в Ходорове мог вступить в свои полномочия только тогда, когда на него было бы возложено командование всем южным флангом (Южной, 3-й и 7-й армиями). В то же время неопределенность ситуации на фронте очень сильно препятствовала принятию столь важного решения, и поэтому положение смогла спасти только, без сомнения, мощная группировка немецких войск, хотя она и не повернула колесо удачи в свою сторону.

Фон Гетцендорф считал, что сил для отпора русским достаточно, поскольку от 40 до 41 неприятельским дивизиям противостояло 38 с половиной австро-венгерских. Однако данное обоснование являлось не совсем верным, так как способность к сопротивлению на фронте не сводилась лишь к простому соотношению количества дивизий. На востоке неприятель превосходил нас более чем вдвое. Уравновешивание же достигалось за счет качества наших войск, оснащенных большим количеством артиллерии и имевших более хорошо подготовленных командиров.

Ослабление же австро-венгерской части Восточного фронта в интересах наступления на Италию не ограничилось лишь отводом полноценных дивизий и многочисленных отдельных батальонов. Была сокращена численность артиллерии, особенно тяжелой, а также подготовленных резервов и запасов боеприпасов. Ведь Италия имела приоритет в подборе военных кадров, их материальном оснащении и надежности. Зато из дивизий, оставшихся на востоке, далеко не каждая имела столь же большую боевую ценность. К тому же стало не хватать артиллерии и резервов.

В результате, в то время как превосходные тяжелые орудия австрийцев обеспечивали им триумф в Тироле, превосходящая по численности русская артиллерия разносила в клочья их окопы на Восточном фронте. И если личный состав русских дивизий в количественном отношении удваивался и даже утраивался, то австро-венгерские дивизии обескровливались за несколько дней боев, а их боеспособность снижалась до уровня слабых полков. Другими словами, не хватало как раз тех факторов, которые должны были обеспечить равновесие в противоборстве чисел. Но фон Гетцендорф этого не видел или не хотел замечать, что в условиях охватившего австрийскую армию «страха перед русскими» было удивительно и только доказывало, насколько близко к сердцу он принимал наступление на Италию.

Между тем взгляды в австро-венгерском Главном командовании на возможности оказания сопротивления на востоке сильно разнились. В частности, сотрудники, отвечавшие за итальянский театр военных действий, толковали любые обеспокоенности по этому поводу как «боязнь привидений», тогда как так называемая «русская группа», то есть настоящие эксперты, предупреждали о перспективах возникновения больших неприятностей.

Поэтому стали проводить опросы командиров на передовой. Но их ответы вселяли оптимизм. Ведь подобные опросы, как правило, создают только соучастников в отстаивании того или иного мнения без несения за это какой-либо личной ответственности. Кроме того, обстановка на фронте менялась настолько быстро, что уже на следующий день после опроса ответы ей не соответствовали. К тому же было трудно предположить, что Антанта оставит своего итальянского союзника без поддержки в его ожидаемом бедственном положении. А ее контрмеры включали в первую очередь наступление русских против Австро-Венгрии.

Между тем фон Гетцендорф всем сердцем поддерживал наступление из Тироля. Слова об его одобрении приходились ему по душе, чего нельзя было сказать о высказываниях, содержавших какие-либо опасения. Он буквально жаждал атаковать Италию и отбрасывал все, что могло этому помешать. Отсюда и скрытность в подготовке наступления. Однако было бы неправильно возлагать ответственность за поражение под Луцком исключительно на него одного. Главная вина за это лежит на разногласиях между обоими начальниками Генеральных штабов, причины возникновения которых описаны в предыдущей главе. Именно эти разногласия привели к распылению сил и отсутствию совместно проведенных операций с учетом обстановки на всех фронтах.

К тому же события в Тироле и на Восточном фронте имели для фон Гетцендорфа и личные последствия, ударив по его положению и репутации. Началась резкая явно направленная против него и высшего армейского командования критика.

«Зло, за редким исключением, коренится в руководстве» – таков был лейтмотив резких нападок в венгерском парламенте. Задумались и в Вене. Не случайно министр иностранных дел внезапно обнаружил столь живой интерес к военным вопросам, что его сомнения и опасения отчетливо читались между строк. Теми же вопросами занялся также Совет министров, который стал требовать унификации командования на Восточном фронте. А в окружении главнокомандующего стало распространяться недовольство начальником Генерального штаба, большая самостоятельность которого в свете последних событий начала казаться неоправданной. Свое отношение к фон Гетцендорфу изменил также император, в результате чего из военной канцелярии в Цешин был направлен первый «Квестенберг»[36].

К этой критике фон Гетцендорфа как военачальника добавилось и осуждение его поведения в личном плане. Дело заключалось в том, что он женился во второй раз и позволил своей супруге Вирджинии фон Райнингхаус переехать в Цешин. Однако строго соблюдавшие церковные каноны круги считали брак с разведенной женщиной недействительным. Но самое главное заключалось в том, что очень многие стали придерживаться мнения, что подобные семейные отношения отвлекали начальника Генерального штаба от исполнения им своих служебных обязанностей.

Как говорится, положение обязывает. И все же во времена, когда Марс правит во всех областях и так или иначе ставит каждого человека перед необходимостью принесения личных жертв, Главному командованию надлежало воспользоваться своим особым правом. Конечно, брак как таковой, как сугубо личное дело, находится вне всякой критики, но его привнесения в жизнь гарнизона ставки следовало избегать. Причем в данном случае вопрос о том, был ли нанесен ущерб служебным интересам в результате этого или нет, не имеет решающего значения. А вот то, что Главное командование вообще дало возможность людям высказаться по данному вопросу, да еще с язвительными замечаниями, и выставить свой престиж, который в остальном так тщательно охранялся, на посмешище, явилось делом весьма пагубным.

Лично мне не доводилось наблюдать что-либо из того, о чем толковали сознательно или бессознательно распространявшиеся сплетни относительно ставки в Цешине, и поэтому могу назвать большинство связанных с этим историй явной ложью. Однако я, особенно в интересах Главного командования, искренне сожалею о решении, которое позволило офицерским дамам оставаться в Цешине, поскольку всегда считал неловкой ситуацию, когда служебные вопросы приходилось решать в семейном кругу.

Фон Гетцендорф прекрасно понимал, что сидит в седле уже не так прочно, как раньше. Он также видел, что управление войсками на фронте во многих случаях серьезности положения не соответствовало, и поэтому давал всем командирам возможность «осознать всю полноту ответственности за легкомысленное ведение боевых действий». При этом фон Гетцендорф не переставал утверждать, что поражение потерпели те воинские части, которые утратили необходимые «моральные качества, волю к победе и чувство долга, дав тем самым противнику возможность проявить стойкость в бою». У него не было сомнений в том, что позиции на Восточном фронте удавалось удерживать только благодаря немецкой военной помощи и за счет Западного фронта.

В подобных условиях, в конце концов, пришлось пойти на такой маневр, когда в пределах одного участка фронта находившееся в резерве соединение начинало играть роль своеобразной «пожарной команды», постоянно используясь там, где образовывался прорыв, и возвращаясь в тыл на свои прежние позиции после исправления положения. Но в долгосрочной перспективе такую «противопожарную» деятельность возложить на одни лишь немецкие войска было невозможно. Требовалось создать на общем фронте такую обстановку, которая сама по себе уменьшила бы опасность возникновения прорыва.

При этом Главное командование, учитывая большую глубину австро-венгерских войск, видело наиболее верный подход в решении данного вопроса в объединении управления и в использовании немецких частей, а также командиров на всех участках протяженного фронта. Но прежде, чем достичь этого, требовалось преодолеть очень значительные препятствия, что предполагало постепенное движение к поставленной цели.

Борьба вокруг должности главнокомандующего

Лето 1916 года

В июне 1916 года от германского Верховного командования поступило предложение о назначении фон Макензена главнокомандующим войсками австро-венгерского Юго-Восточного фронта. При этом Главное командование в Цешине кандидатуру генерал-фельдмаршала не отклонило, выдвинув, правда, условие, чтобы ему подчинили только обе армии правого фланга (фон Пфлянцер-Балтина и фон Ботмера), усилив их немецкими частями. Однако германское Верховное командование с подобным половинчатым решением не согласилось, мотивировав это тем, что для столь ограниченного применения отзывать фельдмаршала из Балкан не имеет смысла.

Вскоре немцы повторили свое предложение. И на этот раз фон Гетцендорф был готов с ним согласиться, но со своей стороны вновь потребовал определенных гарантий в виде немецких подкреплений. На это фон Фалькенхайн ответил, что «не может допустить, чтобы назначение фон Макензена было обусловлено выполнением каких-либо условий». В результате дальнейшие переговоры по данному вопросу прекратились.

В начале июля со стороны Германии было подано ходатайство о передаче под командование фон Линзингена немецкого Северо-Восточного фронта. Однако австро-венгерское Главное командование его отклонило, обосновав это тем, что в условиях напряженной обстановки рассмотрение вопросов о перестановке командующих является бессмысленным, так как общая цель может быть достигнута только путем развертывания соответствующего количества войск. Кроме того, австрийцы подчеркнули, что фон Линзинген гораздо лучше знает обстановку к югу, чем к северу от болотистой зоны и поэтому должен подчиняться находившемуся к югу от вышеназванной зоны германскому Верховному командованию, а не располагавшемуся к северу от нее австро-венгерскому Главному командованию. Такое обоснование являлось верным, и предложение было снято.

Вслед за этим последовало предложение Германии передать фельдмаршалу фон Гинденбургу верховное командование армиями фон Линзингена, фон Бем-Эрмоли и фон Ботмера между Припятью и Днестром, штаб которого стал бы согласовывать свои действия с Верховным командованием. При этом и немецкий, и австро-венгерский Генеральные штабы могли бы пользоваться советами фон Гинденбурга при проведении операций на всем Восточном фронте. Тогда фон Гетцендорф, не преминув подчеркнуть, что Бог всегда будет на стороне более сильных батальонов, с этим предложением согласился и заручился одобрением своего императора.

Сам же фон Гинденбург с таким решением добровольно согласиться не хотел, но готов был подчиниться приказу своего Верховного главнокомандующего.

Объяснить такое в конечном итоге странное предложение не так-то просто. Например, фон Фалькенхайн указывал на «превосходящую военную мощь Гинденбурга», подчеркивая «очарование, окружающее его имя». По его мнению, такие моральные ценности нельзя было не использовать. А то, что для этих целей фельдмаршалу пришлось бы ограничить круг решаемых им задач, да еще за пределами зоны немецкой ответственности, фон Фалькенхайна не волновало. А ведь большинство немецкого народа желало видеть победителя в битве при Танненберге на руководящем посту и его использование в качестве командира группы войск в Галиции вряд ли одобрило бы. Поэтому не исключено, что такие меры были продиктованы личными соображениями и являлись сознательной попыткой принижения его значимости.

Хорошо, что этот план так и остался на бумаге и был заменен на предложение назначить фельдмаршала фон Гинденбурга главнокомандующим всего Восточного фронта. При этом предполагалось, что германское Верховное командование останется для него вышестоящей инстанцией, которая, в свою очередь, не станет отдавать каких-либо решающих указаний без согласования с австро-венгерским Главным командованием.

Это предложение было обсуждено на состоявшемся 26 июля совещании двух начальников Генеральных штабов. Фон Гетцендорф отверг его из-за несогласия с кандидатурой. К тому же, по его мнению, прежний способ управления через два армейских командования себя полностью оправдал. При всем уважении к фон Гинденбургу, его назначение, по его мнению, было бы расценено в австро-венгерской армии как установление германского верховенства и вместо ожидаемого энтузиазма вызвало бы дискомфорт и недовольство. Как подчеркнул фон Гетцендорф, против этого выступили бы прежде всего славянские народы, которые со все возрастающей пагубной силой начали бы утверждать, что ведущаяся война является войной между славянством и немцами. Лично он ничего против фон Гинденбурга не имеет, но как начальник австро-венгерского Генерального штаба обязан решительно отстаивать престиж монархии, армии и Главного командования.

Подобная позиция лишний раз показывает, какие страсти разгорелись тогда вокруг вопроса о назначении общего для всех главнокомандующего. Вместо того чтобы вести ясные и открытые переговоры по столь важной проблеме, делалась попытка найти обходные пути ее решения. Ведь назначение фон Гинденбурга общим главнокомандующим неизбежно привело бы к фактической ликвидации австровенгерского Главного командования в Цешине, поскольку при едином Верховном командовании в прежнем своем качестве оно стало бы ненужным. Для Восточного фронта штаб в Цешине превратился бы в совещательный орган, а принятие всех решений было бы возложено на фон Гинденбурга. При понимании этого не составит труда догадаться, почему фон Гетцендорф побудил своего императора отклонить данное предложение.

Зато непонятными и в высшей степени удивительными являлись высказываемые австрийцами возражения. Они усматривали в возможной немецкой «гегемонии на Восточном фронте» опасность того, что Германская империя станет использовать захваченные русские территории в качестве ценного объекта торгов в ходе мирных переговоров даже в том случае, если австро-венгерские земли из-за плохо организованной обороны попадут в руки России.

Подобные подозрения ни на чем не основывались. Напротив, немецкие войска неоднократно очищали Галицию от противника и защищали Венгрию. Поэтому и в будущем было совершенно немыслимо ожидать от них иную позицию.

Еще более странным являлось утверждение о том, что Германия, как и в случае с Италией, не объявит войну Румынии, если последняя нанесет удар по монархии. Тогда Австро-Венгрия якобы останется без поддержки и не сможет свободно распоряжаться даже своими собственными войсками. Дело доходило даже до предположений о том, что в случае неблагоприятного исхода войны Германия начнет использовать свою «гегемонию» для покупки более выгодных условий, а также позволит без ущерба для себя действовать против Австро-Венгрии не только Италии и Румынии, но и России.

Насколько же могут заблуждаться даже умные люди!

А ведь фон Гетцендорф знал, почему Германия не объявила войну Италии. В отношении же Румынии Германия никогда не хотела оставаться простым наблюдателем. И тем более совершенно надуманным являлось предположение о том, что при определенных обстоятельствах Дунайская монархия падет. Гораздо правильнее было бы утверждать обратное.

Подобное предположение создавало весьма неприятное впечатление еще и потому, что оно было связано с попытками во что бы то ни стало похоронить предложение, угрожавшее существованию Главного командования. А вот император Франц Иосиф мыслил тогда гораздо шире и свободнее, чем его начальник Генерального штаба, наказав ему ставить благополучие общего дела превыше всякого престижа.

Осознание того, что соглашения с австро-венгерским Главным командованием по вопросу о назначении общего главнокомандующего достичь не удается, в конечном итоге привело к пониманию необходимости его решения путем быстрейшего достижения соглашения между двумя императорами. Однако такой шаг мог повлечь за собой отстранение фон Гетцендорфа от должности или его добровольную отставку. Поэтому исходя из этого соображения их встреча была отложена. Ведь находившуюся и без того в довольно тяжелом положении союзную армию не следовало подвергать новым потрясениям из-за ухода ее начальника Генерального штаба.

Тем не менее при всем уважении к фон Гетцендорфу вопрос о командовании все же должен был быть решен. И разрешить его взялся император Германии Вильгельм II. В конечном итоге в ставке германского Верховного командования состоялось совещание, на котором присутствовали эрцгерцог Фридрих, фон Гетцендорф и фон Гинденбург, где и было достигнуто соответствующее соглашение. Согласно ему с 28 июля верховное командование на Северо-Восточном фронте, включая 2-ю австро-венгерскую армию Бем-Эрмоли, возлагалось на фон Гинденбурга. Он подчинялся германскому Верховному командованию, которое в отношении района к югу от Припяти согласовывало свои решения с Главным командованием Австро-Венгрии. Армии же южного фланга были сведены в «группу армий эрцгерцога наследника престола»[37].

Конечно, никто не поверит, что ситуацию на Востоке могло изменить одно только имя Гинденбурга. Однако всем понятно, что фельдмаршал, взяв на себя ответственность за командование, в корне изменил ситуацию на всем фронте за счет ликвидации трудоемких процессов передачи приказов по двум армейским каналам и исключения влияния личностного фактора на принятие решений. Теперь на своем фронте он мог поддерживать надлежащий порядок. А кроме того, с его вступлением в должность началась систематическая переброска немецких частей на фронт союзников и широкий обмен офицерами. Армии смогли ближе познакомиться друг с другом и получить представление об имевшихся у них особенностях. В результате у них возрос взаимный интерес, а все это, не считая отдельных неудач и срывов, заметно способствовало общему делу.

Не случайно очень многие как старые, так и молодые австро-венгерские офицеры откровенно говорили мне, что они давно мечтали вместе выступать с немецкими войсками и воевать под немецким командованием, а почерпнутый в этом плане опыт никаких разочарований с собой не принес. На австрийском же солдатском жаргоне прибывавшие на фронт немецкие части вообще назывались «корсетными пластинами жесткости». И хотя это название может показаться не совсем удачным, оно точно отражало истинное положение вещей.

Однако урегулирование командных отношений на Восточном фронте явилось тем не менее лишь частичным решением. Вопрос о едином главнокомандующем по-прежнему оставался нерешенным. В то же время стремление к его урегулированию стало исходить из совершенно разных источников. Так, Энвер-паша[38] и король Болгарии внесли предложение, чтобы верховное командование принял на себя германский император. Того же, причем совершенно независимо от этого, добивались и многие офицеры из окружения австро-венгерского Верховного главнокомандующего[39]. Ведь все были убеждены, что в столь ответственный момент настоятельно необходимо объединение всех сил и что личные особые пожелания приниматься во внимание больше не должны. Поэтому в случае необходимости данный вопрос мог быть решен и без фон Гетцендорфа.

Так уж случилось, что меня вызвали в Пщину, где поручили заняться вопросом, который я и сам там хотел инициировать.

Эрцгерцог Фридрих согласился с тем, чтобы общим Верховным главнокомандующим стал император Германии. Но при этом по нему ясно было видно, насколько сильно его беспокоило сопротивление начальника Генерального штаба. Поэтому он и попросил меня лично представить данное предложение фон Гетцендорфу. Однако тот категорически отклонил его и в тот же день направил телеграмму с просьбой освободить его от занимаемой должности.

Между тем предложение, против которого столь решительно выступил фон Гетцендорф, сводилось к следующему: германский император возьмет на себя «единое руководство общими вопросами ведения войны», а организация реализации его решений будет возложена на начальника немецкого Генерального штаба. При этом самостоятельность армейских командований затрагивалась только в той мере, в какой это было абсолютно необходимо. Достигнутое же ранее взаимопонимание должно было превратиться в постоянный фактор. Но если приказ будет отдан, то его надлежало выполнять при любых обстоятельствах.

Однако фон Гетцендорф не видел в этом решении гарантий для достижения общего успеха и достаточной защиты военных интересов монархии. По его мнению, поскольку Германия по-прежнему не находилась в состоянии войны с Италией, то австро-венгерскому Главному командованию, вероятно, очень скоро пришлось бы выбирать между обязанностью подчиняться императору Вильгельму и верноподданническим долгом перед императором Францем Иосифом. В случае же возникновения внутренних противоречий между двумя государствами неизбежным стало бы сознательное невыполнение отданных приказов. Причем возражения тогда были бы бесполезны или высказывались бы уже слишком поздно. Поэтому, как считал фон Гетцендорф, для сохранения Австро-Венгрией своего положения великой державы и будущей независимости вышеупомянутое предложение Германии следовало отклонить.

Эти контраргументы за громкими словами скрывали простое нежелание пойти навстречу немецкому предложению. Ведь фон Гетцендорф прекрасно знал, что Германия была готова объявить войну Италии, если того потребовали бы военные обстоятельства. Он понимал, что Австро-Венгрия чуть было не лишилась статуса великой державы и только с помощью немецкого оружия смогла избежать смертельного удара. У него не было ни малейших доказательств того, что германский император совершит безрассудный поступок и пренебрежет австрийскими интересами. В тот момент он боролся уже не за свою страну, а только за собственное влияние.

Между тем император Франц Иосиф отклонил просьбу своего начальника Генерального штаба об отставке и приказал ему продолжить переговоры, выдвинув встречное предложение, которое «защищало бы его суверенные права, достоинство Вооруженных сил и круг задач, решаемых армейским Главным командованием».

Существенная заслуга в решении данного вопроса принадлежала проницательному и опытному генерал-адъютанту и начальнику военной канцелярии генерал-полковнику барону фон Больфрасу. Ему, как старому кадровому австровенгерскому офицеру и свидетелю лучших времен своей армии, возможно, было нелегко смириться с прусским превосходством, но любовь к отечеству и убежденность в том, что таким образом он наилучшим образом послужит своему императору и народу, заставили его отбросить соображения престижа.

Конечно, сделанное встречное предложение не совсем соответствовало ожиданиям, ведь оно требовало обязательного согласования при принятии основных решений, определении необходимых войск для их осуществления и при назначении главнокомандующего в случае проведения совместных операций.

При этом каждое из армейских командований могло внести предложения, которые затем подлежали обсуждению под председательством главнокомандующего. Указания же по проведению совместных операций должны были исходить от того начальника Генерального штаба, на которого возлагалось командование войсками. А вот вопросы, связанные с железной дорогой и снабжением, оставались в особом ведении. Кроме того, каждое армейское командование получало право на переброску своих воинских частей на другой театр военных действий, если того требовали интересы обеспечения обороны. Если же согласия по основополагающим решениям, численности привлекаемых к операции войск и выбору командующего достигнуть не удастся, то Германия и Австро-Венгрия будут вправе принимать соответствующие решения в одностороннем порядке.

В результате вместо единого Верховного командования получался некий военный совет. Можно было обо всем договориться, но в конечном итоге каждый мог делать то, что он хочет. Вот к чему сводился смысл выдвинутого австрийцами контрпредложения!

Между тем еще до того, как на это встречное предложение был дан ответ, фон Фалькенхайн уступил место фельдмаршалу фон Гинденбургу, и фон Гетцендорф облегченно вздохнул, посчитав, что вопрос о едином главнокомандующем снят. Но на деле все вышло совсем по-другому.

Недолго пробыв на должности, главнокомандующий войсками на Восточном фронте фон Гинденбург и его заместитель фон Людендорф 2 сентября вновь подняли вопрос об осуществлении верховного командования Германией, внеся новое предложение, текст которого сводился к следующему: Верховным главнокомандующим союзными войсками является германский император. При этом суверенные права союзников в отношении их собственных вооруженных сил не затрагиваются. Верховное командование Германии распространяется на совместные и соответствующие общей обстановке операции, проводимые по общему замыслу и с единой целью, а также на привлекаемые для этого войска и регулирование в них командных отношений.

Для осуществления верховного командования в распоряжение германского императора передаются национальные главные командования, мнения которых подлежат учету при принятии каждого определяющего дальнейшие действия решения. При этом обязательным условием является достижение полного взаимопонимания сторон. Все вытекающие из них распоряжения являются обязательными для исполнения.

Предложения могут исходить от любой стороны. Их обсуждение организует германское Верховное командование. Распоряжения же германского императора «для высшего военного руководства» передаются через начальника германского Генерального штаба сухопутных войск. При этом железные дороги и вопросы снабжения остаются в ведении союзников.

Главное армейское командование и министр иностранных дел Австро-Венгрии с такой версией согласились, и уже 6 сентября по поручению своих правителей фон Гинденбургом и фон Гетцендорфом было подписано соответствующее соглашение. А вскоре их примеру последовали Болгария и Турция. Германия же и Австро-Венгрия по инициативе фон Гетцендорфа дополнили договор следующим секретным положением.

Германский император берет на себя обязательство при планировании и осуществлении операций, равно как и во всех переговорах, касающихся ведения войны, руководствоваться принципом приравнивания обороны и защиты целостности Австро-Венгрии к защите Германской империи. Если Главное армейское командование сочтет для себя невозможным согласиться с предложениями Высшего военного командования, кайзер Вильгельм должен немедленно связаться с императором Францем Иосифом.

Это дополнение оставалось от других союзников в секрете с тем, чтобы с их стороны не высказывались аналогичные пожелания. Так на третьем году войны удалось наконец достигнуть того, что должно было являться основой всех боевых действий, – единого командования.

Румыния

Август – декабрь 1916 года

Румыния тоже имела свои «неотъемлемые» от нее территории. Из предназначавшихся для Австро-Венгрии земель она стремилась получить Трансильванию и Буковину, а от России отторгнуть Бессарабию. Причем Трансильвания являлась самой лакомой областью. Таким образом, в отличие от Италии, национальные устремления Румынии затрагивали части земель обеих групп противоборствовавших держав. Поэтому у нее не имелось никаких перспектив купить желаемое за счет объявления нейтралитета. Ведь ни одна из стран не была готова заплатить запрошенную цену только за один лишь ее нейтралитет. Только активное участие в войне на той или иной стороне могло обеспечить Румынии осуществление тех или иных ее территориальных притязаний.

В такой ситуации Румынию неизбежно тянуло к Антанте, так как только она могла отдать румынам Трансильванию. Ведь, как проповедовали за границей на все лады негерманоговорящие подданные Габсбургов, при неудачном исходе войны Дунайская монархия могла полностью распасться. А это давало возможность значительно расширить гарантируемое Антантой вознаграждение за участие Румынии в войне на ее стороне, и тогда Великая Румыния из мечты превратилась бы в реальность. Поэтому для румын победа Антанты являлась весьма желаемой.

После наших успехов в России летом 1915 года Румыния надеялась, что, выступив на нашей стороне, сама сможет захватить Бессарабию. Но тем не менее она сохранила нейтралитет, поскольку тогда у нее еще не было столь полной уверенности в превосходстве Центральных держав, чтобы похоронить надежды на победу Антанты и, следовательно, на приобретение Трансильвании.

В 1916 году победоносные действия русских на Восточном фронте, казалось, склонили чашу весов в пользу Антанты. Ведь с начала июня они с большим успехом вели бои в Галиции и Буковине. Германские же войска оказались настолько сильно задействованными на сдерживание России, что предпринять какие-либо действия против Румынии просто бы не смогли. В результате Трансильвания осталась практически без защиты, и, вероятно, ее можно было отторгнуть без особых потерь. Но всерьез румыны воевать не хотели. Не желали они сражаться и за Антанту.

Тем не менее увещевания посланников Антанты летом 1916 года в Бухаресте воспринимались весьма благосклонно. И если бы в Бухаресте поторопились с фактическим заключением соответствующего договора, то счета по нему, возможно, были бы оплачены. Но румыны, стремясь добиться легкого успеха, с этим излишне затянули.

К тому же Румыния нуждалась в боеприпасах и военной технике. Франция же хотела осуществить эти поставки, для чего соответствующие грузы сначала должны были транспортироваться в Архангельск, а уже оттуда следовать поездами через всю Россию. А такое не исключало возможности, что по недосмотру эшелоны с боеприпасами окажутся на российских перевалочных базах, и там груз затеряется. Поэтому до тех пор, пока Франция и Россия не дадут абсолютных гарантий по обеспечению регулярных поставок и беспрепятственному транзиту, румынский премьер-министр Ионел Брэтиану продвигаться дальше в переговорах не собирался.

Кроме того, Румыния испытывала серьезные опасения в отношении болгар, которые в связи с боевыми действиями на Балканах могли выдвинуть свои притязания. Она могла считать себя в некоторой степени огражденной от этого только в том случае, если Антанта в ходе наступления на Салоникском фронте настолько отвлечет болгарскую армию, что та в Добрудже[40] не сможет ничего предпринять.

Однако Англия изначально не была готова к осуществлению наступления под Салониками, считая необходимым предварительно усилить армию под командованием французского генерала Мориса Саррая войсками из Египта. Не хватало также тяжелой артиллерии.

К тому же англичане не забыли о своем поражении от турок при Кут-эль-Амаре и на полуострове Галлиполи, а неудача еще и при Салониках могла нанести английскому престижу слишком серьезный ущерб. Поэтому Англия не желала привязывать себя к какому-нибудь точному сроку начала наступления. Да и Италия не стремилась направить под Салоники больше войск, чем это было необходимо для обозначения своего присутствия. Однако Брэтиану не сдавался и продолжал упорно настаивать на том, чтобы генерал Саррай предпринял наступление до вступления в войну Румынии.

Тем не менее Антанта, прежде всего Россия, вынашивала планы по вторжению в Болгарию из Добруджи объединенных румыно-российских войск. Но Брэтиану был против этого, поскольку армия ему требовалась для грабительского набега на Трансильванию. Поэтому он рассчитывал при помощи русских ограничиться в отношении Болгарии оборонительными действиями и не допустить каких-либо провокаций.

Именно этим можно объяснить настойчивое стремление Брэтиану ограничиться объявлением войны только Австро-Венгрии или полным разрывом с ней всех отношений. Он постоянно отстаивал данное требование и заявлял лишь о готовности открыть русским пути через Добруджу и румынские порты для наступления на Болгарию. Территориальные же требования Румынии были согласованы очень быстро, так как они решались исключительно за счет Дунайской монархии. Возникали только разногласия по поводу выполнения гарантий со стороны Антанты.

Дело заключалось в том, что Брэтиану требовал, чтобы Антанта не шла на заключение мира до тех пор, пока не будут полностью удовлетворены румынские притязания. Антанта же считала, что румынская армия сама в состоянии завоевать желаемые территории. В конце концов, после долгих переговоров Румынии было гарантировано присоединение к ней даже тех областей, которые не будут захвачены силой оружия, если общий исход войны позволит это сделать.

Споры вызывало также последующее участие Румынии в мирных переговорах. Брэтиану требовал предоставления ей равных прав с великими державами, а Антанта на это идти не хотела. Но в конечном итоге Антанта согласилась с тем, чтобы Румыния получила это равноправие по всем вопросам мирного урегулирования, к обсуждению которых ее допустят.

В ходе переговоров Россия неоднократно теряла терпение и даже угрожала прекратить наступление в Галиции и Буковине, если Брэтиану наконец не возьмет на себя соответствующие обязательства. Под этим давлением объявление войны Австро-Венгрии было назначено на конец августа. При этом военная конвенция с Россией оговаривала российскую военную помощь в Добрудже, а румынскую – против южного фланга армии фон Пфлянцер-Балтина.

Переговоры с Румынией сопровождались также попыткой оторвать Болгарию от Центральных держав. В частности, предлагалось склонить болгарского короля Фердинанда I отречься от престола и покинуть страну, за что после окончательного разгрома Турции болгарам было обещано установление границы по городам Энос – Мидия. Причем наиболее заинтересованной в этих переговорах была Италия.

Однако Болгария осталась верна Центральным державам. Она самостоятельно провела наступление на Салоникском фронте и захватила населенный пункт Монастир в Македонии, что, очевидно, позволило Брэтиану полагать, что это, как и наступление армии генерала Саррая, уменьшило опасность для Добруджи. Во всяком случае, он без колебаний объявил в обговоренный срок войну Австро-Венгрии и вторгся в Трансильванию.

Между тем в Германии полностью не осознавали, насколько глубокой являлась национальная ненависть между румынами и мадьярами. В противном случае вряд ли немцам можно было бы надеяться на то, что румыны и мадьяры станут вместе сражаться плечом к плечу. Даже происходивший из немецкого дома Гогенцоллернов румынский король Кароль I не решился бы поставить свою страну перед подобным решением, за исключением такого положения, когда неизбежная победа Центральных держав не оставила бы ему другого выбора. В результате после успешного наступления в Сербии возникла идея поставить румын перед выбором и сыграть на опережение. Ведь в то время в Южной Венгрии на отдыхе располагались германские дивизии.

Однако эти задумки осуществить не удалось. В силу сложившихся обстоятельств на авансцену выдвинулись другие планы. При этом убежденность в том, что представитель дома Гогенцоллернов не позволит нанести Центральным державам удар в спину, способствовала снятию румынского вопроса с повестки дня.

В то же время представители Центральных держав в Бухаресте в своих оценках румынской позиции твердо уверены не были. Так, австро-венгерский дипломат граф Оттокар Чернин, скорее всего убежденный в том, что Румыния надолго нейтральной не останется и повернется лицом к предполагаемому победителю, сообщил тем не менее 25 августа, что никаких оснований для беспокойства пока не существует. В таком же оптимистичном ключе докладывал и германский посланник.

Однако австро-венгерское Главное армейское командование о состоянии дел в Румынии было осведомлено очень хорошо и не питало в отношении нее никаких иллюзий. И хотя оно прекрасно знало о мнении руководства страны о Румынии, как и о том, на чем оно основывалось, присоединяться к нему не спешило. А вот фон Фалькенхайн до самого последнего момента не верил в то, что Румыния выступит на стороне Антанты, и никакие даже самые достоверные донесения не могли убедить его в этом.

Когда 27 августа я сообщил ему по телефону об объявлении войны румынами, он сначала в это не поверил, и мне пришлось взять на себя ответственность за достоверность этой информации, прежде чем он согласился доложить об этом императору. Император тоже воспринял данное известие как гром среди ясного неба, поскольку в оценке состояния румынских дел целиком полагался на мнение фон Фалькенхайна.

После этого фельдмаршала фон Гинденбурга направили в Пщину для участия в совещании по оценке изменившейся обстановки. Фон Фалькенхайн же увидел в этом свидетельство пошатнувшегося к нему доверия и, сделав соответствующие выводы, заявил, что готов передать руководство Верховным командованием фон Гинденбургу и Людендорфу. Он на самом деле подал прошение о своей отставке, и когда фон Гинденбург прибыл в Пщину, то уже занимал пост начальника германского Полевого генерального штаба, а Людендорф, получивший звание генерала от инфантерии, стал его первым заместителем.

Конечно, мнения о его превосходительстве фон Фалькенхайне в будущем будут весьма различны. Однако никто не сможет оспорить его выдающиеся умственные способности и ярко выраженный полководческий талант. Вместе с тем кое у кого порой возникает мнение, будто бы фон Фалькенхайн воспринимал и рассматривал возражения других ведомств не с профессиональной точки зрения, а исходя из личных амбиций. А это привело к появлению утверждений о том, что он стремился добиться своего даже там, где по чисто техническим причинам был, бесспорно, не прав.

Однако не следует забывать, что назначение фон Фалькенхайна начальником Генерального штаба в свое время стало полной неожиданностью. Ему еще предстояло доказать, что выбор действительно пал на подходящего человека, и, судя по всему, стремление доказать правильность этого выбора стало делом его чести.

Под Горлицей союзники одержали победу, в которой заслуга немецких войск и германского командования была несомненной. Неоспоримой являлась также и заслуга обоих гГенеральных штабов в принятии соответствующего решения и организации победоносной операции. Причем кайзер Вильгельм II решительно признал роль в этом своего начальника Генерального штаба. Фон Гетцендорф же также не захотел оставаться в тени и склонил своего Верховного главнокомандующего подтвердить его права на эти заслуги.

В дальнейшем и на Востоке, и на Балканах фон Гетцендорф и фон Фалькенхайн всегда действовали рядом друг с другом. Причем оба с явным осознанием силы своего положения. При этом фон Гетцендорф с болезненным постоянством заботился о престиже своей страны, стремясь на самом деле обеспечить тем самым независимость своей персоны. Фон Фалькенхайн же был твердо убежден в превосходстве Германии и ее неоспоримом праве на лидерство в ведении войны. Поэтому со временем один стал воспринимать другого как ненужный балласт и тормоз в осуществлении необходимых решений, вследствие чего они начали мешать друг другу. Каждый из них сам по себе принялся искать путь к успеху – один через операции под Азиаго, а другой – под Верденом, но пересеклись эти пути в конечном итоге под Луцком.

При этом оба поступали неверно. Фон Гетцендорф выступал против самой четкой формы общности – единого немецкого Верховного командования, постоянно отстаивая суверенные права и ставя во главу угла престиж. Фон Фалькенхайн же, хотя и стремился к достижению правильной цели, уклонился от прямого ее решения и стал прибегать к помощи, которая была истолкована превратно.

Объявление войны Румынией повергло фон Фалькенхайна в шок, сломив его. И хотя это имело решающее значение в его отставке, не являлось единственной причиной. По мнению многих, фон Фалькенхайн взвалил на свои плечи слишком большую работу, делая лично чересчур многое. При этом он чрезмерно увлекался деталями, слишком активно занимаясь такими вещами, которые того не стоили и которые с успехом можно было поручить для решения подчиненным органам. А ведь даже предмет, способный переносить большую силу натяжения, не выдерживает постоянной перегрузки. К тому же если бы его в ставке и войсках поддерживали более решительно, то он, возможно, остался бы на своем посту. Но при сложившихся тогда обстоятельствах ему пришлось уступить место таким людям, каких обычно желают видеть на руководящих должностях. Однако то, что он сделал для отечества в трудную минуту, никогда не должно быть забыто.

После непродолжительного отдыха фон Фалькенхайн возглавил поход против Румынии в качестве командующего 9-й армией.

Для главного армейского командования в Цешине вступление в войну Румынии на стороне Антанты, как уже отмечалось, неожиданностью не стало. Тем не менее последствия этого оказались исключительно тяжелыми. Ведь несмотря на то, что всем было хорошо известно, насколько смехотворно малыми являлись имевшиеся силы для обороны Трансильвании[41] и насколько безнадежной была задача удержать эту территорию войском в 25 000 человек, когда противник в десять раз превосходил его по численности, соответствующих мер предпринято не было. В результате без помощи Германии Трансильвания оказалась потерянной.

Возможно, здесь будет уместно подчеркнуть, насколько исключительно сильно воспринималась Германия с чисто военной точки зрения ее союзником. Поэтому в большинстве случаев у Германии не оставалось иного выбора, как серьезно пересматривать свои планы и отказываться от предоставления заслуженного отдыха своим войскам, чтобы оказать союзнику помощь и предотвратить его неизбежное поражение.

Конечно, германская военная помощь в том объеме, в каком она была необходима, заранее не планировалась. К тому же в Германии не знали, насколько большой являлась надежда всех соседних с Дунайской монархией государств на ее полный крах и что эта надежда оказывалась более привлекательной, чем любое участие в победе Центральных держав. Немцы даже не подозревали, с какой ненавистью и энергией шла подготовка, отчасти в самой Австро-Венгрии, к этому краху, и не знали также, что военная помощь союзнику могла противостоять этой опасности только в том случае, если она привела бы к быстрой победе. Однако имевшихся сил даже в начале войны для этого оказалось недостаточно.

В Австро-Венгрии часто раздавались голоса, что союз с Германией втянул монархию в борьбу чуть ли не против всего мира и поэтому Германия просто обязана оказывать ей помощь там, где ее собственных сил не хватало.

Такое мнение являлось ошибочным, так как утверждение о ненависти целого мира ко всему немецкому было сказочкой, целенаправленно распространявшейся Антантой. И эта сказочка служила таким же средством борьбы, как ручные гранаты и ядовитые газы. Причем мы тоже в нее поверили и начали с немецкой тщательностью доказывать ее правоту, сознательно или неосознанно используя этот прием в отношении противника. А ведь Италия и Румыния вступили в войну не из-за ненависти ко всему немецкому. Ими двигал холодный расчет на внутреннюю слабость Дунайской монархии. И в конечном итоге на деле получилось так, что именно Австро-Венгрия настроила против нас Белград, Рим и Бухарест.

Ни в коем случае нельзя считать простым выполнением долга то, что немецкая армия постоянно оказывала своему союзнику помощь на всех фронтах. Это явилось следствием оказывавшегося на Германию давления и совершенных в Австро-Венгрии ошибок. Не случайно в составленной летом 1916 года памятной записке Главного армейского командования говорилось: «Недостаток собственных сил для ведения войны на три фронта против Румынии объясняется слабостью нашей армии из-за того, что мы на протяжении десятилетий пренебрегали ее укреплением. Особенно это относится к венгерскому правительству. Поэтому мы зависим от помощи Германии».

Между тем Германия была верна своему союзническому долгу и в трудные часы всегда спешила на помощь. В этой связи характерным является заявление германского Верховного командования, сделанное летом 1916 года, в котором подчеркивалось: «Позиция Германии может исходить только из того, что она считает себя находящейся в состоянии войны с Румынией».

Между тем при возникновении опасности Австро-Венгрия начинала безоговорочно признавать приверженность Германии союзническому долгу. Так, австрийское Главное армейское командование летом 1916 года отмечало: «Германия искренне и энергично стремится оказать нам помощь». Но как только беда отступала, то немедленно возобновлялась критика и начинали высказываться озабоченность по поводу возможности нанесения ущерба престижу и опасения в том, что Германия за свою военную помощь может выдвинуть нежелательные претензии.

Совещания армейских командований относительно того, что могло бы произойти в случае вступления в войну Румынии, продолжались до начала лета 1916 года. Причем их выводы постоянно менялись в связи с изменениями в общей обстановке. При этом точное количество войск, имевшихся в их распоряжении для действий против Румынии, никогда определить не удавалось. К тому же имевшиеся в Трансильвании и Северной Болгарии войска были нацелены на проведение совместных наступательных операций, что обеспечивало безопасность болгарской территории и в определенной степени вселяло уверенность в возможность недопущения румынского вторжения в Трансильванию. В конечном итоге в июле было достигнуто соглашение о том, что войскам Центральных держав надлежало выступить против румынского Северного фронта при том, что болгары своими главными силами переправятся через Дунай возле города Свиштов и двинутся на Бухарест, а вспомогательными силами для защиты фланга со стороны Добруджи выдвинутся в направлении Силистра – Тутракан. Чисто же оборонительная защита добруджийской границы, предложенная фон Гетцендорфом, начальником Генерального штаба Болгарии была сочтена недостаточной. Поэтому Австро-Венгрия предоставила в распоряжение болгар свою Дунайскую флотилию и переправочные средства, а Германия направила им в качестве подкрепления дивизию, а также артиллерию и другие боевые средства. Турция же обязалась предоставить в их распоряжение войска, располагавшиеся в Адрианополе[42].

Чем более критично складывалась обстановка на Русском фронте после прорыва под Луцком, тем меньше оставалось шансов на возможность хотя бы демонстративного наступления из Трансильвании. Становилось также все более очевидным, что обеспечить достаточную оборону не получится, если румыны нанесут удар еще до того, как положение на Востоке полностью стабилизируется.

В августе поступили сообщения о том, что Россия заверила румын в своей существенной поддержке Добруджи. Это означало, что в случае переброски основных болгарских сил через Дунай угроза для Болгарии возрастет. Кроме того, выяснилось, что необходимая болгарам для форсирования Дуная тяжелая артиллерия больше не могла быть им своевременно доставлена. Поэтому принявший на себя командование болгарскими войсками фельдмаршал фон Макензен посчитал, что подчиненные ему силы должны прорваться в Добруджу с тем, чтобы сначала прорвать гораздо более узкую заградительную линию Силистра – Черное море и только потом подготовить форсирование Дуная возле города Свиштов.

На это фон Гетцендорф возразил, что наступление на Добруджу вряд ли повлияет на ситуацию в Трансильвании, а вот болгары столкнутся с русско-сербскими войсками как агрессоры, чего они предпочли бы избежать. Однако фельдмаршал фон Гинденбург поддержал точку зрения фон Макензена, посчитав, что форсирование Дуная станет целесообразным только в том случае, если Центральные державы смогут вести наступательные операции не только в Трансильвании. Но в середине сентября об этом не могло быть и речи. В результате фон Макензен получил следующее указание: «Его превосходительство приказывает временно воздержаться от выполнения приказа о форсировании Дуная. Более важной задачей группы армий станет вторжение в Добруджу при обеспечении безопасности Дунайской линии с тем, чтобы оттянуть на себя силы противника, а затем разбить их».

Между тем определяющий пункт договора с Болгарией гласил: «Если Австро-Венгрия без какой-либо провокации со своей стороны подвергнется нападению со стороны государства, граничащего с Болгарией, последняя обязуется применить свои вооруженные силы против этого государства, как только поступит соответствующее требование». Причем при желании под словом «применить» можно было понимать также оборонительные действия по охране границ, которые привели бы к состоянию войны только в случае нападения румын или русских. При этом начальник болгарского Генерального штаба Константин Андонов Жостов реально желал, чтобы отношения с Румынией оставались в подвешенном состоянии как можно дольше, стремясь избежать военного столкновения с российскими войсками или, по крайней мере, в случае возникновения такового выставить русских в качестве нападающей стороны.

Между тем, как уже отмечалось, тогда велись всевозможные закулисные переговоры с Антантой, целью которых являлась нейтрализация Болгарии в противостоянии с Румынией. При этом создавалась видимость того, что представители властей в них никакого участия не принимали. Однако у Главного командования в Цешине по данному поводу все же возникли некоторые опасения, которые полностью отпали только после объявления войны Болгарией Румынии 1 сентября.

В Трансильвании же с середины августа стояла 1-я австро-венгерская армия под командованием генерала от инфантерии Артура Арца фон Штрауссенбурга, который впоследствии стал последним начальником Генерального штаба армии Австро-Венгрии. Ему, как проверенному военачальнику и уроженцу Трансильвании, доверили защищать свою родину, но при этом было совершенно ясно, что он не сможет решить поставленную перед ним задачу. Ведь подчиненных ему для этого сил было явно недостаточно – всего около 25 000 человек. Поэтому ему приказали отойти за реку Муреш, берега которой были подготовлены для обороны. Немецкое же предложение переподчинить 1-ю армию фельдмаршалу фон Макензену оказалось отклоненным, и вместо этого верховное командование войсками в Трансильвании распространили на командующего «группой армий эрцгерцога наследника престола».

В Добрудже вначале обстановка быстро изменилась в нашу пользу. 2 сентября мы перешли границу, а уже 5 сентября был взят Тутракан, 9 сентября – Силистра. Затем в течение длительного времени атаки сменялись обороной и наоборот. В начале же октября две румынские дивизии переправились через Дунай между городами Тутракан и Русе и вышли в тыл армии фон Макензена. Причем эта атака могла быть очень эффективной, но она была предпринята с недостаточными силами и закончилась сокрушительным поражением, когда на помощь фон Макензену прибыла австро-венгерская Дунайская флотилия.

В середине октября, после прибытия подкреплений наше наступление возобновилось. 23 октября была взята Констанца, а 25-го – Чернаводэ. Кроме того, было перерезано железнодорожное сообщение Бухареста с морем. От наступления же на Северную Добруджу решили отказаться, поскольку решение военных задач следовало искать в направлении Бухареста.

В Трансильвании же противника вначале остановить не удавалось. Поэтому оставалось непонятным, почему румыны, несмотря на свое превосходство, не действовали более решительно. Возможно, причиной этого послужили недостатки в организации снабжения и оснащении их воинских формирований.

Однако румыны все же добились следующего: по Венгрии прокатилась волна резких протестов, и враг пришел на ее священную землю. Население познало ужасы войны и в панике ударилось в бегство. Но транспортных средств не хватало, а для эвакуации гражданских лиц никаких мер не предпринималось. И во всем этом стали обвинять Главное армейское командование, которое якобы показало свою недееспособность. Но возмущение было направлено не по тому адресу. Ведь истинными виновниками являлись венгерские шовинисты, которые своей нетерпимостью по всем национальным вопросам превратили антагонизм с румынами в настоящее бедствие. При этом условия функционирования железных дорог были настолько ужасными, что организованная эвакуация населения превратилась в ценовой вопрос даже в глубоком тылу.

Между тем Главное командование еще в мирное время не раз поднимало вопрос о необходимости подготовки жителей к возможному вторжению Румынии и эвакуации населения из приграничных районов. Но все его инициативы политическими властями отвергались.

При этом не следовало забывать, что венгерская аграрная политика вызвала враждебность Сербии, стремление к мадьяризации – ненависть Румынии, а экономическая самоизоляция Венгрии – тяжелое положение Австрии, не говоря уже о грехах по невыполнению армейских требований. Причем Будапешт никогда не признавал своей вины и всегда возмущался, когда даже ему самому порой становились понятны последствия собственных упущений. Зато он блестяще справлялся с задачей по внушению плохо осведомленным о некоторых фактах немцам убеждения, что вся вина лежит на Вене. Это являлось у него системой, но общему делу оно не служило.

Тем временем немецкие и австро-венгерские войска устремились в Трансильванию, имея перед собой двойную задачу – устранить угрозу южному флангу фронта со стороны русских и отбросить наступавшего через южную границу Трансильвании противника назад за горы. Однако очень скоро выяснилось, что для наступательного решения первой задачи боеспособность отдельных соединений 1-й армии была недостаточной. Поэтому сначала на трансильванском Восточном фронте велись в основном оборонительные действия по отражению наступления в южном направлении. При этом Восточным фронтом командовал генерал Артур Арц фон Штрауссенбург, а на юге командование 9-й армией взял на себя фон Фалькенхайн. Причем ближайшей целью наступления являлся противник южнее города Германштадт[43].

Для защиты от нападения со стороны населенного пункта Петрошани и для отвлечения внимания румынского командования в ходе подготовки полномасштабного наступления 9-й армии была предпринята отвлекающая атака, в результате которой румын отбросили за пограничный горный хребет и они оказались вынужденными перебросить туда подкрепления. В результате поставленная задача была достигнута – войска в основном удалось подтянуть, а затем они приняли участие в боях под Германштадтом.

Тыловое обеспечение румын под Германштадтом осуществлялось через перевал Ротентурм, и подкрепления для них могли прийти только оттуда или по дороге через горный хребет севернее Кронштадта[44]. Поэтому для нанесения по ним сокрушительного удара альпийский корпус занял в их тылу перевал Ротентурм, в то время как кавалерия перекрыла долину, по которой шла дорога на Кронштадт. В результате 27 сентября румыны потерпели сокрушительное поражение, и от полного уничтожения их спасло только то, что в горах кольцо окружения полностью замкнуть оказалось невозможным и к востоку от перевала брешь все же осталась.

Главные силы 9-й армии, не задерживаясь, продолжили наступление севернее горного хребта. Разбитые западнее так называемого Призрачного леса, румыны отступили к Терцбургу[45] и Кронштадту. Предпринятые ими контратаки с северо-восточного направления успеха не имели, и они потеряли Кронштадт, а затем были вынуждены отойти к горным перевалам, через которые несколько недель до этого проследовали, преисполненные уверенностью в своей победе.

Еще до того, как 9-я армия стала наносить удар во фланг и тыл действовавшим против 1-й австро-венгерской армии румынам, противник добровольно начал отступать и остановился только на границе с Молдавией. В результате за исключением небольших приграничных районов Трансильвания была освобождена, а опасность для южного фланга фронта против русских ликвидирована.

Таким образом, Румыния, которая должна была оказать помощь Антанте, сама стала нуждаться в поддержке. Брэтиану завопил на все лады, и тогда ему на помощь пришла Россия. Она направила подкрепления в Добруджу и заняла своими войсками сначала позиции северного крыла, а затем и большей части румынского Молдавского фронта. Кроме того, в октябре русские предприняли попытку облегчить положение Румынии, начав наступление в Карпатах. Однако, хотя они и добились в некоторых местах определенного успеха, общую обстановку им изменить не удалось.

Кратчайший путь в Бухарест пролегал через перевалы недалеко от Кронштадта. Здесь же находились и бесценные нефтяные поля. Поэтому именно там и были сконцентрированы обороняющиеся силы противника. В маневренной войне севернее гор румынское командование и румынские войска во всем уступали более подготовленным и имевшим лучший боевой опыт нашим соединениям, а вот в позиционной войне разница была незначительной. Кроме того, обороняющиеся занимали более подготовленные и созданные еще в мирное время с учетом предоставляемых выгод рельефа местности позиции, которые могли быть взяты штурмом с большим трудом даже самой лучшей пехотой.

Румыния

В этой ситуации Фалькенхайн, в отличие от австро-венгерского Главного командования в Цешине, по согласованию с германским Верховным командованием решил не форсировать прорыв в месте наибольшего сопротивления противника, что было сопряжено с неоправданно большими потерями, а прорываться через перевал Шурдук южнее Петрошани. При этом принявший там на себя командование генерал фон Кюне должен был двинуться на юг, преодолеть горный хребет и повернуть затем на восток с тем, чтобы взять направление на Бухарест. Причем его южный фланг должен был соединиться с армией фон Макензена, которой предстояло форсировать Дунай возле города Свиштов.

11 ноября началось наступление, в ходе которого выходы из горного хребта были перерезаны. В сражении же возле Тыргу-Жиу румыны потерпели сокрушительное поражение. Затем подошел 65-й кавалерийский корпус под командованием генерал-лейтенанта графа Эберхарда фон Шметтова, который уже 23-го числа форсировал реку Олт.

Румыны отступили на восток и постепенно освободили перевал Ротентурм и горные дороги, шедшие в город Кымпулунг. 23 ноября части под командованием генерала фон Коша, входившие в состав армии фон Макензена, форсировали Дунай и установили связь с 9-й армией, которая с 30 ноября также была подчинена фон Макензену.

После этого битва за столицу страны вступила в решающую стадию. Тогда командование румынской армии, чтобы в последний момент переломить ситуацию, направило все имеющиеся силы в контратаку юго-западнее Бухареста встык соединений фон Фалькенхайна и Коша. Этот удар первоначально развивался успешно. Но после ввода в бой войск нашего второго эшелона румынская ударная группа потерпела сокрушительное поражение. В результате румынское армейское командование потеряло свой последний сколь-либо значимый резерв. Оно приказало своим войскам оставить столицу и отступить в Восточную Валахию. Румыны перестали удерживать и перевалы к югу и юго-востоку от Кронштадта. В результате ценный нефтяной район перешел в наше владение. Однако инженеры Антанты со знанием дела безжалостно уничтожили имевшееся там оборудование.

Таким образом, не прошло и четырех недель, как после прорыва на перевале Шурдук весь Румынский фронт в горах перестал существовать и Западная Валахия со столицей оказалась в наших руках. Войска же, целенаправленно и слаженно ведомые командованием к победе, за это время проявили небывалую стойкость и неслыханный наступательный порыв. Солдаты, как и их командиры, оказались вполне подготовленными к ведению маневренной войны. Им были не страшны заранее подготовленные противником окопы и применявшаяся им техника. Единственным сдерживающим фактором здесь выступало лишь его численное превосходство и использование им нового вооружения.

В тылу наступавших войск блуждала отбившаяся от своих и лишенная какой-либо связи с основными силами румынская воинская часть из города Оршова. Она сдалась только в начале декабря, но воинскую честь при этом не уронила.

При преследовании разбитых румын наши войска встречали лишь слабое сопротивление. И так продолжалось до тех пор, пока в боевые действия не вмешались русские подкрепления. При этом возле города Бузэу и в ходе рождественского сражения при Рымнику-Сэрате бои достигли наивысшего ожесточения. В результате противнику удалось закрепиться на плацдармах у Дуная возле города Брэила и у реки Сэрат возле населенного пункта Фокшаны. Первый был ликвидирован в начале января 1917 года во взаимодействии с присоединившейся к общему наступлению Добруджской армией, а к 19 января противник повсюду был отброшен за Сэрат. А ведь чтобы облегчить положение румын, русские еще в ноябре предприняли наступление по обе стороны ущелья Биказ, а затем в Карпатах и на Молдавском фронте вплоть до перевала Ойтуз. Но и на этот раз они тоже не добились сколь-либо существенного успеха. Причем при организации обороны 1-й австро-венгерской армии помогали войска из Баварии.

Затем участие Румынии в военной кампании свелось к тому, что ее войска были сняты с фронта и заменены русскими. Под руководством французских офицеров румынскую армию реорганизовали и исподволь вновь отправили на фронт.

Смерть императора Франца Иосифа

21 ноября 1916 года

Приближался конец 1916 года, а вместе с ним и час, в который греческая богиня судьбы Атропос решила оборвать жизненную нить престарелого правителя Дунайской монархии.

Кайзер Вильгельм II для того, чтобы сделать отношения между двумя высшими военачальниками еще более тесными, прикрепил меня к его величеству императору Францу Иосифу с условием, что я буду продолжать свою деятельность в австро-венгерском Генеральном штабе.

1 ноября я явился к его императорскому величеству и во время проходившей с глазу на глаз личной аудиенции смог убедиться в том, что император чувствовал себя наилучшим образом и для своего преклонного возраста был удивительно бодр и свеж.

Все слухи, характеризовавшие его как «вздорного старикашку», на деле оказались явными выдумками. Император прекрасно во всем ориентировался, а многочисленные задававшиеся им мне вопросы свидетельствовали о его живом к ним интересе и ясном понимании всех сфер ведения войны и способов решения политических проблем.

Я ушел с этой аудиенции с наилучшими впечатлениями и не подозревал, что всего через три недели этот престарелый, но мощный глава государства погрузится в вечный сон. Сильная простуда привела к заболеваниям дыхательных путей, которые стали фатальными для пожилого пациента, и 21 ноября Франц Иосиф I отошел в лучший мир. Тогда я доложил о кончине императора кайзеру Вильгельму II, который во время болезни своего престарелого друга ежедневно справлялся о состоянии его здоровья. Это известие его буквально потрясло, и он решил немедленно отправиться в Вену, чтобы в присущей ему рыцарской манере первым выразить идущие от всего сердца глубочайшие соболезнования новому носителю короны.

Меня же назначили генералом свиты кайзера Вильгельма II, придали его величеству молодому императору Австро-Венгрии Карлу I с приказом вернуться в Вену и принять участие в траурных мероприятиях.

Впечатления от пребывания в Вене остались в моей памяти на всю жизнь. Как сейчас вижу стоящих на коленях в часовне Хофбурга[46] в безмолвной молитве перед гробом почившего кайзера обоих императоров, солдат, с достоинством застывших в своих исторических мундирах в почетном карауле австро-венгерской Трабандской лейб-гвардии, и священников, молящихся в ходе торжественной церемонии о душе царственного усопшего. Все это буквально потрясало и трогало за сердце. И у присутствовавших поневоле создавалось впечатление, что в вечный сон погрузился далеко не обычный смертный.

На наших глазах разворачивалось событие поистине мирового масштаба, несшее с собой столь много нового!

Описание в этой книге всей придворной церемонии, развернувшейся во всей своей красе также на следующий день во время самих похорон, заняло бы слишком много места. Поэтому отметим лишь то, что древний испанский придворный этикет был представлен во всей своей красе и пышности, а старинный собор Святого Стефана стал свидетелем неописуемо торжественных мероприятий, на которых присутствовали королевские особы и высокопоставленные лица со всего мира, за исключением стран, входивших в число наших врагов. Сам же Франц Иосиф I нашел свое последнее пристанище в склепе капуцинов[47], где уже покоились многие австрийские императоры.

Над этим смертным тоже закрылась надгробная плита, а под впечатлением военных событий, и в частности кампании против Румынии, кончина престарелого правителя, по-видимому, не оказала на воюющие стороны особого влияния. К тому же престарелый император уединенно проживал в Шенбрунне[48], и с годами его персона приобретала несколько обезличенный характер.

Огромное значение личности Франца Иосифа было осознано только после кончины, и, оглядываясь назад, можно с уверенностью сказать, что для Центральных держав его смерть наряду с поражением в битве на Марне стала, пожалуй, самым серьезным событием – Австро-Венгрия перестала являться союзницей Германии в полном смысле этого слова.

Самой выдающейся чертой характера престарелого правителя являлось полное осознание своего императорского величия. Это был настоящий император с любой точки зрения. Причины и соображения, которые могли стать вескими и заманчивыми для других, его, как императора, вовсе не привлекали и разбивались о стену его императорского достоинства. Для него союз с Германией являлся обязательством, скрепленным словом кайзера, а поэтому не мог быть нарушен, так как он был убежден, что настоящий император свое слово держит всегда.

К тому же император Франц Иосиф стал непосредственным свидетелем событий, связанных с борьбой за единство Германии и за то, кто станет в ней доминировать. Он являлся убежденным сторонником идеи создания великой Германии, но о руководящей в ней роли Пруссии ничего слышать не хотел.

Воспоминания о событиях 1866 года[49] в его памяти нисколько не поблекли, и он не забыл о том, что Австрия была разгромлена Пруссией. Поэтому утверждения о том, что кайзер Франц Иосиф столь же тепло отвечал на истинно дружеские чувства, какие питал к нему император Вильгельм, кажутся мне сомнительными. К тому же я не раз слышал, что он не относился к нашему императору с полной симпатией. Но Франц Иосиф был слишком «современным» монархом для того времени, а поэтому довольно часто выходил за рамки императорского величия, чересчур расширяя круг своего непосредственного окружения. Тем не менее, несмотря на все вышеизложенное, император Франц Иосиф ни на минуту не допускал мысли о попытке определения судьбы своей империи отдельно от Германии.

Каким бы странным ни казался престарелый император значительной части населения, для каждого отдельного человека он оставался правителем, на протяжении многих лет носившим корону и делившим успехи и невзгоды со своей империей, перенесшим с человеческой точки зрения жестокие удары судьбы. Он олицетворял собой объединяющее начало для входивших в империю стран, и сторонники насильственного решения национального вопроса не могли с ним не считаться.

Поэтому при жизни императора Франца Иосифа внутренний распад Дунайской монархии, безусловно, не произошел бы столь быстро, как при его преемнике. И тем более исключено, что престарелый император сам открыл бы двери для ее развала, как это, хотя и непреднамеренно, сделал император Карл I.

Сильное осознание своего императорского достоинства делало престарелого кайзера независимым от чужого мнения и свободным от беспокойства о том, как другие воспримут его распоряжения. Он не только не был подвержен чужому влиянию, в том числе и представителей высшего духовенства, и не слушал различные нашептывания, но и не оглядывался на общественное мнение. И с годами такое положение вещей не менялось. Зато оттачивалась его решимость и умение вычленять то, что следует сделать в первую очередь. Что же касается обстановки на фронтах, то император постоянно вникал в нее до мелочей. Поэтому его решения как Верховного главнокомандующего вооруженными силами Австро-Венгрии всегда носили взвешенный характер, исходя из военной необходимости, и нацеливались на достижение победы. Причем стремлению к победоносному завершению войны были подчинены все остальные вопросы. При этом, по заявлениям генерал-полковника фон Больфраса, многие годы занимавшего должность начальника его военной канцелярии, император был выше различных мелких разногласий, возникавших среди союзников, и не возражал против передачи верховного командования объединенными вооруженными силами кайзеру Германии.

По-видимому, с годами проживавшие на территории империи народы прониклись любовью к своему престарелому правителю. Они его уважали, на что, без сомнения, оказывали влияние его исключительно имперский характер, манера держаться и совершаемые поступки.

Такие качества, к сожалению, не пошли на пользу Центральным державам, поскольку они не предотвратили гибели правителей и государственных деятелей, убежденно придерживавшихся нашей стороны. В этом смысле император Франц Иосиф тоже ушел из жизни слишком рано.

Император Карл I

Доставшееся молодому императору наследство, конечно, было тяжелым. После длившейся более двух лет войны ресурсы страны начали истощаться, и снабжение населения продовольствием, а промышленности сырьем стало крайне скудным. По всей империи активизировались элементы, стремившиеся выйти из ее состава и получить национальную независимость. Ведь правительство императора Франца Иосифа не смогло решить основные внутриполитические вопросы. Складывалось впечатление, что престарелый кайзер решил ограничиться старой Австрией и переложить строительство нового государства на плечи своего преемника. При этом вопрос о том, была ли эта перестройка после того, как в 1915 году результаты победы над защитницей славян Россией[50] оказались неиспользованными, вообще возможна, так и остался открытым.

В разногласиях между национальностями самыми опасными являлись чехи. Тем не менее, хотя определенные круги уже в годы правления императора Франца Иосифа встали на путь государственной измены и систематически подстрекали к бунту способных к несению военной службы людей, чешское население в целом все еще не было безоговорочно предано Антанте. Позиция страны пока не зависела исключительно от мнения работавших за рубежом политиков. Кроме того, часть наиболее ярких лидеров в борьбе против Вены удалось изолировать в ходе процесса над Крамаржем[51].

Для поляков и украинцев Центральные державы тогда еще оставались защитниками от царской России, и острие борьбы за решение южнославянского вопроса было нацелено исключительно против мадьяр. При этом их верность империи и Дому Габсбургов еще не пошатнулась. Поэтому попытки решить внутриполитические вопросы после побед над Россией и связанного с этим подъемом общего настроения имели шансы на успех. Однако этот шанс, вероятно, был последним.

В свое время эрцгерцог Франц Фердинанд осознал всю серьезность стоявшей перед ним задачи и годами готовился к ее решению, намереваясь возглавить правительство с четко сформулированной программой действий. По его замыслу, двойная монархия должна была превратиться в союз независимых государств, и проведение коронаций в Праге и Аграме[52] являлось частью этой программы. Поэтому в Сараево жертвой убийц стал не только наследник престола, но и выстраданные им далекоидущие планы.

Эрцгерцог Карл, ставший первым претендентом на престол после убийства в Сараево эрцгерцога Франца Фердинанда, в политическом отношении полностью находился на заднем плане и никоим образом не был подготовлен к занятию трона. К тому же после приобретения им нового статуса почти сразу началась война.

Сначала эрцгерцог Карл был надолго приписан к штаб-квартире в Цешине, где появлялся довольно редко. И хотя он и посещал совещания начальника Генерального штаба с командующими армиями, но живого интереса к ним не проявлял. Намеренно ли его держали подальше от военных дел, или он сам по собственной воле дистанцировался от них, мне не известно. В целом же эрцгерцог Карл производил впечатление симпатичного молодого человека, который еще не знал, как себя вести, и не особенно стремился смягчить производимое им впечатление этакого проказника.

И все же его визиты в Цешин произвели на него неизгладимое впечатление. Будущий император обратил внимание на то, что начальник Генерального штаба руководил операциями почти полностью единолично, не обращая внимания на главнокомандующего, как и на то, что даже кайзер редко настаивал на своем решении. Обратил он внимание и на то, что фон Гетцендорф не всегда придерживался форм, обычно использовавшихся в общении с членами императорского дома, имея на все свое собственное мнение и не являясь удобным подчиненным. Кроме того, эрцгерцог услышал много нелицеприятного о жизни офицеров, о так называемом «цешинском бабском хозяйствовании», о малом уважении церковных канонов, а также немало различных пересуд и сплетен. Не нашел одобрения у него, как правоверного католика, и брак начальника Генерального штаба с разведенной женщиной. Можно сказать, что он был на стороне тех, кто вообще не признавал этот брак как таковой.

В общем, впечатления о пребывании в Цешине по большому счету говорили не в пользу армейского Главного командования. Правда, наследник престола все же не получил по-настоящему авторитетного представления о деятельности и достижениях этого ведомства, поскольку видел только его фасад.

После пребывания в Цешине эрцгерцог Карл на некоторое время отправился в Вену, а затем летом 1916 года принял командование над 20-м корпусом для наступления на Италию. Это определило главенство среди населения Австро-Венгрии мнения о том, что будущий кайзер не только не отсиживался во время войны в тылу, а, наоборот, близко познакомился со своими вооруженными силами и зарекомендовал себя как победоносный командующий в борьбе с самым ненавистным врагом на всем белом свете.

Корпус, которым командовал эрцгерцог, состоял из альпийских немцев и являлся превосходным соединением, великолепно оснащенным артиллерией и другим вооружением. Начальником же штаба корпуса был признанный мастер своего дела полковник фон Вальдштеттен. Поэтому предпринятое им наступление поначалу имело большой успех, и наследник престола оказался в центре всеобщего ликования, когда по всей стране гремело его имя.

Но тут случились события под Луцком, и радостные возгласы от достигнутых побед поутихли, а наступление на Италию было прекращено. И снова обстоятельства сложились не в пользу армейского Главного командования и начальника Генерального штаба. Так что впечатления наследника престола, полученные им во время пребывания в штаб-квартире в Цешине, все же оказались правильными. Цешин действительно был своеобразной Капуей[53] для австрийского Генерального штаба. Однако Главное командование на деле оказалось своего рода мыльным пузырем. Иначе оно не упустило бы победу над Италией из-за недостаточно организованной обороны от России!

Теперь будущему императору предстояло снискать себе славу на полях сражений с русскими в качестве командующего 12-й австро-венгерской армией. Почему эта армия себя в должной степени не проявила, уже было объяснено в главе «Азиаго – Луцк». Здесь же лишь заметим, что эрцгерцог Карл ожидаемой славы не добился. Однако Главному командованию следовало такое предвидеть и не допускать наследника престола до участия в заранее проигрышной операции.

По соглашению с германским Верховным командованием начальником штаба 12-й армии был назначен генерал фон Сект, которому в качестве ближайшего советника приставили вызванного из Италии в Галицию полковника фон Вальдштеттена. Кроме того, ей придали нескольких немецких офицеров Генерального штаба.

Вполне благое намерение поставить будущего императора и опору союза и во главе немецких войск, а также привить ему военное мышление союзных офицеров Генерального штаба себя не оправдало. Не выдержал проверки жизнью и тандем Секта с Вальдштеттеном. Последний очень скоро оставил должность и перешел в 7-ю австровенгерскую армию. В остальном тоже не все складывается так, как бы хотелось, – достоверно известно, что наследнику престола характер немецких офицеров показался слишком холодным и внутренне неприятным, их отношение к делу – излишне самоуверенным, а их вторжение в различные сферы деятельности – чересчур широким и самонадеянным. Создавалось впечатление, что единство означало для него в большинстве случаев уступку, и поэтому будущий император не уделял этому достаточного внимания.

При этом показательным являлось то, что внешне наследник престола производил впечатление, будто его все вполне устраивает. Только позже стало известно, как сильно он возмущался тем, что Главное командование не смогло назначить к нему австрийского начальника штаба, официально признав тем самым превосходство германского Генерального штаба.

Командование 12-й армией затем сменилось командованием «группой армий эрцгерцога наследника престола», ответственной за южный фланг Русско-румынского фронта. Однако и в этой должности у эрцгерцога Карла не было возможности совершить какой-либо особо героический и решительный поступок. В то же время наследник престола стал свидетелем того, с каким восторгом жители Трансильвании приветствовали и чествовали немецкие войска как освободителей. Командуя же группой армий, наследник престола стал императором.

После этого одними из его первых шагов стали решения, направленные против армейского Главного командования. Он возложил лично на себя командование всеми вооруженными силами, переведя эрцгерцога Фридриха[54] на малозначительную должность заместителя командующего армией, и перенес штаб-квартиру Главного командования в Баден недалеко от Вены. При этом фон Гетцендорф всячески сопротивлялся данным решениям, поскольку они были направлены против него и означали начало его конца.

Причем по вопросу занятия Карлом I должности Верховного главнокомандующего его мнение спросили заранее. Он высказался против, мотивируя это опасением оказать неблагоприятное воздействие на реализацию недавно достигнутого соглашения о «Верховном военном командовании». При этом такое возражение отражало действительное состояние вещей, но было, возможно, не совсем искренним. Ведь до того времени он не питал к этому особого расположения. Вопрос приобрел для него значение только тогда, когда он мог послужить опорой для его собственной самостоятельности.

О намерении императора перенести место дислокации штаб-квартиры Главного командования фон Гетцендорф узнал окольными путями, когда кайзер стал расспрашивать начальника телеграфной связи о возможностях перевода линий связи в Баден. После этого фон Гетцендорф привел тысячу доводов нецелесообразности такого шага, ссылаясь, в частности, на то, что близость Цешина к Пщине облегчает организацию связи, и на то, что передислокация штаб-квартиры в Баден может вызвать недовольство германского императора.

В связи с этим мне было поручено прозондировать данный вопрос, но подтвердить опасения фон Гетцендорфа я не смог. В результате вскоре император Карл I издал приказ о переселении, одновременно запретив семьям офицеров постоянно проживать в месте дислокации штаб-квартиры.

Такое распоряжение произвело вполне благоприятное впечатление. То, что молодой правитель принял на себя верховное командование армией, тоже было понятно, а вот то, что он действительно был готов осуществить это, в том числе и во всех второстепенных делах, тогда еще предвидеть не представлялось возможным. Мало что можно было возразить и против передислокации штаб-квартиры Главного командования в Баден, поскольку все понимали, что император хотел, чтобы военные и политические центральные органы располагались как можно ближе друг к другу. Кроме того, Баден располагался значительно ближе, чем Цешин, к итальянскому, то есть собственно австро-венгерскому, театру военных действий.

В связи с принятием императором Австро-Венгрии на себя верховного командования австро-венгерскими вооруженными силами соглашение о «Верховном военном командовании» было изменено. Теперь начальник германского Генерального штаба обязывался согласовывать совместные операции с австро-венгерским. Причем если им соглашения достичь не удавалось, то решение принимали оба главнокомандующих. Однако если и они не могли прийти к согласию, то определяющим становилось решение германского императора. При этом проблема такого соглашения заключалась в том, что оно не устанавливало права командования объединенными силами, а основывалось на переговорах.

Чтобы сделать дальнейшее развитие событий более понятным, здесь следует заметить, что император Карл I находился под двойным влиянием – на него повлияли взгляды эрцгерцога Франца Фердинанда и женщин из числа его ближайших родственников.

Эрцгерцог Франц Фердинанд в целом являлся настоящим самодержцем. Причем горький личный опыт превратил его в человеконенавистника. Когда он тяжело заболел и всем показалось, что Франц Фердинанд не может больше претендовать на трон, то ему удалось узнать настроения многих придворных, которые были направлены только на извлечение собственной выгоды. Позже же, став супругом не равной ему по происхождению женщины[55], он испытал немало тайных и открытых унижений. В результате эрцгерцог начал презирать весь мир, полностью осознавая при этом свою силу и отбрасывая в сторону все, что стояло у него на пути.

Мать императора Карла I[56], будучи сестрой последнего короля Саксонии, одного из самых верных союзных монархов Германской империи, была строгой католичкой и весьма неприязненно относилась как к протестантской Пруссии, так и к правящей в ней династии Гогенцоллернов. Императрица Цита Бурбон-Пармская и ее мать[57] по своему происхождению и воспитанию не были немками. Придя к власти благодаря браку с императором, они в первую очередь думали о благополучии своего собственного дома. К тому же при определенных обстоятельствах трон во Франции могли занять и Бурбоны. Поэтому Франция, а также другие входившие в Антанту державы были для них внутренне гораздо ближе, чем союзная Австро-Венгрии Германия.

Следует подчеркнуть, что большую роль в формировании взглядов Карла I играли именно женщины и, что особенно важно, через них ориентированное на Рим духовенство, а также все то, что не принимало протестантизм и в этом смысле немецкое. Причем он воспринимал то, что казалось ему на данный момент подходящим, все более и более поддаваясь влиянию супруги… При этом его энергии для преодоления трудностей явно не хватало, и Карл I довольствовался устранением личностей, которые эти трудности ему создавали.

В Германии же верность союзу Дома Габсбургов зачастую воспринималась как нечто само собой разумеющееся, а австрийский император рассматривался как входящий в германское сообщество государств союзный монарх. Однако на деле все обстояло не совсем так, поскольку Австро-Венгрия являлась не чисто немецким, а многонациональным государством, в котором немецкое происхождение правящего дома, историческое прошлое и культурное превосходство немецкого элемента проявлялись лишь чисто внешне, накладывая на страну немецкий отпечаток.

При этом понятие союзнической верности в полной мере относилось к Австро-Венгрии только в отношении союза трех императоров[58], но и тогда участие в нем России включало в себя славянскую составляющую. В ходе же войны с Россией интересы внутри Австро-Венгерской империи начали переходить в другую плоскость. Поэтому быстрая победа могла преодолеть растущее напряжение в отношениях входящих в нее народов, тогда как поражение вело к неминуемому распаду этого государственного образования. Следовательно, при длительной неопределенности исхода войны у австро-венгерских властей вполне мог возникнуть вопрос, не примкнуть ли к Антанте и не повернуть ли вверх славянскую сторону медали, присоединившись к России и балканским государствам.

К тому же император Карл I не был так предан союзническим отношениям, как его предшественник, и его верность союзу не являлась неопровержимым фактом. Скорее, она выступала как привязка ко времени и целесообразности.

Население возлагало на молодого императора большие надежды. В целом от него ожидали осуществления более жесткого контроля за деятельностью правительства и что он начнет более последовательно объединять различные факторы, работавшие до той поры в той или иной степени независимо друг от друга.

Полное одобрение, даже в армии, нашло и его отношение к Главному командованию, поскольку общественное мнение было успокоено тем, что император, похоже, наделе осознал реальные и предполагаемые недостатки и, видимо, был готов к переменам. Личное вмешательство в вопросы обеспечения питанием и снабжения вооруженных сил также принесло ему множество сторонников. В Вене же радовались возвращению молодой императорской четы, чья жизнь стала проходить не в уединении дворца Шенбрунн, а на виду у всех.

Принести на континент мир для взошедшего на трон уже после начала войны правителя являлось, безусловно, заманчивой задачей. Причем мир мог быть достигнут как военным путем, так и куплен за счет уступок. При этом первое тогда казалось еще возможным, а о втором не могло быть и речи. Тем не менее в декабре 1916 года Центральными державами противникам было сделано предложение о заключении мирового соглашения, не доводя войну до победного конца.

О том, кому именно принадлежала данная мирная инициатива, мне точно не известно. Я знаю только, что у союзников по этому вопросу разногласий не возникало. Однако вполне вероятно, что мнения относительно того, можно ли вообще рассчитывать на успех предложения, разделялись. Тем не менее сам факт, что оно не раскрывало в деталях наши условия, в целом был одобрен, так как свои карты полностью в одностороннем порядке вскрывать не следовало. Тем более что данная инициатива никакого результата могла и не дать. Кроме того, союзники рассчитывали, что отказ от их предложения поспособствует повышению интенсивности ведения боевых действий и позволит применять все имевшиеся боевые средства, не считаясь с общественным мнением.

Антанта отклонила наши мирные инициативы, а ее ответ лишний раз доказал, что достижение мира тогда было возможно только за счет таких уступок с нашей стороны, которые являлись равносильными признанию поражения.

Между тем император Карл I был одним из тех, кого неудача мирных инициатив чрезвычайно сильно разочаровала, что свидетельствовало о том, что он стремился к миру не столько как к закреплению честно завоеванных приобретений, сколько как к прекращению войны как таковой. Она не только не являлась для него последним доводом в противоборстве народов, но и ранила неизбежно связанными с ней ужасами все его чувства. Он также верил в то, что заключение мира одним махом устранит все трудности, с которыми столкнулась монархия, и прежде всего ликвидирует всплеск революционных идей. Поэтому, каким бы свежим и энергичным ни казалось первое явление народу молодого императора, после отклонения мирных инициатив им овладели сильные эмоции перед лицом возможного обострения внутреннего межнационального конфликта.

Подобные утверждения можно подтвердить такими фактами: еще до получения ответа на наше мирное предложение мы знали, что оно будет отклонено в довольно резкой форме. Поэтому император Карл I отправил меня в Пщину, чтобы передать кайзеру Вильгельму II послание с предложением возобновить мирные инициативы. Кайзер Вильгельм принял меня за рабочим столом, и я вручил ему телеграмму. Тот начал ее внимательно читать, время от времени сопровождая чтение словами «невозможно» и им подобными. Затем он посмотрел на меня и спросил:

– Ну-с, Крамон, что вы на это скажете?

– Я считаю, что новое предложение о мире до получения ответа на наше первое исключено, – был мой ответ. – В противном случае создастся впечатление, что спасти нас может только скорейшее заключение мира, а судя по прошлому опыту, такая инициатива приведет к противоположному от того, чего мы ожидаем. Такого же мнения придерживаются фельдмаршал фон Гинденбург и его превосходительство Людендорф.

Затем кайзер Вильгельм II в ходе продолжительной беседы изложил свои взгляды на веру в Бога и обязанности правителя. В этой связи я могу заверить всех тех, кто совершенно не знает кайзера и утверждает обратное, что его стремление к скорейшему миру не было ослаблено никакой тягой к завоеваниям и властолюбием, а также в том, что он определенно рассчитывал на добрую волю Антанты.

Послание же императора Карла I заканчивалось словами: «Я молю Господа, чтобы он даровал нам мир и избавил наши народы от ужасов войны». На это кайзер Вильгельм II заметил:

– О мире все мы молимся, но на то, чтобы умолять о мире наших врагов, я не пойду.

Поэтому на послание императора Карла I был направлен отрицательный ответ, в котором особо подчеркивалось, что дальнейшие мирные инициативы с нашей стороны на данный момент будут только способствовать повышению обороноспособности Антанты, укрепляя ее в уверенности в том, что мы окончательно выдохлись.

В связи с вышеизложенным мне было непонятно, почему сменивший барона Иштвана Буриана фон Райеца на посту министра иностранных дел граф Оттокар Чернин согласился на вышеупомянутое послание императора Карла I к кайзеру Вильгельму II. Однако меня не оставляло впечатление, что Чернин оказался настолько озабоченным ростом революционного движения в стране, что решил озаботить этой проблемой императора и укрепить в связи с этим его стремление к миру. И если мои ощущения были верны, а для того у меня имелись весьма веские основания, то именно граф Чернин нес всю полноту ответственности за то, что молодой император в своем стремлении к миру вступил на такую стезю, какая ранее была вообще невозможна либо, по крайней мере, могла быть выражена в совершенно иной форме.

Ведь вторым шагом императора явился его запрет на несогласованное сбрасывание авиационных бомб в тылу противника, применение газа и использование зажигательных боеприпасов для борьбы с летчиками противника. В ответ на это германское Верховное командование наложило вето на исполнение данного запрета на совместных фронтах и добилось его отмены. Тем не менее на Итальянском фронте, несмотря на все возражения со стороны Германии, он действовал достаточно долго.

В результате возник непонятный казус, когда итальянцам добровольно было предоставлено преимущество в вооружении, не говоря уже и о без того имевшегося у них численном превосходстве. «Кайзеровские и королевские» самолеты сбивались зажигательными боеприпасами, австро-венгерские населенные пункты и церкви разрушались авиабомбами, тогда как итальянские оставались невредимыми. В итоге, в конце концов, недовольство в войсках достигло такой степени, что императорский запрет перестали соблюдать. К тому же трудно было не заметить, что за ним угадывалось непосредственное влияние императрицы и тех священнослужителей, для которых стоявшие на итальянской земле церкви имели гораздо большее значение, чем храмы, возведенные на немецкой стороне. И как бы ни изощрялся император, ему все же пришлось признать нелепость и всю неуклюжесть выданной Италии особой защитной грамоты, что нанесло большой вред его репутации, поскольку зависимость императора от женщин и духовенства стала очевидной. Императрица же тогда получила прозвище «итальянка».

Вскоре после предпринятых Центральными державами мирных инициатив со своей нотой выступил президент США Вудро Вильсон. Однако то, что она по времени совпала с нашими шагами, доставило американцам определенное неудобство. Поэтому они поспешили заверить Антанту в том, что взаимосвязь между этими актами отсутствует, подчеркнув при этом, что со стороны Соединенных Штатов никаких попыток посредничества не предполагалось и их нота была «вызвана исключительно гуманитарными соображениями, а также интересами нейтральных стран».

Конечно, для отнюдь не стремившейся к миру Антанты нота Вильсона оказалась весьма некстати. Не случайно в России вспомнили о вмешательстве американцев в ее внутренние дела в 1905 году, когда те «склонили царя пойти на преждевременные мирные переговоры». Раздавались голоса, что предложение Центральных держав является «доказательством их слабости и шагом, направленным не на достижение практически возможного установления мира, а лишь на то, чтобы снять с себя ответственность за развязывание войны и ее дальнейшее продолжение». Американская же нота, особенно в данное время, восстановлению справедливости может только помешать.

В Лондоне заявление Вильсона было воспринято как «несвоевременный пагубный шаг», который поставил союзников в неловкое положение. В Париже же прямо заявили, что Вильсону «не следовало идти на поводу собственного тщеславия». Тем не менее ответ Антанты был составлен так, чтобы в любом случае не затронуть достоинство Вильсона. Поэтому здесь следует отметить, что все вышеприведенные высказывания[59] явно находились в диссонансе с делавшимися в то время заявлениями ее официальных кругов.

Со стороны же Центральных держав одновременно с ответом на ноту Вильсона Соединенным Штатам было сообщено о намерении начать неограниченную подводную войну.

Совещания по этому поводу начались еще зимой 1916 года. При этом император Карл I и граф Чернин выступали против подводной войны, а фон Гетцендорф и гросс-адмирал Антон Гаус[60] – за. Я же был убежден, что ее целесообразность могла быть оценена только экспертами, то есть Адмиралтейством. При этом я считал, что если оно окажется в состоянии это сделать и, более того, подкрепить свою точку зрения убедительными данными, то такое эффективное средство борьбы следовало использовать. Поэтому и предложил представить соответствующий доклад императору Карлу I представителем Адмиралтейства. Впоследствии эту задачу возложили на адмирала фон Хольцендорфа[61].

Однако кайзер Карл I и после сделанного ему доклада не смог на это решиться, поскольку посчитал приведенные Адмиралтейской коллегией выкладки в той или иной степени основанными на предположениях, которые, хотя сами по себе и имеют большую степень вероятности, не могут претендовать на безусловную достоверность. А ведь от принятого им решения зависел дальнейший ход войны, поскольку в случае ошибки в предположениях Англию не только не удалось бы поставить на колени, а совсем наоборот, она только усилилась бы за счет Америки и других нейтральных государств.

Тем не менее дальнейшие события императора Карла I оправдали в том смысле, что если подводная война сама по себе, возможно, и являлась в чем-то выдающимся явлением, но парализовать Англию все же была неспособна. По-видимому, ее теоретики не учли должным образом возможности строительства новых судов и конфискации кораблей нейтральных стран.

Фактом является также и то обстоятельство, что Америка использовала подводную войну как повод для объявления нам войны. Утверждения же, что без нее американцы остались бы в стороне, неверны. Ведь их симпатии и, более того, деловые интересы были настолько завязаны на Антанту, что если бы мы не начали подводную войну, то они нашли бы любой другой предлог для активного вмешательства в боевые действия против нас. Как говорится, кто ищет, тот всегда найдет.

Здесь следует заметить, что со временем ответственность за подводную войну и ее последствия была в одностороннем порядке полностью возложена на военных. И это, на мой взгляд, несправедливо. Ведь если приведенным ими аргументам доверия не было, то от нее следовало отказаться.

К тому же военные не несут ответственности за политические последствия принятых решений, а отвечают только за результаты непосредственных боевых действий. Поэтому то, что начальники Генеральных штабов обеими руками тянулись к средству борьбы, способному принести им облегчение на фронтах, было само собой разумеющимся. А вот за возможности действительно предоставить им такое средство ответственность лежала на лицах, занимавшихся большой политикой.

О том, что думали военные инстанции о подводной войне, император и Чернин знали еще до Королевского совета. Все, собственно говоря, сводилось к пробе сил между представителями политических и военных кругов.

Мы, военные, приучены высказывать свою точку зрения, выполнять отданные приказы, даже если они противоречат нашей точке зрения, или просить использовать нас в другом месте, когда приказ и собственные убеждения слишком сильно противоречат друг другу. При этом в мирное время нас отпускали, а в военное время нам часто уступали. И происходило такое вовсе не потому, что военная точка зрения была также политически верной, а потому, что не хватало энергии ответить отказом.

Даже в 1866 и 1870/71 годах[62] понимание силы военными иногда отличалось от политических взглядов. Причем корона в то время создавала баланс, а политику определял один человек. В годы же Первой мировой войны такого не наблюдалось. А ведь никто не последовал бы более охотно за сильным и целеустремленным центром нашей политики, чем армия.

Отставка фон Гетцендорфа

Февраль 1917 года

Молодой император очень скоро совершил ошибку, от которой его окружение должно было его уберечь. Горя желанием править, он с головой погрузился в кипучую деятельность, стремясь охватить все вплоть до мелочей. Поэтому у него не оставалось ни времени, ни внутренней энергии для великого. Жажда деятельности охватывала все возможные направления и, проникая повсюду, везде затрагивала лишь поверхностные явления, порождая замешательство, неуверенность и недовольство.

После переезда в расположенный недалеко от Вены императорский дворец в Бадене кайзер Карл I взял на себя фактическое управление вооруженными силами. До этого времени в установленные часы начальник Генерального штаба традиционно делал Верховному главнокомандующему доклад, чтобы затем обсудить наиболее важные вопросы, касавшиеся принятого им решения. При этом обширный командно-административный аппарат армейского командования продолжал работать независимо от проходивших совещаний и с регулярностью настоящего механизма. Ведь в противном случае он неизбежно начал бы давать сбои.

Однако молодой император постоянно забывал об этом, хотя и соблюдал традиционное заслушивание обстановки в установленные часы. Останавливая свое внимание на слишком незначительных и второстепенных вопросах, он впустую тратил драгоценное время, а весь гигантский управленческий аппарат простаивал. Он больше не работал ровно и спокойно, как часы, а останавливался, чтобы затем начать функционировать в спешке.

Можно было предвидеть, что привыкший к самостоятельности начальник Генерального штаба фон Гетцендорф к таким нововведениям в долгосрочной перспективе приспособиться не сможет. Трения и разногласия между ним и кайзером, иногда по совершенно не важным вопросам, возникали почти ежедневно. К тому же ближайшее окружение молодого императора, в том числе недавно назначенный глава Военной канцелярии его превосходительство барон фон Мартерер, не переставало убеждать кайзера в том, что по своему фронтовому опыту и пониманию современной войны он намного превосходит находящееся далеко от линии фронта и «не нюхавшее пороху» армейское Главное командование.

Понятно, что молодому правителю было приятно слышать подобное, а вот то, что его намеренно заставили поверить в это, было безответственно. Ведь в результате император вообще перестал прислушиваться по отдельным вопросам к мнению Главного командования. Когда же фон Гетцендорф в соответствии со своим служебным долгом предупредил о последствиях такого явления Военную канцелярию, императору внушили, что этот шаг стал следствием того, что Генеральный штаб по-прежнему считает себя более опытным и умным, чем Верховный главнокомандующий. И поскольку император сам по себе не очень любил Главное командование, то закулисные игры привели к соответствующим результатам.

Первым влияния лишили эрцгерцога Фридриха. В один прекрасный день без всяких видимых причин через офицера императорского двора ему на дом прислали распоряжение, в котором предписывалось, чтобы он сам решил, уволиться ли ему или перейти в резерв. При этом относительно данного решения много рассуждать не приходится, поскольку эрцгерцог действительно оказался лишним. Однако сама форма этого предписания была по меньшей мере странной и очень напоминала намеренное оскорбление. Позднее его превосходительство фон Мартерер рассказал мне, что в этом деле немаловажную роль сыграла императрица Цита Бурбон-Пармская, поскольку она хорошо знала, сколь недружественно относились к ней эрцгерцог и его семья.

Затем после короткого отпуска приказом от 11 февраля эрцгерцог был переведен в распоряжение его величества Верховного главнокомандующего с резиденцией в Вене. При этом знающие люди стали расхваливать полководческие таланты эрцгерцога Фридриха, а всякие недобросовестные зубоскалы начали преподносить его как ничего собой не представляющего владетельного князя, хотя он ни тем ни другим не являлся. Наоборот, весь его облик и характер носили сильный налет буржуазного добродушия, и непринужденность и простота подходили ему гораздо больше, чем торжественное его представление. К тому же он гораздо уютнее чувствовал себя в кругу своего ближайшего окружения, которому доверял, чем находясь в центре торжественных мероприятий. Ему были приятны умные и наполненные смыслом слова, говорившиеся знакомыми людьми в узком кругу, тогда как во время официальных приемов он буквально мрачнел, выслушивая одну фразу за другой.

При этом суждения равнодушных и нигилистически настроенных людей только на первый взгляд ограничивались более или менее безобидными насмешками и никогда не были справедливыми в отношении эрцгерцога. Ведь он прекрасно понимал, что назначению на должность командующего армией он обязан своему высокому происхождению и обстоятельствам, в которых престарелый император, будучи Верховным главнокомандующим, избрал своим заместителем одного из членов правящего дома.

Здесь следует заметить, что история не раз становилась свидетелем, когда получивший подобным образом власть в свои руки князь переоценивал свои способности и пренебрегал рекомендациями опытных советников. Однако это испытание эрцгерцог Фридрих выдержал с честью, хотя некоторые недоброжелатели и пытались объяснить случаи осознанных отказов эрцгерцога выполнять тупые распоряжения при понимании сложившейся ситуации его слабостью, недееспособностью и бездействием. При этом при наложении на себя различных ограничений эрцгерцог добивался гораздо большего, чем если бы он стремился во что бы то ни стало выйти за пределы своих способностей.

Давая характеристику эрцгерцогу, нельзя забывать еще об одном – он был непоколебимо верен нашему союзу и невосприимчив к страшилкам о жажде власти Пруссии и немецком властолюбии. Фридрих являлся также убежденным сторонником единого верховного командования объединенными вооруженными силами.

Как-то раз эрцгерцог Фридрих сказал одному журналисту: «Не возносите меня до небес и не делайте из меня ничего особенного. Вы ведь знаете, что я простой и скромный человек!» И это была не поза, призванная добиться обратного эффекта, а подлинная правда. Конечно, эрцгерцог не являлся полководцем, но был хорошим солдатом, стремясь в меру своих возможностей соответствовать тому месту, на которое поставил его император. Он не хватал звезд с небес, понимая, что они для него недосягаемы.

Мы, офицеры германской военной миссии при австровенгерском Главном командовании, вспоминаем эрцгерцога и членов его семьи с глубоким уважением, считая их подлинными друзьями Германии и глубоко порядочными людьми с честными убеждениями.

Вскоре судьбу бывшего командарма разделил и начальник Генерального штаба. Помнится, как в присутствии начальника Военной канцелярии император Карл I сообщил мне, что решил расстаться с фон Гетцендорфом из-за его чрезмерного упрямства и манеры слишком много возражать. Карл 1 заявил также, что фон Гетцендорф оказался не лучшим стратегом, не умеющим поладить с гражданскими органами власти. Кроме того, отметил император, именно на фон Гетцендорфе лежит вина за потворство развитию «цешинского бабского хозяйствования».

– Словом, – подытожил император Карл I, – со всем этим следует покончить, а вам надлежит поставить обо всем в известность кайзера Вильгельма II, дабы соответствующие известия не дошли до него из других источников.

Что же касается меня, то лично я всегда придерживался мнения о том, что, несмотря на некоторые свои недостатки, фон Гетцендорф соответствовал своему посту и что молодой император не должен был допускать его отставки. Ведь такой человек, который, подобно фон Гетцендорфу, всегда говорил только правду, не заглядывая при этом в рот своему императору, поистине был бесценен. К тому же в основе отстранения его от должности лежали не причины военного характера, а преимущественно личные мотивы, которые исходили не столько от монарха, сколько от его окружения.

Фон Гетцендорф доставлял неудобства многим людям, которые считали, что их час настал. Для придворных дам и духовенства он был своеобразным отступником от церкви, который не склонялся даже перед высшими церковными сановниками, если считал их мнение вредным, и отказывался от заступничества со стороны императора, если, по его мнению, оно было необоснованным.

В конечном счете он встал на пути юного главнокомандующего императорской армией, чьи особые полномочия полководца были закреплены в письменной форме придворными журналистами под неусыпным вниманием императрицы. Короче говоря, фон Гетцендорф перестал вписываться в рамки, где все более заметными становились женщины, пацифисты, клерикалы и послушные слуги.

Все решилось само собой и без его участия. Эрцгерцогу Фридриху просто было поручено сообщить фельдмаршалу императорский вердикт, который для фон Гетцендорфа не стал неожиданностью.

Если же говорить о фон Гетцендорфе как о солдате, то следует отметить, что при обучении войск он изначально хотел заменить палочную муштру менее жесткими методами воспитания. Позднее же он вообще осознал, что в трудные времена войска сплачивает только осознанная дисциплина всех отдельных подразделений. Однако такое убеждение пришло слишком поздно. Поэтому австро-венгерские войска, которые сами по себе были очень хорошими, намного лучше так и не стали.

Как полководец же фон Гетцендорф принадлежал к тем натурам, которые сильнее в планировании, чем в исполнении. Конечно, работа в тиши кабинета, когда из общей обстановки выискиваются новые возможности и когда путем взвешивания всех за и против в конце концов принимается окончательное решение, является бесконечно привлекательной. Однако тот, кто обеими ногами не опирается при этом на практику, рискует ради заманчивой идеи перестать строго профессионально рассчитывать средства для ее осуществления. Тогда весь замысел выходит за рамки возможного, и он, каким бы ни был гениальным, неизбежно терпит неудачу.

В этой связи стоит отметить, что взгляды фон Гетцендорфа и германского Верховного командования на глубину предстоявших операций зачастую не совпадали. Фон Гетцендорф стремился преодолеть все промежуточные препятствия на большую глубину, тогда как немецкое Верховное командование ограничивало радиус предполагаемых действий, давая тем самым даже повод для обвинения себя в нерешительности. В результате некоторые рассчитанные на большие расстояния планы фон Гетцендорфа так и не вышли за рамки ограниченного пространства, и его гениальные замыслы разбились о суровую действительность.

К тому же фон Гетцендорф не в должной мере следил за быстрым развитием боевой техники и за влиянием, какое она оказывала на принятие решений. При этом наибольшее развитие она получила на Западном фронте. Русские же в данном отношении поначалу отставали, а итальянцы, несмотря на все свое техническое оснащение, были плохими солдатами. Причем фон Гетцендорф чувствовал ситуацию на Западном фронте довольно слабо, поскольку оценивал ее лишь на основе получаемых донесений. А это приводило к тому, что порой фон Гетцендорф рассчитывал на боевые возможности тех частей, какие, по его мнению, могли уцелеть.

На передовой же фон Гетцендорф бывал редко и по большей части недолго, лишь для выступления перед солдатами и командирами накануне решающих сражений. А ведь пребывание на передовой давало гораздо больше информации, чем доклады даже самых талантливых людей из состава Главного командования, поскольку рядовые солдаты зачастую могли лучше проинформировать о состоянии войск, положении дел с обеспечением продовольствием и необходимыми материалами, чем это вытекало из наиболее грамотно составленных донесений. Ведь в ходе столь затянувшейся войны отдельные звенья военной машины успели заржаветь. Вот и получалось, что на бумаге они по-прежнему выглядели как блестяще работающие механизмы, тогда как на самом деле эти механизмы работали уже со сбоями или вообще перестали функционировать.

Однако если не предусмотреть все до мелочей, то из-за какой-то упущенной мелочи самый лучший замысел предстоящей операции может потерпеть неудачу. К тому же всегда и везде существуют инстанции, которые ради собственной славы обходят истину стороной, имея четкое представление о том, какое мнение по запросу высшего командования «наверху» желательно или нет. На запросы на бумаге получают только ответы на бумаге. А ведь известно, что истинную картину создает лишь свой собственный взгляд.

Центральные державы сражались на многих фронтах. И каждый командующий фронтом настаивал на своей правоте, постепенно убеждая себя в его исключительности и особой важности. Однако обеспечение баланса между ними как раз и является задачей начальника Генерального штаба. Только он мог правильно распределить силы для обеспечения надежной обороны в одном месте и для нанесения максимально эффективного удара в другом. И если он ошибался, то тогда наступление или оборона проваливались.

Между тем фон Гетцендорф ненавидел Италию и поэтому в глубине души был озабочен борьбой именно с данным врагом, теряя при этом трезвый рассудок. Его предупредили о готовящемся наступлении Брусилова, но он сосредоточился на боевых действиях при Азиаго. Конечно, каждый полководец может и должен на что-то отваживаться и даже рисковать. Но и у смелости есть свои пределы, особенно когда приходится рассчитывать шаги не на дни, а на недели. При этом риск при проведении операции под Танненбергом[63] был оправдан, а под Азиаго – нет.

Взаимоотношения фон Гетцендорфа с германским Верховным командованием во многом зависели от вопроса, кому будет передано командование союзными войсками.

Столкнувшись лицом к лицу с предательством Италии, обе империи должны были осознать, насколько трудной оказалась поставленная перед ними судьбой задача и что решить ее можно только путем введения жесточайшего единообразия военных, политических и экономических мер. Однако в этом направлении долгое время ничего не происходило.

В Германской империи к началу войны люди, обладавшие ярко выраженными командными качествами, на руководящих должностях не находились. Так, начальником Генерального штаба, вероятно благодаря своей принадлежности к известной военной династии, оказался фон Мольтке. Возглавляя армейское руководство, он хорошо осознавал, что это бремя ему не по плечу, в победу не верил и не стремился к ней с той горячностью, непоколебимостью и безрассудством, которые способны преодолеть все препятствия материального и личностного характера. Порывы по выдвижению себя на первый план были ему чужды, и ничто не побуждало его к распространению круга своих обязанностей на союзника. Поэтому он и не стремился одобрить идею единого командования союзными вооруженными силами.

Конечно, фон Мольтке нельзя упрекать за то, что его назначили на должность, не соответствующую его возможностям и личным качествам. К тому же его послушание было сильнее присущей ему скромности. Осознание же серьезности ситуации и его солдатское чувство долга позволили ему своевременно уступить дорогу более сильному, опытному и волевому человеку, что оправдывает его перед лицом истории.

Начальник оперативного отдела Верховного командования полковник Таппен тоже не был тем человеком, который мог бы помочь вести большую войну в действительно крупных масштабах.

В таких условиях принятие на себя Германией верховного командования в операциях обеих союзных армий было исключено. К сожалению, исключалась также и добровольная передача ей руководства боевыми действиями союзников.

Что же касается фон Гетцендорфа, то он был слишком хорошим солдатом, чтобы не понимать, что обязательным условием успеха является единоначалие. Поэтому военные соображения не могли его останавливать. К тому же очень скоро широкие круги командного состава в австро-венгерской армии стали высказываться за передачу единого командования Германии. Тем не менее он неоднократно заявлял о своем неприятии этого, ссылаясь на вопросы, связанные с «престижем» Австро-Венгрии, и на опасность неблагоприятного воздействия такого шага на славянские народы. Однако подобные утверждения годились в лучшем случае только для самого первого периода войны, но позже они были абсолютно неверными.

Ведь «престиж» Австро-Венгрии пострадал после падения Пшемысля и вновь поднялся после битвы при Горлице. Он зависел только от победы, и никто особо не задавался вопросом, кто именно эту победу обеспечил. Ненадежным же элементам в войсках вопросы первенства в командовании, в конечном счете, были вообще безразличны, поскольку положение на фронте определяли не они, а переброска резервных формирований в тыл действующей армии. Поэтому глупо предполагать, что такой умный человек, как фон Гетцендорф, в этих вопросах ошибался. Таким образом, объяснение его неприятия передачи верховного командования Германии кроется только в личных причинах. Ведь видеть себя ограниченным в своих силах, конечно, нелегко. Кроме того, решению данного вопроса препятствовали также порой грубые и непривлекательные для австрийцев манеры немцев. Тем не менее остается только сожалеть, что фон Гетцендорф не пошел на уступки раньше. Он уступил, в конце концов, столкнувшись с энергией, которая была сильнее, чем его собственная, и в результате достойная уважения решимость великого человека вылилась в вынужденное гневное одобрение.

Из вышесказанного нетрудно понять, как складывались у фон Гетцендорфа отношения с германским Верховным командованием – мягкая и благородно сдержанная манера фон Мольтке никаких трений не вызывала. Фон Фалькенхайн же относился к делу более решительно и был более амбициозен. Соответственно и в австро-венгерском Главном командовании к нему относились с меньшей симпатией. При нем началась бессмысленная борьба за обладание сиюминутными выгодами, а общая обстановка стала сильно накаляться. Что же касается Людендорфа, то он никому и ничему не позволял сбить себя с пути, который, руководствуясь чувством долга, был полон решимости пройти до конца, и такая его энергичность заставляла фон Гетцендорфа подчиняться.

Однако доброе имя фон Гетцендорфа не должно страдать из-за того, что ему не хватало той народной памяти, которая делает человека героем своего времени, хотя народы Австро-Венгрии и Германии и вспоминают его с большой благодарностью и признательностью.

Под руководством фон Гетцендорфа австро-венгерское Главное командование, несомненно, сочетало в себе богатейшую волю, упорное усердие и высокие военные способности. Ведь правой рукой фон Гетцендорфа был начальник оперативного управления фельдмаршал-лейтенант Мецгер, которого я искренне уважал. Исключительно опытный во всех областях службы в Генеральном штабе, верный долгу, искренний и немногословный, он руководил своим ответственным ведомством с железным усердием и никогда не подводившими его нервами. Верный Германии, своей армии и идее союза между нашими странами, он часто помогал мне устранять возникавшие трения и противоречия. Позднее же Мецгер в полной мере проявил себя как опытный полководец в Италии и на Западном фронте, командуя уже 1-й дивизией.

Заместителем начальника оперативного управления был полковник Сламечка, являвшийся настоящим мастером пера и умудрявшийся безупречно соблюдать столь высоко ценимую в австро-венгерской армии внешнюю форму со всеми ее изящными и красивыми оборотами. Он отлично умел излагать на бумаге мысли других людей. Однако в остальном Сламечка вряд ли смог бы особенно выделиться среди других сотрудников, если бы, отвечая на имевшиеся в посланиях от германского Верховного командования колкости, не умел вставлять с граничащим с искусством изяществом такие обороты, которые при соблюдении внешних приличий звучали как ядовитые. Я неоднократно с удивлением наблюдал, как он разбавлял звучавшие чисто по-деловому слова фон Гетцендорфа краткими замечаниями, указывавшими на прискорбные последствия подобных колкостей.

Личным адъютантом фон Гетцендорфа был полковник Кундман, являвшийся человеком умным, сообразительным и целеустремленным, но беспринципным. Что побудило его уйти от фон Гетцендорфа и перебраться на новое место, мне не известно. Лично я всегда с ним очень хорошо ладил и находил у него большую поддержку при выполнении своих обязанностей.

Особо следует выделить начальника разведывательного управления полковника Оскара фон Хранилович-Шветассина. Его острый ум, обходительная манера поведения и живой темперамент помогли ему занять весьма ответственный пост. Однако мне не совсем понятно, являлись ли его взгляды, излагаемые в подкупающей форме и с большим красноречием, всегда строго объективными и опиравшимися на реальные данные. Во всяком случае, он, несомненно, ошибался в оценке польского вопроса. В результате его оптимистические описания ситуации в значительной степени поспособствовали тому, что Центральные державы поверили в готовность поляков активно участвовать в борьбе с Россией.

О других офицерах австро-венгерского Главного командования мне особо сказать нечего. Я просто хочу с благодарностью отметить, что они доверяли моим людям и мне лично, проявляли открытость, товарищеский подход и облегчали нам работу. Это особенно было характерно для полковников Пфлуга, фон Броша и Ронге, а также для подполковников Бузеля и Шнеллера, майоров фон Глейзе, фон Лауэра и фон Балваньи.

Благодаря многолетней совместной работе офицеры Главного командования, в частности оперативного управления, были хорошо знакомы друг с другом и в целом полностью преданы фон Гетцендорфу. Разногласия среди них возникали редко. Причем фон Гетцендорфа все без исключения настолько уважали и признавали, что его главенствующее положение становилось очевидным само собой. Критиковать его осмеливались только младшие офицеры, да и то весьма редко.

В силу своей деятельности мне приходилось защищать австро-венгерское Главное командование от всех обвинений, касавшихся его способностей, а также содержавших сомнения в его честности и беззаветной работе. Вместе с тем я должен признать, что отношения Главного командования с фронтом были слишком натянутыми и что к явным неудачникам в нем относились со спокойствием, граничащим с фатализмом. Кроме того, следует отметить, что в общении с фронтовыми командирами до них не всегда доводилась серьезность складывавшейся ситуации. Причем проблемы крылись не в недостатке интеллекта, а только в отсутствии соответствующей воли. Но такой недостаток в той или иной степени был характерен для всей австро-венгерской армии.

При подготовке офицеров упор делался на теоретические знания и привитие соответствующих умений, а вот воспитанием у них волевых качеств пренебрегали. Из них выковывали скорее верных долгу подчиненных, а не приученных к самостоятельности и осознающих свою силу начальников. Офицеров систематически приучали к зависимости от вышестоящих инстанций, вкладывая в них неспособность к принятию самостоятельных решений. В Генеральном штабе тоже все определяли знания. Его сотрудники превосходно владели формами управления войсками и отдачи приказаний, но недостаточно хорошо знали инструменты, с помощью которых эти знания следовало претворять в жизнь.

В мирное время эти недостатки не проявлялись. Их выявила только война. На фронте отсутствовали самостоятельные командиры, а штабы зачастую принимали решения и отдавали приказы, не соответствовавшие возможностям войск.

Конечно, на фронте командные инстанции быстро начали перенимать боевой опыт противника, особенно русских, но уже привитое отвращение к самостоятельным действиям только укреплялось. При этом Главное командование оставалось вещью в себе и продолжало упускать из виду несоответствие между желанием и существовавшими возможностями. Только этим и можно объяснить результаты различных операций, которые, будучи блестяще задуманными, потерпели неудачу из-за неправильной оценки имевшихся боевых средств.

В первые месяцы войны австро-венгерское Главное командование своими приказами в значительной степени вмешивалось в управление боевыми действиями на фронте. Позже это переросло в свою противоположность и в целом Генштаб стал проводить в этом плане правильную политику, согласно которой командир на переднем крае должен был обладать необходимой свободой действий. Причем такая точка зрения начала торжествовать и тогда, когда командование на фронте действовало неправильно.

Следствием этого стало то, что явно неуклюжие действия не пресекались достаточно быстро, а командиры на передовой не чувствовали себя в достаточной степени ответственными перед Главным командованием. После неудачно проведенных операций впоследствии, конечно, соответствующие донесения затребовались, но решительные меры сразу принимались крайне редко. Более того, неоднократно случалось так, что подпадавшие под наказание командиры имели возможность оправдаться и потребовать их повторного назначения на передовую.

В отличие от этого в германской армии положение о персональной ответственности командиров всех степеней соблюдалось гораздо строже. И такое, несомненно, являлось более правильным, хотя в отдельных случаях страдали и невинные люди.

Помимо фон Гетцендорфа из Главного командования были уволены и многие другие офицеры. Так, фельдмаршал-лейтенанта Мецгера сменил полковник фон Вальдштеттен, а полковника Сламечку – полковник Бейер.

Обстановка в Главном командовании во многом тоже изменилась. Фон Гетцендорф не был общительным человеком. Он любил часами гулять в одиночку, а на обед, который им принимался вместе с сотрудниками оперативного управления и немецкими офицерами, приходил почти регулярно с большим опозданием. Ел он быстро и без удовольствия, разговаривал при этом мало, почти ничего не пил и вообще не курил. Общие разговоры за столом или после обеда возникали редко. При этом помещение, в котором мы ели, было настолько неудобным и тесным, что со временем пуговицы, располагавшиеся на спине мундиров обслуживавших нас ординарцев, проделали глубокие царапины на побеленных и лишенных украшений стенах. Соседние комнаты, где можно было бы собраться за общим столом, отсутствовали. Человек приходил, ел и снова уходил. Еда была хорошей, но изобилием никогда не отличалась.

В Бадене же множество отелей и сдававшихся внаем квартир позволяли разместиться гораздо удобнее, чем в Цешине. Здесь офицеры Главного командования столовались в уютном домике в курортном парке, где наряду с большой и красиво обставленной столовой имелись и соседние комнаты.

Новый начальник австро-венгерского Генерального штаба его превосходительство Артур Арц фон Штрауссенбург любил общение и в разговоре был живым, непринужденным и остроумным. При нем совместные трапезы, на которые все должны были приходить без опозданий, утратили характер служебных совещаний и превратились в часы подлинно дружеского общения.

Лично для меня размещение Главного командования в Бадене было гораздо приятнее, чем в Цешине. К тому же близость Вены позволяла мне поддерживать тесные отношения с посольством Германии, где я всегда находил полное понимание и готовность оказать содействие у графа фон Веделя и других сотрудников.

После отстранения от должности начальника Генерального штаба фон Гетцендорф принял на себя командование войсками в Тироле, но согласился на такую жертву только после письменной просьбы императора.

Новые люди и амнистия

В качестве преемника фон Гетцендорфа рассматривались кандидатуры генералов Альфреда Краусса и Артура Арца фон Штрауссенбурга. Первый, несмотря на свои общепризнанные военные дарования, самоустранился, так как его независимая и несколько резкая манера поведения в долгосрочной перспективе не понравилась бы императору.

Генерал Артур Арц фон Штрауссенбург являлся трансильванским саксом, весьма успешно командовал войсками и считался удачливым солдатом. Как командующий 1-й австро-венгерской армией в Трансильвании, он близко познакомился с императором, отличаясь большой обходительностью, сочетавшейся с ловкостью. Фон Штрауссенбург сразу же отнесся ко мне с большим доверием, заявив, что, оценив немецкий стиль ведения войны, он охотно и без колебаний подчинился бы Верховному командованию союзными войсками во главе с фон Гинденбургом и Людендорфом, и пообещал полностью информировать меня обо всем, чтобы оградить отношения с германским Верховным командованием от каких-либо непониманий. И надо признать, что он, в той мере, в какой это зависело от него самого, добросовестно выполнил это обещание.

Вместе с тем Артур Арц фон Штрауссенбург полностью ограничился чисто военной деятельностью и держался в стороне от любой политики. Что же касается меня, то я не одобрял такого его подхода, поскольку сражались друг с другом не армии, а целые народы. Соответственно, как бы ни была отдалена сама по себе какая-либо область общественной жизни от армии, благодаря этому она приобретала непосредственную связь с ведением войны.

Фон Штрауссенбург учитывал также особые взгляды кайзера на мирный вопрос и положение в Германской империи. Однако нельзя было вести войну на фронте и проповедовать мир в тылу, договариваться о совместных операциях с германским Верховным командованием и политически отходить от Берлина, преследовать ненадежные элементы в войсках и миндальничать с ответственными за подрывную пропаганду лидерами политических партий в Вене и Бадене. Ведь в результате этого, а также того, что начальник Генерального штаба оставался вне всякой политики и всегда ставился только перед уже свершившимся фактом, становившийся и без того все более ощутимым разрыв между армией и родиной только увеличивался.

Такая позиция фон Штрауссенбурга, безусловно, избавляла его от тяжелой и неблагодарной работы и по сравнению с фон Гетцендорфом делала более удобным для императора и Чернина. Но я очень сожалел, что он повел себя именно так. Ведь смена престола очень скоро дала о себе знать и на политическом поприще.

Его превосходительство фон Кербер, доставшийся в наследство императору Карлу 1 в качестве премьер-министра, при корректировке отношений с Венгрией, с одной стороны, вынужден был более жестко учитывать австрийские интересы, ас другой – удовлетворять наиболее существенные чаяния входивших в империю народов в области внутренней политики. По первому вопросу он крепко поссорился с премьер-министром Венгрии графом Тисой, а по второму возникли трудности из-за желания оппонентов решить его чисто парламентским путем.

Тогда фон Кербер, исходя из династических соображений, тоже посоветовал императору сделать это. Он и сам справился бы с подобной задачей, если бы не опасался, что его работе помешают своевольные императорские решения и закулисные переговоры за спиной ответственных министров. Поскольку фон Кербер не смог добиться определенных гарантий в этом направлении, то подал в отставку.

О его уходе стоило сильно пожалеть, поскольку мне неоднократно и совсем разные люди говорили, что он был единственным человеком, способным навести порядок во внутриполитической неразберихе. В любом случае с его отставкой начался стремительный рост дилетантизма, не позволявший принимать никаких решений и ставивший всех перед уже свершившимся фактом. Его превосходительство фон Шпицмюллер, которому первоначально было поручено сформировать кабинет министров, тоже не добился никаких результатов, и тогда граф Генрих Клам-Мартиник взял на себя управление делами правительства и созвал парламент.

Был ли этот созыв парламента умным шагом или нет, сказать очень трудно. Он, несомненно, означал слабость Австро-Венгрии, да и за границей его восприняли как то, что во время войны Австрией управляли без парламента. Однако созыв парламента грозил опасностью того, что тяжелое внутреннее положение монархии откроется для всех и еще больше укрепит боевой дух наших врагов.

Теперь упущения, допущенные в прошлом, дали о себе знать. И если в 1915 году произошедший под впечатлением побед над Россией и Сербией подъем настроений в общественном мнении, скорее всего, отразился и на парламенте, то в 1917 году экономические проблемы стали оказывать уже довольно серьезное давление на имевшееся ранее воодушевление народа, а подрывная деятельность антигосударственных элементов резко возросла. Тем не менее, возможно, тогда все же удалось бы еще привлечь парламент к конструктивной работе, если бы в Вене и Будапеште одновременно была представлена направленная на решение внутриполитических проблем четкая программа, написанная не общими фразами, а содержавшая конкретные предложения. Но этого не произошло.

Конечно, созыв парламента официально широко приветствовался как результат благородного решения молодого правителя. Однако на самом деле он был созван лишь после того, как правительство пошло на уступки и на то, чтобы занять от него зависимое положение. Оно начало также торговать национальными интересами в качестве платы за одобрение бюджета и стало иметь дело с партийными лидерами, которым внутренняя сплоченность империи была не только безразлична, но и нежелательна. Причем заграница взирала на все это с большой благосклонностью.

При этом граф Клам-Мартиник не стал в парламенте хозяином положения, не смог преодолеть имевшиеся трудности и вскоре тоже подал в отставку. Его преемник Эрнст Зайдлер фон Фойхтенегг первоначально должен был сформировать только переходное правительство, но затем остался на своем посту. Такое в условиях недостатка энергии и отсутствия целеустремленности, несомненно, являлось прогрессом.

В мае 1917 года в отставку ушел последний самостоятельный политический деятель – премьер-министр Венгрии граф Иштван Тиса. В начале своего правления молодой император возлагал на дружбу с венграми большие надежды. Карл 1 видел в земле короны Святого Стефана[64]надежный оплот в борьбе с набиравшим силу социализмом и опору династии Габсбургов. Исходя из этого, а также из того, что церемонию коронации надлежало осуществить в течение шести месяцев после занятия трона, он в спешном порядке решил провести ее также в Будапеште, что и было организовано в декабре 1916 года. На эту церемонию пригласили и меня.

При этом император Карл I пожелал, чтобы церемонию провел не граф Тиса, а эрцгерцог Йозеф Фердинанд Австрийский. Тиса был кальвинистом и слыл человеком хотя и не любившим подчиняться, но достаточно гибким. Тем не менее граф поступил опрометчиво, проигнорировав это пожелание, и молодой представитель династии Габсбургов с большой неохотой принял корону непосредственно из его РУК.

Затем граф Тиса продолжил нагнетать к себе неприязнь императора. Он мыслил слишком независимо и в результате стал таким же неугодным, как и фон Гетцендорф. Оппозиция в Венгрии знала это и на аудиенции у кайзера заявила о желании страны создать министерство по делам скученного проживания граждан и расширить избирательное право. В ходе этой аудиенции между Тисой и оппозицией произошел нелицеприятный спор, где он рассуждал о «системе распространяемой полулжи», наполнившей и данную аудиенцию. Его же оппоненты ловко втянули в дебаты короля, настроив монарха против премьер-министра. В результате предложенный графом Тисой проект избирательного права одобрения у короля не нашел, и тогда граф подал в отставку. Причем в своей прощальной речи он ясно дал понять, что отказ от принятия поправки в избирательном праве в разгар войны является всего лишь партийным маневром, направленным против него лично.

Не подлежит сомнению, что венгерский шовинизм щедро подпитывался за счет средств, поступавших из австрийской части империи. И он набирал силу, так как ему была присуща большая энергия. В таких условиях отставка графа Тисы была бы вполне объяснима, если бы она преследовала конкретную цель – напомнить Венгрии о ее долге перед общим делом, устранить главного лидера сопротивления и тем самым сделать возможным решение многих наболевших вопросов, в том числе и южнославянского. Но этого не произошло, потому что Венгрия осталась такой же, какой она была при Тисе.

В течение относительно короткого времени из окружения императора и руководящих постов люди, обладавшие действительно самостоятельным мышлением, были удалены. В результате за исключением графа Чернина императора стали окружать сотрудники и помощники, которые, не стесняясь, лгали ему по всем интересовавшим его вопросам. Игнорируя ответственных министров, он общался с множеством людей, чьи советы еще больше запутывали и без того непонятную картину.

Граф Чернин тоже не являлся целеустремленным человеком, хотя многим он таковым и казался. Для этого он был слишком нервным и беспокойным по своей натуре. Однако я считаю, что у него все же имелись задатки настоящего государственного деятеля. Тем не менее Чернину не хватало сил, чтобы претворить свои идеи в жизнь. К тому же его манера перескакивать с одного на другое и попытки экспериментировать со всеми вариантами решения задач привели к тому, что его стали считать ненадежным. Конечно, может быть, я и преувеличиваю, но мне все же кажется, что граф Чернин в поисках путей выхода из создавшейся тогда ситуации и достижения мира не особо высоко ценил отношения с союзной Австро-Венгрии Германской империей. А это не исключало возможности того, что в решающий момент он мог пойти и по особому пути. При этом его амбиции сводились к тому, чтобы перевести политическое руководство в Вену, а главное, чтобы сыграть роль первой скрипки в вопросе о мире. И в этом смысле он определенно был подходящим человеком для императора Карла I.

Между императорами Карлом I и Вильгельмом II прошло множество разнообразных встреч. При этом было совершенно очевидно, что германский кайзер оказывал на своего партнера сильное воздействие. Император Карл I в его присутствии свои взгляды озвучивать не решался, предпочитал не высовываться и, похоже, соглашался с немецким мнением даже тогда, когда оно с его собственным полностью не совпадало. Поэтому нет ничего удивительного в том, что на поверку данные встречи особых результатов не приносили.

В апреле 1917 года в Гамбурге предполагалось провести очередную такую встречу, на которую императора Карла I должны были сопровождать граф Чернин и генерал Арц фон Штрауссенбург. О непосредственных целях этой поездки мне ничего узнать не удалось. Поэтому на запросы Верховного командования я лишь отвечал, что предположительно речь на переговорах пойдет о возможностях достижения мира, поскольку мне стало известно о посещении императора Карла I братом императрицы Циты принцем Сикстом Бурбон-Пармским, служившим в то время в бельгийских вооруженных силах. Его на автомобиле доставили в Вену из города Фельдкирх.

В этой связи поползли слухи о том, что перед принцем была поставлена задача добиться в ходе бесед с президентом Франции господином Раймоном Пуанкаре согласия на начало мирных переговоров. Я доложил об этом в Верховное командование с припиской, что доказательств такого не имею. Сегодня же мне точно известно, что граф Чернин был извещен об этих визитах и что они действительно преследовали цель договориться с Антантой. Причем инициатором здесь выступила мать императрицы. Тогда же на свет появилось и знаменитое «послание кайзера», о котором будет сказано позже.

Во время поездки в Гамбург император Карл I вызвал к себе генерала Арца фон Штрауссенбурга и сообщил ему о цели их путешествия, которая действительно заключалась в новых предложениях по заключению мира. В связи с этим перед генералом была поставлена задача изобразить положение австро-венгерской армии как катастрофическое и заверить, что надолго ее сил не хватит.

Фон Штрауссенбург сообщил мне о поставленной перед ним задаче, как и о том, что исполнять ее в полном объеме он не собирается. При этом генерал заявил о необходимости скорейшего заключения мира, подчеркнув, что австровенгерские вооруженные силы вряд ли переживут следующую зиму. На встрече же двух кайзеров фон Штрауссенбург не стал изображать положение своей армии в таких черных красках, как того хотел его император.

Позднее я узнал, что перед графом Чернином была поставлена аналогичная задача и что он выполнил ее в полном объеме, охарактеризовав сложившееся положение в самых мрачных тонах. При этом он предложил Германии передать Эльзас и Лотарингию Франции, отметив, что со своей стороны в качестве компенсации понесенных немцами потерь Австро-Венгрия откажется от присоединения к Польше Галиции и не станет возражать против поглощения ее Германской империей. Однако о мирных переговорах принца Сикста Бурбон-Пармского не было сказано ни слова. Также осталось и полностью непонятным, выказала ли Франция заинтересованность на сделанные ей предложения или нет.

Между тем без определения конкретного пути достижения мира весной 1917 года не было причин надеяться на то, что Антанта откликнется на новые наши предложения. Поэтому от намеченного ранее плана пришлось отказаться. Когда же император Вильгельм 11 задал вопрос, не слишком ли граф Чернин сгустил краски при изложении создавшегося положения, то кайзер Карл I ответил: «Граф Чернин всегда преувеличивает».

Позднее Германию стали часто упрекать в том, что, несмотря на постоянные предупреждения союзников о своем критическом положении, она не оценивала его как угрожающее. Однако такое не соответствует действительности. Австрийцы так часто сетовали на свою слабость, делая одновременно все, чтобы им перестали доверять, что в Германии к ним стали относиться с подозрением. Они сами были виноваты в создании мнения о том, что их жалобам не следует придавать слишком большого значения. К тому же эти сетования становились особенно настойчивыми, когда австрийцам в какой-либо области, будь то на фронте или в тылу, требовалась немецкая помощь. При этом высказываемая ими не столь часто, но более энергично озабоченность по тому или иному вопросу, несомненно, производила нужное австрийцам впечатление.

В этом отношении описанный выше ход встречи императоров в Гамбурге являлся типичным. Сначала было дано указание изобразить все в самом черном цвете, а затем последовало холодно брошенное пренебрежительное замечание о том, что граф Чернин всегда перебарщивает. А ведь следовало понимать, что таким образом в лучшем случае можно произвести лишь плохое впечатление, но никак не убедить. К тому же так и остался открытым вопрос о том, почему в Гамбурге австрийцы умолчали о возможности достижения договоренностей с Францией.

Вскоре после этого состоялся визит в штаб-квартиру австро-венгерских вооруженных сил фельдмаршала фон Гинденбурга и его превосходительства Людендорфа, которых встретили весьма дружественно и торжественно. Между тем о том, что кайзер Карл I в душе относился к ним негативно, я тогда еще не знал. Зато сегодня в этом у меня нет никаких сомнений. Его всегда тяготили обладавшие самостоятельностью, верные своим убеждениям и долгу, а также прямые в суждениях люди.

Незадолго до отъезда немецких полководцев граф Чернин пригласил их на обед, который состоялся в императорском дворце Хетцендорф. Мы вели оживленную беседу, когда графа Чернина пригласили к телефону, а через некоторое время он вернулся заметно растерянным. Дело заключалось в том, что император Карл I подписал указ об амнистии лиц, совершивших политические преступления, в том числе и осужденных чешских лидеров.

Все были буквально ошеломлены этим известием и долго ломали голову над тем, кто же надоумил кайзера принять такое решение. Среди прочих назывались Эрнст Зайдлер фон Фойхтенегг и глава канцелярии императора граф Антон фон Польцер-Ходиц. Однако выяснить, кто это был, так и не удалось.

Издание указа об амнистии принесло много несчастий, так как враждебные монархии чешские элементы получили назад своих вождей. Амнистия пошатнула авторитет государства и подорвала дисциплину в войсках. Она явилась ошеломляющим свидетельством политической недальновидности властей и недостаточного знания ими положения в стране, мгновенно лишила симпатий народа к своему императору, которые он, будучи престолонаследником, снискал на полях сражений в Италии.

Когда же осенью того же года, пребывая на Тирольском фронте после предательства ряда австро-венгерских офицеров в Карцано[65], когда перебежчики привели итальянских солдат на позиции австрийских войск, кайзер задал вопрос о том, каким образом предатели мыслят свое возвращение на родину, то получил следующий ответ: «Они убеждены, что ваше величество их амнистирует». И такое явилось реальным отражением настроения, царившего в армии.

До той поры идейные вдохновители амнистии так и оставались неизвестными. Его превосходительство барон фон Мартерер был уже мертв, а граф Антон фон Польцер-Ходиц категорически отрицал свою причастность к этому шагу. Эрнст Зайдлер фон Фойхтенегг же предпочитал отмалчиваться. При этом о том, что граф Чернин и генерал Арц фон Штрауссенбург о готовящейся амнистии ничего не знали, было известно точно.

Позднее в беседе со мной по поводу амнистии император Карл I заявил, что основания для осуждения чешских лидеров оппозиции были настолько шаткими, что ревизия по делу однозначно привела бы к их оправданию. Поэтому, чтобы не создавать мучеников, он и решился на объявление амнистии. По его словам, вскоре о процессе должны были забыть, а чехи так и остаться навечно благодарными подданными. Однако как раз в то время, когда император произносил эти слова, Крамарж прибыл в Прагу, где его встретили как «короля». В результате путь к Сен-Жерменскому договору[66] для чехов был открыт, и они в конечном счете оказались победителями.

Лично у меня по поводу объявления кайзером амнистии нет других объяснений, кроме того, что он просто дал уговорить себя пойти на такой шаг, купившись на слова о вечной благодарности потомков и им подобные. Ведь Карл 1 любил встречаться без разбору с разными людьми, не ставя об этом в известность своих министров. В таких условиях, да обладая к тому же мягким характером, он легко соглашался на предлагавшиеся ему решения проблем, если они не требовали силовых методов и преподносились как высокоморальные. После этого должностным лицам не оставалось ничего другого, как восхищаться столь «великодушным» его решением, а духовенству – превозносить всеобъемлющую любовь императора к ближнему.

Со временем кайзер Карл I изменил свое отношение к проведенной им амнистии. Ведь полный отказ от повиновения 19-й дивизии во время наступления Керенского в июле 1917 года выглядел насмешкой над проявленным императором жестом доброй воли. Тщательно согласовав с русскими свои интересы, дивизия сдала занимаемые ею позиции и поставила венгерские войска в весьма критическое положение. После этого стало абсолютно ясно, что чешские части на Восточном фронте можно использовать только для проведения каких-либо работ. А ведь они состояли из тех самых «вечно благодарных подданных», ради которых император пожертвовал любовью по-настоящему преданных монархии немцев. Стоило ли удивляться, что никто так и не решился на то, чтобы обозначить себя как советника, внушившего кайзеру идею проведения амнистии!

Тем не менее император Карл I никаких выводов из ошибки с объявлением амнистии так и не сделал. Исходя из сиюминутной выгоды он продолжал ставить себя и своих ответственных министров в тяжелое положение, нанося неисправимый вред общему делу. О подобном случае, произошедшем осенью 1917 года, частично поведал в своих мемуарах бывший германский посол в Вене граф фон Ведель. Я же могу рассказать об этом более подробно, так как кайзер посвятил меня в суть проблемы как посредника. В один прекрасный день он пригласил меня в свой замок Райхенау, располагавшийся возле перевала Земмеринг, и с возмущением рассказал, что не так давно направил императору Вильгельму II длинное письмо, в котором подробно изложил тяжелое положение монархии и высказался против осуществления отдельных не очень рациональных мер. Однако это сугубо конфиденциальное послание ввиду грубого разглашения тайны попало в руки немецкого депутата Маттиаса Эрцбергера, а тот имел дерзость зачитать его на весьма представительном собрании. Он, то есть кайзер, этого депутата Эрцбергера на прием вообще не приглашал и очень возмущен тем, что с его собственноручно написанным письмом поступили столь легкомысленно. А посему он требует строгого расследования произошедшего.

На это я ответил, что не верю в возможность разглашения тайны со стороны окружения германского императора и что предстоящее расследование внесет в данный инцидент полную ясность. И в дальнейшем оно показало, что во всем повинен был сам кайзер Карл I.

Карл I, императрица Цита Бурбон-Пармская, а также ее мать все же принимали у себя депутата Эрцбергера и в ходе одного из приемов передали ему несколько документов, в том числе, якобы по недосмотру, и черновик письма к императору Вильгельму II. Эрцбергер же, не связанный обещанием хранить молчание, использовал затем данный черновик по своему усмотрению.

Когда я доложил императору Карлу I о результатах расследования, то он быстро свернул разговор на эту тему, охарактеризовав происшествие как «досадное недоразумение». Однако таковым оно, естественно, не являлось. Ведь среди переданных Эрцбергеру документов находился также доклад императору графа Чернина, в котором положение Дунайской монархии излагалось в самых мрачных тонах с призывом к немедленному заключению мира. Содержание же данного доклада стало известно Антанте именно в то время, когда уверенность в победе ее армий вследствие крушения России и неограниченной подводной войны снизилась до необычайно низкого уровня. Из него она почерпнула силы для дальнейшего сопротивления, отбросив любые мысли о начале мирных переговоров. В результате в странах, входивших в Антанту, возросла уверенность в победе и для ее достижения были использованы все имевшиеся возможности. На людей же, искавших пути достижения мира, начались гонения. В этой связи весьма странным выглядит то обстоятельство, что граф Чернин гордился предвидением печального конца, в котором во многом виноватым являлся он сам и его император.

После всего, что я узнал и пережил, меня стала переполнять глубокая тревога за будущее, которую несла с собой эра новых людей. Конечно, мне и раньше иногда приходилось довольно тяжело, особенно тогда, когда доводилось работать с фон Бетцендорфом. Тем не менее я осознавал большую значимость всего того, о чем он думал и что делал. А кроме того, Германия имела в его лице и в лице престарелого императора надежных помощников и честных сподвижников.

С новыми же людьми добиваться единства мнений на первый взгляд было значительно легче. Однако, поскольку у них не хватало убежденности в своей правоте, а прошлый опыт их ничему не научил, они либо бессовестно пользовались тайными путями в противоборстве с известными им пожеланиями Германии, либо не находили в себе сил остановить подобную деятельность. Тяжелая утрата, которую понесли союзнические отношения в результате смерти престарелого императора, всеми теми, кто мог следовать новому направлению, осознавалась все яснее и яснее.

Я нисколько не солгу, утверждая, что первоначально довольно часто подпадал под очарование молодого императора и осознанно защищал его от выдвигавшихся против него упреков. Ведь кайзер Карл I был ко мне особенно милостив и постоянно заверял меня, что он мне доверяет. Вдобавок у него не имелось причин проявлять в отношении меня неискренность.

Я также не понимаю, почему он вообразил себе, что расследование описанного выше инцидента с письмами поможет доказать его утверждения. Видимо, он просто предполагал, что его вину возьмут на себя другие, чтобы не допустить обвинений императора во лжи.

Мне нелегко излагать данное воспоминание. Однако здесь прослеживается одна черта молодого императора, которая со временем становилась все заметнее, – склонность достигать тайными путями того, чего нельзя было добиться в открытую. При этом если впоследствии и возникали какие-либо трудности, то он все просто-напросто отрицал. И инцидент с документами, созданный императрицей и ее матерью, являлся кульминационным проявлением подобной тактики.

Крушение России

Осень 1917 года

Первые месяцы правления нового правительства прошли в военном отношении без принятия сколь-либо серьезных решений. В Италии боевые действия сводились лишь к обороне, а на Восточном фронте после завершения Румынской кампании установилось относительное затишье. В таких условиях в феврале 1917 года германское Верховное командование предложило выделить одну дивизию для поддержки австрийских частей, действовавших в районе Изонцо. Однако это предложение было с благодарностью отвергнуто. Причем отказ мотивировался тем, что достижение победы на данном фронте только своими войсками является делом чести Австро-Венгрии, а переброска туда немецкой дивизии принизит гордость австрийских солдат за добытую ими в тяжелых затяжных боях победу.

В конце февраля 1917 года в России началось восстание, приведшее в марте к свержению царского правительства. Русский народ устал от длительной и не принесшей серьезных успехов войны, и поэтому восставшие решили добиться от нового правительства заключения мира. Россия угрожала выйти из войны, что позволяло Германии высвободить крупные силы для переброски их на Запад. Антанта же стремилась этому помешать, для чего британский посол в Петербурге Джордж Уильям Бьюкенен развернул кропотливую работу среди революционеров с тем, чтобы представить широким народным массам России свержение царизма как решение всех проблем и использовать этот настрой для укрепления решимости в продолжении боевых действий. Германия же представлялась как враг нового режима и носитель реакции, угрожавшей завоеванным свободам.

Как известно, утверждения Антанты всегда мало соответствовали действительности, но тем не менее приносили определенный успех. Это имело место и в данном случае. Россия угодила в ловушку, расставленную Англией, и пожертвовала своим царем, а взамен получила большевизм. В результате на всю российскую территорию обрушилась неслыханная нищета, причем подлинной виновницей этого явилась Антанта.

Царь Николай II, которому Антанта предоставила привилегию первым осмеять наше мирное предложение от декабря 1916 года, погиб мученической смертью. Антанта бессовестно бросила своего «великого союзника», с холодным расчетом играя судьбой народов и престолов к своей выгоде. Зато в Центральных державах достаточно было лишь хмурого взгляда какого-либо партийного деятеля, чтобы затормозить принятие необходимых решений. В результате Англия победила, а мы проиграли.

Тогда же после ряда промежуточных этапов к власти в России пришел Керенский. Он продался Антанте и начал проповедовать войну до победного конца. Америка же на всякий случай заменила собой сомневающуюся Россию. Ведь Антанте нельзя было проиграть войну, что грозило потерей очень больших денег. Поэтому на сцене так вовремя и появились якобы призывавшие к справедливости Америка и ее лицемерный президент.

Вначале революция в России принесла для нас значительное облегчение положения на фронте, так как ослабила ударную мощь русской армии. Объявление же войны Америкой могло иметь для нас серьезные последствия в военном отношении только через несколько месяцев, а до тех пор мы должны были одержать победу.

Поэтому на линии соприкосновения с русскими войсками с нашей стороны среди русских солдат мы развернули широкую агитацию за мир. Однако германское Верховное командование дало согласие на ее проведение с большой неохотой, поскольку ее обратное воздействие на собственные войска оценить было достаточно трудно. Сомнения о целесообразности такой пропаганды имелись и у австро-венгерского Главного командования. Тем не менее ее основные направления австро-венгерский и германский Генеральные штабы согласовали, о чем и проинформировали свои правительства. Само же осуществление агитации за мир на фронте потребовало большого искусства ее организации, личного мужества агитаторов и стоило немалых жертв.

Хорошо еще, что нашей агитации способствовало то обстоятельство, что русские солдаты устали от войны. Они считали, что заключение мира не за горами, и желали дождаться его в своих окопах без дальнейших боевых действий. Конечно, наша пропаганда брала в расчет такие настроения. Учитывала она и контрмеры русского правительства под руководством англичан. Однако все стало зависеть от наличия в арсенале противоборствовавших сторон наиболее действенных средств. При этом английская пропаганда делала упор на том, что мы лишим русский народ завоеванных в ходе революции свобод путем восстановления царизма. Она постоянно вещала о готовящихся наступательных операциях германских войск, чья победа отождествлялась с торжеством реакции. Причем об Австро-Венгрии говорилось заметно меньше. Только утверждалось, что между Центральными державами возникли далекоидущие разногласия. С нашей же стороны подчеркивалось, что нам чужды мысли о каком-либо вмешательстве во внутренние дела России и что вина за продолжение войны на Востоке целиком и полностью лежит на Англии.

Тем временем Антанта продолжала свою работу в Петербурге и противодействовала любым контактам русского правительства с нами. Поэтому мы сосредоточили свои основные агитационные усилия на русских солдатах на фронте, стремясь переместить центр тяжести в принятии решения о мире из Петербурга в окопы. А для этого вместо общепринятых заверений следовало обозначать четко сформулированные условия мира, которые были бы понятны каждому человеку и избавили бы фронтовых командиров от недоверия к нашим заверениям о готовности к заключению мира.

После радикальных кадровых перестановок в Главном командовании в Бадене оно практически перестало принимать решения по всем важным вопросам. Всем заправляли император Карл I и граф Чернин. При этом усилия молодого монарха сосредотачивались на том, чтобы подчеркнуть важность своей персоны и своего престола, а также на демонстрации своего более сильного влияния на мировые дела, чем это было при кайзере Франце Иосифе. Причем такое вполне соответствовало широко распространенному среди высшего австро-венгерского дворянства мнению о том, что Габсбурги неуклонно затмевались растущим блеском Гогенцоллернов, что принижало значение Австро-Венгерской империи. Поэтому самым верным способом завоевания признания в своей стране и на мировой арене им представлялось заключение мира благодаря Вене.

Кроме того, они считали, что Центральные державы не смогут в долгосрочной перспективе противостоять существовавшей к тому времени группировке стран. Поэтому один из враждебных фронтов надлежало ликвидировать. И в этом отношении выбор, безусловно, падал на Россию. Ее отход от Антанты следовало осуществить не сразу после заключения мира, а подготовить и начать уже тогда. Ведь в противном случае союз Австро-Венгрии с Германской империей вследствие имевшихся долгосрочных соглашений мог автоматически продлиться уже после заключения мирного договора.

Подобные соображения основывались не на явном намерении при любых обстоятельствах отмежеваться от Германии, а на чисто австрийских интересах и понимании того, что будущее Дунайской монархии не следовало связывать исключительно с Германской империей. При определенных условиях его надлежало обеспечить и без Германии. Причем такой подход граф Чернин называл «наличием про запас нескольких шансов» при сохранении полного права

считать Австро-Венгрию верным союзником. Однако последнее можно было и оспорить.

В связи с этим нельзя отрицать и возможность развития такого сценария, когда не особо любившие Германию люди, к каковым относился и император Карл I, для обеспечения успеха своих замыслов могли без лишних колебаний предать своего союзника. Однако следует подчеркнуть, что их энергии всегда хватало только на половинчатые шаги, а их планы были пропитаны неуверенностью в связи с пониманием тяжелого положения страны и недопустимости открытого оправдания мирных устремлений. Понимали они и то, что со временем австрийское вероломство начнет утрачивать ценность в глазах Антанты, а также то, что именно подобными своими действиями они укрепляли у наших врагов убеждение в том, что Германия и Австро-Венгрия могут быть повержены одновременно. В результате император Карл I, который при бесстрашном осуществлении своих замыслов, возможно, действительно мог бы оказать стране услугу, только ей навредил.

В то же время я могу отметить и то, насколько живо император Карл I носился с идеей вывести Россию из состава Антанты путем предоставления ей уступок. Так, на аудиенции 26 апреля 1917 года он коснулся перспектив заключения сепаратного мира с Россией и попросил меня уточнить условия, на которых Германия согласилась бы на это. Однако поскольку я не знал их в деталях, то в общих словах выразил уверенность в том, что Германия, вероятно, удовлетворилась бы обеспечением безопасности своих границ и не стала бы выдвигать России необоснованных требований.

Из моих слов император Карл I сделал вывод, что Германия готова удовлетвориться положением, существовавшим до войны. Он проинформировал об этом графа Чернина, а тот поручил австро-венгерскому послу в Берлине немедленно связаться по данному вопросу с германским министерством иностранных дел. Там сильно удивились и сделали запрос Верховному командованию насчет того, на каком основании и кто уполномочивал меня делать кайзеру подобные заявления. От меня потребовали объяснений, и я легко доказал, что произошло досадное недоразумение, так как император неправильно истолковал мои слова. После этого Карл I передо мной извинился. Одновременно заметив:

– Чернин, как всегда, излишне поспешен!

Тем временем на Восточном фронте Антанте при помощи Керенского еще раз удалось навязать свою волю, создав в русских войсках такой наступательный порыв, что мы были вынуждены начать готовиться к обороне. При этом начальник австро-венгерского Генерального штаба Артур Арц фон Штрауссенбург не выказывал ни малейшей обеспокоенности, хотя и не исключал, что русское наступление может закончиться успехом. К какому подъему боевого духа в русской армии это могло привести, предсказать было невозможно, но с возможностью появления устойчивого воинственного настроения приходилось считаться. Поэтому в июне, несмотря на тяжелую ситуацию на Западе, германское Верховное командование по согласованию с Главным командованием «Восток» решило на всякий случай перебросить оттуда войска на Восточный фронт.

При этом в случае необходимости предполагалось осуществить прорыв в район населенного пункта Зборов с тем, чтобы охватить южный фланг Русского фронта с севера. Планы, которые не были осуществлены в 1916 году, пришлось возобновить. Однако вопрос о том, следует ли проводить наше наступление только в ответ на атаки русских или независимо от них, оставался открытым.

Первыми выступили русские. 1 июля они начали наступление, которое осуществлялось поэтапно против Северного фронта с направлением главного удара на участок Тернополь – Станислав. Севернее Днестра их атаки удалось отбить, а вот южнее, в зоне ответственности 3-й австровенгерской армии, русские прорвали фронт и достигли населенного пункта Калуш, а затем Ломницу.

Страх перед русскими так и не был преодолен, в результате чего произошли инциденты, подобные тем, которые имели место под Луцком в 1916 году. В итоге значительно ослабленная обороноспособность австро-венгерских частей вновь поставила под угрозу успех централизованно организованных контратак немецких войск. Тем не менее немецкая поддержка и быстро угасший наступательный порыв русских позволили создавшуюся угрозу ликвидировать. 19 июля нам удалось начать контрнаступление, завершившееся полным успехом. Искусственно раздутый боевой дух русских был сломлен, и весь Южный фронт пришел в движение. В результате Галицию и Буковину в начале августа удалось полностью освободить.

Тарнополь был отвоеван прусской гвардией, и император Вильгельм поспешил туда, чтобы выразить слова благодарности своим доблестным воинам. При этом он прибыл в город раньше кайзера Карла I, что вызвало неудовольствие последнего. Конечно, в кругу экспертов он безоговорочно признавал заслуги немецких войск, но их публичное выпячивание при освещении совместных боевых операций его крайне раздражало. В результате австро-венгерская военная пресс-служба получила от него указание изображать достигнутые южнее Днестра успехи как результат действий одних только австро-венгерских частей и подразделений, хотя решающий вклад в эти успехи внесли германские дивизии. По этой же причине император Карл I решил провести вручение многочисленных наград и внеочередное присвоение воинских званий австро-венгерским генералам.

Неудачный исход осеннего русского наступления привел к свержению тогдашнего российского правительства и установлению в России власти большевиков, которые провозгласили мир «без контрибуций и аннексий», а также «право народов на самоопределение». То, что Вена отзовется на такой призыв, было ожидаемо.

В то же время сохранение восточных австро-венгерских границ без изменений само по себе означало для Австрии весьма успешный выход из войны, хотя она и была внутренне готова пожертвовать ради достижения мира Восточной Галицией.

А вот для Германии и Пруссии обстоятельства складывались иначе. Они находились на конечном этапе победоносного военного похода и не желали отказываться от своих ожиданий от его окончания, которые к тому же совпадали с чаяниями русского приграничного населения. Поэтому вначале и не удалось добиться признания провозглашенных русскими принципов заключения мира. Настало время для осуществления припасенных графом Чернином «запасных шансов».

Польский вопрос

В начале войны из добровольцев был сформирован так называемый «польский легион», состоявший в своем большинстве из поляков, имевших австро-венгерское, а также частично российское подданство. Позднее он стал включать в себя три бригады, одной из которых командовал глава подпольной антироссийской польской военной организации Пилсудский. По своей натуре это был типичный заговорщик, человек неблагонадежный, отличавшийся непомерным тщеславием и недисциплинированностью. Данный «польский легион» сражался в составе австро-венгерской армии, имея на своем счету как бесспорные достижения, так и досадные промахи.

После успешного наступления летом 1915 года в завоеванной части Польши сначала по чисто военным соображениям были образованы два генерал-губернаторства – немецкое и австрийское со столицами соответственно в Варшаве и Люблине. При этом политическое будущее Польши находилось в подвешенном состоянии, поскольку тогда серьезных причин для скорого принятия соответствующих решений не имелось.

В следующем же, 1916 году Центральные державы были поставлены перед необходимостью решения весьма трудных задач, поскольку превосходство Антанты в людских ресурсах заметно возрастало, а наши собственные оставались ограниченными. Поэтому казалось очень заманчивым использовать оккупированную территорию Польши для ведения войны, формируя польские войска. Причем особенно решительно поддерживал эту идею тогдашний начальник австро-венгерского разведывательного управления полковник фон Хранилович-Шветассин. Весьма благосклонно оценивал подобные перспективы и немецкий генерал-губернатор в Варшаве генерал от инфантерии фон Безелер. При этом предполагалось в кратчайшие сроки сформировать 15 дивизий. Предпосылкой же для создания польской армии, естественно, рассматривалась возможность провозглашения независимости Польши под защитой Центральных держав.

Постепенно решение польского вопроса начало сдвигаться с мертвой точки, превращаясь из чисто политического аспекта в военный. Даже фон Гетцендорф, который к готовности поляков к самопожертвованию обычно относился довольно скептически, в письме министру иностранных дел назвал претворение в жизнь польского вопроса делом «чрезвычайно важным и требующим скорейшего решения».

Тем не менее император Вильгельм II по поводу такого скорого решения польского вопроса испытывал серьезные опасения, поскольку видел в этом препятствие в достижении сепаратного мира с Россией. Однако после договоренностей с австрийцами о том, что верховное руководство польской армией и определение перспектив ее развития будет возложено на Германию, его удалось переубедить.

Со своей стороны в целях создания единой польской армии Германия попросила образовать единую административную территорию, передав Люблинское генерал-губернаторство в подчинение Варшаве. Однако Вена эту просьбу отклонила, так как не желала утрачивать единственную опору против русских в оккупированных частях Галиции и Буковины. Опасалась она и серьезного подрыва авторитета Дунайской монархии среди поляков. В итоге с ущербом для общего дела немецкая и австрийская администрации были сохранены с оговоркой, что в случае необходимости они могут дополнять друг друга.

5 ноября 1916 года независимость Польши была торжественно провозглашена.

Здесь уместно будет заметить, что генерала Людендорфа часто обвиняют в том, что он особенно рьяно выступал за провозглашение независимости Польши, став соучастником этой ошибочной политики. Однако это действительности ни в коей мере не соответствует. Когда фельдмаршала фон Гинденбурга и его самого назначили в германское Верховное командование, решение по польскому вопросу было, по сути, уже давно принято. А поскольку он открыто приветствовал прирост сил германских войск за счет польских частей, которые, естественно, не могли образоваться по мановению волшебной палочки, то использовал для этого свое влияние, считая необходимым ускорить объявление независимости Польши. Ведь для того, чтобы упомянутый выше прирост сил стал возможным, требовалось достаточно много времени.

Однако ожидания военного характера себя не оправдали[67]. Поляки предпочли и в дальнейшем оставить вопросы защиты и обеспечения безопасности своей страны в ведении войск Центральных держав. К сожалению, вскоре выяснилось, что надежды на формирование новых дивизий так и остались прекрасной несбыточной мечтой. А поскольку глупо было бы предполагать, что советники армейских штабов необоснованно легкомысленно отнеслись к вопросу о польской армии, то остается только одно – польские политики сознательно ввели их в заблуждение. В результате, объявив о независимости Польши, Центральные державы выпустили из своих рук весьма важный инструмент политического влияния, не получив ничего взамен.

А ведь в будущем политическом устройстве Польши Германия и Австро-Венгрия были заинтересованы в равной степени, поскольку обе эти державы включали в себя территории с польским населением. Поэтому нетрудно было предположить, что проживавшие на данных территориях поляки начнут проявлять стремление к входу в состав нового национального государства, создавая при этом сложности внутриполитического характера. И с этим обстоятельством при формировании на политической карте Центральной Европы самостоятельной Польши следовало считаться.

Необходимо также отметить, что в целом австрийские поляки поддерживали венское правительство и обеспечивали ему большинство голосов в парламентских баталиях. И это очень хорошо понимал император Франц Иосиф, который обращался с поляками так, что они, сами того не замечая, превратились в правительственную фракцию. Ведь стоило им перейти в оппозицию, и правительство сразу бы утратило необходимую поддержку в парламенте.

В случае же если польская Галиция присоединилась бы к самостоятельной Польше, то ее представители вышли из состава австрийского парламента. В результате немцы получили бы в нем парламентское большинство, а позиции правительства в парламенте заметно улучшились, а это, в свою очередь, позволило ему решиться на осуществление политики в интересах немцев.

Таким образом, решение австро-польского вопроса, то есть включение самостоятельной Польши в состав Австрии, имело для Вены немаловажное значение. Она стала приравнивать потерю Галиции к ее тесному сближению с независимой Польшей, начав упрощать и улучшать внутриполитические отношения в Австрии. Ведь при любом другом подходе последняя теряла Галицию, в которой она остро нуждалась для обеспечения продовольствием своего народа. Могла образоваться в Галиции и польская ирредента, способная через галицких депутатов в австрийском парламенте парализовать деятельность правительства.

В Германии же сама возможность решения австро-польского вопроса вызывала серьезные опасения. Ведь граница с Польшей и так была очень неблагоприятной, а при условии присоединения к Германии земель прибалтийских провинций она становилась еще более неустойчивой. Поэтому Германия являлась заинтересованной в том, чтобы не создавать на своих границах способное быстро укрепиться в военном и экономическом отношении государство, которое было бы присоединено к Австрии, но при каждом инциденте находило бы поддержку в прусских провинциях. В таких условиях Польша могла оказать на союзнические отношения Центральных держав столь серьезное давление, которое они в долгосрочной перспективе могли бы и не выдержать. К тому же при возникновении какого-либо конфликта существование самостийной Польши однозначно означало бы одностороннее усиление Австрии.

При всем этом на переговорах по польскому вопросу, на мой взгляд, была допущена грубая ошибка: он рассматривался в отрыве от основных политических целей Центральных держав на востоке, хотя и являлся частью нашей восточной политики. Почему государственные деятели не пришли к единому мнению о том, какие великие цели при заключении мирного договора они хотели бы достичь, я не знаю. Могу лишь заметить, что еще в апреле 1917 года Людендорф написал мне следующее: «К сожалению, я не могу добиться от министерства иностранных дел организации доверительной беседы с нашими союзниками». Поэтому мы и отправились в Брест-Литовск, совершенно не зная, чего хотели бы там получить.

Обсуждались всегда только отдельные наиболее актуальные вопросы. Однако то, что они сами по себе представляли собой исключения, совершенно не совпадавшие с тем, что предполагалось достичь в рамках большого плана, было очевидно. При этом самым странным являлось то, что естественные противоречия в желаниях союзников никогда друг другу не мешали, хотя постоянно и стояли на пути к великой общей цели.

Стремление же Центральных держав в их планах на востоке сводилось к привлечению России на свою сторону. И если бы такое удалось, то Польша была бы вмонтирована в состав невероятно огромной территории, после чего она никогда бы не смогла играть роль нарушителя мира ни в экономическом, ни в военном отношении. Ведь в таком случае три союзные империи – Германия, Австро-Венгрия и Россия – ни за что не поставили бы под угрозу свою общность ради Польши. Однако если бы план в отношении России не удался, то Польша после необходимой корректировки ее границ с Центральными державами могла бы быть сохранена и как самостоятельное государство.

Судя по тому, как на самом деле велись переговоры о Польше, прусско-германские интересы всегда находились в противоречии с австрийскими. При этом о том, чтобы чисто военные соображения приобрели большое значение, не могло быть и речи хотя бы потому, что лишь германское Верховное командование точно знало, чего оно на самом деле хочет. Все же остальные инстанции только общались друг с другом. В результате неясность в отношении будущего Польши подхлестнула всплеск соответствующей агитации, где Варшава представляла интересы Германии, а Люблин – устремления Австрии. Причем, учитывая первостепенное значение Варшавы, австрийская пропаганда распространялась и на нее. Вена же этому не препятствовала и создавала различные трения, где бенефициаром являлась Польша.

Следует подчеркнуть, что венское правительство изначально настаивало на австро-польском варианте решения вопроса. Однако в апреле 1917 года граф Чернин выразил готовность к объединению Галиции с Польшей при подчинении всей польской территории германскому сюзеренитету, если Германия согласится отказаться от Эльзаса и Лотарингии. Соответственно, в мае 1917 года в немецком городе Кройцнах было принято решение о присоединении Польши к Германской империи при одновременном признании Румынии входящей в сферу интересов Австро-Венгрии. После этого речь об объединении Галиции с Польшей некоторое время больше не заходила.

Однако в ходе летнего наступления на Россию граф Чернин вновь вернулся к австро-польскому варианту решения польского вопроса, открыто высказавшись о желании Австро-Венгрии объединить Польшу с Габсбургской короной путем личной унии[68]. При этом он пожелал присоединить к ней Галицию, полностью устранив польское влияние в Австрии. Германской же империи была обещана казавшаяся столь необходимой корректировка прусско-польской границы, а также углубление союзнических отношений посредством заключения политических, экономических и военных соглашений.

Людендорф же, для которого судьба Польши была безразлична, в случае гарантированного обеспечения новыми границами достаточной военной безопасности был не прочь принять такое решение вопроса. С этим, исходя из желания угодить императору Карлу I и помочь ему в выравнивании сложившейся в Австро-Венгрии сложной внутриполитической ситуации, был согласен и император Вильгельм II.

Поэтому в сентябре 1917 года граф Чернин отправился в Берлин, чтобы заключить с германским министерством иностранных дел необходимые соглашения. Однако ожидаемое подписание этих соглашений не состоялось, так как выдвинутые германским Верховным командованием территориальные претензии показались австрийцам слишком широкими. Ведь в таких условиях подвергшаяся подобным ограничениям Польша стала бы недееспособной и больше не рассматривалась бы как независимое государство. В итоге дальнейшие переговоры были перенесены на период после завершения наступления на Италию.

Во время этого наступления я имел возможность поговорить с графом Чернином в том числе и по польскому вопросу. Оказалось, что он считал, будто бы Австрия не может существовать без его решения по австро-польскому варианту, и поэтому был готов пойти Германской империи на уступки в Румынии. За согласие на австро-польский вариант решения польского вопроса Чернин пошел бы даже на своего рода «вассальные отношения» Дунайской монархии с Германией. Когда же я возразил ему и сказал, что император Карл I вряд ли согласится на обязывающие военные соглашения, не говоря уже о том, чтобы вступить в зависимые от Гогенцоллернов отношения, граф ответил: «Оставьте это моим заботам, и я добьюсь от кайзера нужного решения».

В свою очередь, император Вильгельм II намеревался при своем посещении победоносного Юго-Западного фронта сделать императору Карлу I подарок в виде согласия Германии на австро-польский вариант решения польского вопроса. Однако по неизвестным мне причинам он воздержался от этого и согласился только на возобновление соответствующих переговоров.

Тогда же венский Бальхаусплац[69] решил ответить на военные требования германского Верховного командования встречным предложением и попросил с этой целью австро-венгерское Главное командование представить карту с указанием возможных исправленных границ Австрии. Ее изготовление, по общему мнению, затянулось. Но когда германское Верховное командование начало проявлять нетерпение, то ему через министерство иностранных дел в Берлине была предоставлена карта, по которой сразу стало четко видно, что ее изготовили в большой спешке.

Она была составлена генералом фон Вальдштеттеном под влиянием ответственного сотрудника барона Андриана, поляка по происхождению, да к тому же не очень хорошо настроенного в отношении немцев. Видимо, поэтому карта и производила впечатление неудачной шутки. Ведь корректировка границ на ней сводилась к компенсации вдающихся на территорию Пруссии углов и дуг.

Тогда фельдмаршал фон Гинденбург выразил австро-венгерскому Главному командованию свое недоумение по поводу того, что оно сочло достаточным ответить на компетентно обоснованные требования германского Верховного командования изготовлением столь поверхностной и непрофессиональной поделки. В результате начальник австро-венгерского Генерального штаба Артур Арц фон Штрауссенбург, который хотя и подписал сопроводительное письмо к этой карте, но, будучи в постоянных разъездах, сопровождая императора, не смог вникнуть в суть дела, был вынужден направить германскому Верховному командованию официальное извинение. В итоге рассмотрение вышеописанного вопроса было снова отложено, и Центральные державы направили своих представителей в Брест-Литовск, так и не придя в отношении Польши к единому мнению.

Что же касается меня лично, то я не мог отказать в праве на существование австро-польскому варианту решения польского вопроса и поэтому излагал события исходя из своих тогдашних убеждений. К тому же после неудачного объявления независимости Польши он по-прежнему казался мне самым лучшим, так как решения, которое полностью бы всех удовлетворило, попросту не существовало. Кроме того, на мое мнение влияло и то, что в результате его осуществления Пруссия оказалась бы защищенной на всей своей границе с Польшей, а Австрия, особенно в военном отношении, была бы прочно связана с Германской империей за счет укрепления с ней союза. Вдобавок тогда я был убежден, что Центральным державам все же удастся привлечь на свою сторону Россию, что, в свою очередь, значительно снизило бы значение Польши.

При реализации польского вопроса твердое политическое руководство тоже отсутствовало. Сама же декларация независимости Польши явилась следствием надежды найти в ней политическую опору. Это было злом, с которым в сложившихся тогда условиях приходилось мириться. Дальнейшее же рассмотрение польского вопроса вылилось в мышиную возню с принятием череды не продуманных до конца решений, что предоставило Польше великолепную возможность ловить рыбу в мутной воде. Этим она, отчасти при молчаливом одобрении Вены, активно и занималась.

Прорыв итальянской обороны возле Тольмейна

Октябрь 1917 года

Возобновившиеся атаки итальянцев на фронте возле Изонцо, хотя и не имевшие решающего успеха, привели к угрожающему ослаблению австрийской обороны и значительной потере ими территории на плато Байнзицца, а также в направлении населенного пункта Костаневица. Поэтому появились сомнения, удастся ли во время очередного итальянского натиска удержать Триест[70].

В связи с этим в австро-венгерском Главном командовании с растущим беспокойством стали раздаваться голоса, призывавшие к наступлению как наиболее эффективному противоядию от возникшей угрозы. В начале августа 1917 года я доложил об этом в германское Верховное командование, добавив, что сопротивление австрийцев, в том числе и императора Карла I, в отношении участия немецких войск в данном наступлении практически прекратилось. Кроме того, я отметил, что для совместного наступления после прорыва итальянской обороны в районе Тольмейна было бы целесообразно развернуть фронт на реке Изонцо в северную сторону, поскольку подобная операция потребовала бы гораздо меньших сил, чем фронтальное наступление, обещая при этом очень большой успех. В целом же ситуация чем-то напоминала ту, которая ранее сложилась возле Горлицы.

Поначалу Людендорф был не в восторге от перспектив совместного наступления на Италию. Он предпочел бы полностью разгромить Румынию, наступая на Молдавию, но, в конце концов, все же согласился. Его поддержали фельдмаршал фон Гинденбург и кайзер Вильгельм II. Причем согласие было достигнуто именно тогда, когда в Кройцнах прибыл курьер от императора Карла I с посланием, в котором говорилось, что тот… не согласен с использованием немецких войск на Юго-Западном фронте! Причем император Карл I, вероятно под влиянием императрицы, вмешался в этот вопрос самовольно и непонятно для чего именно без ведома своего начальника Генерального штаба. Однако фон Штрауссенбургу путем откомандирования генерала фон Вальдштеттена все же удалось уладить данный инцидент и вернуть все в исходное состояние.

Командующим предназначавшейся для действий возле реки Изонцо 14-й немецкой армией был назначен генерал от инфантерии Отто фон Белов, командовавший до того 6-й армией. После этого его начальник штаба генерал-лейтенант Конрад Краффт фон Деллмензинген вместе с майором фон Виллизеном провели рекогносцировку местности в районе предстоявшего наступления, а затем в ставке в Кройцнахе с генералом фон Вальдштеттеном и мною были согласованы все детали будущего совместного предприятия.

Для осуществления данной операции германское Верховное командование выделяло семь дивизий, причем главный удар должна была нанести усиленная австро-венгерскими войсками немецкая 14-я армия. Однако до середины октября начала наступления ожидать не приходилось, так как имевшиеся железные дороги ускорить сроки не позволяли.

Подготовка к предстоявшей операции шла полным ходом, когда совместное наступление из-за произошедшего недоразумения вновь оказалось под вопросом. Дело заключалось в том, что депутат рейхстага Хаусман заявил одному офицеру Генерального штаба, будто бы Чернин прямо и недвусмысленно дал понять другому немецкому депутату, что Австрия больше не намерена участвовать в реализации немецких военных целей. Она якобы нуждается в мире и вовсе не собирается истекать кровью или умирать с голоду во имя германских завоевательных планов. Поэтому обозyаченный Хаусманом депутат намерен действовать в рейхстаге таким образом, чтобы путем отказа в предоставлении дальнейших займов принудить правительство к заключению мира[71].

Подобное заявление депутат Хаусман счел достаточно важным, чтобы озвучить его депутату Шейдеману. В итоге меня вызвали в Кройцнах, и кайзер Вильгельм II поручил мне во время очередной аудиенции у императора Карла I передать, что без надлежащего разъяснения данного вопроса ни о какой военной помощи Германии Австро-Венгрии против Италии не может быть и речи. Поэтому использование немецких войск будет зависеть от гарантий, данных в письменной форме.

Это поручение вылилось в длительную беседу с императором Карлом I, который сразу же заверил меня в том, что Чернин в последнее время с немецкими депутатами ни о чем не говорил и заявлений, какие ему приписывали, не делал. По мнению австро-венгерского императора, должно быть, имело место недоразумение или намеренная мистификация. В то же время Карл I заметил, что Чернин по роду своей деятельности наверняка неоднократно обсуждал с политиками вопросы о мире и обещал действовать в Германии в его интересах. Однако если это и имело место, то не в такой форме, о какой шла речь.

Далее император Карл I отметил, что немецкому правительству не стоит предпринимать каких-либо шагов, которые могли бы привести к отставке Чернина, поскольку Чернин, несомненно, дружелюбно расположен к немцам и в этом смысле его вряд ли можно заменить. После этого император заверил меня в верности Австро-Венгрии Германии и заявил, что он неоднократно отклонял весьма заманчивые предложения Антанты. Затем он выразил надежду в том, что Германия не станет беспричинно усложнять положение своего союзника, когда большинство населения Австро-Венгрии настроено против войны и держится только благодаря монархическим настроениям.

Кроме того, император Карл I отметил, что если Германская империя не станет разделять мирные устремления Дунайской монархии, то это вызовет определенное недовольство. Более того, заявил он, если ранее население Австро-Венгрии относилось к Германии с большим пиететом, то в настоящее время такого больше не наблюдается, и первой трещиной в этом плане стала поддержка немцами итальянских требований весной 1915 года. Тем не менее измена австрийцев в отношении Германской империи исключается. По крайней мере до тех пор, пока слово австровенгерского кайзера что-то значит. Затем император Карл I предложил провести с Чернином консультации и определить, как в письменной форме изложить гарантии Австро-Венгрии в соблюдении ею своего союзнического долга.

Однако кайзер Вильгельм II, которому я устно доложил о результатах аудиенции, от таких гарантий отказался и исходя из заявлений императора Карла I посчитал дело улаженным. И следует отметить, что такое его решение, как показали последующие события, справедливо вызывало большое сожаление.

В середине октября император Карл I отправился в Больцано. Причем для того, чтобы отвлечь внимание итальянцев и направить их по ложному следу, эта поездка и мое участие в ней широко обсуждались в газетах. И такой цели удалось достичь – в Италии начали поговаривать о приближающихся военных действиях на Тирольском фронте. К тому же в Тироль были переброшены несколько немецких штурмовых батальонов, которые стали демонстративно участвовать в небольших операциях, а также группа немецких радистов, передававших из Больцано различные приказы и указания вовсе не существовавшим германским формированиям.

Первоначально назначенное на 15, а затем на 22 октября наступление возле Тольмейна (Тольмино) из-за неблагоприятных погодных условий пришлось перенести на 24 октября. И это тоже принесло свою выгоду, поскольку переданные некоторыми чешскими перебежчиками сведения, которые сами по себе являлись правильными, показались итальянцам недостоверными. Такое произошло потому, что они напрасно прождали нашего нападения в полной боевой готовности. Затем противник успокоился и отказался от дальнейшего ожидания. Поэтому наш удар действительно застал неприятеля врасплох, что позволило прорвать фронт итальянцев по обе стороны от Тольмейна.

Пока шли бои за высоты, генерал Арнольд Леки с 12-й прусской пехотной дивизией под прикрытием тумана в тот дождливый день двинулся в направлении города Карфрайт[72], стремительно захватил господствующую гору Матаджур и столь же быстро отбросил оттуда итальянские подкрепления, спешно выдвинувшиеся со стороны населенного пункта Чивидале. При этом действия 12-й дивизии являлись образцом для подражания для командиров и войск. А ведь решение о лобовой атаке, не обращая внимания на любую угрозу с фланга, может принять далеко не всякий. Правда, генерал фон Белов обещал представить того, кто в течение 24 часов с начала наступления возьмет Матаджур, к высшей военной награде Пруссии ордену «За заслуги». Таким героем еще до истечения обговоренного срока стал лейтенант Шнибер из 63-го пехотного полка, наглядно продемонстрировавший, что пехота тоже способна на смелые и отчаянные маневры.

Успех при Тольмейне быстро распространился в северном и южном направлении, и весь изогнутый дугой на северо-восток Итальянский фронт обрушился. Части 14-й армии, наступавшие на юг через Чивидале, оттеснили отступавших с низовий Изонцо итальянцев от Тальяменто и захватили много пленных. Тот, кто не видел собственными глазами дорог к востоку от Тальяменто, по которым отступали итальянцы, тот не сможет представить себе повсеместно наблюдавшуюся там дикую картину безумного бегства. Мы же захватили в качестве трофеев огромное количество боевой техники, боеприпасов и продовольствия.

Прорыв итальянской обороны возле Тольмейна

Реку Тальяменто, которая согласно первоначальному плану должна была стать конечной целью наступления, наши войска форсировали 6 ноября. Итальянцы же отступили за реку Пьяве, правый берег которой, как и местность между реками Пьяве и Брента, в особенности склоны горы Монте-Граппа, был сильно укреплен.

За быстрым продвижением нашей пехоты артиллерия и колонны с боеприпасами не поспевали. Оборудование для возведения мостов поначалу тоже не было завезено. Поэтому лишенная соответствующей артиллерийской поддержки немецкая егерская дивизия овладеть штурмом господствующую на местности гору Монте-Граппа не смогла.

Продолжение же наступления требовало более длительной подготовки и пополнения сил, а его успех из-за чрезвычайно больших трудностей на местности вообще оказался под вопросом. К тому же итальянцам на помощь подоспели английские и французские дивизии. Поэтому после обсуждения обстановки с фронтовыми командирами дальнейшее наступление было отложено. Ведь достигнутый успех и без того оказался необычайно большим – наряду с захватом значительной территории, освобождением австрийских земель и существенным ослаблением боеспособности итальянской армии, нам удалось захватить огромные трофеи, что позволило на некоторое время восполнить недостаток в материальных средствах и продовольствии.

Здесь следует заметить, что фон Гетцендорф со своей стороны постоянно призывал к усилению также Тирольского фронта с тем, чтобы он тоже мог принять участие в наступлении. Однако из-за нехватки сил одновременно две операции осуществить не представлялось возможным. Когда же итальянцев на фронте вдоль реки Изонцо удалось отбросить, то часть австро-венгерских войск там стала излишней, и фон Гетцендорф не упустил возможность снова и снова указывать на это. Однако к его голосу долгое время не прислушивались, поскольку фон Штрауссенбург и в особенности фон Вальдштеттен к его предложениям готовы не были. Они придерживались мнения, что сначала следует довести до конца одну операцию и только потом задумываться о следующей.

Германское же Верховное командование фон Гетцендорфа в целом поддерживало, но от использования своего главенствующего положения воздерживалось, так как не желало излишне вмешиваться в «австрийский театр военных действий». Поэтому когда в конце ноября австро-венгерское Главное командование все же решило принять предложения фон Гетцендорфа, то было уже слишком поздно, поскольку плохое состояние железных дорог быструю переброску войск осуществить не позволяло.

В результате фон Гетцендорфу пришлось наносить удар из Тироля своими силами. При этом он добился немалых успехов, но их было недостаточно, чтобы восстановить положение полностью. Затем на Юго-Западном фронте наступило затишье, что свидетельствовало о том, что немецкая военная помощь позволила союзнику Германии решить многие свои проблемы.

В соответствии с распоряжением императора Карла I я получил возможность отслеживать ход наступления на Италию и стал в результате свидетелем того, как повлияли на настроение императора наши продолжительные успехи и как сильно граф Чернин использовал это. Все прежние опасения отпали, и, хотя, как уже упоминалось, летом 1917 года можно было с уверенностью предсказать близкий крах австро-венгерской армии, все казались готовыми к переменам и ведению войны вместе с Германией до победного конца. При этом существенная роль немецких войск в одержанном успехе в Италии с самого начала не отрицалась. Император Карл I даже послал в таком духе телеграмму кайзеру Вильгельму II, хотя и пожелал, чтобы она не стала достоянием общественности.

Чтобы излишне не выпячивать заслуги немецких войск в успешном завершении наступления в Италии, причины этого постепенно были смещены в пользу австро-венгерской армии. Такое само по себе являлось понятным и не имело бы никакого значения, если бы только авторитетные органы помнили о подлинных фактах. Но это было не так. Когда германское Верховное командование для высвобождения немецких сил для отправки их на запад предложило перебросить на Русский фронт австро-венгерские дивизии, находившиеся во время боев при преследовании итальянских частей на Юго-Западном фронте в резерве, не получив применения ни на реке Пьяве, ни в Тироле, то австро-венгерскому Главному командованию показалось более целесообразным снова направить на запад часть сражавшихся в Италии германских дивизий. Таким образом, после выполнения основной работы, когда оставалось только собрать трофеи, немецкие войска милостиво отпускались, а лавры победителей доставались одним австрийцам.

Тогда германское Верховное командование уполномочило меня довести до сведения австро-венгерского Главного командования, что при таких обстоятельствах оно будет вынуждено вывести из Италии все немецкие войска. Конечно, это произвело соответствующее впечатление, так как полностью брать на себя ответственность за подобное оно пока не хотело. Поэтому фон Штрауссенбург ответил на заявление германского Верховного командования со всей любезностью. Но когда наступление на Пьяве было окончательно остановлено и немецкое Верховное командование потребовало выполнения взятых на себя обязательств, то генерал фон Вальдштеттен подготовил ответ с категорическим отказом, который фон Штрауссенбург подписал, скорее всего, не читая.

Возникли разногласия и между германским Верховным командованием и прибывшим в Берлин для обсуждения планов на весну 1918 года генералом фон Вальдштеттеном. Правда, закончились они признанием пожеланий Германии.

У меня есть основания полагать, что в основе такого поведения австро-венгерского Главного командования лежали не только военные соображения. Ведь император Карл I в душе не одобрял участия немецких войск в войне против Италии и пошел на это только из суровой необходимости. Говорят, что его мать, впервые услышав о подобных планах, даже заплакала от негодования, запричитав, что она надеется на то, что ее сын не допустит вмешательства пруссаков в итальянские дела. Более того, утверждалось также, что Ватикан, забыв о том, что движущей силой этого наступления являлись не австро-венгерские, а немецкие войска, попытался добиться через императрицу прекращения наступления на Италию, когда его полный успех стал очевидным и возникла опасность полного развала итальянской армии. Не следует забывать и о некоторых трениях, которые возникали при управлении завоеванными итальянскими территориями и распределении трофеев, когда австрийцы по мере изменения ситуации на фронте в их пользу начинали все больше настаивать на своих правах.

Однако командование австро-венгерского Итальянского фронта в отношении присутствия немецких войск думало иначе. И об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что в 1918 году для наступления на Пьяве оно запросило у Германии не только военную помощь, но и осуществление руководства операцией, поскольку имело ясное понимание превосходства своего союзника в военном и организационном отношении, которое не смогли омрачить никакие второстепенные соображения.

Во время моих многочисленных поездок с императором Карлом я имел возможность познакомиться почти со всем итальянским фронтом боевых действий. При этом я пришел к твердому убеждению, что человеческий материал австро-венгерской армии ни в чем не уступал солдатам других держав и не заслуживал того упрека, который ему часто предъявляли. На твердой, каменистой, скалистой почве, которая невероятно затрудняла возведение оборонительных сооружений и усиливала воздействие вражеских снарядов, на льду и в снегу, а также на высотах, которые казались доступными только альпинистам, в трудных условиях снабжения и отсутствия самого необходимого войска в своем упорстве добились больших успехов.

Между тем офицерский корпус и военная администрация долго не могли понять, как превратить хороший человеческий материал в то, чего можно достичь только при помощи живого интереса, более строгой дисциплины и постоянной боевой подготовки. При этом всем было известно, что в отношении австро-венгерских солдат применимым являлось слово «безалаберность», которое более соответствует понятию приятной прогулки и безмятежной беззаботности. Однако вместо принятия соответствующих мер должностные лица предпочитали, пожимая плечами, рассматривать безалаберность в качестве национальной черты и оправдывать этим свое бездействие. Вот почему австрийские военные были так счастливы и благодарны, когда союзные им немцы избавили отдельные их инстанции от обременительной работы и известных забот. А поскольку даже самые большие трудности не смогли устранить у австрийских солдат «безалаберность», то можно видеть, насколько глубоко она была у них в крови, чем они, как бы нелепо это ни звучало, почти гордились.

Во время моего присутствия в императорской штаб-квартире я имел также возможность убедиться в том влиянии, какое императрица оказывала на своего супруга. Она действительно умела навязывать свою волю. И вообще у меня сложилось впечатление, что она превосходила кайзера умом и силой воли и что он тщетно пытался избавиться от ее постоянного контроля. Видимо, с этим и были связаны его многочисленные поездки, что позволяло без преувеличения считать его в бегах.

Влиянию императрицы следует также приписать увольнение начальника канцелярии императора графа Польцер-Ходица, чье имя обычно связывали с объявлением амнистии чехам. Причем оглушительный «успех» этого поспешного шага побудил императрицу к резким обвинениям и высказываниям в присутствии свидетелей о «позоре перед всем миром».

Влияние женщин и духовенства стояло, вероятно, и за запретом дуэлей, введенным императором Карлом во время наступления на Италию и запрещавшим «на все времена всем представителям вооруженных сил любое личное или какое-либо иное участие в дуэлях». При этом вначале данный запрет должен был быть добавлен в качестве приложения к находившимся тогда в процессе пересмотра положениям суда чести.

Данные положения в своей новой форме предполагали значительное ужесточение общего уголовного законодательства за посягательство на чужую честь. Однако, поскольку решение об изменении уголовного законодательства требовалось принять в обеих частях империи, перспектива урегулирования этого вопроса была еще очень далекой. Таким образом, объявленному преждевременно абсолютному запрету на дуэли не хватало опоры в уголовно-правовой сфере, а кроме того, он в самой радикальной форме противоречил взглядам большинства офицерского состава австро-венгерской армии, вызывая у него в разгар войны недоверие, сомнения и недовольство.

Как и многое другое, положения декрета о запрете на дуэли обсуждались императором Карлом 1 только с несколькими абсолютно послушными советниками, среди которых был и привыкший к подчинению глава Военной канцелярии его превосходительство барон фон Мартерер. Как я понял из разговора с ним, о последствиях данного декрета среди офицерского корпуса он даже не задумывался. Причем мнения об этом начальника Генерального штаба и вовсе не спросили. Поэтому, как и в других случаях, он сильно удивился такому решению, совершенно не собираясь одобрять и тем более соблюдать подобный запрет в случае необходимости.

Здесь следует заметить, что я упомянул о запрете дуэлей главным образом потому, что он показывает, как император Карл, полагая, что может принести пользу, поспешил с выбором своего ближайшего окружения и предоставлением влияния незаслуженным личностям, принимая в самый последний момент решения, которые приводили как раз к обратному результату.

Характеризуя же самого императора Карла, мне особенно хочется отметить постоянно владевшее им беспокойство, заставлявшее его бесцельно разъезжать по стране[73] и мешавшее спокойно работать ему самому, а также его окружению, в том числе и начальнику Генерального штаба. Генерал фон Штрауссенбург действительно часто даже не знал о том, что происходило в Главном командовании, какие распоряжения отдавались или отменялись. Он целыми днями находился в отстраненном состоянии и должен был затем прикрывать своей подписью резолюции, об основных положениях и целесообразности которых он и понятия не имел.

Я часто, но всякий раз напрасно, указывал ему на то, что во время мировой войны нельзя быть одновременно генерал-адъютантом и начальником Генерального штаба. Никогда не понимал я и то, почему фон Штрауссенбург молчаливо терпел чрезмерную свою загруженность императором, а также доверял исполнение своих должностных обязанностей совсем «зеленым» людям и часто зависел от постороннего мнения. Поэтому его можно было упрекнуть в том, что он не вполне серьезно воспринимал всю полноту ответственности, которую несла с собой его должность.

Это мнение разделяло все его ведомство. Ведь фон Штрауссенбург был жизнелюбом в лучшем смысле этого слова, от веселого настроения которого, казалось, отскакивали самые тяжкие заботы. Брошенное им мимоходом, остроумное и часто наполненное глубоким смыслом слово на удивление быстро восстанавливало, казалось, навсегда утраченную рабочую атмосферу.

Тем не менее, несмотря на вышеизложенное, я думаю, что фон Штрауссенбург иногда намеренно демонстрировал столь безмятежную беззаботность, чтобы не допустить еще большего падения уверенности в своих силах окружающих. Не исключено также, что в борьбе между собственными убеждениями и осознанием долга повиновения императору он выбрал последнее, чтобы поддержать, хотя и неподходящими средствами, ослабевавший авторитет короны.

Я высоко ценил фон Штрауссенбурга за его искренность и преданность союзническому долгу. Да, он стал для меня настоящим другом и часто значительно облегчал мне исполнение моих нелегких обязанностей. Тем не менее я искренне жалею, что он не остался на фронте в качестве боевого командира. Ведь его бодрая и беззаботная манера поведения подходила для той обстановки несравнимо лучше. Не стоит забывать также и о том, что он стал первым австро-венгерским офицером, награжденным за храбрость высшим немецким орденом «За заслуги».

Что же касается генерала фон Вальдштеттена, то перед его назначением в Главное командование за ним прочно закрепилась слава серьезного стратега. И хотя он выполнял в нем основную работу, эту репутацию генерал не всегда полностью оправдывал. В то же время его военные дарования и огромная работоспособность не вызывают сомнений. Тем не менее, возможно, он не дорос до столь ответственного поста, который занимал. Ведь фон Вальдштеттен болезненно реагировал на любые возражения. Ему больше всего нравились те сотрудники, которые всегда с ним соглашались и слепо выполняли то, чего он хотел, выступая в качестве послушных инструментов. А вот самостоятельные натуры ему не нравились.

Между тем хорошо известно, что начальник с такими качествами со временем опускается до уровня своего окружения. Продуктивно мыслящие люди возможность высказать свои мысли не получают, а их место постепенно начинают занимать так называемые удобные подчиненные. При этом машина любого Главного командования продолжает работать по инерции, но уже не передает необходимые импульсы другим механизмам, кои необходимо поддерживать в рабочем состоянии на фронте и в тылу.

Хорошего начальника характеризует не то, что он в состоянии выполнить любую работу и делает все сам, а то, что, имея свой взгляд, он генерирует идеи, направляя работу других людей. И в этом плане новому Главному командованию фигуры такого масштаба, каким был фон Гетцендорф, явно не хватало.

Брест-Литовск и другие дипломатические переговоры

Зима 1917/18 года

Ожидаемый в последние два месяца крах России, который постоянно откладывался только благодаря чрезвычайно мудрой и энергичной политике Антанты, произошел в ноябре 1917 года. Меньшевики и эсеры были свергнуты строго придерживавшимися коммунистической программы большевиками, и во главе потрясенной до основания Российской империи стали Ленин и Троцкий. Русская же многомиллионная армия, разъедаемая нашей «фронтовой пропагандой», находилась в состоянии полного распада.

В таких благоприятных для нас условиях во второй половине ноября в Брест-Литовске между Центральными державами и Россией начались переговоры о перемирии. Делегацию с нашей стороны на них возглавлял начальник штаба Главного командования «Восток» генерал-майор Макс Гофман, а с русской стороны – один из большевистских вождей Лев Борисович Каменев. При этом генерал Гофман очень скоро положил конец попыткам большевиков затянуть дело долгими речами. Значительные трудности возникли только по вопросу об отводе войск с нашего фронта, поскольку русские не были склонны предоставить нам необходимые для этого возможности. Причем причиной подобного подхода, как я теперь ясно понимаю, выступала не столько их верность союзническому долгу, сколько опасение, что победа Германии может задержать мировую революцию, на которую большевики столь надеялись.

Однако после неоднократных колебаний и в этом достаточно сложном вопросе выход все же был найден, и 15 декабря договор о прекращении огня был подписан. После некоторого сопротивления к Брестским соглашениям присоединился также и Русско-румынский фронт под командованием генерала от инфантерии Щербачева.

Обращение Троцкого ко всем воюющим державам с предложением о заключении мира без аннексий и контрибуций внушило весьма большие надежды на дальнейшие перспективы как на Балльплац в Вене, так и в венском императорском дворце. Поэтому граф Чернин не мог дождаться того часа, когда ему представится возможность встретиться с вражескими переговорщиками. В то же время вызывало сомнение, что представители Центральных держав отправятся на переговоры, не имея четкого представления о предлагаемых условиях и не обговорив их между собой. При этом Чернин не скрывал, что обещал своему императору вернуться домой с миром. Преисполненный таким обещанием, 20 декабря он отправился в Брест-Литовск.

Мирные переговоры проходили в несколько этапов. При этом кульминационной стала рождественская сессия 1917 года[74]. Со стороны России делегацию возглавляли Иоффе и Каменев. Причем первый, принимая пищу вместе с остальными членами русской делегации, старался придать себе вид простодушного человека. И было довольно странно наблюдать, как уже в первый вечер, проведенный представителями Центральных держав в Бресте, настоящий аристократ и кавалер высшего австрийского ордена Золотого руна граф Чернин вел переговоры с российским евреем и большевистским лидером, уединившись в одной из оконных ниш офицерской столовой Главного командования «Восток».

Переговоры на мирной конференции были неприятными с самого начала. Создавалось впечатление, что мы отправились в Брест для того, чтобы получить мир от русских в качестве подарка. Причем все, что могло отсрочить это торжественное действо, воспринималось как помеха, и складывалось впечатление, будто русских, как щедрого дарителя, стараются ублажить добрыми словами. Нам не хватало достоинства и гордости победителя, который, каким бы он ни был отзывчивым и бескорыстным, все равно остается триумфатором. В конце концов, на Восточном фронте погибло не так уж и много тысяч человек, чтобы после трехлетней войны мы учитывали сначала пожелания России и только потом собственные требования.

Кроме того, только слепой мог не заметить, что Центральные державы в своих мнениях расходятся и что граф Чернин стремится лишь к миру и не склонен рассматривать его условия. Он день ото дня заметно терял присущее дипломатам спокойствие, и встречались заседания, на которых русские без труда могли определить, что нервы у этого оппонента долго не выдержат. Когда же плавный ход переговоров затягивался, граф Чернин извлекал на свет одну из своих резервных заготовок и вручал представителю Германии записку следующего содержания: «Я должен покорно сообщить Вам, что имею распоряжение моего императора не допустить срыва переговоров с Россией из-за наших требований. В случае же провала Ваших усилий я буду вынужден вступить в сепаратные переговоры с российскими штабами».

Подобные заявления, естественно, производили необычайно плохое впечатление. Я же по понятным причинам воспринял этот демарш не слишком трагично, ведь такая угроза графа Чернина технически была неосуществима и просто являлась непродуманным высказыванием[75], отражая больше душевное смятение, чем действительно твердую волю.

По приказу германского Верховного командования я имел с графом Чернином обстоятельную беседу по поводу его заявлений в Брест-Литовске, во время которой он отрицал, что поступил по отношению к Германии нелояльно. По его заверениям, Австро-Венгрия и впредь была готова продолжать борьбу за полную целостность Германской империи, но не за присоединение к ней обширных русских территорий. При этом он подчеркивал, что и после заключения сепаратного мира с Россией Дунайская монархия продолжит боевые действия на других театрах военных действий на стороне своего союзника.

Конечно, тогда никому и в голову бы не пришло оспаривать право австро-венгерского министра иностранных дел на подчеркивание ограниченности возможностей своей страны и на настаивание в связи с этим на необходимости скорейшего заключения мира. Я также далек от мысли искать в излишнем выпячивании чисто австро-венгерских интересов повод для упреков и обвинений. Но в данном случае Чернину следовало бы четко и ясно обговорить с германским правительством все необходимые вопросы и согласовать с ним совместный путь поиска счастливого мира. Однако до начала переговоров в Брест-Литовске такого не произошло, хотя времени для этого было достаточно. Поэтому вышеописанные заявления Чернина в ходе самих заседаний походили на внезапную атаку.

Я не могу также допустить укоренения мысли о том, что граф Чернин неизменно оправдывал свои действия отрицательной позицией германского Верховного командования. Ведь его нельзя отождествлять с Германской империей. Поэтому если Чернин считал, что влияние Верховного командования на политику достигло такого уровня, который стал вредным и наносящим ущерб союзническим отношениям, то он просто обязан был в первую очередь направить против этого свои самые тяжелые орудия. Однако предположение о том, что Германия в угоду своему Верховному командованию поставила на карту весь комплекс союзнических отношений и совместное прекращение войны, является совершенно несостоятельным. Точно так же глупо возлагать всю вину на германское Верховное командование только потому, что оно энергично отстаивало свои военные взгляды, в то время как другие проявляли прямо противоположные позиции.

Я по-прежнему так же убежден, что венское правительство в тысячу раз легче добилось бы своей цели, если бы прямо шло к ней, а не использовало окольные и обходные пути. То, что впоследствии стало служить в качестве оправдания, надлежало с самого начала объявить непреложной необходимостью и отстаивать до самого конца. Зато у этого правительства неплохо получалось в ходе бесед с простыми людьми настраивать их против «жаждущей завоеваний» Германии, завоевывать влияние на германский рейхстаг, поддержку отдельных лидеров и вести закулисные игры, уклоняясь от открытой борьбы за мнимые права. Однако чего стоила вся эта хваленая мудрая предусмотрительность, обостренное понимание обстановки и верная оценка перспектив возможного выигрыша или проигрыша, о которых толкует граф Чернин, если он придает им чисто теоретическое значение.

Император Вильгельм II поручил мне сообщить на аудиенции в Вене, что заявления графа Чернина в Бресте в свете неоднократных торжественных заверений кайзера Карла I не вызывают сомнений в союзнической верности Дунайской монархии и что их можно отнести к обстоятельствам, возникающим в пылу словесных баталий, о которых потом забывают. Тем не менее самым неприятным в разногласиях между Центральными державами было то, что противник умел извлекать из них выгоду. Такое, в частности, произошло, когда после почти четырнадцатидневного новогоднего перерыва руководство российской делегацией взял на себя Троцкий, чья настоящая фамилия была Бронштейн и с приходом которого переговоры приняли поистине драматический характер.

Роль Троцкого представителям Четверного союза[76] долгое время была непонятна. При этом ближе всех к ее истинному пониманию приблизилось германское Верховное командование, полагая, что российский лидер менее всего стремился к достижению мира. Его задача заключалась в использовании переговоров для доведения народов Центральных держав до соответствующего состояния с помощью подстрекательской пропаганды. Это состояние через

десять месяцев, к сожалению, стало реальностью. Однако тогда до раскрытия нитей сплетаемой большевиками паутины, которые протянулись из Брест-Литовска в Германию и Австрию, было еще далеко. Причем их оказалось гораздо больше, чем мы могли предполагать. В результате о ходе всеобщей январской забастовки в Германии и о социальной обстановке в Центральных державах в целом входивший в состав российской делегации на переговорах в Бресте Карл Радек (при рождении Кароль Зобельзон) получал информацию гораздо быстрее, чем наши дипломаты, использовавшие официальные каналы связи. И такое поневоле наводило на вполне понятные определенные выводы.

По общему мнению, как мне поведали, в искусстве ведения переговоров Троцкий намного превосходил наших государственных деятелей. Сидя за подковообразным столом напротив Кюльмана[77] и Чернина, он излагал мысли монотонно, не выделяя их интонацией и категорически отказываясь использовать в своей речи какие-либо риторические приемы. Троцкий говорил по-русски, хотя, судя по тому, что его на протяжении многих лет ежедневно видели в венском кафе «Централь», он прекрасно владел немецким языком. Его возбужденное состояние в лучшем случае можно было заметить только по нервному подрагиванию щек. Однако обычно его маленькое, остроносое и бледное еврейское лицо, увенчанное мощной копной волос, оставалось ровным и спокойным.

По сравнению с дипломатами Центральных держав у него имелось преимущество, заключавшееся в том, что он мог апеллировать к широкой публике. То, что он повторял изо дня в день, было не более чем перефразировкой тезисов марксистско-коммунистического учения, программной и одновременно обличительной речью, обращенной к народам мира, и в первую очередь Центральных держав. К тому же ему приходилось намного легче, чем нашим государственным деятелям. Ведь он мог отстаивать принципы «мира без аннексий и контрибуций» до бесконечности и без всяких оговорок, тогда как Германия была вынуждена выбирать толкования, представлявшие собой компромисс между идеальными требованиями и реальными потребностями войны и мира. Не случайно ее неоднократно, в том числе и в Австрии, обвиняли в нечестности. Тем не менее сегодня стало ясно, что Брест-Литовский мир походил на мир без аннексий и контрибуций, как и предложенный Вильсоном, гораздо больше, чем мирные договоры, подписанные в Версале и Сен-Жермене.

Что же касалось Кюльмана, то он, как мне кажется, больше прислушивался к мнению Чернина и был готов согласиться на меньшее число гарантий на Востоке. И в этом отношении, я думаю, был рад найти в Чернине противовес давлению германского Верховного командования. Ведь более эффективного противовеса, чем жаждущий мира австро-венгерский министр иностранных дел, тогда действительно не существовало. К тому же тот в январе снова заявил, что придет к миру с Россией вместе с Германией или без нее, то есть вновь использовал старый прием. Однако, как известно, избитые приемы быстро приедаются.

Короче говоря, Чернин оказался в трудном положении. Император Карл I каждый день призывал его ускорить подписание мирного договора, так как внутренняя обстановка в Австрии все более обострялась и изображалась им в более мрачных красках, чем она была на самом деле.

Из-за крупной забастовки рабочих, вспыхнувшей в январе вопреки усилиям по ее предотвращению, в воздухе отчетливо запахло революцией. Император вместе со всей своей семьей был вынужден переселиться из роскошных апартаментов венского дворца в тесноту баденского императорского домика, а под Вену были переброшены наиболее боеспособные и надежные войска – дивизия «Эдельвейс» и венгерские части. При этом одному из самых энергичных австро-венгерских генералов принцу фон Шенбург-Хартен-штейну, как командующему территориальной армией, пришлось установить своего рода военную диктатуру.

В начале февраля в военном порту Каттаро вспыхнул матросский мятеж. И хотя его удалось подавить всего за несколько часов, он выставил в весьма неблагоприятном свете австро-венгерский военно-морской флот, которым командовал не блиставший своими способностями адмирал Максимилиан Ньегован.

К этому добавилось отчаянное положение с продовольствием. Граф Чернин каждый день получал тревожные телеграммы от премьер-министра Австрии Эрнста Зайдлера фон Фойхтенегга и отвечавшего за обеспечение армии питанием генерала фон Ландмера с требованием позаботиться о конфискации русского зерна. Позже мне стало известно, что последний от безысходности уже тогда рассматривал возможность захвата направлявшихся вверх по Дунаю в Германию румынских транспортов с зерном и раздачи его австрийскому населению.

Чернин оказался в неловкой ситуации, когда ему пришлось сообщить своему союзнику, что уже со следующего дня он не сможет принимать участия в совместных переговорах, и одновременно попросить у него столько-то и столько-то тысяч вагонов хлеба и зерна. Чернин походил на командующего потерявшей боеспособность армии, которой предстояло продолжать сражаться. Попав же в чрезвычайно тяжелое положение, несмотря на все свои далеко не посредственные способности, он не показал себя настоящим государственным мужем, умеющим справляться с такими трудностями. Для этого ему не хватало необходимой государственному деятелю выдержки и основательной подготовки. Он являлся идейным дилетантом, руководствовавшимся внезапными побуждениями, но при этом не вникавшим полностью в ту или иную проблему и не продумывавшим ее до конца.

Эти слабости Чернина проявились наиболее ярко именно на переговорах в Бресте, где он переживал один нервный срыв за другим. Граф был уже близок к тому, чтобы набиться в друзья становящемуся все более строптивым Троцкому, когда при отделении Украины от Великороссии возник клапан для сброса высокого напряжения, в какое превратились разногласия Чернина с Кюльманом, который хотя и неохотно, но все же поддерживал точку зрения германского Верховного командования.

Тогда проявивший себя умелым посредником генерал Гофман, который, собственно, и обнаружил этот клапан, обратил внимание Чернина на возможность заключения мира с Украиной. И Чернин, являвшийся все же достаточно умным человеком, чтобы осознавать нереальность достижения австро-русского сепаратного договора, ухватился за эту возможность как утопающий за соломинку.

Переговоры с украинцами были для характера Чернина показательны во многих отношениях. Украинская делегация, о реальной поддержке которой на ее родине никто ничего сообщить не мог, подталкивала министра иностранных дел дунайской великой державы пойти то на одну, то на другую уступку. И однажды между 24 часами вечера и часом ночи в присутствии лишь генерала Гофмана и майора Хена в ответ на предложение 28-летнего посланника Украинской Народной Республики он согласился на уступку Холмской земли и создание независимой австрийской провинции Восточная Галиция. Однако если бы Чернин подождал еще сорок восемь часов, то есть до переворота в Киеве[78], то столь желанный «хлебный мир» обошелся бы его стране гораздо дешевле.

Я далек от предположения, что граф Чернин осознавал последствия для австрийской восточной политики подписанного им мирного договора с Украиной. Но когда оказалось, что победоносная великая держава Австро-Венгрия смогла лишь с большим трудом повлиять на внутриполитические отношения в еще не существующей Украинской Республике, да и то через уступку в отношении Восточной Галиции, то известие о передаче Холмской земли Украине вызвало глубокое возмущение австрийцев и поляков в Царстве Польском. Повсюду прокатились бурные митинги, и поэтому при возвращении Чернина в Вену через Люблинскую губернию все вокзалы пришлось оцепить усиленной охраной. Ведь те, кто хоть немного был знаком с той ролью, какую поляки играли в последние десятилетия в Австрии, могли легко представить себе последствия осуществленной Чернином государственной политики.

Тем не менее подписанный 9 февраля мирный договор с Украиной имел и позитивные последствия, предотвратив дальнейшее осложнение отношений между союзниками. Теперь предстояло расквитаться с Троцким.

Однако германское Верховное командование торопило. Оно усматривало в речах русских народных комиссаров лишь способ оттянуть подписание договора и поэтому требовало безотлагательного прояснения обстановки, поскольку в своих приготовлениях продолжения боевых действий на Западе хотело знать, какие силы можно отвести с Востока.

Поэтому если Чернин, возможно, еще не совсем потерял надежду на то, что ему удастся подписать приемлемое соглашение с Москвой, то требования германского Верховного командования сводились к тому, чтобы прервать переговоры с Троцким и путем последующей короткой военной акции склонить русских к миру, который Германия на Востоке считала необходимым. А если вдобавок к этому удалось бы свергнуть большевизм, ежедневный рост пагубного влияния которого Людендорф наблюдал со все большим беспокойством, то решенным можно было бы считать и все остальное.

В таких условиях Кюльману приходилось метаться между двух огней, хотя в глубине души он и склонялся к принятию точки зрения Чернина, а не немецких лидеров. Однако на вошедшем в историю заседании 11 февраля 1918 года загнанный в угол союзниками Троцкий заявил, что отдал приказ о демобилизации русской армии, хотя мирный договор он подписывать не станет.

В тот же вечер на совещании представителей Четверного союза возникшая из-за демарша Троцкого странная международно-правовая ситуация была обсуждена. На данном совещании все присутствовавшие, включая и Кюльмана, высказались против возобновления военных действий. Тем не менее уполномоченный от немецкого Верховного командования генерал Гофман заявил, что вопросы, связанные с прекращением перемирия, находятся в исключительной компетенции императора Германской империи. К этой точке зрения присоединился и Кюльман.

По высочайшему повелению германское Верховное командование объявило договор о прекращении огня с Россией недействительным. И уже 18 февраля началась так называемая «железнодорожная война», которую в основном вели войска ландвера[79], приведшая к оккупации большой территории и захвату огромных трофеев. Тогда буквально через два дня после начала военных действий московское правительство передало по радио, что Россия склонна принять предложенный в Бресте договор. В результате 2 марта мирные переговоры возобновились.

Поскольку Кюльман и Чернин к тому времени уже возглавляли делегации своих стран на переговорах с Румынией, то в Бресте Германию представлял посланник фон Розенберг, а Австро-Венгрию – посол фон Мерей, известный своим излишне дружелюбным отношением к Германии.

Во главе российской же делегации стояли Сокольников и Чичерин. Из известных народных комиссаров в ее состав вошел лишь Иоффе, но и то только в качестве «политического консультанта», а не члена с правом голоса. Причем русские сразу заявили, что проект договора читать они не желают, а хотят все подписать. При этом они так настаивали на быстрейшем подписании, что секретари союзников с трудом справились с подготовкой проработанного в деталях текста этого документа.

В эти дни, как уже отмечалось, проходили переговоры и с Румынией, которым предшествовала довольно странная история. Дело заключалось в том, что германская политика основывалась на неприятии румынского короля Фердинанда I как недостойного занимать румынский трон, хотя он и происходил из династии Гогенцоллернов. При этом император Австро-Венгрии Карл I и его министр иностранных дел придерживались другого мнения.

В своей заботе о сохранении династии Габсбургов они боялись, что свержение любого правителя нанесет серьезный удар по самой идее легитимности королевской власти. Поэтому по совету графа Чернина император Карл I решил вмешаться лично. В то время как армейские командования обсуждали, как военным путем принудить Румынию стать более миролюбивой, бывший военный атташе в Бухаресте полковник австро-венгерского Генерального штаба Ранда при соблюдении строжайшей секретности отправился в Яссы, чтобы от имени императора Карла I предложить тому начать переговоры. Взамен кайзер гарантировал ему сохранение короны, поскольку, по мнению Карла I, для защиты идеи легитимности королевской власти монархи всех стран должны объединяться.

Причем Германии о подобном шаге ничего известно не было. И на это имелись свои причины – она слишком резко на такое отреагировала бы. Поэтому о подобных разногласиях в Вене при императоре Карле I предпочитали умалчивать. Но одно можно сказать наверняка – противник в самый неподходящий для нас момент всегда замечал расхождение в намерениях Центральных держав. И эту «заслугу» в полной мере могли приписать себе император Карл I и граф Чернин.

Переговоры с Румынией проходили напряженно. Ведь в свое время она присоединилась к нашим врагам без какой-либо веской причины, исходя только из жажды завоеваний, и потерпела поражение в честном бою. Для нее война закончилась, но Центральным державам приходилось ее продолжать. Поэтому Румынию надлежало лишить по крайней мере тех элементов, которые представляли собой постоянную опасность и при подходящем случае могли возобновить сопротивление. К таковым же элементам относились королевский дом, посланники Антанты и армия.

Однако из этого ничего не вышло. Те пути, которые должны были сохранить противнику лицо, явились дорогой не к миру, а к новым набегам. При этом корректировка границ, которую Венгрия считала необходимой для защиты от румынских «попыток освобождения», также стала жертвой лозунга «мира без аннексий». Вдобавок ко всему, опираясь на лозунг «права наций на самоопределение», Румыния в 1918 году захватила Трансильванию, где проживали немцы и венгры. И это при продолжавшихся утверждениях наших врагов, что именно предлагавшиеся нами условия мира основывались только на праве сильного, тогда как Антанты – на соблюдении законов права и справедливости. Кто же не верит в это, заклинала вражеская пропаганда, является просто варваром, бошем[80] или гунном.

Румыния была вынуждена уступить только по вопросу о Добрудже. Причем если бы Центральные державы могли решать его в одиночку, то и здесь они создали бы румынам пути для сохранения их лица. Однако уважение к позиции Болгарии заставляло наших миротворцев проявлять по данной проблеме совершенно несвойственную им энергию[81]. Тем не менее дальнейшая судьба Добруджи, к сожалению, так и осталась нерешенной, что окончательно испортило настроения в самой Болгарии и осложнило положение доброжелательно настроенного к нам болгарского премьер-министра Василя Радославова, облегчив одновременно ведение соответствующей пропаганды Антантой и ее сторонниками. Не случайно немецкий офицер связи постоянно обращал внимание своего руководства на то, что решение вопроса о Добрудже окажет гораздо более сильное влияние на верность Болгарии своему союзническому долгу, чем любые красивые слова.

Ранее уже говорилось, что у Центральных держав перед началом переговоров в Брест-Литовске в отношении будущего Польши возникли разногласия. Новый же вариант решения польского вопроса, так называемое «решение по кандидатам», согласно которому Польша могла выбрать себе правителя из Германии или Австрии при полном сохранении своего права на самоопределение, ничего существенного в имевшихся разногласиях тоже не изменил. Спорным по-прежнему оставался прежде всего вопрос о переустройстве прусско-польской границы.

Во время перерыва в брестских переговорах польский вопрос в начале января 1918 года снова обсуждался в Берлине. Тогда после доклада генерала Гофмана, на котором Людендорф не присутствовал, кайзер Вильгельм II в вопросе о границах, по-видимому, решил уступить и требовать только учета экономических интересов.

После этого Людендорф почувствовал себя – и не без оснований – обойденным, а также утратившим доверие императора и сделал соответствующие выводы. При этом, насколько мне известно, Людендорф почувствовал себя задетым не самим императорским решением, а характером его принятия. Он не занялся саботажем, а просто попытался отстоять таким способом свою позицию. Поэтому когда император Вильгельм II от своего решения по пограничному вопросу отказался, то Людендорф решил остаться. После этого переговоры в Бресте продолжились, но по-прежнему без какой-либо четко определенной установки.

В начале февраля того же 1918 года в Берлине снова прошли переговоры, на которых от Австро-Венгрии присутствовали граф Чернин и «генерал от снабжения продовольствием» фон Ландмер. Заседание проходило в малом зале здания резиденции рейхсканцлера, где на нас свысока, как на эпигонов[82], с большой картины взирал Бисмарк. На этом совещании вновь обсуждался польский вопрос, где известную австрийскую точку зрения довольно умело отстаивал граф Чернин, а Людендорф излагал соображения военного характера, на которых основывались требования исправления прусско-польской границы. Решение же оставалось за рейхсканцлером.

Однако, поскольку он так и «не смог прийти к окончательному решению польского вопроса», предоставил слово государственному секретарю фон Кюльману. Последний же не стал опровергать взгляды Верховного командования, но и не присоединился к графу Чернину. Тогда внезапно все поняли, что нерешенными остались также и столь многочисленные экономические вопросы. Поэтому было решено, что сначала по данной проблематике в плотном контакте друг с другом поработают соответствующие министры, а затем участники совещания соберутся еще раз.

Таким образом, недобросовестная политика продолжалась. Ведь за полтора года не нашлось времени даже на то, чтобы закончить подготовительные работы. Поэтому разве можно при подобных обстоятельствах действительно серьезно все сваливать на то, что Верховное командование действовало «в стесненных условиях»?

Те переговоры в Берлине были примечательны еще и тем, что Австро-Венгрия заняла позицию, согласно которой союзный договор никоим образом не обязывал ее продолжать борьбу в завоевательных целях Германии. По мнению ее представителей, сохранение существовавшего до войны положения означало бы не что иное, как выполнение союзнических обязательств.

Германия же со своей стороны подчеркивала, что под сохранением существовавшего до войны положения следует понимать не только старые границы, но и великодержавность, особенно в экономическом отношении. Поэтому пересмотр границ, необходимый для восстановления и обеспечения безопасности, является не завоеванием, а лишь основой для восстановления прежней мощи.

Вскоре Австро-Венгрия продемонстрировала свою позицию на деле. Когда Германия возобновила боевые действия с русскими и вторглась в Россию, союзник остался безучастным наблюдателем, так как он якобы не был обязан участвовать в немецких завоеваниях. Фон Штрауссенбург, которого я попросил вмешаться, предпринять что-либо оказался бессилен, сославшись на то, что данный вопрос является политическим. Это были врата с односторонним движением, которые открывались только в том случае, если австрийские интересы требовали, чтобы Германия оказала Австро-Венгрии военную помощь.

Конечно, с военной точки зрения невмешательство союзника в некоторой степени можно было оправдать тем, что на тогдашнем огромном Русском фронте к северо-востоку от Брест-Литовска оставалось всего несколько австро-венгерских батальонов. Однако ситуация сразу же изменилась, когда военное вмешательство стало необходимым и на Украине.

Тогда министр-президент Цислейтании Эрнст Зайдлер фон Фойхтенегг намеревался добиться одобрения бюджета на первое полугодие 1918 года. Социал-демократы же поставили свое согласие в зависимость от прекращения любых военных действий на Востоке. Однако, когда Германия из района Луцка вторглась также и на территорию Украины, о поставках зерна по условиям «хлебного мира» обеспокоилась и австрийская общественность. К тому же в то время начались переговоры с украинцами на предмет того, чтобы вернуть Австро-Венгрии столь опрометчиво обещанные им Холмские земли и ликвидировать секретный договор по Восточной Галиции.

Выход же из создавшейся ситуации австрийцами был найден в том, что Украина якобы сама попросила их об интервенции, чтобы положить в стране конец гражданской войне, за что согласилась на поправки к Брестскому договору. 28 февраля австро-венгерские войска тоже пересекли границу, что создало внешнее впечатление о сохранении союзного единства. При этом косвенным следствием такого шага явилось то, что Румыния почувствовала угрозу с тыла, стала более сговорчивой в вопросе о заключении мира и пошла на предварительные переговоры по заключению основного договора.

Таким образом, на Востоке дела удалось уладить настолько, что появилась возможность полностью перенести основную тяжесть боевых действий на Запад, где в конечном итоге и решался окончательный исход войны.

Первое совещание обоих армейских командований по организации совместного наступления на западные державы пришлось как раз на то время, когда проходили сражения в Италии. Тогда в благодарность за немецкую военную помощь начальник австро-венгерского Генерального штаба согласился выделить для боевых действий на Западе все мало-мальски лишние в Италии войска.

Когда наступление на Италию прекратилось и стало ясно, что и на Востоке необходимость в крупных сражениях отпала, я был вынужден от имени германского Верховного командования запросить, сколько австро-венгерских дивизий будет выделено для ведения боевых действий на Западе. Однако фон Штрауссенбург ответил уклончиво, заявив, что ситуация на Востоке еще недостаточно прояснилась.

Уже тогда у меня сложилось впечатление, что причина такого его поведения кроется не столько в отсутствии возможности, сколько в нежелании австро-венгерского руководства оказать вооруженную поддержку в боевых действиях против западных держав. К тому же фон Штрауссенбург доверительно сообщил мне, что император Карл I не склонен демонстрировать запрошенные Германией доказательства готовности к оказанию союзнической помощи, а также что императрица, в частности, против того, чтобы австрийские войска сражались с французами на французской земле. Вдобавок в австро-венгерских парламентских кругах открыто признавали, что поддерживаемые социал-демократией негерманские народы Дунайской монархии решительно сопротивлялись участию в войне на Западе.

В качестве извинения фон Штрауссенбург добавил, что лично его беспокоит отсутствие у него уверенности в том, что австро-венгерские полки смогут противостоять войскам и вооружению западных держав. К тому же их поражение, подчеркнул начальник Генштаба, нанесет значительный ущерб дружественному сотрудничеству союзников. Поэтому он предпочел бы, чтобы вместо непосредственного участия в боевых действиях на Западе австро-венгерские соединения полностью заменили собой перебрасываемые туда с Восточного фронта немецкие войска. Я не воспринял это всерьез, так как даже ребенку было понятно, что отправке в горнило войны на Западе не только австро-венгерских дивизий, но и немецких восточных соединений должна предшествовать их тщательная подготовка.

Конечно, германское Верховное командование подобные уклончивые заявления не устраивали. Ведь для планирования боевых действий на Западе ему требовалось точно знать, на какие силы оно может рассчитывать. Поэтому в начале 1918 года я получил конкретное задание добиться от австрийцев внятного ответа. В результате от фон Штраус – сенбурга мне удалось узнать, что до заключения мира с Россией и Румынией о переброске австро-венгерских дивизий в западном направлении никакой речи быть не может. А вот артиллерия, хотя и с небольшим боекомплектом, будет предоставлена. Это предложение германское Верховное командование приняло, и австро-венгерские орудия вскоре исполнили свой долг на Западе.

К чести офицеров австро-венгерского Главного командования следует отметить, что они никоим образом не соглашались с отрицательным ответом своего Верховного главнокомандующего. И особенно это относилось к генералу фон Вальдштеттену, который видел в отказе от упомянутой выше всеобъемлющей военной помощи нарушение данных в свое время гарантий. По этой причине он постоянно пытался изменить уже принятое решение.

Пока я находился в ставке Верховного командования в Кройцнахе, замещавший меня майор Флек тоже всеми силами старался повлиять на решение об участии в войне на Западе австрийских войск. Он доложил мне о своем долгом разговоре с генералом фон Вальдштеттеном, во время которого тот горько сетовал на то, что военное руководство в Австро-Венгрии вообще перестало существовать и что решения и планы Главного командования постоянно нарушаются безответственными советниками в угоду сиюминутным настроениям. Более того, генерал прямо заявил, что утверждения об отсутствии свободных войск для войны на Западе являются просто отговоркой, а поэтому германское Верховное командование не должно отказываться от своего требования и должно вновь запросить выделение нескольких дивизий.

Услышав о подобном заявлении, я сразу же доложил о нем Людендорфу, не забыв при этом об опасениях, высказанных фон Штрауссенбургом относительно стойкости австро-венгерских войск.

Сначала Людендорф не решался дать свое согласие на повторный запрос, но, в конце концов, мне удалось развеять его опасения и добиться от него одобрения. Правда, требовалось еще предварительно узнать мнение фельдмаршала фон Гинденбурга. Причем тот был еще менее склонен к одобрению поступившего предложения, чем Людендорф. К тому же он оценивал боеспособность австро-венгерских войск тоже довольно низко. Однако в конечном счете, учтя политическую важность этого вопроса, он тоже согласился. А потом запрос одобрил и сам император.

Я думал, что по моем возвращении фон Штрауссенбург встретит меня с благодарностью, но, к моему удивлению, особой радости он не проявил. Зато повторил мне свои опасения относительно боеспособности своих войск, заявив к тому же, что в Италии ему понадобится каждый солдат. Под конец фон Штрауссенбург по секрету все же открыл мне тайну, что отправка австрийской пехоты на Запад не приветствуется на самом верху. При этом мой намек на влияние императрицы по данному вопросу его совершенно не смутил.

Поэтому мне вновь пришлось докладывать об услышанном в ставку, одновременно стараясь смягчить производимое от сказанного впечатление. Людендорф же воспринял очередную смену настроения у союзника вполне спокойно. Ведь он, как и все его окружение, никогда не видел в помощи со стороны Австро-Венгрии особо важный фактор в достижении успеха.

Однако совершенно иным был вопрос о том, стоило ли со столь легким сердцем отказываться от австро-венгерских дивизий. Меня мучили сомнения, и я упрекал себя за то, что мне не удалось настоять на собственном мнении. Ведь противодействие в Вене можно было преодолеть, хотя и рискуя при этом вызвать временное недовольство императора Карла I. Тогда десять австрийских дивизий можно было бы использовать во Франции на спокойных участках фронта, высвобождая немецкие соединения для наступления, или направлять их после успешного прорыва обороны противника для его дальнейшего преследования. Более того, общее руководство операциями, особенно на решающем этапе, оставалось бы в большей степени в ведении высшего военного руководства, благодаря чему можно было бы избежать некоторых ошибок, допущенных на итальянском театре военных действий.

В результате мир в некотором отношении смог бы во второй раз стать свидетелем картины, какая впервые разыгралась весной 1916 года, когда каждый из союзников шел своим собственным путем.

Ведь на этом этапе войны положение Центральных держав, казалось, заметно укрепилось, о чем недавно уже говорилось – линию фронта на востоке протяженностью 1200 км удалось ликвидировать, что позволяло вывести оттуда огромные массы войск и использовать их в сражениях, определявших в конечном итоге исход войны. При этом соотношение сил являлось для нас благоприятным, как никогда ранее. Тем не менее происходившие события меня не радовали, поскольку в ходе переговоров в Брест-Литовске в союзе Центральных держав проявились глубокие трещины, которые, возможно, и можно было подремонтировать, но вряд ли полностью устранить.

К тому же самые серьезные опасения вызывало развитие событий в Австро-Венгрии. Ведь если в первые два года войны враждебные Германии силы на территории монархии удавалось подавлять, то с момента восхождения на трон императора Карла I они стали проявлять себя все сильнее. И открытие парламента в Австрии предоставило для этого богатую возможность.

Чешская и южнославянская декларации, принятые в конце мая 1917 года, однозначно являли собой косвенный отказ от союза с Германской империей. Но если тогда на митингах в целом Габсбургскую монархию еще поддерживали, то принятая чешскими депутатами венского рейхстага так называемая «Декларация трех королей» явилась настоящим актом прощания с империей. Причем все это происходило в период жесточайшего внешнеполитического кризиса.

При этом являвшиеся немцами по национальности австрийские социал-демократы проявляли данные разрушительные устремления в надежде, что это поспособствует началу решения социальных вопросов в их понимании. Однако январские забастовки ясно показали, что их лидеры управлять процессами вовсе не способны. Империи верными оставались только немецкие националисты и христианские социалисты, но у них не хватало достаточно сильных людей, способных претворить в жизнь свои благородные желания. И над всей этой внутриполитической неразберихой возвышался доктор фон Зайдлер, занимавший пост премьер-министра, но олицетворявший собой мягкотелость и дилетантизм.

Этот государственный деятель, продолжавший даже после низвержения императора хвастаться тем, что был послушным слугой своего кайзера, являлся воплощением режима, ввергнувшего австрийское государство в пропасть. И ничто так не характеризует его годичную министерскую работу, как то, что начал он с чешской амнистии, а закончил провозглашением «немецкого курса».

В Венгрии же центробежные националистические тенденции, благодаря многовековому насилию над невенгерскими народами, вероятно, еще могли быть подавлены. Однако при этом необходимо было учесть причины событий в южнославянских областях государства и нити заговора, выявленные, в частности, в ходе процесса над восставшими моряками в Каттаро. А ведь все это и особенно постоянное укрепление в Венгрии мысли о полном отделении от Австрии в условиях войны таило в себе большую опасность. К тому же ходили слухи, что в вопросе о независимой венгерской армии император уже в августе 1917 года пошел премьер-министру Венгрии Шандору Векерле на значительные уступки. При этом представители различных национальностей утверждали, что будущая венгерская армия станет могучим инструментом мадьяризации.

Следует отметить также и наличие в то время других особых устремлений мадьяров. Причем сторонники так называемой «партии 48-х»[83], в отличие от «партии 67», в немалой степени сочувствовали Антанте. Чего стоил только один из самых ревностных проповедников идеи независимости Михай Каройи, который и основал «партию 48-х». Не способствовало укреплению идеи верности союзническому долгу и смещение в ее сторону внутриполитического центра тяжести в венгерском парламенте.

К тому же Германия в отношении Венгрии сильно обманывалась. И хотя эгоистичная продовольственная политика этого королевства должна была открыть ей глаза, она по-прежнему верила, что имеет в империи Габсбургов в лице мадьяров наиболее надежную поддержку идее союзнических связей. Ведь венгерские части показали себя достаточно храбрыми и надежными, что способствовало вообще ошибочной оценке политической надежности венгров.

Молодой император Карл I не был тем человеком, который мог бы успешно противодействовать все более раздиравшим его империю на части силам. Более того, воздействие этих сил, наоборот, совпадало с курсом самого императора. И в этом огромная разница между Карлом I и его предшественником Францем Иосифом проявлялась весьма отчетливо. Молодому австрийскому монарху совершенно не хватало образа мышления, присущего настоящему немецкому правителю. В этом отношении он был весьма далек от своего предшественника на габсбургском троне, который являлся настоящим представителем своего рода. Карл I не мыслил ни как немец, ни как славянин или венгр.

Правда, враждебности в отношении австрийских немцев он не проявлял и очень любил, в частности, свои альпийские земли. Поэтому после аферы с письмом брата императрицы Циты принца Сикста Бурбон-Пармского на него ничто так сильно не повлияло, как вердикт, вынесенный ему тирольским фолькстагом (местным парламентом). С другой стороны, Карл I ни на минуту не допускал мысли о коронации себя в качестве короля Богемии даже в том случае, если бы об этом его попросили богемские немцы для обеспечения противовеса чехам. Он не был патриотом во всех смыслах этого слова. Поэтому при таких обстоятельствах нечего было и думать о том, что укрепление альянса между немцами станет для него глубоко личным делом.

Не склонные к этому альянсу негерманские народы монархии император рассматривал в некотором смысле как союзников в противостоянии со столь неприятным ему давлением со стороны имперских немцев. Поэтому он и не возражал, когда ему говорили, что Австро-Венгрия – это не германская, а фламандская империя. Ведь это давало ему возможность отказываться от более прочных военных и экономических связей с Германией.

Поэтому Карл I и слушал столь охотно многих высокопоставленных аристократов и вельмож, убеждавших императора в том, что война продолжается только ради завоеваний Германии, тогда как мир мог быть уже давно заключен. Причем императрица только поддерживала возникавшие у него при этом чувства. Ведь она более чем кто-либо была убеждена, что Австро-Венгрия не заключала мирный договор лишь потому, что в этом ей мешала мания величия Германии и Гогенцоллернов, и проявляла поэтому еще меньшую благосклонность в отношении союзника, чем ее супруг.

Отношение же графа Чернина к этим явлениям охарактеризовать довольно трудно. Он соответствовал политическим целям своего монарха в том смысле, что, как и последний, поставил перед собой первостепенную и единственную задачу – добиться для империи мира. Нелегко также вынести окончательное суждение о степени его дружелюбия к немцам и его надежности как союзника. В минуты спокойного размышления Чернин, конечно, даже не подумал бы отходить от Германии. Однако смог ли бы он устоять перед серьезными соблазнами во время одного из своих тяжелых нервных срывов, сказать невозможно. Ведь этот человек, решившийся в смутный час путем совершенно ненужных уступок украинцам опрокинуть полувековую австрийскую политику на Востоке, не обязательно был нацелен на то, чтобы в угоду сиюминутной выгоде принести в жертву союзническую политику. Но все же достаточно показательным является тот факт, что в одном остроумном венском анекдоте его называли «вторым Лютером»[84].

Письмо Сикста Бурбон-Пармского и другие кризисы

Апрель – май 1918 года

В марте 1918 года началось наше крупное наступление на Западе.

В своих воспоминаниях Людендорф описывает его ярко и трогательно по своей простоте. И мне этого для предлагаемой книги вполне хватает, поскольку сам я недостаточно хорошо осведомлен о подробностях данного сражения и, следовательно, не могу сказать о нем что-то новое.

Первые крупные успехи немецкого оружия были встречены в Австрии с ликованием и энтузиазмом. Меня везде, где я появлялся, поздравляли от всей души. Фон Штрауссенбург же, чье дружеское отношение к братьям по оружию, как я неоднократно подчеркивал, не вызывало никаких сомнений, произнес в офицерской столовой прекрасную речь, посвященную победе немецкой армии, на которую я с воодушевлением ответил. Обрадовался и император, и из его уст снова зазвучали подобающие в таких случаях слова: «Вы, немцы, все-таки молодцы!»

2 апреля 1918 года Чернин выступил с длинной речью перед депутатами Венского муниципального совета, в которой значительную часть посвятил заверениям в своей верности союзникам. К несчастью для графа, при этом он позволил себе подергать за усы старого тигра Клемансо[85], заявив, что тот несколько недель назад через посредника обратился к нему с предложением о мире, но из-за желания Франции присоединить к себе Эльзас и Лотарингию переговоры зашли в тупик.

Однако Клемансо являлся не тем человеком, которому можно было безнаказанно бросить вызов. В результате в прессе между Веной и Парижем разразились настоящие баталии, в ходе которых французский премьер-министр вытащил на белый свет историю с аферой в отношении письма Сикста Бурбон-Пармского. Впервые о ней было сказано в публикации от 9 апреля, где Клемансо прямо заявил, что ни одно французское правительство не позволит себе обсуждать вопрос, связанный с Эльзасом и Лотарингией, злобно добавив следующее: «Кто бы мог подумать, что потребуется целый австрийский парламентер в Швейцарии, чтобы просветить Чернина по вопросу, по которому последнее слово сказал сам император Австрии? Ведь именно кайзер Карл в письме от марта 1917 года собственноручно подтвердил свое согласие на „справедливые требования Франции о возврате Эльзаса и Лотарингии“…»

Во второй же публикации об императорском письме говорилось уже о согласии кайзера с мнением своего министра.

Поэтому 10 апреля венский пресс-центр опубликовал заявление графа Чернина о том, что «сведения господина Клемансо, касающиеся высказываний в письмах императора, от начала и до конца являются вымышленными». В тот же день кайзер Карл I направил германскому императору персональную телеграмму следующего содержания: «Загнанный в угол премьер-министр Франции пытается вырваться из паутины лжи, которой он сам себя опутал, нанизывая один обман на другой и не стесняясь теперь делать совершенно лживое и неправдоподобное заявление о том, что я якобы признаю любые „справедливые претензии Франции на возвращение Эльзаса и Лотарингии. Я это утверждение с негодованием отвергаю“. В тот момент, когда на Западном фронте раздается грохот от выстрелов австро-венгерских пушек, вряд ли нужно доказывать, что я сражаюсь и готов впредь сражаться за Ваши провинции так же, как если бы защищал свои собственные земли. Хотя в свете этого убедительного доказательства полного единства наших целей, ради которых мы ведем войну вот уже почти четыре года, говорить в свое оправдание или упоминать о вымыслах Клемансо хотя бы одно слово излишне, при таких обстоятельствах я все же должен вновь заверить Тебя в своей полной с Тобой солидарности, солидарности между Тобой и мной, между Твоей и моей империями. Никакие интриги, никакие подобные попытки, от кого бы они ни исходили, не нарушат нашего братства по оружию. Вместе мы добьемся почетного мира».

Император Вильгельм II тепло поблагодарил его за такие слова, подчеркнув, что он ни на мгновение не сомневается в том, что кайзер Карл I воспринимает интересы Германии как свои собственные.

К сожалению, не заставил ждать с ответом и Тигр. Он опубликовал полный текст письма, которое в качестве послания своего шурина Карла I служивший в бельгийской армии принц Сикст Бурбон-Пармский 31 марта 1917 года передал для ознакомления французскому президенту Пуанкаре. Во вступительных словах этого послания австро-венгерский император выражал свою симпатию к Франции и доблестной французской армии, а затем довольно подробно излагал условия, на каких он считал возможным скорейшее заключение мира. В целом они сводились к восстановлению довоенного положения главным образом Бельгии и Сербии. Фраза же, касавшаяся Эльзаса и Лотарингии, в публикации Клемансо звучала следующим образом: «…прошу Вас тайно и неофициально довести до сведения президента Французской Республики господина Пуанкаре, что я всеми средствами и используя все свое личное влияние на моих союзников поддержу справедливые требования Франции о возвращении ей Эльзаса и Лотарингии».

Этому неприятному разоблачению Венское телеграфное бюро смогло противопоставить только очень запутанное объяснение, которое хотя само по себе больше не опровергало факт наличия письма, переданного через принца Сикста Бурбон-Пармского, но характеризовало представленный Клемансо текст как «фальсифицированный». В данном объяснении место в послании, касавшееся Эльзаса и Лотарингии, звучало так: «…Я бы использовал все свое личное влияние в защиту требований Франции по возврату ей Эльзаса и Лотарингии, если бы эти требования были справедливы, но они таковыми не являются».

На это Клемансо заявил, что у него есть доказательства подлинности опубликованного им текста. В ответ же площадь Балльплац в Вене озвучила не очень ясное замечание, в котором говорилось, что министерство иностранных дел не может установить, кто именно подсунул президенту Франции поддельное письмо. Однако в том, что таковым лицом Сикст Бурбон-Пармский не был, она не сомневается.

Такой пассаж был не очень благородным, и в этом вопросе телеграмма императора Карла I от 14-го числа кайзеру Вильгельму II мало что изменила, хотя она и звучала следующим образом:

«Обвинения Клемансо в мой адрес являются настолько низкими, что я более не склонен обсуждать это дело с Францией. Нашим ответом послужат залпы моих пушек на Западе. Ваш верный друг. Карл».

На следующий день официальная венская газета сообщила, что министр австро-венгерского королевского дома и иностранных дел граф Чернин подал на имя императора прошение об отставке и что тот соизволил ее принять.

Поскольку события, связанные с аферой в отношении письма, переданного французам Сикстом Бурбон-Пармским, происходили на глазах у общественности, мне было предписано принять активное участие в ее расследовании, что дало мне возможность получить довольно полное о ней представление, чего я предпочел бы избежать.

С первых же заявлений Клемансо я смог создать у Верховного командования и у австрийских чиновников, с которыми мне пришлось встречаться, впечатление о том, что словам французского премьер-министра стоит доверять гораздо больше, чем императора Австро-Венгрии.

Когда в Бадене ознакомились с текстом упомянутого выше письма, то он произвел на всех поистине удручающее впечатление. Создалось мнение, что молодой император запутался в паутине собственной лжи.

В тот памятный день генерал-полковник фон Штрауссенбург пришел ко мне в кабинет очень рано и сообщил, что после разоблачений Клемансо кайзер Карл I еще на вокзале отменил планировавшуюся им поездку на фронт. А затем глубоко тронувшим меня голосом фон Штрауссенбург сказал примерно следующее: «Я едва осмеливаюсь посмотреть вам в глаза; но верность нашему боевому товариществу и сложившаяся между нами личная дружба побуждают меня высказаться. Я чувствую себя в настоящее время чрезвычайно неловко, но прошу Вас в связи с открывшимися обстоятельствами учесть молодость и неопытность императора, то влияние, которому он подвергается, его стремление любой ценой достичь мира, а также его злополучную склонность к совершению непродуманных поступков, когда происходит что-то непонятное. Не судите о нем слишком строго, хотя и прощать такое нельзя. Поэтому я очень прошу Вас передать мое глубочайшее сожаление и переживания по поводу случившегося господину генерал-фельдмаршалу фон Гинденбургу и генералу Людендорфу. Тем не менее я убежден, что император вскоре Вас вызовет и попросит передать соответствующие разъяснения Вашему монарху».

Другие офицеры австро-венгерского Главного командования последовали примеру своего шефа и, сгорая от стыда, выразили мне слова своего глубочайшего сожаления по поводу непростительного инцидента.

На следующий же день император Карл I действительно пригласил меня к себе и принял в саду. Он сильно нервничал и выглядел очень бледным^1, но тем не менее произнес: «Вы знаете, что пользуетесь моим полным доверием. Но я хочу продемонстрировать Вам новое доказательство этого и даю прочитать черновик моего одиозного послания.

1 Позднее фон Штрауссенбург рассказал мне, что в тот вечер, когда содержание письма, переданного французам Сикстом Бурбон-Пармским, стало известно и кайзер отменил намечавшуюся ранее поездку, его очень обеспокоило состояние императора и он начал даже опасаться, что тот с собой что-нибудь сделает. Поэтому и провел всю ночь поблизости от виллы, в которой император остановился на ночь. {Примеч. авт.)

Ознакомьтесь с ним внимательно, а затем выскажите свое мнение».

С этими словами император протянул мне несколько небольших исписанных чернилами листков бумаги и удалился. Тогда я принялся внимательно изучать их содержание, изложенное на превосходном французском языке. К сожалению, у меня не было с собой текста заявления Клемансо, но я смог заметить, что общие фразы, а также фразы, касавшиеся Бельгии, не сильно отличались от прежних запутанных формулировок. Фраза же об Эльзасе и Лотарингии вообще почти в точности повторяла слова, переданные Венским телеграфным бюро: «Император будет рад приложить все усилия по поддержанию претензий Франции на Эльзас и Лотарингию, если эти претензии справедливы. Но они таковыми не являются».

Не успел я закончить чтение, как император появился вновь и поинтересовался моим мнением по поводу написанного. Я же смог, естественно, только констатировать соответствие прочитанных мною строк тексту опровержения, сделанного министерством иностранных дел.

Тогда император спросил:

– Вы внимательно прочитали то, что я написал относительно Эльзаса и Лотарингии?

Я ответил утвердительно, а кайзер очень резко высказался в отношении Клемансо, заявив, что тот хочет обелить себя и замылить тот факт, что в свое время скрыл от президента письмо, призывавшее к миру.

– Вы знаете, – сказал монарх, – как я горю желанием вернуть мир своим народам. Ведь Австро-Венгрия действительно в нем нуждается. И нуждается даже гораздо больше, чем Германия. Мое стремление было искренним и добрым. Но, возможно, мне следовало сообщить вашему императору о своем письме. Однако он знает, что я переписываюсь со своими шуринами. Известно ему и о неоднократных предложениях Франции. Поэтому я и не сказал ему ничего конкретно об этом письме. Ведь оно носило чисто личный характер и предназначалось только для придания канвы в разговоре моего шурина. Никакого официального предложения по заключению мирного договора, как это пытается изобразить Клемансо, письмо, конечно, не содержало.

– А теперь я попрошу вас, – продолжил кайзер, – поехать к своему императору, рассказать ему, как обстоят дела, и урегулировать этот прискорбный вопрос. У меня самого возникло сильное желание немедленно посетить вашего императора и лично поведать ему обо всем. Однако в настоящее время сделать это я просто не в состоянии. На меня обрушилось столько событий, что я вынужден уехать на несколько дней на отдых в Райхенау, чтобы там в тиши и спокойствии прийти в себя. К тому же мне пришлось расстаться с Чернином, который во всем и виноват. Как он мог произнести такую речь, хорошо зная, что связь с Францией через моих шуринов существует! Сам все затеял, а теперь занервничал и довел меня чуть ли не до судорог. Короче говоря, я увидел, что этот человек больше не годится для управления сложной государственной машиной. Вот я его и уволил.

Пожалуйста, сообщите об этом вашему императору, чтобы он узнал обо всем от меня, а не из газет. И скажите, что с преемником Чернина я еще окончательно не определился. Сначала мне пришел на ум посол в Константинополе маркграф Иоганн фон Паллавичини. Но он уже слишком стар и мало знаком с текущими здесь делами. Подумывал я и о графе Альберте фон Менсдорф-Пули-Дитрихштейне, но многим он не нравится. На примете у меня еще Адам Тарновский фон Тарнов, а также посол в Берлине принц Готтфрид цу Гогенлоэ-Шиллингсфюрст. Но, как уже говорилось, к окончательному выводу я еще не пришел.

Я перевел разговор на графа Тису, на что император заметил:

– Я тоже о нем думал. Но он венгр, а поскольку Буриан фон Райец тоже является венгром, то согласно конституции ему, как министру финансов обеих частей государства, пришлось бы подать в отставку. К тому же мне хорошо известно, что Тиса многим австрийцам не нравится.

На прощание кайзер пожал мне руку и повторил:

– Вы знаете, как я вам доверяю. До сих пор вы прекрасно справлялись со своими обязанностями, и я вам за это сердечно благодарен. Постарайтесь же навести порядок и в данном деле.

Не солгу, если скажу, что на некоторое время я даже оторопел от такого необычного приема.

Когда же я вернулся в Главное командование, там все уже знали о моем вызове к императору и поэтому встретили косыми взглядами. Мне пришлось рассказать о пережитом, но утверждать, что после этого мои австрийские боевые товарищи стали меньше верить в подлинность опубликованного Клемансо текста, не берусь. Что же касалось меня лично, то я от подобных подозрений был в известной степени защищен, поскольку мне и в голову не приходило, что император, да к тому же такой набожный, как Карл I, был способен сознательно вводить в заблуждение Всевышнего, а с ним и меня. Ведь я воспитывался в религиозном духе и привык считать слово императора самым святым после слова Божьего. Меня просто коробило при мысли о том, что обладатель одной из наиболее чтимых корон Европы мог пасть настолько глубоко, что забыл о своем достоинстве.

Согласно желанию императора я немедленно отправился в путь, чтобы встретиться с нашим кайзером. Дорога сначала привела меня в бельгийский город Спа, куда ставка переехала с начала наступления. Но там мне сказали, что кайзер находится на фронте, а само Верховное командование с частью офицеров обосновалось в французском Авес-несе, чтобы быть ближе к фронту. Немного передохнув, я отправился дальше и на следующее утро прибыл к фельдмаршалу фон Гинденбургу.

Меня встретили не очень приветливо. Я же представил письменный отчет о происходящем и дал необходимые устные объяснения. При этом многие присутствовавшие говорили, что никогда не доверяли императору Карлу I и не исключено, что дело может дойти до того, что союзник, ради которого мы ввязались в мировую войну, забыв о благодарности, предаст нас. Я же постарался по возможности их успокоить.

Пока я пребывал в Авеснесе, стало известно о назначении преемником Чернина Буриана фон Райеца. Меня эта новость скорее обеспокоила, чем обрадовала. Ведь, хотя Буриан фон Райец всегда слыл верным и надежным другом Германии, полтора года назад австрийский император отослал его как несоответствующего требованиям времени и нерешительного доктринера, а теперь назначил именно его[86].

Вечером я отправился к императору Вильгельму II, расположившемуся недалеко от бельгийского города Кортрейк в своем придворном поезде, на котором ежедневно ездил на фронт. Поезд одиноко стоял возле заброшенной деревушки, название которой узнать я не удосужился.

Кайзер Вильгельм II во время двухчасовой беседы со мной, в ходе которой были подробно рассмотрены все вопросы, был очень серьезен. Он не раз весьма нелестно отзывался о своем союзнике, но согласился с моим предложением не выносить сор из избы. Да иначе перед лицом мировой общественности и других монархов он и поступить не мог. А поэтому решил сделать вид, что поверил переданным через меня официальным заверениям. И хотя его доверие к императору Карлу I было основательно подорвано, он все же заявил: «Как бы то ни было, мы связаны на всю жизнь, потому что я обнажил меч не из безрассудства или иной подобной причины, а исходя из верности союзническому долгу перед Австро-Венгрией. Поэтому я буду соблюдать наш союз до самого конца».

Император внимательно просмотрел стенограмму моего доклада фельдмаршалу, подчеркивая отдельные места, и полностью согласился с моими предложениями. Они сводились к тому, чтобы кайзер Карл I нанес визит его величеству, принес извинения и в присутствии графа Буриана фон Райеца в письменном виде пообещал впредь без ведома германского императора не вступать в отношения с какой-либо иностранной державой, не говоря уже о каких-либо предложениях. Кроме того, австро-венгерский император должен был взять на себя обязательство по отзыву братьев Парма из Франции с разрешением вернуться им в Австрию только после окончания войны. А помимо этого я предлагал также закрепить в договорном порядке союз между двумя державами и на послевоенный период, укрепив его экономическими и военными соглашениями.

Эти предложения в моем присутствии император обсудил с председателем Тайного гражданского комитета Фридрихом фон Бергом, а также начальниками департаментов фон Мюллером и бароном фон Маршаллом (последний в качестве временно исполняющего обязанности заболевшего барона фон Линдера), которые приняли их к исполнению. Однако позднее в некоторых пунктах они были существенно смягчены.

Из Кортрейка в Авеснес я возвращался на машине, и по пути в живописном местечке Ле-Кенуа мне повстречался эскадрон горячо мною любимых лейб-кирасиров. Они, как и все кавалеристы, шли в пешем строю, а на голове у них вместо старинных красивых стальных шлемов были пехотные каски. И если бы мое внимание не привлекли чернобелые эмблемы, то я этих храбрецов ни за что бы не опознал.

Из Авеснеса, проследовав через Спа и Берлин, я вернулся в Баден, где через недавно назначенного обер-гофмейстера графа Хуньяди император Карл I пригласил меня в предоставленный ему фельдмаршалом эрцгерцогом Фридрихом и расположенный неподалеку парковый комплекс Вайльбург. Хуньяди был прямым и честным человеком, который не стеснялся говорить императору правду. Чтобы обеспечить себе полную независимость, находясь на своем новом посту, он отказался даже от любого денежного содержания.

По дороге в Вайльбург мы поговорили об истории, связанной с письмом, переданным французам Сикстом Бурбон-Пармским. При этом граф Хуньяди очень откровенно высказался по поводу влияния Пармской семьи на императора и поведал, что недавно в таком же духе и в такой же сдержанной манере имел беседу с кайзером.

Тогда в парковом комплексе Вайльбург у меня с императором состоялась долгая и откровенная беседа. Я воспользовался доверием, которое он питал ко мне, и заметил, что худшими слугами всегда являются те, которые избегают говорить правду. Я разъяснил ему все последствия его действий, описал чувства, какие должен был испытать кайзер Вильгельм II от совершенного им поступка, и настоятельно посоветовал ему как можно скорее отправиться в Спа и в откровенной беседе с немецким императором развеять тени, возникшие между двумя правителями.

Должен прямо заметить, что император воспринял все с большим пониманием, и мои слова, казалось, его совершенно убедили. Он согласился отправиться в путь как можно скорее, и мне предстояло просто эту поездку подготовить.

Однако незадолго до назначенного времени, а именно в первой половине мая, возникло новое серьезное препятствие, и мне показалось, что все мои усилия оказались напрасными.

В Австрии вновь разразился необычайно тяжелый продовольственный кризис. Продуктов питания в Вене оставалось всего на несколько дней, а какая-либо перспектива раздобыть их отсутствовала. Ведь поставки из Украины, возможно, и были приятными, но являлись лишь каплей в море.

В таком отчаянном положении начальник Объединенного продовольственного управления[87] генерал-майор фон Ландмер не нашел ничего лучшего, как прибегнуть к крайней мере, захватив и конфисковав без какого-либо предварительного согласования с немецким правительством большое число шедших вверх по Дунаю из Румынии в Германию немецких зерновозов и около 2000 следовавших в Германию из Украины вагонов с хлебом.

Этот инцидент, по понятным причинам, вызвал в Германии большое возмущение. Я же получил самые жесткие указания в отношении фон Штрауссенбурга, который, к сожалению, слишком часто о происходящих событиях ничего не знал. Мало того, в Спа сообщили о произошедшем нашему императору и уговорили его немедленно отменить прием австрийского союзника. Мне же поручили заявить в Бадене, что австро-венгерский кайзер не будет иметь возможности нанести визит до тех пор, пока Австрия не даст гарантий в том, что подобное более не повторится. Меня попросили также сообщить, что немецкая сторона больше не намерена вести переговоры или общаться иным образом с генералом фон Ландмером и требует его немедленной отставки.

Я убедился, что на этот раз император Карл I оказался совершенно невиновным. Он не стал бы в политике стрелять из пушек по воробьям и подставлять себя за то, в чем не участвовал. Афера с письмом, переданным французам Сикстом Бурбон-Пармским, заставила императора Карла I устыдиться и оказаться готовым пойти на уступки, что показалось мне очень ценным для дальнейшего развития событий. Ведь ранее выдвинутые нами требования, и в частности по отправке в отставку Ландмера, он наверняка расценил бы как «придирки» и попытку вмешательства во внутренние дела своего государства. Теперь же кайзер смотрел на проблему совсем иначе, что при известных наклонностях молодого правителя к быстрой смене настроений на их противоположность было вполне возможно.

Подробности порученных мне переговоров не заслуживают более подробного их описания. Скажу лишь, что в результате Австрия принесла свои извинения, сославшись на большие трудности, в которых она оказалась, и вновь открыла пути для транспортировки продовольствия в Германию. Правда, конфискованное ранее содержимое вагонов Австро-Венгрия не вернула – его успели раздать венским пекарям.

Что же касается генерала фон Ландмера, то выяснилось, что он действовал по наущению австрийского министра продовольствия, не осмелившегося взять на себя всю полноту ответственности.

В конце концов, поскольку в Германии все еще сохранялось недовольство, Карл I, хотя и не очень охотно, решил отправить депешу германскому императору. Однако оглашения вердикта кайзера Вильгельма II о его согласии на визит своего союзника мне удалось добиться только после неоднократного ходатайства об этом в ставке германского Верховного командования.

Еще за час до отправления австрийского придворного поезда о том, состоится ли поездка, известно все еще не было, и император Карл I, естественно, утратил желание вообще куда-нибудь ехать, поскольку понял, что радужного приема ему ожидать не приходится.

Поэтому только что возведенный в ранг графа австро-венгерский министр иностранных дел попросил меня лично позаботиться о том, чтобы в Спа монарха не обидели. В противном же случае, заметил он, было бы лучше, чтобы визит вообще не состоялся.

Поскольку императорский придворный поезд на отрезке пути от Пассау до Франкфурта двигался очень медленно, у меня появилась возможность отстать от него и сделать крюк до Потсдама, где, как стало мне известно, на несколько дней остановился император Вильгельм II.

Мне удалось доложить его величеству о своем прибытии прямо на вокзале буквально за несколько минут до отхода императорского поезда особого назначения. Причем император пребывал в весьма скверном настроении. Резко осудила действия австрийцев, сравнив их с уличным грабежом и выразив сожаление по поводу того, что пришлось смириться с таким поведением союзника, ради которого были принесены самые большие жертвы, и императрица, провожавшая супруга до вокзала и обычно отличавшаяся мягкостью своего характера.

Во время следования к месту назначения его величество заслушал мой доклад, продлившийся целых два часа. При этом я изо всех сил старался поднять императору настроение, и мне удалось убедить его в том, что император Карл I в инциденте, связанном с Ландмером, действительно совершенно невиновен. Но надо было так случиться, что по дороге газеты, к несчастью, принесли известие о втором письме Карла I, переданном французскому правительству Сикстом Бурбон-Пармским. Однако, как сообщила «Манчестер гардиан», на этот раз известие о письме было получено из частного источника. Все это в целом походило на ложь, всерьез которую воспринимать не стоило.

В Спа мы приехали 11 мая, а на следующий день прибыл и император Австро-Венгрии. Состоявшийся же затем прием навсегда врезался в мою память. На вокзале гостя встречали только кайзер Вильгельм II, генерал-полковник Ганс фон Плессен, дежурный флигель-адъютант и я. Император же Карл I, выходя из поезда, был очень бледен. Последовал обычный принятый у царственных особ в качестве приветствия монарший поцелуй, и после короткой, несколько формальной церемонии все разъехались по местам расквартирования.

Император Карл I немедленно пригласил меня в свою гардеробную. Кайзер был вне себя от новой публикации в газетах Антанты и сделал в присущей ему манере заявление, что на этот раз он действительно ни при чем. На его вопрос о том, как к этому отнесся германский император, я смог дать ему обнадеживающий ответ.

В течение 12 и 13 мая состоялись обстоятельные переговоры. При этом они проходили либо с глазу на глаз, либо в присутствии ближайших советников. Но мне было известно, что наш кайзер говорил о наболевшем хотя и в дружественной манере, но достаточно жестко, высказав почти все то, что я рекомендовал.

Вечером накануне отъезда оба монарха торжественно подписали соглашение, направленное на «расширение и углубление» союза, содержавшее в том числе основные условия ранее широко обсуждавшейся, но так и не вышедшей за рамки первого обмена мнениями военной конвенции.

При всей своей скромности я имею право считать этот день самым удачным в моей жизни. Тогда меня все поздравили с чрезвычайно удачным завершением накопившихся неприятных вопросов.

Вечером 13 мая мы отправились обратно в Баден. В ходе этой поездки в спецпоезде царило приподнятое настроение, а император Карл I казался настолько довольным, что у него разгладились даже образовавшиеся ранее морщины. Он еще раз поблагодарил меня за проделанную работу, а из Пассау послал на имя германского кайзера теплую телеграмму, на которую тот ответил такими же теплыми и шедшими от всего сердца словами.

На этом вопрос, связанный с переданным французам Сикстом Бурбон-Пармским письмом и нанесший большой ущерб союзническим отношениям, а также отяготивший личные связи между обоими императорами, был исчерпан.

Между тем совершенно непонятное поведение императора Карла I в деле, связанном с вышеозначенным письмом, было освещено в неблагоприятном для него свете во французских и других изданиях. В частности, утверждалось, что кайзер Карл I договорился с Пуанкаре о том, чтобы ни при каких обстоятельствах не сообщать Германии о переговорах о сепаратном мире, начатых при посредничестве принца Сикста Бурбон-Пармского. Однако якобы из-за того, что ни граф Чернин, ни Клемансо о данном соглашении ничего не знали, этот вопрос и стал достоянием широкой общественности. При этом император Карл I, как и следовало ожидать, начал играть роль оскорбленной невинности и все отрицать, явно надеясь на то, что Пуанкаре быстро вмешается и положит конец неудобным откровенностям Клемансо.

Вслед за нечестностью по отношению к графу Чернину, которая переросла в намеренное и заведомо ложное клятвенное заверение, последовал целый ряд обманов, включая и попытку ввести меня в заблуждение путем ознакомления с содержанием отправленного затем послания германскому императору, которое в важных частях действительности не соответствовало. Таким образом, слова известного поэта Фридриха Шиллера о том, что проклятие злого дела заключается в том, что оно вновь и вновь рождает зло, нашли свое полное подтверждение.

При этом невольно возникает вопрос, почему религиозные каноны не смогли удержать молодого государя от недостойного правителя шага, который уже нельзя было оправдать политическими соображениями. И на него я, к сожалению, должен ответить, что благочестие императора было весьма условно. При этом едва ли нашелся бы человек, который более строго внешне соблюдал церковные обычаи, а также более смиренно преклонял колени, осеняя себя крестным знамением, и одновременно незаметно для всех проявлял столь великую скуку, как он. Поэтому его благочестие походило на взаимовыгодный договор, условия которого необходимо соблюдать.

Что же касается графа Чернина, то роль, которую он играл как министр иностранных дел, с самого начала выглядела весьма подозрительно. Ведь всем было известно, что он знал о связях своего императора с пармскими принцами и полностью поддерживал его идею использовать Сикста Бурбон-Пармского в качестве договорного лица с французами. А если учесть тот странный факт, что братья императрицы служили в армии врагов, то в стремлении вступить через них в конфиденциальные переговоры с противником ничего плохого он явно не усматривал. Ведь в истории известно немало примеров, когда подобные усилия приводили к лучшим результатам, чем открытое высказывание мирных предложений, которое можно легко использовать для обвинения в слабости.

В этой связи было трудно не предположить, что граф Чернин, как ответственный министр иностранных дел, досконально знал содержание директив, переданных в Париж пармскому принцу, а следовательно, как и его венценосный господин, сознательно грешил против истины. То же обстоятельство, что его тоже ввели в заблуждение, так как он безоговорочно верил в торжественные заверения своего императора и что в силу этого, не видя лжи, делал соответствующие официальные заявления, выяснилось только позже. Поэтому я без колебаний признаю, что поступал в отношении графа Чернина несправедливо, и благодарен ему за предоставленную возможность вынести о нем правильное суждение – он был обманут точно так же, как и все мы, и, без сомнения, действовал исходя из лучших побуждений. Ведь в здравом уме утверждать, что при тех сложившихся обстоятельствах император испытывал особое доверие своему отправляемому им в отставку министру, никто не будет. К тому же императрица приветствовала его уход как спасение от всех бед.

Граф Чернин был для императора так же неудобен, как Тиса или фон Гетцендорф. Ценивший себя весьма высоко, он обходился со своим молодым монархом несколько пренебрежительно. Тон переписки Чернина с кайзером совершенно не соответствовал тому духу подобострастности, который соблюдался при императорском дворе как неотъемлемая часть принятого там испанского церемониала.

Афера с переданным французам Сикстом Бурбон-Пармским письмом нанесла по казавшейся до той поры незыблемой монархии в Австрии первый сильный удар, имевший, в частности, наиболее устойчивый эффект среди альпийского немецкоговорящего населения. Даже слова благодарности, сказанные императором 25 мая в адрес представленной ему премьер-министром Зайдлером делегации альпийских народных посланников, не смогли развеять сгустившиеся там тучи. Поэтому только что описанные пасхальные события во многом стали причиной того, что полгода спустя революция одним ледяным порывом ветра снесла с лица земли столь достойный уважения трон Габсбургов.

Я не могу закончить этот раздел, не вспомнив о произошедшей тогда кадровой перестановке в окружении императора почти одновременно с назначением Хуньяди обер-гофмейстером, а именно об отставке генерал-адъютанта и начальника Имперской военной канцелярии генерала фон Мартерера.

Мартерер умер в январе 1919 года. Как говорится, «о мертвых ничего, кроме хорошего». Тем не менее считаю своим долгом перед ныне живущими указать на пагубное влияние, которое, будучи у власти, оказал на императора этот человек, страдавший тяжелым заболеванием спинного мозга. Мартерер просто не понимал, какую трудную задачу возложил на него молодой правитель. Он являлся исключительно «послушным солдатом» по отношению к своему августейшему господину, считавшим своим призванием только беспрекословно выполнять высочайшие приказы, хотя зачастую они и отдавались под влиянием сиюминутного порыва.

Таким подходом к исполнению служебного долга Мартерер оказал своему императору поистине самую плохую услугу. Ведь это способствовало укреплению у последнего чувства вседозволенности и всезнания, которое наносило вред в первую очередь самому носителю короны. Тем не менее Мартерер издавал «по высочайшему повелению» такие приказы, которые императора только компрометировали.

Конечно, Мартерер был преисполнен служебного рвения и предан своему господину до самопожертвования. Однако изданный молодым императором вскоре после его восшествия на престол указ о назначении вместо мудрого и опытного барона Больфраса такого недальновидного человека, как Мартерер[88], явился одним из самых неудачных.

Битва при Пьяве

Июнь 1918 года

На совещаниях, проходивших в Спа 12–13 мая 1918 года, были обсуждены и ближайшие военные планы двух армейских командований. При этом фон Штрауссенбург сообщил, что в первой половине июня он планирует начать наступление в районе между реками Брента и Пьяве. Гинденбург же и Людендорф это намерение одобрили, так как надеялись, что наступление в Италии, как и осенью 1917 года, облегчит положение войск на Западном фронте, где в то время готовилось второе крупное немецкое наступление (началось 27 мая).

К сожалению, Австрия не стала исполнять обговоренное в Спа решение, которое в случае претворения его в жизнь значительными силами, возможно, привело бы к серьезному успеху. Дело заключалось в том, что, пока в Спа шло обсуждение дальнейших действий, командовавший группой армий в Тироле фельдмаршал фон Гетцендорф разработал свой план операции, основанный на его любимой идее – наступлении через плато Азиаго. Со своей стороны император посчитал, что нельзя игнорировать предложения столь авторитетного маршала, и вызвал его в Баден. Там фон Гетцендорф поделился своими мыслями с Верховным главнокомандующим и генералом фон Штрауссенбургом, с которыми император Карл I согласился, приняв компромиссное решение, сводившееся к организации наступления по обе стороны реки Брента. Однако в ходе его подготовки в конечном итоге было решено использовать в нем всего 28 из 60 располагавшихся в районе Азиаго дивизий.

Первоначально перед фельдмаршалом Светозаром Бороевичем фон Бойна, командовавшим группой армий «Бороевич» и которому подчинялись войска в районе Пьяве, ставилась задача проведения демонстрации[89] только по обе стороны железной дороги между населенными пунктами Одерцо и Тревизо. Но Бороевич отнюдь не был человеком, способным удовольствоваться нахождением на вторых ролях. Он создал в этом районе довольно мощную ударную группу и ограничил проведение демонстрации только по нижнему течению Пьяве, а кроме того, для поддержки своего наступления направил 6-ю армию, входившую в группу армий «Эрцгерцог Иосиф Август» и составлявшую правый фланг группировки войск в районе Пьяве, на хребет Монтелло.

В результате наступление австро-венгерских войск, которое должно было нанести итальянцам смертельный удар, распалось на ряд отдельных сражений на всей протяженности фронта между населенным пунктом Пазубио и Адриатическим морем.

Столь странное искажение самой идеи наступления вызвало у меня и у многих австрийских товарищей серьезную озабоченность, которую я высказал фон Штрауссенбургу. Ведь после произошедшего, особенно учитывая ограниченность технических средств ведения боя, с коей австрийцам приходилось считаться, успеха вряд ли можно было ожидать. У фон Штрауссенбурга самого щемило сердце, но он все же считал, что вмешиваться не стоит. Лейтмотив в поведении австрийцев, гласивший: «Все обойдется!», к сожалению, преобладал и здесь.

Увы, я узнал о выхолащивании первоначальной идеи наступления слишком поздно и не смог вовремя уведомить об этом германское Верховное командование для принятия соответствующих мер. Но оно и без того было полностью занято решением задач, возникших на Западе.

Следует также заметить, что австрийцы по различным причинам неоднократно откладывали начало своего наступления. И так продолжалось до тех пор, пока не стала устанавливаться плохая погода, из-за которой в горах и на реках Италии могли возникнуть весьма опасные условия для продолжения боевых действий. Тем не менее начальник отдела снабжения полковник фон Зейнек настаивал на скорейшем проведении наступательной операции, так как из-за возникшего в монархии продовольственного кризиса определенные для основных наступательных действий войска можно было обеспечить едой лишь на несколько дней. Поэтому при дальнейшем сдвиге сроков начала наступления могла возникнуть такая ситуация, когда в решающий час штурмовые группы оказались бы без куска хлеба.

За несколько дней до начала операции император Карл I вознамерился отправиться к местам предстоящих боев. При этом его настоятельно уговаривали не торопиться, но все было напрасно. Не помогли и высказывавшиеся опасения о состоянии железных дорог в дни наступившего наивысшего напряжения в графике их эксплуатации, что затрудняло отправку придворного поезда. Император уперся, так как уже принял окончательное решение, и сначала направился на западный фланг фронта, а именно в долину Шнальсталь, расположенную рядом с городом Мерано.

Фон Штрауссенбург, давно уже привыкший исполнять больше обязанности генерал-адъютанта, чем начальника Генерального штаба, само собой, вынужден был поехать вместе с ним. Меня тоже пригласили, но, сославшись на необходимость выполнения срочного задания командования, требовавшего моего присутствия в Бадене, я испросил разрешения присоединиться к свите его величества только в день начала наступления.

Барон фон Вальдштеттен, чтобы быть ближе к линии фронта, с частью оперативного управления отправился в Беллюно. В результате командование войсками в ходе битвы оказалось разорванным на три части, отстоявшие друг от друга на сотни километров. Причем без согласования с двумя другими частями ни одна из них важных решений принимать не имела права.

Прелюдией к большому наступлению стала демонстративная атака на западном фланге фронта в Тироле, а именно на перевале Тонале. Причем подготовительные мероприятия к ней осуществлялись под кодовым названием «Лавина». Однако само наступление этому названию не соответствовало, так как застопорилось в самом начале.

Генеральное наступление австро-венгерских войск на плато Азиаго и реке Пьяве началось утром 15 июня. После своего прибытия в тот же день после полудня в Больцано я услышал хорошие новости, чему искренне обрадовался. Стоявший же в долине Шнальсталь придворный поезд меня встретил в гордом одиночестве, поскольку император отправился к фельдмаршалу фон Гетцендорфу. Вернулся же он только вечером.

За ужином монарх пребывал в приподнятом настроении и произнес пламенную речь в честь нашего всемилостивейшего господина, который в тот день отмечал тридцатилетие своего правления. А уже через несколько минут фон Штрауссенбурга позвали к телефону. За стол же он вернулся весьма озабоченным.

После ужина стало известно, что радость от победы, к сожалению, оказалась преждевременной. На возвышенностях плато Азиаго и к востоку от реки Брента противнику в результате контратак удалось полностью отбросить австро-венгерские войска на исходные позиции. Захлебнулось уже в первые часы и наступление, предпринятое фельдмаршалом фон Бороевичем по обе стороны железной дороги между населенными пунктами Одерцо и Тревизо.

Отдельные же успехи были достигнуты только там, где их не ожидали, – на обоих флангах Пьявского фронта. При этом на северном фланге три дивизии фельдмаршал-лейтенанта Людвига Гойгингера, пользовавшегося большим уважением также в немецкой армии, вели тяжелые и, к сожалению, весьма кровопролитные бои на голой, покрытой карстами гористой местности хребта Монтелло. А на южном фланге войска остановились в нескольких километрах к западу от устья Пьяве.

Такое положение дел требовало скорейшего принятия решения. Однако расстояние, разделявшее фон Штраус – сенбурга и фон Вальдштеттена, этому совсем не способствовало. При этом фон Вальдштеттен поначалу склонялся к тому, чтобы уже в ближайшие дни возобновить наступление между реками Брента и Пьяве, где успех действительно висел на волоске. Однако у фон Штрауссенбурга после беседы с глубоко разочарованным фон Бетцендорфом сложилось твердое впечатление, что в ходе начавшегося 15 июня наступления наступательная мощь тирольской группы армий была полностью исчерпана, и на тот момент боеспособной можно было назвать только одну дивизию из ее состава. Поэтому начальник Генерального штаба справедливо решил, что фон Бетцендорфу следует воздержаться от повторения неудачных атак, в то время как более успешным частям группы армий «Бороевич» – продолжить натиск всеми имевшимися в ее распоряжении силами.

С этим решением император согласился и, поначалу совершенно подавленный, по территории Пустерталь поехал через Больцано в город Удине. Участвовавший же в данной поездке на фронт фельдмаршал эрцгерцог Фридрих поистине трогательным образом пытался утешить его рассказами о многих перипетиях войны, с которыми ему пришлось столкнуться за время занятия им командных должностей.

По прибытии в Удине, где обнаружился и фон Вальдштеттен, нас огорошили новые превратности судьбы. Начавшиеся уже 16 июня сильные грозы и ливни превратили Пьяве в бурлящий поток, снесший множество мостов. В результате войска на западном берегу реки лишились возможности получать необходимые подкрепления, боеприпасы и продовольствие. Когда же удавалось возвести временные переправы, то артиллерия и авиация противника всячески препятствовали их эксплуатации. То же происходило и с понтонными мостами, при помощи которых осуществлялись попытки установления двусторонней связи между берегами.

Тогда фельдмаршал-лейтенанта Гойгингера спросили, сколько дивизий ему понадобится, чтобы полностью овладеть местностью возле Монтелло, на что он заявил – три. Однако в наличии не было ни одной. При этом фон Штрауссенбург придерживался совершенно правильного мнения, что нет смысла приносить дополнительные жертвы во имя пространственно ограниченных целей, и поэтому предложил отвести войска назад за Пьяве.

Принятие такого решения далось императору нелегко. Он опасался негативной реакции на подобный результат столь ожидаемого наступления, на которое возлагались большие надежды, и поэтому поставил условием своего согласия полное замалчивание информации для прессы. Но даже такое его желание исполнить было невозможно.

24 июня 1918 года в годовщину битвы при Кустоце[90] из отчета Генерального штаба общественность узнала, что австро-венгерские войска полностью оставили западный берег Пьяве.

Ожесточенные бои продолжались еще около двух недель, а затем наступило относительное затишье, прерывавшееся небольшими боями местного значения и продлившееся до 24 октября.

Тогда же император пробыл на фронте еще несколько дней, посетив различные воинские части. При этом мои впечатления от увиденного в войсках были поистине удручающими. На лицах всех солдат лежала печать уныния и разочарования.

В Удине я получил телеграмму от фельдмаршала фон Гинденбурга, который в качестве начальника Генерального штаба предложил австро-венгерскому Главному командованию прекратить наступательные действия в Италии и попросил его перебросить шесть дивизий на запад. Ведь роль американских подкреплений в ходе боевых действий во Франции в первой половине июня становилась все более заметной. И поэтому германское Верховное командование считало, что в сложившихся условиях привлечение австрийских войск стало очень желательным, поскольку это позволило бы произвести замену немецких соединений на востоке раньше, чем планировалось.

Фон Штрауссенбург сначала ответил отказом, но вскоре попросил с ответом подождать, дав понять, что при известном мне нежелании императора посылать войска на Западный фронт ему неловко прямо сейчас озвучивать его величеству данную просьбу. Через час же мне сообщили, что император не может так быстро принять окончательное решение по столь важному вопросу, так как следует сначала предпринять меры предосторожности, чтобы иметь возможность отразить сильные атаки итальянцев.

Я сообщил об этом решении в Спа, но уже на следующий день Людендорф приказал мне предпринять все возможное, чтобы максимально ускорить отправку австрийских войск. На мою просьбу фон Штрауссенбург снова ответил уклончиво, намекнув при этом, что император, вероятно, хочет сначала обсудить этот вопрос со своей супругой.

Совершив еще одну короткую автомобильную поездку в войска, мы, проследовав Райхенау, вернулись в Баден. Уже на следующий день мне сообщили, что использованию австро-венгерских войск на западе ничто не мешает, однако, учитывая сложившуюся обстановку в Италии, на данный момент имеется возможность предоставить только две дивизии – 1-ю и 35-ю.

Здесь следует заметить, что 1-я дивизия была частично укомплектована австрийскими немцами, а командовал ею опытный фельдмаршал-лейтенант Мецгер, долгое время возглавлявший оперативное управление при фон Бетцендорфе. Причем ее бойцы и командиры отлично показали себя в боях под Верденом. 35-я же дивизия состояла из венгерских и словацких батальонов и по своей боеспособности, вероятно, уступала 1-й дивизии, но и она была хороша.

Если разбираться в причинах произошедшего, к великому сожалению, крупного провала австрийского наступления, то главную причину следует искать в непродуманности плана операции. Протяженность района наступления противоречила всем урокам и опыту ведения войн. При этом в ходе этой масштабной наступательной операции главный удар был нанесен как раз там, где его оперативное воздействие, вероятно, являлось наиболее ожидаемым. Однако тактические условия для достижения успеха были самыми неблагоприятными – поросшее лесом и изрезанное карстовое плоскогорье Азиаго. Между реками Брента и Пьяве, где первоначально планировалось нанести главный удар, при соответствующей технической подготовке сильная ударная группа могла выйти на равнину всего лишь одним рывком. Однако на Азиаго даже при самом благоприятном начале атаки на это надеяться было нельзя, поскольку поросший лесами сильно пересеченный рельеф местности, а также имевшиеся там укрепления предоставляли отходящему противнику широкие возможности закрепиться до того, как наступающий доберется до горных проходов. А это означало, что от наступления через Азиаго, даже при самом большом его размахе, следовало ожидать немногим большего, чем от наступления в Южном Тироле в мае 1916 года.

На вопрос же, была ли проведена в достаточной степени техническая подготовка наступления, я ответить не могу. Позднее не раз утверждалось, что намеченные для атаки войска постоянно докладывали о своей неготовности к наступлению, однако вышестоящие штабы эти донесения игнорировали.

Не случайно же император Карл I непосредственно перед началом наступления просил командующих группами армий фон Гетцендорфа и фон Бороевича ответить по совести, можно ли его начинать. И ответ был однозначным: «Да!»

Свою печальную роль и на этот раз сыграли измены. Как в низовьях Пьяве, так и на Азиаго дезертиры-перебежчики сообщили противнику не только о дне, но и о часе наступления. Только на Монтелло удар оказался для итальянцев неожиданным. Зато на Плато семи муниципалитетов[91]и в других местах, так же как частично и на западе, вражеские войска смогли своевременно очистить передний край и в нужный момент защититься от австрийского газа, который действовал, кстати, очень слабо.

Огонь австрийской артиллерии на Плато семи муниципалитетов почти везде накрывал оставленные противником позиции, который тем временем, находясь вне зоны обстрела, готовился к проведению контратаки. Да и на других участках фронта воздействие артиллерии оказалось явно недостаточным. Как сейчас вижу донесение полковника фон Лорра[92], который во время атаки в горах своими глазами видел, что артиллерийские снаряды позиции противника практически не поражали.

Зато наступательный порыв в войсках, что следовало из всех донесений, был очень высоким. Офицеры и рядовые, как и в первые недели войны, просто горели желанием вновь сразиться с макаронниками. Причем если в этом стремлении и присутствовала какая-то надежда увеличить собственные скудные запасы продовольствия за счет богатой добычи, как осенью 1917 года, то такое нельзя осуждать, поскольку это не умаляет того восхищения, какое вызывало в конце четвертого года войны удивительно хорошее состояние австро-венгерской армии. Она воистину заслуживала лучшей участи! Причем там, где в ходе битвы при Пьяве все же удалось достичь определенного успеха, заслуга в этом в наибольшей степени принадлежала пехоте.

Так, 27-я дивизия без всякой артиллерийской поддержки смогла продвинуться по возвышенностям восточнее Бренты вплоть до северных окраин Бассано-дель-Граппа, но была внезапно обстреляна с фланга не потревоженными австрийскими пушками итальянскими артиллерийскими батареями и частично уничтожена. Поэтому данная дивизия явилась первой из тех, кто в октябре отказался вернуться в горнило боевых действий. И вообще описанные выше события оказали свое воздействие на все войска. В течение нескольких недель после битвы при Пьяве я получил от солдат австро-венгерской армии целый ряд неподписанных и не поддающихся описанию писем, содержавших горькие упреки в адрес командования и в недостаточной подготовке наступления.

Сколько раз, находясь в то время в войсках и штабах, а также в ставке Верховного командования, мне приходилось слышать мнение, что присутствие на полях сражений при Пьяве двух немецких дивизий могло бы гарантировать успех всей операции. Требование же передать командование немецкой стороне вообще было всеобщим. При этом командовавший корпусом и раненный в битве при Пьяве генерал принц Шенбург-Хартенштейн в откровенной памятной записке кайзеру Карлу I потребовал начать формирование соединений по смешанному национальному признаку, что так хорошо зарекомендовало себя на Восточном фронте.

Жертвой провала июньского наступления из всего высшего командного состава пал один только фельдмаршал фон Гетцендорф. Непосредственно перед открытием Австрийского имперского совета в середине июля его вызвали из Больцано в Эккартсау, где император поведал ему, что рад удовлетворить неоднократные просьбы фельдмаршала об уходе в отставку. Фон Гетцендорф был удостоен чрезвычайно лестного для подданных рукопожатия, возведен в графское достоинство и назначен «полковником всех гвардейцев».

Между прочим, граф Конрад фон Гетцендорф и в самом деле в исходе июньского наступления был не столь уж невиновен. Ведь влияние, которое он оказал на выработку плана операции, косвенно и привело к его провалу. Полет фантазии, коей фон Гетцендорф придерживался в своих предложениях императору, вновь отчетливо продемонстрировал то состояние ума, которое в равной степени являлось как его сильной стороной, так и слабостью. Он, как всегда, оказался мастером в «стратегическом проектировании» и определении великих целей, но гладко воплотить свои идеи в жизнь не смог. И данный недостаток, естественно, неблагоприятно сказался на работе такого сложного механизма, каким были австро-венгерские вооруженные силы.

Как гласит немецкая пословица, «где много света, там и тени много».

Тем не менее в старой австро-венгерской армии почти не было такого человека, который бы без глубочайшего потрясения воспринял отставку фельдмаршала. Ведь он на самом деле являлся самым выдающимся солдатом, порожденным своим отечеством в XX веке, которого к тому же поистине постигла та же судьба, что и Австрию[93].

Обвинение в том, что ответственность за катастрофу на юго-западе лежала только на одном фон Гетцендорфе, являлось не только недальновидным, но и несправедливым. Уверен, что история вынесет по данному вопросу совсем иной вердикт. И прежде всего, спросит, почему столь крупные военачальники, а именно фон Штрауссенбург и фон Вальдштеттен, взялись за выполнение задачи, в осуществление которой они до конца не верили, и вопреки своему лучшему пониманию обстановки согласились с компромиссом, на который пошел император под влиянием фон Гетцендорфа?

Позднее фон Вальдштеттен неоднократно чувствовал необходимость высказаться передо мной по этому поводу. Дескать, он с самого начала был категорически против плана фон Гетцендорфа, но, как у человека более молодого, у него не хватило духу решительно выступить против знаменитого учителя армии. С другой стороны, отказ от изложения своего мнения не побудил его подать прошение об отставке, поскольку это противоречило его солдатским убеждениям, так как он считал своим долгом оставаться на занимаемом посту.

С таким мнением согласиться я не мог. Ведь фон Вальдштеттен своими замечаниями, даже при своем отношении к императору, был способен изменить ситуацию к лучшему. Поэтому его долг заключался в том, чтобы бросить на амбразуру весь свой авторитет. И если бы это не помогло, то он должен был не брать под козырек, как обыкновенный командир роты, а сделать соответствующие выводы, так как командующий многомиллионной армией может правильно организовать крупную военную операцию в соответствии с поставленными целями только тогда, когда всем сердцем верит в успех. Однако последнее в отношении участия фон Вальдштеттена в подготовке июньского наступления 1918 года сказать нельзя.

То же самое, только в еще большей степени, относится и к фон Штрауссенбургу, который прекрасно осознал это сразу же после сражения. В последующие месяцы он неоднократно просил императора об отставке. Причем первый раз сразу после катастрофы, второй раз несколько недель спустя, когда в хлынувшем потоке анонимных и неанонимных писем общественность стала обвинять именно его во всех армейских неудачах, а в третий раз после дебатов с принцем фон Шенбург-Хартенштейном в присутствии фельдмаршала фон Бороевича. Однако император ни в одном из трех случаев не удовлетворил просьбу генерала.

Такое я мог понять. Ведь императору импонировала манера поведения его начальника Генерального штаба. Причем, хотя фон Штрауссенбург и был совершенно искренен по отношению к императору, его искренность отличалась от честности фон Гетцендорфа или Тисы. Возможно, он и говорил то, что лежало у него на сердце, но критиковать мнение своего кайзера не решался. Он не был достаточно жестким человеком, чтобы настаивать на своем. Императору достаточно было нахмурить брови, чтобы тот замолк и без крайней необходимости вопрос больше не поднимал. И если фон Гетцендорф видел в правителе юношу, нуждавшегося в поучениях и наставлениях[94], то фон Штрауссенбург постоянно повторял, что император, каким бы он ни являлся, все же был его начальником, которому надлежало подчиняться. Порой просто поражало, в каких мельчайших деталях он ссылался на решения Верховного главнокомандующего. При этом кайзер весьма благосклонно относился к подобному поведению фон Штрауссенбурга и поэтому отставку ему не давал.

Июньская битва 1918 года оказала огромное негативное воздействие на внутреннее положение Дунайской монархии и в целом на всю военную обстановку не только из-за постигшей австро-венгерские вооруженные силы неудачи, но и в не меньшей степени из-за тех потерь, которые они понесли, – по меньшей мере 150 000 убитых, раненых и попавших в плен. В частности, венгерский парламент перед лицом общественности метал гром и молнии в адрес командования. Причем призывы партии 48-х к созданию собственной венгерской армии, которая более не будет становиться жертвой произвола «бессовестных австрийских генералов», находили живой отклик во всех слоях венгерского общества.

Тем не менее в австрийской палате депутатов удалось сделать трехдневные слушания по вопросу битвы при Пьяве закрытыми. Однако выступавшие от всех партий и народов не стеснялись в выражениях, в том числе в адрес императора и особенно императрицы, которую открыто называли предательницей и соглашателем, пошедшим на поводу врага. Я присутствовал на открытии этой сессии, заняв место в дипломатической ложе, и внимательно прослушал лебединую песню премьер-министра Зайдлера, посвященную так называемому «немецкому курсу». При этом происходившее являло собой весьма печальную картину, которая наглядно демонстрировала расползание по швам государственной системы…

Германскому же Верховному командованию эта неудачная попытка разгрузки Западного фронта ясно показала, что отныне ему следует полагаться только на собственные силы.

Катастрофа

Осень 1918 года

Звезда императорской власти пришла к своему закату.

15 июля близ реки Марна германские войска предприняли свое третье наступление. Они захватили южный берег этой достопамятной реки, однако в целом их атака из-за контрудара крупных резервов Антанты под командованием французского маршала Фердинанда Фоша по западному немецкому флангу захлебнулась.

Название реки Марна вторично стало ассоциироваться с судьбоносным поворотом в истории немецкого народа. Однако если ход этих боев все же позволял надеяться на то, что он является проявлением всего лишь временного кризиса, то 8 августа стало черным днем в календаре развития германских вооруженных сил. В этот день войска Антанты при помощи своих танковых армад осуществили глубокий прорыв немецкой обороны между Эвре и Анкре. Но еще неприятнее было то, что когда преисполненные отваги и готовностью к самопожертвованию дивизии, выполняя свой товарищеский долг, поспешили на помощь отступавшим немецким частям, то их, как мне рассказывали, стали встречать преисполненными ненависти криками, обвиняя солдат в затягивании опостылевшей всем войны.

Сложилась такая ситуация, когда, с одной стороны, нам противостоял противник, которому Америка ежедневно поставляла все новые и новые силы и средства ведения войны, а с другой – в нашей собственной армии постепенно, шаг за шагом, набирал силу разрушительный яд, распространявшийся подлыми и бессовестными развратителями народа… В общем, получавшийся в итоге результат просчитать было нетрудно, поскольку все это с учетом всех остальных обстоятельств, к сожалению, напоминало простую арифметическую задачку. В лучшем случае война могла закончиться как отложенная партия в шахматах. Победу же, в которую мы еще весной верили больше, чем когда-либо, достичь отныне было невозможно.

Произошедшие на Западе перемены произвели в Австрии ошеломляющее впечатление. Вера в то, что мощь Германии способна творить чудеса, так глубоко укоренилась в широких кругах австро-венгерской общественности, что разочарование в этом обрушилось на нее, как удар дубины. Сильно расстроился и кайзер. Он вызвал меня и сказал, что даже катастрофа на Пьяве не произвела на его народы такого огромного впечатления, как произошедшие перемены на Западе. Поэтому Карл I изъявил желание встретиться как можно скорее с германским императором для личной беседы, подчеркнув при этом, что в Вене были бы рады, если бы кайзер Вильгельм II воспринял его просьбу как повод для ответного визита в Австрию. Однако наш император оставить Западный театр военных действий не мог, о чем и сообщил, после чего император Карл I согласился снова отправиться в Спа.

13 августа мы покинули Баден. В свите императора состояли граф Буриан фон Райец, генерал фон Штрауссенбург и обер-гофмейстер граф Хуньяди. По дороге у меня состоялся продолжительный разговор с фон Райецом, в ходе которого тот сообщил мне о намерении Австро-Венгрии в ускоренном порядке организовать ни к чему не обязывающую встречу всех воюющих сторон и попросил меня поддержать его предложение в Большом штабе.

В Спа между императорами, генералами, а также между министром иностранных дел Австро-Венгрии Иштваном Бурианом фон Райецом и рейхсканцлером Германии Георгом фон Гертлингом состоялись многочасовые и чрезвычайно серьезные переговоры. При этом фон Штрауссенбург сделал фон Гинденбургу и Людендорфу конкретное заявление о том, что после декабря Австрия вести войну больше не сможет.

Позиция фон Райеца по мирному вопросу нашла у нас принципиальное одобрение. Мнения расходились лишь относительно тактики ее реализации. Во-первых, очень хотелось непременно дождаться укрепления германского Западного фронта, а во-вторых, мы не считали предложенный фон Райецом способ реально жизнеспособным. Мы намеревались просить посредничества у нейтральной страны, а именно Голландии, и надеялись таким путем быстрее достичь поставленной цели.

Граф фон Райец являлся слишком большим доктринером, чтобы позволить себя легко переубедить. Но, в конце концов, он уступил, и император Карл I пообещал, что не сделает ни одного мирного шага без согласия Германии.

В военном плане в Спа было высказано убеждение, что все усилия империй следовало направить на удержание Западного фронта. До того фон Штрауссенбург намеревался повторить австрийское наступление в Италии, начав его в районе Витторио-Венето, но теперь эту идею пришлось окончательно отбросить.

Незадолго до отъезда из Большого штаба мы получили известие, что Англия признала Чехословакию воюющей державой, а заседавший в Париже чешский Национальный совет – союзным правительством. Кроме того, сообщалось, что примеру Альбиона намерены последовать Америка и Франция.

Когда на обратном пути я озвучил это крайне опасное для внутриполитического развития Австро-Венгрии сообщение, реакция на него оказалась самой разнообразной. Император вообще не придал данной проблеме особого значения. Зато фон Райец решил ответить на подобное заявление со всей решимостью и заклеймить состоявших на службе у врага и признанных Антантой союзниками чехов как предателей. Однако сделанное им официальное заявление, к сожалению, оказалось довольно бесцветным и не вызвало ни малейшего осуждения изменников даже у чехов, живших на территории Австрии. Хранили молчание и члены чешской палаты господ, в том числе тайные советники и министры в отставке.

Но этим не ограничилось. Заявление Антанты получило совсем иной отклик, чем ожидалось в Вене. Несколько дней спустя чешские депутаты Станек и отец Заградничев обнаглели до того, что в австрийской палате депутатов объявили чешских легионеров-изменников героями нации.

Уже тогда можно было почувствовать, что признание Чехословакии в качестве воюющей державы являлось отнюдь не мелочью, а политически зрелым шагом[95], ошеломляющий масштаб которого проявился через восемь недель в ответе Вильсона Австро-Венгрии.

17 августа 1918 года народы Дунайской империи в последний раз торжественно отметили день рождения правителя из династии Габсбургов. Этот день император Карл I провел в Райхенау, где произвел назначения на должности 12 кавалеров ордена Марии Терезии. Затем эрцгерцог Фридрих вручил ему подаренный австро-венгерскими генералами маршальский жезл, который они уже возили с собой во время наступления в Италии, намереваясь преподнести его императору в городе Виченца или в другом итальянском населенном пункте в качестве победного сувенира.

В Бадене же за праздничным столом председательствовал убеленный сединами и всеми почитаемый генерал-полковник барон фон Больфрас[96]. Он произнес праздничную речь в честь императора, почтив при этом и память кайзера Франца Иосифа, что заметно сказалось на праздничном настроении.

В начале сентября для представления австро-венгерскому императору совершил свой визит в Вену новый министр иностранных дел Германии Пауль Хинц. В июле он сменил на этом посту Кюльмана, чье положение сильно пошатнулось после Брест-Литовска и Бухареста и стало совсем неустойчивым из-за известной его речи в парламенте[97]. Сам же Хинц, привлекший в свое время внимание императора, являясь военно-морским атташе в Петербурге, в последнее время был послом в Христиании[98] и считался умным и искусным дипломатом, а также человеком германского Верховного командования.

Хинц представился императору Карлу I и провел целый ряд переговоров с Иштваном Бурианом фон Райецом, а также другими государственными деятелями, в том числе по польскому вопросу, который по-прежнему оставался в центре политики фон Райеца.

Я встретился с министром иностранных дел на переговорах по Румынии. Дело заключалось в том, что бухарестское правительство не спешило ратифицировать Буфтинский мирный договор с Центральными державами. Видимо, оно было лучше нас осведомлено о желании Антанты продолжать войну и поэтому проявляло большую нерешительность в выполнении условий договора, в том числе в вопросе о разоружении. Поэтому германское Верховное командование уполномочило меня использовать присутствие Хинца в Вене для организации возможной военной операции против Румынии. Тогда для этого ситуация являлась еще благоприятной, поскольку данное королевство со всех сторон было окружено Четверным союзом.

Фон Штрауссенбург поддерживал мнение германского Верховного командования. Фон Райец же считал, что наши усилия бесполезны, и просил ограничиться дипломатическим давлением на Яссы[99]. Хинц соглашался с этим предложением, но настаивал на том, чтобы одновременно заняться подготовительными мероприятиями военного характера.

Со своей стороны император Карл I выступал против любого движения войск, поскольку считал, что предстоящей мирной акции обоих империй не стоит мешать новой военной кампанией. Правда, напрямую против немецких предложений он не высказывался, но вел себя как-то нерешительно. Между тем, вероятно, в результате переброски войск немецкой стороной к румынской границе Яссы стали проявлять покорность, и поэтому решение по румынскому вопросу было отложено.

Во время пребывания Хинца в Вене журналисты германской прессы тоже посетили своих австрийских коллег. На приеме, организованном для прессы в посольстве Германии, граф фон Ведель попросил меня сказать несколько слов о создавшемся военном положении. Сначала я не хотел этого делать, поскольку существовал риск поведать больше, чем это исходя из военных соображений могло позволить германское Верховное командование. Но затем я не стал уклоняться от просьбы графа, так как посчитал, что смогу своими замечаниями внести некоторый вклад в успокоение общественного мнения. Однако поступавшие в Австрию с Западного фронта новости только усугубляли негатив, и настроение населения с каждым днем только продолжало падать.

В таких условиях император Карл I пригласил меня к себе в Райхенау и попросил протелеграфировать в Спа, что, учитывая сложившуюся ситуацию, Австро-Венгрия будет вынуждена предпринять запланированный мирный шаг в одиночку, если Германия немедленно не решится на такие же действия. При этом он подчеркнул, что народы его империи устали от войны, а армия сможет сохранять боеспособность самое большее до декабря.

Зная позицию нашего Верховного командования, я попросил кайзера подождать с предложением мира до тех пор, пока обстановка на Западном фронте не стабилизируется, поскольку преждевременное начало переговоров в невыгодных с военной точки зрения условиях может привести лишь к тому, что Антанта добьется совсем противоположного от того, чего мы желали. Однако император остался при своем мнении, и мне пришлось выполнить данное им поручение.

Ответ из Спа был ожидаемым. В нем говорилось, что Германия ни в коем случае не может согласиться на такой опрометчивый шаг. Поэтому мне предписывалось приложить все усилия, чтобы его предотвратить. Тогда я снова отправился в Райхенау, предварительно попросив фон Штрауссенбурга поехать со мной и оказать соответствующую помощь. В результате с большим трудом император все же согласился отложить мирный демарш до тех пор, пока германское Верховное командование не даст мне знать о прекращении отступления на фронте, о чем я немедленно и доложил.

Когда по прошествии нескольких дней такое известие от Верховного командования не поступило, меня снова вызвали к императору, который заявил, что больше медлить ни часа он не может. Я же попросил об отсрочке на несколько дней, чего снова добился.

Со своей стороны фельдмаршал фон Гинденбург вновь предостерег от немедленного совершения запланированного Австро-Венгрией шага, заверив, что немецкая армия вскоре достигнет намеченной линии фронта. Однако, подчеркнул он, сепаратные действия Австрии могут создать у противника впечатление о распаде союза имперских держав. Отклонение же предложения Австро-Венгрии перекроет все возможные в дальнейшем пути посредничества со стороны нейтральных стран. Между тем если мы сначала воспользуемся услугами королевы Голландии, но успеха не добьемся, то у нас все равно останется возможность использовать путь, который предлагал фон Райец.

С моими доводами император Карл I не согласился, поскольку надеялся, что демарш, поддержанный его министром иностранных дел, приведет к большим результатам. Поэтому он только вновь пообещал запросить по телеграфу у кайзера Вильгельма II одобрения своих действий непосредственно перед отправкой противнику соответствующего предложения.

Такая телеграмма действительно была отправлена. Однако австро-венгерская нота союзным, враждебным и нейтральным государствам ушла буквально через несколько часов после нее, то есть еще до того, как Спа технически смог бы на нее ответить.

В Спа воцарилось поистине ужасающее настроение, и депеша, отправленная кайзером Вильгельмом II своему союзнику вечером 14 сентября, отразила его без обиняков. Мне же было поручено лично вручить телеграмму в Райхенау. Ее текст гласил:

«Его Величеству императору и королю.

Фельдмаршал фон Гинденбург поручил генералу фон Крамону доложить Тебе, что он имеет право без промедления одобрить посредничество нейтральной державы для проведения переговоров. Однако отправку подготовленной Твоим правительством ноты, считая этот шаг губительным для наших армий и наших народов, он не одобрял.

Я не могу себе представить, чтобы генерал фон Крамон выполнил порученное не так, как ему предписывалось, и поэтому не могу не выразить Тебе своего удивления и сожаления по поводу того, что Ты, несмотря на мнение фельдмаршала и известную Тебе точку зрения моего правительства, все же осознанно пошел на этот шаг. Наши союзнические отношения требуют, чтобы мы действовали по вопросам столь огромного значения только в полном согласии друг с другом, так как в противном случае наш союз теряет свое содержание и всякое значение.

Я не могу согласиться с Твоим мнением, что Твое предложение не является мирной инициативой. Однако важно не это, а то, как оно будет воспринято нашими противниками. В Твоих действиях они, несомненно, усмотрят предложение мира и то, что, по всей вероятности, за этим последует. А на их представление о том, что последует конкретно, ясно указывают намеки и комментарии французской прессы по поводу недавнего заявления Твоего министра иностранных дел относительно обмена мнениями между воюющими сторонами.

Не согласен я и с Твоим утверждением, что посредничество нейтрального государства ни к чему не приведет. А ведь посредничество нейтрала тоже призвано способствовать обмену мнениями между воюющими сторонами. Преимущество же данного пути состоит в том, что если предложение посредника наткнется на отказ со стороны наших противников, то он будет адресован не нам, что даст нам возможность поиска других путей. Зато если будет отклонена планируемая Твоим правительством инициатива, которая должна быть осуществлена публично, то это начисто исключит последующее посредничество нейтралов. Поэтому я настоятельно прошу Тебя не закрывать глаза на роковые последствия, которые могут иметь эти действия.

Помни, что такая Твоя инициатива неизбежно вызовет у Твоих народов неслыханное и, возможно, непреодолимое стремление к достижению мира любой ценой, а у Твоей армии – уныние. В этом случае я предвижу самые серьезные опасности для Тебя и Твоего правящего дома.

Пытаться скрыть от общественного мнения в Германии, что Твое правительство в этом вопросе пошло своим путем, было бы напрасной попыткой. Я также не могу допустить, чтобы мое правительство выглядело так, как будто оно согласилось с действиями Твоего правительства. Ведь в таком случае оно взяло бы на себя ответственность за последствия его шага. Поэтому могу только повторить Тебе, что если Ты продолжишь претворять в жизнь Твой замысел, то это может создать серьезную угрозу нашему альянсу. Однако я все же питаю надежду, что в последний час Ты осознаешь всю серьезность ситуации и прикажешь своему правительству воздержаться от запланированного демарша.

Твой верный друг,

Вильгельм».

Когда я дал Карлу I прочитать депешу из Спа, он очень смутился и застенчиво произнес: «Да, мне очень жаль, ведь мы так поддерживали друг друга».

Австро-венгерская нота, конечно, не оправдала возлагавшихся ее организаторами надежд[100], и агентство Рейтер не преминуло сообщить, что Лансинг[101] ответил отказом уже через час после ее получения. Клемансо же вообще ограничился отсылкой венского правительства на опубликованную в издании «Журнал официэль» речь в сенате, заканчивавшуюся словами: «Вперед, к чистой победе!»

Теперь стремление врагов к нашему полному разгрому проявилось в полной мере. Австро-венгерская же инициатива была расценена ими не как акт доброй воли, а, наоборот, как попытка Дунайской монархии опередить постепенно истекавшую кровью Германию.

В Спа от действий императора Карла I были далеко не в восторге. Меня немедленно туда вызвали, и я провел с кайзером, а также Людендорфом чрезвычайно серьезные переговоры. При этом Вильгельм II подчеркнул, что договариваться с Австро-Венгрией не имело никакого смысла, поскольку впоследствии она все равно поступила по-своему. Поэтому к дальнейшим встречам с императором Карлом I он относится со смешанными чувствами.

Развитие событий и тяжелая болезнь императрицы сильно повлияли на императора. Он выглядел переутомленным и постаревшим. Генерал же Людендорф сказал буквально следующее: «Положение крайне напряженное, и мы должны быть начеку. Но, несмотря на нехватку людей, мы продержимся, особенно если Австро-Венгрия выполнит свое обещание и пришлет нам как можно скорее дополнительные дивизии, о чем я прошу Вас позаботиться».

Однако из шести обещанных баденским Армейским командованием дивизий оно смогло предоставить пока только две. Еще две были на подходе, но каждая насчитывала всего по 5000 человек. Остальной личный состав находился в отпуске по уборке урожая[102] и возвращался в свои части только постепенно.

На две же оставшиеся дивизии рассчитывать уже вообще не приходилось, поскольку события на Балканах к тому времени приняли угрожающий характер и потребовали переброски туда всех так или иначе имевшихся в распоряжении австро-венгерских войск.

По моему возвращении из Спа до меня дошло печальное известие о крушении Болгарского фронта.

О том, что в Болгарии дела обстоят не лучшим образом, мы знали уже давно. Болгарская армия в течение многих месяцев испытывала острейшую нехватку в продовольствии и еще большую – в обмундировании и вооружении. Сильно подорван был и ее боевой дух. Ведь очень интенсивно проводившаяся враждебная пропаганда падала на чрезвычайно плодородную почву. Оставляла желать лучшего и воинская дисциплина. В результате некоторые подразделения по своему состоянию стали напоминать воинские части русской армии времен самого большого революционного подъема.

В ногу с этими явлениями шло внутреннее развитие и в самой Болгарии. Нерешенный вопрос о Добрудже в июне предоставил оппозиции в Собрании желанный повод выбить из седла дружественного Германии премьер-министра Василя Радославова, на смену которого пришел Александр Малинов.

В те дни я поинтересовался мнением о происходившем в Болгарии болгарского военного уполномоченного в Бадене полковника Тантилова, на что тот ответил мне в своей вызванной языковыми трудностями короткой манере: «Плохо!»

В начале сентября проездом в Раухайм в Вену прибыл болгарский царь Фердинанд I. Он принял находившегося тогда там министра иностранных дел Германии фон Хинца и немедленно перевел разговор на императора Карла I. Что же касается меня, то я могу лишь засвидетельствовать, что царь особого доверия к своему свояку не испытывал. Причем, в чем я неоднократно мог лично убедиться у императора Карла I, это было взаимно.

Затем в Раухайме царь Фердинанд I встретился с императором Вильгельмом II. В ходе этой встречи он описал положение своей страны и своей армии в самых мрачных тонах и был в этом, к сожалению, абсолютно прав.

15 сентября так называвшаяся Восточная армия, насчитывавшая около 200 000 человек личного состава, под командованием генерала Луи Франше д’Эспере перешла в наступление. В результате некоторые болгарские дивизии сразу же сложили оружие, а другие, совершенно разбитые, удрали в горы. В итоге болгарская армия в течение буквально нескольких дней перестала существовать.

В самой же Болгарии не нашлось никого, кто мог бы остановить ход печальных событий. Оказалось, что Малинов давно вел переговоры с американским поверенным в делах, который на протяжении всей войны оставался в Софии, поскольку дипломатические отношения между правительствами двух стран формально не прекращались. Начальник же штаба действующей армии генерал Иван Луков по отношению к Антанте вообще был настроен дружески. Сам царь колебался, заверяя своих союзников в неизменной верности, одновременно склоняя свое правительство к капитуляции перед Антантой. При этом единственным надежным другом имперских властей среди болгарских сановников оставался только генерал пехоты Никола Жеков, лежавший тяжелобольным в венском санатории.

Вечером 26 сентября мы получили в Бадене известие о том, что Болгария предложила врагу перемирие, а 29 сентября оно было подписано.

Турцию тоже не миновал водоворот развернувшихся событий.

Тем не менее, несмотря ни на что, нами все же была предпринята попытка быстро перебросить из Украины на Балканы несколько немецких и австрийских дивизий, чтобы под прикрытием медленно отступавшей албанской армейской группы фон Пфлянцер-Бальтина создать в Старой Сербии новый фронт. Однако имевшихся в нашем распоряжении сил было уже недостаточно.

Австро-венгерские части, состоявшие из поляков, мадьяров и словаков, после их выгрузки отказались вступать в бой, а одна чешская дивизия, не сделав ни единого выстрела, вообще покинула свои позиции возле Вранье. Поэтому фельдмаршалу Кевессу фон Кевессгаза, принявшему на себя командование войсками на Балканах[103], ничего не оставалось, как постепенно отступить за Дунай[104].

Приближался октябрь.

В самом начале этого месяца – я думаю, это было 2 октября – посол граф фон Ведель попросил меня приехать к нему в Вену. Приветствовал же он меня такими словами:

– Дорогой господин генерал, мы проиграли войну. Сегодня утром я получил сообщение от министерства иностранных дел о том, что Германия хочет просить президента Вильсона о прекращении огня, чтобы достичь мира на основе четырнадцати пунктов[105].

В последние дни Верховное командование информировало меня очень мало, и я ничего не знал о принятых 29 сентября в Спа решениях. Поэтому можно только представить, с какими чувствами я воспринял сообщение фон Веделя.

Происходившие в то время в Верховном командовании события к настоящему времени описаны уже достаточно подробно. Тем не менее я могу засвидетельствовать, что широко распространенное мнение о том, что генерал Людендорф принял судьбоносное для Германии решение под воздействием нервного срыва, является абсолютно ошибочным.

Генерал Людендорф в ходе неоднократных бесед со мной горько сетовал на то, что министерство иностранных дел в Берлине никак не могло решиться на обговоренное в Спа посредничество какой-либо нейтральной страны и поэтому, как это часто бывало, в данный вопрос приходилось вмешиваться самому Верховному командованию.

5 октября Германия и Австро-Венгрия опубликовали свои ноты, содержание которых было заранее согласовано. При этом венское правительство, как и следовало ожидать, весьма охотно откликнулось на приглашение Германии обратиться с мирными предложениями к Вильсону. Однако тем самым Австро-Венгрия подписывала себе смертный приговор.

С каждым днем становилось все более очевидным, что крах империи Габсбургов при всех возможных вариантах развития событий неизбежен. В октябре же сход ужасной лавины, которая должна была похоронить империю, приближался с каждым часом. В те глубоко скорбные недели предстояло наглядно убедиться в том, насколько тесно связаны между собой внутренняя и внешняя политика, особенно в таком многонациональном государстве, как Австро-Венгрия.

Еще в конце июля министр-президент Цислейтании Эрнст Зайдлер фон Фойхтенегг был вынужден уступить свое место клерикалу барону Максу Гусареку фон Гейнлейн. Сам же фон Фойхтенегг был назначен императором руководителем канцелярии имперского кабинета, на должность которого он подходил лучше.

Однако и фон Гейнлейн не мог уже предотвратить процесс распада, ведь в тех условиях большего сделать не в состоянии был и гений. Однако он ничего не предпринял и для

смягчения тех потрясений, которые были связаны с данным процессом. К тому же противившаяся на протяжении 50 лет решению чрезвычайно сложного австрийского вопроса Венгрия и в этот последний период с непостижимым упорством противостояла всем не угрожавшим существованию Дунайской империи попыткам его урегулирования.

С чехами в 1918 году тоже почти ничего нельзя было поделать. Они возлагали свои надежды на будущее исключительно на победу Антанты. Причем любая «компенсация», которая отвечала бы «самым скромным» чешским пожеланиям, привела бы к превращению немцев в стране в смертельных врагов монархии, поскольку она означала полную экстрадицию богемских немцев. Готовность же императора Карла I к коронации в Праге чешские вожди, целиком и полностью работавшие на врага, вообще воспринимали с презрительной усмешкой.

Сейчас трудно сказать, имелись ли в последние месяцы еще активные силы, которые могли бы поддержать монархию, но если они и были, то только в южнославянских областях. И в этом вопросе император, надо признать, приложил немало усилий, выступая за то, чтобы южные славяне получили столь желаемую ими самостоятельность в рамках монархии. Однако против этого возражал Будапешт. В частности, известный венгерский политический деятель Шандор Векерле постоянно забрасывал императора в Королевском совете аргументами, которым тот не мог противостоять. Он напоминал о материальной зависимости Австрии от Венгрии и, что еще важнее, о коронационной клятве, запрещавшей венгерскому королю уступать другому государству венгерскую землю (в данном случае речь шла о Хорватии) без согласия нации, то есть мадьяров.

Вдобавок император позволил некоему злополучному советнику, имя которого так и не удалось узнать, уговорить себя отправить в сентябре в южные земли империи для изучения южнославянского вопроса графа Иштвана Тису. А ведь высокомерное поведение Тисы по отношению к представителям южнославянских народов могло вызвать у них только ненависть и ожесточение.

Своей обличительной речью, которую Тиса произнес 23 сентября в Сараево перед посланниками Боснии, он разочаровал всех, кто в него верил, и одновременно провалил попытку добиться в последний час успешного решения хотя бы южнославянского вопроса. И надо было такому случиться, что именно тот человек, который выступал в Сараево, преисполненный величием правителя, можно даже сказать, гордостью победителя по отношению к покоренным племенам, уже через две недели нанес первый смертельный удар по армии, заявив в венгерском парламенте[106]: «Мы проиграли войну!»

Что же касалось Польши и Галиции, то их народы давно отвернулись от Австрии. Уже никто не вспоминал о той выдающейся и на многое влиявшей роли польских политиков, которую они играли в Австрии на протяжении десятилетий, что лишний раз подтверждало правило о том, что в жизни народов благодарность встречается так же редко, как и у людей.

Ничто так ярко не свидетельствовало о том, как мало тогда заботились вышеупомянутые земли о центральной венской власти, как цифры по сбору урожая. В частности, всячески саботировали поставку продуктов питания австрийским немцам чехи, которые в середине сентября самовольно начали повышать так называемый «национальный налог».

Поэтому момент для глубоких государственных преобразований был самым неподходящим. Однако мирное предложение от 5 сентября заставило монархию принять необходимость придания конституционной формы положениям четырнадцати пунктов Вильсона, то есть оформить все так, чтобы это соответствовало требованиям о национальных автономиях, изложенным в десятом пункте. При этом о том, что великий американский мировой благодетель Вильсон толкает Центральные державы на тонкий лед (в Германии тоже оказались свергнутыми император и династия Гогенцоллернов), предпочитали не думать.

В результате Австрия подошла к витавшему в воздухе уже несколько десятилетий процессу преобразований достаточно лояльно, и 1 октября фон Гейнлейн в австрийской палате депутатов объявил о наступлении великого часа обновления. Однако формулировки, которые избрал в своем выступлении министр-президент Цислейтании, были не особенно удачными. Тем не менее федерация освободила народы, сохраняя, правда, надежду на то, что они снова объединятся в единую государственную общность.

На это чехи откликнулись митингом, во время которого, в частности, прозвучали такие слова: «На все сегодняшние потуги конституционной реформы у нашего молчаливого и задавленного народа нет иного ответа, кроме холодного, но решительного вето, поскольку он знает, что все эти попытки вызваны не чем иным, как результатом растущей нужды, растерянности и распада». К сожалению, это высказывание являлось чистой правдой.

Осознали свое «право на самоопределение» и австрийские немцы. При этом показательным было то, что социал-демократы, которые раньше яростно выступали против немецкой национальной политики, теперь ее возглавили. 4 октября они провели митинг с требованием объединения в немецком австрийском государстве всех немцев, проживавших на территории Австро-Венгрии. Тогда же Отто Бауэр в «Рабочей газете» начал публикацию серии статей, в которых решительно выступал за присоединение к Германии, утверждая, что социалистический идеал в обеих частях государства можно наиболее быстро осуществить путем объединения пролетариата Германской империи с австрийским. К социалистической резолюции присоединились немецкие националисты и христианские социалисты. Однако при этом политики всех без исключения немецких партий мысль о единстве народов Габсбургской монархии не отбрасывали.

12 октября император Карл I принял разномастную делегацию австрийских депутатов и членов палаты господ, среди которых был и Станек (тот самый Станек, который несколькими днями ранее чествовал чешских легионеров как героев), а также лидеры национальных активистов Тусар и Корошец. При этом, как мне говорили, впечатление монарха от бесед с народными представителями было удручающим. И вообще данный прием ознаменовал собой последний великий день в жизни курортного города Баден.

17 октября вышел императорский Манифест, над которым соответствующие специалисты трудились целую неделю. Однако его первоначальный текст все равно был значительно лучше. Этот документ в первоначальном варианте, главным автором которого слыл начальник одного из отделов управления тыла армейского Главного командования барон фон Эйххоф, прямо обозначал, что Австрия (то есть Цислейтания) распадется на следующие государственные образования: германоговорящая Австрия с немецкими Судетами, Чехия, Украина, Южная Славия (или территория, отделяющаяся по такому же принципу, что и Австрия, то есть без Хорватии и Боснии), а также Буковина и свободный имперский порт Триест как самостоятельные административные единицы. Причем считалось, что все вышеперечисленные страны объединятся затем в федеративное государство Австрия. Западную же и Центральную Галиции, поскольку они были населены поляками, планировалось объединить с «независимым польским государством».

Тем не менее данный весьма подробный проект увидел свет 17 октября, когда тучи над Австро-Венгрией уже сгустились, в очень обобщенном виде. В нем говорилось только следующее: «Я полон решимости осуществить этот шаг (демонтаж империи) при свободном участии моих народов и в духе тех принципов, которые союзные монархи утвердили в своем мирном предложении. В соответствии с волей своих народов Австрия должна стать федеративным государством, в котором каждое племя на своей территории расселения образует свою собственную государственную общность. Это никоим образом не препятствует объединению польских территорий Австрии с независимым польским государством. Городу Триесту и его территориям, в соответствии с пожеланиями населения, отводится особое положение». Кроме того, в манифесте подчеркивалось, что грядущие изменения «никоим образом не повлияют на целостность венгерской короны».

Насколько мне было известно, перед изданием манифеста у высшего армейского командования спросили о его мнении относительно данного документа. При этом фон Штрауссенбург явно был от него не в восторге, и прежде всего по двум причинам. Во-первых, он считал, что манифест южных славян никоим образом не удовлетворит, а во-вторых, что после его обнародования польские полки по праву могут задаться вопросом, для чего они продолжают воевать в составе австро-венгерской армии.

Позднее, как, впрочем, и сегодня, вышеупомянутый манифест многими воспринимается как реальная причина распада монархии. Причем самым неприятным является то, что наряду с его позитивным содержанием он о многом умалчивал. Ведь и южные славяне, и входившие в состав Венгрии национальности, особенно румыны, должны были сказать себе, что больше от монархии им ожидать нечего. К тому же уважение понятия «венгерской целостности» и государственно-правовой идеологии мадьяров у венгерского населения оставалось настолько сильным, что даже в то время оно могло успешно противостоять любому повороту событий. Поэтому отделение Венгрии, по моему мнению, явилось самой серьезной ошибкой и только усугубило и без того проигрышное положение.

Кинжал, который должен был поразить сердце Дунайской империи, Вильсон уже занес. Поздно вечером 19 октября на Бальхаусплац получили ответ Лансинга австровенгерскому правительству на предложение от 5 октября. И этот ответ для любого, кто мог прочесть его с трезвой головой, являлся сокрушительным, поскольку по всей форме вырезал из дергающегося, обескровленного тела империи Габсбургов два новых «присоединившихся» к Антанте государства – Чехословакию и Югославию. При этом Лансинг напоминал, что Северная Америка признает состояние войны между Чехословакией и Германией, а также Австро-Венгрией, как и то, что Чехословацкий национальный совет (председатель – Томаш Масарик, генеральный секретарь – Эдвард Бенеш) является воюющим правительством, которое авторитетно руководит военными и политическими делами чехов и словаков. Кроме того, Лансинг подчеркивал, что Америка в полной мере намерена отстаивать справедливость национальных устремлений югославов к своей свободе и что «автономии» австрийских народов уже недостаточно.

Чувствовалось, что Масарик, Бенеш и югославский националист Трамбич проделали в Париже и Вашингтоне большую работу.

Ответ Вильсона поверг официальную Австрию в состояние полной беспомощности, а Венгрию – такого национального пароксизма, который в истории народов встретишь не часто.

Еще со времен венгерского короля «великого» Андраша мадьярскую политику характеризовало непреложное убеждение в том, что любое преобразование Австрии в федерацию само по себе приведет к возврату Венгрии к личной унии. На этой почве даже тогда очень быстро объединились все партии венгерского парламента. И это относилось в первую очередь к недавнему красноречивому стороннику «партии 67» Тисе, трубившему на весь мир о данной унии. За ним по пятам следовал Векерле. В общем, все, что в те дни происходило в Венгрии, иначе как к последствиям военного психоза я отнести не мог.

Когда Венгрия начала отделяться от Австрии и обретать свою независимость, все мадьяры, от премьер-министра до самого простого крестьянина, стали вести себя настолько нелепо, как будто они вернулись во времена старого Венгерского королевства и с ним ничего не случилось. Создавалось впечатление, что венгры возомнили, что армии противника будут как привязанные стоять только за красно-бело-зелеными пограничными столбами, а государственные деятели противника ничего не смогут предпринять против «тысячелетнего рейха» короны Святого Стефана. Мадьярами не воспринималась даже предложенная Вильсоном национальная автономия, поскольку она якобы противоречила «государственно-правовым» основам венгерской нации.

В середине октября Векерле по-прежнему рассматривал южнославянский вопрос в том смысле, что Далмацию можно «воссоединить» с неотделимой частью Венгрии Хорватией, а Боснию присоединить к Хорватии или непосредственно к Венгрии[107].

В австро-венгерском Главном командовании служило много высокопоставленных офицеров мадьярской национальности. И я мог наблюдать у каждого из этих в остальном необычайно обаятельных людей патологическую одержимость, охватившую венгров в то время. Все они смотрели на австрийцев жалостливыми глазами со спокойствием человека, с которым в разгар всеобщего бедствия ничего не может случиться.

То, что император не мог противостоять венгерским натискам, было видно уже при обсуждении манифеста. В его ближайшем окружении давно перестали проводить какую-либо иную политику, кроме чисто династической. Империя трещала по всем швам. Одна Венгрия в середине октября, по крайней мере для поверхностного взгляда, являла собой картину некой сплоченности. При этом все были убеждены, что если какая-то корона и может быть спасена для Габсбургов, то только корона Святого Стефана. Даже от фон Штрауссенбурга можно было услышать, что Венгрия осталась единственным надежным убежищем династии.

Поэтому император Карл I и соглашался на все, чего от него требовали венгры. И в первую очередь это касалось вопроса немедленного создания независимой Венгерской национальной армии, призванной прежде всего защищать целостность Венгрии. Причем то, что под этим подразумевалось, венгерские политики умалчивали не слишком долго. Вскоре Михай Каройи кинул грозный клич, и все, в том числе Векерле и Тиса, принялись твердить как заклинание: «Венгерские войска должны вернуться из Италии. Их задачей является только защита границы королевства».

В результате первый сокрушительный удар по войскам нашего союзника в Италии нанес не столько манифест, содержание которого многие командиры до личного состава просто не довели, а также предательство солдат из числа славян, сколько мадьяры, внезапно начавшие следовать в фарватере политики Каройи.

Уже 20 октября в долине Вальсугане в тылу группы армий «Бороевич» произошел первый бунт в венгерских частях. Поэтому эрцгерцог Йозеф, которого император произвел в фельдмаршалы и назначил главнокомандующим «венгерской» армией, был вынужден отложить свой отъезд из Больцано и поспешить к мятежным полкам, чтобы призвать их к выполнению воинского долга. Однако ему не дали даже к ним приблизиться, забросав подъезды к солдатам ручными гранатами. Тогда армейское Главное командование отдало распоряжение перебросить все не очень нужные на Итальянском фронте венгерские дивизии в район Нижнего Дуная.

В те бурные дни не особенно удачной идеей явилась организация визита императора в Будапешт. Но эту поездку планировали давно, и, как мне стало известно из достоверных источников, она была связана с бюджетным вопросом. Дело заключалось в том, что имперский цивильный лист[108]из-за растущей дороговизны в последнем году перестал соответствовать необходимым расходам. К тому же заработная плата придворных чиновников и служащих стала значительно отставать от размера оплаты труда государственных служащих. По этой причине уже с лета велись переговоры об увеличении упомянутого выше цивильного листа.

Министр-президент Цислейтании Эрнст Зайдлер фон Фойхтенегг и его преемник Макс Гусарек фон Гейнлейн считали, что в Австрии этот вопрос не встретит особых трудностей. Премьер-министр Королевства Венгрия Шандор Векерле тоже надеялся склонить палату депутатов к положительному его решению, но все же посоветовал кайзеру сначала приехать на некоторое время в Будапешт. Поэтому с середины сентября локомотив, который должен был доставить монарха в Венгрию, был, так сказать, на парах. Однако развитие событий сделало возможным осуществление плана поездки только в районе 20 октября.

В германоговорящей Австрии к поездке императора отнеслись с очень горькими чувствами, усматривая в ней попытку к бегству. Поэтому было опубликовано официальное сообщение, призванное развеять это неблагоприятное впечатление.

23 октября императорская чета присутствовала на открытии Дебреценского университета, где ее приветствовала ликующая толпа. Причем император с супругой чувствовали себя среди мадьяров как нигде защищенными. Ничто не предвещало ненастья. Однако уже на следующий день, когда императорская семья переехала в Геделле, в венгерском парламенте разразился громкий скандал, являвшийся предвестником грядущей бури. Причем возмутителя этого скандала трудно было не узнать – им стал не кто иной, как Каройи. Одновременно, когда в городе Дебрецен военный оркестр исполнял гимн Австро-Венгрии «Боже, храни императора», а в парламенте шли ожесточенные дебаты, появилась новость о солдатском восстании в городе Фиуме, после которой в коротком споре сторонникам так называемой «партии 48-х» с достойным признания мастерством удалось свергнуть премьер-министра Векерле.

Будапешт превратился в арену массовых народных волнений, в центре которых все более проявлялся Каройи. И уже 25 октября под его руководством был сформирован Венгерский национальный совет, который в мгновение ока узурпировал все властные полномочия. При этом из многих сделанных им заявлений становилось ясно, что «новая» Венгрия намерена идти по пути к миру в одиночку, не заботясь об Австрии и своих союзниках. Причем в роли злого духа здесь выступал Каройи.

Между прочим, еще в начале 1918 года чиновникам было хорошо известно о готовящемся им перевороте. Главное командование также знало об этом, но оказалось не в состоянии приять решительные меры. Не привлекли к ответственности за подобное бездействие и министра национальной обороны Венгрии генерала от инфантерии барона Шандора Шурмая де Узсок. При этом представленные правительству списки заговорщиков включали в себя практически все имена, сыгравшие в Венгрии определенную роль в период с ноября 1918 года по июль 1919 года. И были это имена тех, кого нация будет проклинать во все времена.

Непосредственно перед отбытием в Хофбург, служивший резиденцией Габсбургов, окружение императора стало свидетелем события большого масштаба, когда он в последний час предпринял еще одну попытку направить события в русло упорядоченного развития. Она заключалась в поручении эрцгерцогу Иосифу приложить все усилия и сформировать венгерское правительство во главе с графом Яношем Хадиком[109]. Последнего кайзер считал своим верным вассалом и не случайно при возвращении в Вену пожал ему руку, проговорив: «Я никогда не забуду те услуги, какие вы оказали мне и Отечеству».

Когда утром 27 октября кайзер прибыл в Вену, то одновременно с ним дворовый поезд покинул и Михай Каройи. А 31 октября венгерское агентство новостей сообщило, что «король назначил графа Михая Каройи премьер-министром и предоставил в его распоряжение для наведения порядка в стране всю полноту гражданской и военной власти». В тот же день солдаты из числа сторонников Каройи убили графа Иштвана Тису.

Однако с изложением венгерских событий я несколько поторопился. Ведь тогда в Австрии тоже происходили важные явления. Так, 21 октября в венском здании парламента Нижней Австрии на улице Херренштрассе впервые состоялось заседание Временного национального собрания австрийских немцев. И это явилось знаменательным моментом в немецкой истории, что не требует особых доказательств. В то время, скорее всего, народные представители австрийских немцев – от социал-демократов до христианско-социальных деятелей самой консервативной окраски – все еще оставались верны монархии. Они с неизменным постоянством охотно соглашались вступить в новую государственную общность с национальными государствами, образовывавшимися на месте Австро-Венгрии. Вместе с тем во всех партийных декларациях просматривалось и стремление к объединению германоговорящей Австрии с великой матерью Германией. В те часы глубокого отчаяния эта мысль была единственным утешением для истекавшего кровью, как никакая другая нация в империи, австрийского немецкого народа, поскольку это давало ему надежду на возрождение.

24 октября в годовщину битвы под Карфрайтом и Тольмейном на юго-западе началось последнее крупное сражение. И надо признаться, что командование в отношении него имело серьезные опасения. Ведь в мировой истории редко встречался такой случай, когда крупная армейская группировка подвергалась столь серьезному испытанию огнем. К тому же австро-венгерская армия испытывала неслыханную за последние годы нехватку материальных средств. И хотя после битвы при Пьяве положение с продовольствием несколько улучшилось, все свидетели боев на юго-западе ужасались той картиной, какую представлял собой тогда изможденный физически, плохо одетый и слабо вооруженный австрийский и венгерский солдат даже по сравнению с пленными англичанами, французами и итальянцами.

То, что столь истощенные в физическом отношении войска легче поддаются разрушительным моральным воздействиям, чем сытые и хорошо экипированные, не подлежит сомнению. Тем не менее чувство справедливости требует данное воздействие на австро-венгерские части не преувеличивать.

Моральное давление на полки усиливалось с каждым днем войны, но еще больше увеличилось после битвы при Пьяве. К тому же противник пустил в ход все способы психологического воздействия. Из вражеских окопов с целью подрывной агитации к нашим солдатам соответствующей национальности направлялись легионеры из числа чехов, словаков и южных славян. Отравляли душу австро-венгерских воинов и бесчисленные листовки. Однако решающий удар по боевому духу австро-венгерских, как, впрочем, и немецких, войск был нанесен с тыла.

Постепенный распад империи не мог не оказать серьезного влияния на состояние действующей армии. С каждым часом накапливались признаки того, что разбитый в двенадцати кровопролитных битвах при Изонцо противник не упустит возможности завоевать дешевые лавры у армии, лишенной своего отечества. Конечно, командование не оставляло попыток избавить войска от этого бремени. Насколько я помню, принимались даже меры по вмешательству папы. Ведь среди авторитетных деятелей того времени не было ни одного, кто не боялся бы самого страшного – всеобщего распада армии после первого же удара, полнейшей анархии и наводнения немецкой Австрии полчищами вооруженных грабителей.

Офицеры Генерального штаба направлялись в столицы будущих национальных государств – Прагу, Краков, Любляну и Аграм (Загреб), чтобы доложить там руководству о сложившейся критической военной ситуации и призвать его к сотрудничеству, основанному исключительно на общих интересах. Однако их доклады своему командованию о достигнутых результатах не радовали.

Поэтому 24 октября первых известий о ходе сражения командование ожидало со страхом и трепетом. Первоначально противник атаковал позиции на Плато семи муниципалитетов, а также между реками Брента и Пьяве, и австро-венгерские войска в последний раз вступили в бой.

Первые новости были ободряющими. Так, на плато Азиаго атаки противника удалось отбить с самого начала. В районе же города Азоло и возле горы Монте-Граппа соединения нашего союзника в период между 24 и 27 октября проходили настоящую проверку на прочность. Причем по своему размаху и с учетом всего того, что происходило за линией фронта и в остальном мире, эти бои иначе как впечатляющими назвать невозможно. Однако, когда 27 октября у Витторио-Венето передовым английским частям противника удалось потеснить венгерские войска, форсировать реку Пьяве и осуществить прорыв вглубь их обороны, ситуация кардинально изменилась, что послужило толчком ко сходу лавины настоящего несчастья.

Те дни я провел в Берлине, куда меня вызвали для доклада императору и фон Гинденбургу. Не успел я 28 октября войти в здание Генерального штаба на Мольткештрассе, как меня сразу же огорошили новостью об отставке Людендорфа. Фон Гинденбург пригласил меня в свой кабинет и подробно поведал о том, что произошло. При этом убеленный сединами фельдмаршал выглядел глубоко потрясенным. Он тоже подал прошение об отставке, но император приказал ему оставаться на своем месте.

На следующий день мне было приказано явиться к императору в Потсдам. Мы совершали с ним прогулку по парку Сан-Суси около полутора часов, во время которой он внимательно слушал мой доклад об обстановке в Австро-Венгрии. При этом мне не потребовалось обладать даром предвидения, чтобы сообщить кайзеру о том, что с Дунайской монархией почти покончено.

В свою очередь, его величество поведал, что его со всех сторон призывают отречься от престола, однако он полон решимости этого не делать, так как подобный шаг, по его выражению, привел бы к распаду армии. Отпустил же меня Верховный главнокомандующий с самыми теплыми словами, а уже вечером вернулся в Спа, чтобы больше на землю своей империи не возвращаться. Тогда я видел его в последний раз.

Во время моего пребывания в Берлине в Австрии произошли события чрезвычайной важности – 24 октября подал в отставку министр иностранных дел граф Буриан фон Райец, который, хотя и слыл доктринером, являлся верным другом Германии.

Его сменил сын одного из основателей Центральноевропейского союза граф Юлий Андраши, возложивший на себя миссию закрепления подчинения Австро-Венгрии Антанте. А поскольку он изначально намеревался это сделать, то планировал продемонстрировать данное желание путем официального отказа от союза с Германией.

Не менее симптоматичным, чем назначение Андраши, являлось и занятие 27 октября должности министра-президента Австрии Генрихом Ламмашем. Последний, будучи выдающимся юристом и специалистом по уголовному, государственному и международному праву, в последние годы войны отличался своим пацифизмом и верой в Вильсона. И в этом плане, в частности, характерным был его нашумевший спор в палате господ в начале 1918 года, возникший между ним и принцем Шенбургским, на которого за это император сильно обиделся.

Назначение профессора Ламмаша должно было показать всему миру отход Австрии от «немецкого милитаризма». К тому же то, что Дунайская империя находилась на исходе своих сил, не подлежало никакому сомнению. Ведь от меня даже не скрывали, что Австрия намерена использовать все средства для скорейшего заключения мира и попытаться в последний час спасти то, что еще можно было спасти. И здесь наличествовал настоящий форс-мажор, от воздействия которого уклониться было невозможно.

В сложившихся для венского правительства в то время условиях с точки зрения макиавеллевского[110] или материалистического взгляда на историю даже открытое вероломство еще можно было бы оправдать, если бы оно привело к спасению государства от полной гибели. Однако предательство, совершенное в те дни Андраши в отношении союзника, оправданию не подлежит, поскольку оно само по себе для любого политически мыслящего человека означало полный провал. Оно не могло принести ни малейшей пользы, но зато, как и следовало предвидеть, нанесло неисчислимый вред.

Утром 27 октября в воскресенье мне из Бадена позвонил майор Флек и сообщил, что на Балльплац готовится нота Вильсону, в которой будет объявлено, что Дунайская монархия отделяется от Германии во всех отношениях. Данную информацию моему помощнику предоставил майор австровенгерского Генерального штаба фон Глайзе, чья исключительно точная оценка внутриполитических условий в его родной стране не раз сослужила для меня блестящую службу. Как убежденный сторонник союза с Германией, он не видел другого выхода предотвратить надвигающуюся беду, кроме как уведомить обо всем немецкую военную миссию. И здесь следует подчеркнуть, что его всестороннее доверительное сотрудничество со мной и майором Флеком еще раз доказало свою эффективность.

Флек немедленно передал сообщение майора фон Глайзе немецкому послу в Вене. Я же лично направился в министерство иностранных дел в Берлине, которое дало послу соответствующие инструкции. Тогда граф фон Ведель отправился к Андраши, где получил обнадеживающую информацию о том, что в запланированной ноте не содержится ничего, что могло бы затронуть интересы Германии. Более того, ему представили проект готовящейся ноты, которая в том варианте хотя и представляла собой самостоятельный шаг к миру, но разрыв с Германией не предусматривала[111].

В свою очередь, и Флек пошел к начальнику Генерального штаба. Фон Штрауссенбург заявил, что вообще ничего не знает о ноте Вильсону. На просьбу же использовать все свое влияние, чтобы не допустить отхода от Германии, он довольно резко ответил, что Австрию не стоит путать с Болгарией, поскольку в Вене на троне сидит не король Фердинанд. В остальном фон Штрауссенбург выразил свою безоговорочную поддержку и заверил, что на подписание сепаратного мира лично он не пойдет.

В результате еще вечером 27 октября нам казалось, что майор фон Глайзе со своим сообщением слишком поторопился. Но он оказался прав! Уже утром 28 октября в газетах появились заявления о разрыве союза с Германией. Оказалось, что Андраши кормил германского посла полуправдой, вовсе не собираясь предоставлять ему окончательный вариант упомянутой выше ноты. Что же касалось фон Штраус – сенбурга, то, как следовало из его пояснений мне впоследствии, он узнал о ноте только поздно вечером 27 октября из телефонного разговора с императором, после чего запросил ее точный текст в министерстве иностранных дел. Вот и получилось, что столь опытного в военном деле начальника Генерального штаба просто ловко обвели вокруг пальца.

Тогда фон Штрауссенбург обратился к генералу фон Вальдштеттену и представителю министерства иностранных дел при армейском Главном командовании графу Траут-мансдорфу, заявив о своем несогласии с содержанием ноты, которая, по его мнению, неизбежно вела к разрыву с Германией. Однако эти двое его опасений не разделили, и на этом фон Штрауссенбург успокоился.

Тем не менее ему было за свое столь приподнятое настроение 27 октября и соответствующее поведение по отношению к нам, немецким офицерам, крайне неловко. Поэтому и стал использовать любую возможность, чтобы заверить нас в том, что на содержание ноты оказать какое-либо влияние он не мог. Пользующиеся же дурной славой строки этой ноты звучали: «Венское правительство готово вступить в переговоры о мире, не дожидаясь результатов других переговоров». Причем позднее в австрийских правящих кругах пытались оправдать этот пафос, утверждая, что сепаратные переговоры еще не являются сепаратным миром.

Однако данная концепция не нашла понимания у широкой общественности. Заявление Андраши было ею расценено как открытое предательство союзника, хотя, вероятно, и совершенное в надежде обрести в последнюю минуту милость Вильсона и предотвратить самостоятельный мирный шаг Венгрии. Но подобный расчет оказался неверным. Позорное, чуть ли не сопровождавшееся признанием Америке в любви заверение о прекращении союзнических отношений с Германией ни на час не отсрочило гибель Австрии.

В тот же день, когда была оглашена нота Андраши, чехи отпраздновали свое освобождение, а через два дня их примеру последовали хорваты и словенцы. И провозглашение республики на их землях, точно так же как и в Венгрии, стало вопросом лишь нескольких часов.

Опрометчивый шаг Андраши ускорил и конец династии Габсбургов в ее исконной вотчине – германоговорящей Австрии. Позднее фон Штрауссенбург рассказал мне о том, с каким чрезвычайным волнением вечером 29 октября он воспринял заявление немецко-австрийских депутатов от всех партий, выступивших против разрыва с Германией. Правда, на заседании Национального собрания 30 октября вопрос о форме государства так и остался открытым. Однако перед зданием парламента, где оно проходило, собрались тысячи людей, и в Вене впервые раздался возглас: «Да здравствует Немецко-Австрийская республика!»[112]

Причем тон здесь задавали не социал-демократы, а граждане и студенты немецкой национальности, объединенные своими лидерами. И их гневные возгласы, которые вскоре донеслись до Андраши с площади Балльплац, продемонстрировали весь трагизм создавшейся ситуации. Ведь бесцельный, предательский жест Андраши послужил решающим толчком, приведшим к свержению с трона Габсбургов[113].

Несмотря на лавину новостей, император, видимо, осознавал последствия своей политики лишь частично. Когда в эти дни на аудиенции майор Флек спросил у него, как Австрия намерена себя повести, если Антанта потребует свободного прохода через Тироль в тыл Германии, молодой правитель крайне возмутился и стал отрицать возможность подобного требования, а затем отправил императору Германии телеграмму, преисполненную некоторой трогательной наивностью. В частности, в ней утверждалось, что в этом случае он лично встанет во главе своих немецких полков, чтобы мечом остановить врага. Однако одновременно подчеркивалось, что на воинские части других национальностей рассчитывать больше нельзя.

То же самое император сказал и мне, когда я почти сразу после возвращения из Берлина 2 ноября в последний раз предстал перед ним во дворце Шенбрунн. Кроме того, он попросил меня обратиться к немецкому Верховному командованию, чтобы оно обозначило линию обороны в альпийской зоне в соответствии с условиями перемирия. Я же скрепя сердце выразил большое сомнение в возможности исполнения такого его желания.

Эта просьба была понятна, ведь определение такой линии уже не находилось в компетенции императора и австро-венгерского Главного командования. Армия Австро-Венгрии пребывала в состоянии полного распада. И хотя ряд соединений все же удалось привести в порядок, плохим симптомом являлось то, что даже исконные немецко-австрийские части отказывались возвращаться на фронт.

Военно-морской же флот, поскольку его не желали сдавать итальянцам, передали югославам. Причем сделано это было настолько неудачно, что враждебные Габсбургам газеты стали даже рассыпаться благодарностями в адрес австрийского правящего дома.

Итальянцы были не из тех людей, которые могли бы облегчить положение австрийцев, пойдя им навстречу в вопросе о перемирии. Напротив, хлебнув от души из столь неожиданно преподнесенного им судьбой кубка победы, они ставили возглавляемой генералом фон Вебером комиссии по перемирию всевозможные препоны в продвижении к командованию итальянской армией.

Выдвинутые Италией условия перемирия оказались просто неслыханными и, строго говоря, означали полную капитуляцию Австро-Венгрии. Первый черновик соответствующего документа доставили в Баден в субботу утром 2 ноября, после чего его немедленно передали во дворец Шенбрунн, где после своего возвращения из Будапешта находился император, а также барон фон Штрауссенбург. Однако поскольку выдвинутые итальянцами условия перемирия серьезно затрагивали в первую очередь территорию немецкой Австрии, то император, прежде чем подписывать присланный договор, пожелал выслушать мнение членов Государственного совета. Последние же вовсе не склонны были разделять ответственность с императором и, представ перед монархом, отказались от каких-либо комментариев на том основании, что войну они не начинали и, следовательно, никакого отношения к ней не имеют.

Тогда император вместе с министром-президентом Австрии Генрихом Ламмашем созвал Королевский совет, который, естественно, решил принять предлагавшиеся уcловия договора без каких-либо поправок, поскольку другого выхода просто не было. После этого попытки склонить Государственный совет к такой же рекомендации продолжались до следующего утра. При этом начальник Генерального штаба неоднократно совещался с временным главой Австрии Карлом Зейцем и вождем австрийской социал-демократии Отто Бауэром. Но самым большим, чего удалось добиться, явилось лишь принятие Государственным советом условий перемирия к сведению.

Между тем распад армии продолжался ужасающими темпами, чему особенно способствовало венгерское правительство Каройи.

Военный министр Венгрии полковник Бела Линдер, заявивший, что он больше не хочет видеть солдат, еще утром 2 ноября, минуя Главное командование, отдал приказ командованиям групп армий о немедленном сложении оружия венгерскими полками и возвращении их на родину. При этом фон Штрауссенбург и фон Вальдштеттен тщетно пытались отменить этот приказ, грубо нарушавший права высшего командования. Однако после нескольких ожесточенных споров по телефону желание венгров все же было удовлетворено.

Ужасающее положение войск на фронтах естественно стало причиной того, что высшие командные инстанции начали все настойчивее требовать скорейшего заключения соглашения о перемирии. И в ночь на 3 ноября с одновременным уведомлением главы комиссии по перемирию генерала Вебера войскам был отдан приказ о прекращении боевых действий.

В три часа ночи император собственноручно подписал указ о передаче генерал-полковнику фон Штрауссенбургу полномочий главнокомандующего вооруженными силами и в служебной записке отдал ему приказ подписать договор о перемирии, условия которого угрожали тылу Германии. Сам он, в чем мне прямо признался, решиться на это не отваживался. Однако после недолгого раздумья фон Штрауссенбург, помня о том, что он к тому же является командиром прусского полка, верный своим убеждениям, отказался сделать то, что сам император считал позором. Тогда в интересах поддержания своего авторитета кайзер назначил главнокомандующим армией фельдмаршала Германа Кевесса фон Кевессгаза, все еще находившегося в Сербии. Однако договор о перемирии был подписан еще до того, как тот смог занять свой новый пост.

Вместе с тем всего за несколько часов до фактического вступления в силу перемирия из-за различных случайностей и недоразумений сотни тысяч австрийских и венгерских воинов попали в руки «опьяненного победой» врага. Среди них оказались все тирольские полки, то есть части самых славных традиций, состоявших из имперских егерей и имперских стрелков.

Расформирование вооруженных сил не прошло бесследно и для Главного армейского командования. Так, в городе Бад-Феслау начальника управления тыла внезапно арестовали неожиданно появившиеся члены «солдатского комитета», а несколько сотен офицеров перед ними капитулировали. Управление было распущено, и его ключевые должностные лица переехали в Баден.

Но там дела обстояли не лучше. Комендант ставки генерал фон Пайк, бывший когда-то начальником штаба у эрцгерцога Йозефа Фердинанда, утратил контроль над ситуацией, и бразды правления везде стали захватывать солдатские советы. Вахтенные, ординарцы и денщики начали разбегаться, а солдаты батальона охраны, состоявшего из выходцев из Эгерланда[114], – отчаянно требовать возвращения домой независимо от складывавшихся обстоятельств. Из телефонистов и телеграфистов же вообще осталась лишь совсем небольшая группа верных присяге человек, что в течение нескольких часов привело по большей части к потере телефонной связи, и в рабочем состоянии удавалось сохранять только самые важные линии.

Обеспокоенные своим будущим офицеры, являвшиеся выходцами из новых национальных государств, стали разбегаться по домам, а незадействованные офицеры оперативного управления Генерального штаба – направляться на ключевые железнодорожные узлы для ликвидации образовавшихся на них заторов. Очень неприятную позицию заняло население Бадена – городская община конфисковала запасы офицерской столовой и начала взвешивать каждый грамм при отпуске хлеба его подлинным владельцам. Даже начальник Генерального штаба больше не мог свободно распоряжаться своим автомобилем, поскольку он тоже был конфискован.

В таких условиях и с учетом общей обстановки Главному командованию не оставалось ничего другого, как с десятком референтов перебраться в Вену. Все остальные офицеры были распущены без направления куда-либо.

После обеда 5 ноября по площади Йозефсплац города Баден проследовал специальный кортеж из электротрамваев, который без лишней помпы доставил еще остававшихся в Бадене офицеров Главного командования в Вену. Это был поистине горький час для всех тех, кто стал свидетелем подобного зрелища.

Германская миссия тоже переехала в Вену. Я же в соответствии со своим вторым постом военного атташе продолжил службу в посольстве Германии. При этом один из первых визитов я нанес в новое немецко-австрийское государственное учреждение по военным делам. И я солгал бы, если сказал, что здесь все было осуществлено целенаправленно и планомерно. Наоборот, стремление «демократизировать» и «цивилизовать» данное учреждение предоставило нечестному дилетантизму хорошую возможность развернуться во всю силу.

Первые дни после переезда в Вену принесли с собой еще одну тяжелую душевную боль. Отречение кайзера Вильгельма II, моего короля и господина, поразило меня в самое сердце, но подробнее о своих ощущениях мне говорить не хочется. Скажу лишь, что никак не мог поверить в возможность свержения династии Гогенцоллернов и ликвидации Прусского королевства. Я, как и любой верный присяге офицер, для которого король и прусское отечество стояли превыше всего после Бога, был потрясен до глубины души.

Все мои идеалы рухнули.

В Австрии я пробыл еще девять месяцев, которые в то напряженное время ознаменовались тоже весьма важными событиями. Но все они, по моему мнению, не идут ни в какое сравнение с предшествующими четырьмя чрезвычайно яркими и насыщенными событиями годами напряженной работы.

По просьбе фельдмаршала фон Гинденбурга я сохранил за собой пост представителя германского Верховного командования, а точнее, военного министерства Германии в немецко-австрийском государственном учреждении по военным делам. Затем же мне довелось стать свидетелем провозглашения Немецко-Австрийской республики, а также, естественно без личного участия, отъезда из Вены последнего носителя габсбургской короны императора Карла I. Ведь мои обязанности по отношению к нему прекратились.

Все это побудило меня подать прошение об отставке, поскольку столь мрачные недавние события вызвали у меня глубокую тоску по моей родной Силезии и требовали пожить дома в полном уединении.

6 июля 1919 года я навсегда покинул Вену. Поезд снова повез меня по земле немецкой Австрии, раскинувшейся передо мной в своем непередаваемом летнем великолепии. Он проследовал через Венский лес к Дунаю, а затем через город Санкт-Пельтен. Когда мы подъехали к населенному пункту Мельк, перед нами открылся чудесный вид на залитую полуденным солнцем отвесную скалу, на обращенный к западу старый женский монастырь и окруженную поросшими лесом горами долину Вахау. На фоне же этого великолепия темно-зеленым светом сверкали стены могучих руин замка Вайсенштайн.

Ближе к вечеру в стороне города Пехларн, где некогда действовал увековеченный в саге о Нибелунгах легендарный герой Рюдигер фон Бехеларен, долина Дуная засияла нежной, не поддающейся описанию красотой. И тогда я оказался во власти утешающих и одновременно освобождающих от горьких дум блаженных мыслей о древней, неотчуждаемой немецкой земле.

Много, бесконечно много потерял немецкий народ в результате столь ужасного исхода войны. Великолепие старой империи сменилось руинами и развалинами. И тем не менее в эти годы глубочайшего унижения наша несчастная нация все же приобрела нечто важное: на упомянутой выше земле, такой чудесной в своей благословенной тяге ко всему светлому, такой богатой и гордящейся своими историческими традициями, началась подготовка к воссозданию единой, общей для всех немцев Германии. До сих пор этому мешали происки врагов. Однако недалек тот час, когда желание немцев объединиться исполнится.

Заключение

Моя многолетняя деятельность в качестве полномочного представителя германского Верховного командования при австро-венгерском Главном командовании придает моим воспоминаниям особый смысл и позволяет показать события в Австро-Венгрии более выпукло, чем это могли сделать авторы других немецкие публикаций. И я надеюсь, что мне удалось продемонстрировать происходившие в ней положительные и отрицательные явления в соответствии с подлинными фактами.

Летом 1914 года Дунайская монархия оказалась в затруднительном положении: если бы она пустила решение проблем в вечно неспокойных Балканах на самотек, то перестала бы считаться великой державой. В случае же сохранения своих позиций в отношении великосербских распрей Австро-Венгрия неизбежно столкнулась бы со значительно превосходящей ее Россией. И избежать такой опасности она могла только благодаря удержанию в узде Российской империи Германией. Поэтому, когда берлинское правительство заявило о своей поддержке австрийцев, в Вене посчитали, что руки у нее в отношении Сербии развязаны и она сможет обойтись местным конфликтом. Однако все вышло по-другому – система союзнических договоров начала втягивать в конфликт одно государство за другим, и Сербия фактически превратилась в очаг разгорающегося европейского пожара.

Никто не может упрекнуть Германию в том, что она хоть в чем-то нарушала условия союза с Дунайской монархией. Но за то, что она в полной мере развязала руки своему союзнику в разрешении сербского конфликта, последний отплатил ей черной неблагодарностью. Германию начали обвинять в том, что она провоцировала Австро-Венгрию, фактически осуществляя политическое руководство в те тяжелые июльские дни 1914 года. При этом все публикации с доказательствами обратного не смогли опровергнуть утверждения в «виновности Германии», поскольку правда могла нарушить планы победителей, направленные на наше уничтожение.

При таких обстоятельствах тот факт, что бывший министр иностранных дел нашего союзника граф Оттокар Чернин во введении к своим воспоминаниям «В годы мировой войны» иносказательно и сделанными намеками, по сути, присоединился к утверждениям наших врагов, кажется весьма странным.

Сил Дунайской монархии и ее армии в лучшем случае хватило бы для кампании против Сербии, но для войны против великих европейских держав их было недостаточно. Она оказалась не только недостаточно подготовленной в военном отношении, но и внутренне больной. И на это обстоятельство, как и на то, что мы только постепенно осознавали его пагубные последствия для ведения войны, я пытался указать в нескольких местах данной книги. Я постарался также продемонстрировать и то, что в трудные дни мы видели необходимость оказания помощи Австро-Венгрии.

Однако она, к сожалению, никогда не была склонна к принятию спасительного решения, направленного на то, чтобы восполнить недостающее за счет безоговорочного подчинения более сильной Германии. Даже тогда, когда солдаты на фронте и население в тылу стали постепенно терять способность и, следовательно, волю к сопротивлению, стремление к сохранению прежнего престижа Дунайской империи заставляло австрийское руководство, принимая помощь, не признавать превосходство германского союзника, обошедшего ее по всем параметрам.

Ради спасения своего союзника немцы проливали свою кровь на всех полях сражений. Причем Германии постоянно приходилось помогать ему и в преодолении экономических трудностей. Но тогда это по-настоящему признавали лишь немногие. Признание же того достойного восхищения великого подвига, какой совершили народ и армия Германии для поддержки своего союзника, пришло гораздо позже.

Пока был жив старый император, по крайней мере, идея союза как таковая оставалась незыблемой. Мы были готовы либо вместе выстоять, либо погибнуть. Императору же Карлу I и его людям оставалось только эту готовность сохранять и делать все возможное для победоносного завершения войны, а не ставить стремление к самосохранению выше верности союзу. Однако вместо соблюдения простейших правил исполнения союзнического долга они стали искать собственную выгоду, в результате чего стремление выстоять и добиться победы сменилось на постоянное заигрывание с «миротворцами», что всегда парализует собственные силы и побуждает врага прилагать все новые и новые усилия.

Я употребил термин «заигрывание» намеренно, так как у кайзера Карла I и его склонных к вероломству и коварству безвольных советников между желанием и действием образовалась зияющая пропасть, которую они, сомневаясь в собственной смелости, не могли преодолеть. Когда же обрушившиеся на государство несчастья окончательно лишили их смелости и они упустили ту выгоду, на которую надеялись, то пошли на откровенное предательство.

При этом немецкое население Австрии, как и состоявший из немцев контингент австро-венгерских вооруженных сил, участия во всех этих играх не принимали. Брошенные всеми, сейчас они мужественно претерпевают охватившую их нужду и страдания в ожидании окончательного решения Антантой своей судьбы. И дай бог, чтобы эти немцы среди всех паромных переправ и окружающих их утесов нашли к нам дорогу.

Примечания

1

Фельдмаршал-лейтенант – звание, соответствовавшее генерал-лейтенанту. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.)

2

Переход Ганнибала через Альпы – одно из важнейших событий Второй Пунической войны, которое считается одним из самых примечательных достижений в военном деле времен Античности.

3

Имеется в виду вооруженный конфликт 1919 г. между Венгерской советской республикой и Чехословакией, который завершился занятием чехословацкими войсками Подкарпатской Руси, г. Шалготарьян и предместья Братиславы на правом берегу Дуная. С целью прекращения боевых действий между сторонами 13 июня 1919 г. Антанта выдала ноту, содержавшую линию демаркации между чехословацкими и венгерскими частями. Эта линия, с небольшими изменениями, стала основой чехословацко-венгерской границы, утвержденной мирным договором, подписанным в Большом Трианонском дворце Версаля 4 июня 1920 г.

4

Прусская Силезия – прусская провинция со столицей в городе Бреслау (ныне Вроцлав).

5

Битва на Марне – крупное сражение между войсками Германской империи, с одной стороны, и войсками Великобритании и Франции – с другой, состоявшееся 5—12 сентября 1914 г. на реке Марна и закончившееся поражением германской армии. В результате этого стратегический план немцев, ориентированный на быструю победу на Западном фронте и вывод Франции из войны, был сорван.

6

Имеется в виду начальник австро-венгерского Генерального штаба генерал Франц Конрад фон Гетцендорф.

7

В различных публикациях австро-венгерский начальник полевой железной дороги называется «отцом Горлицкого наступления». Это является явной ошибкой и не исключено, что связано с тем, что я конфиденциально обсудил с ним транспортные возможности еще до того, как вышел приказ Верховного командования. (Примеч. авт.)

8

Имеются в виду с 1-го по 4-й тирольские егерские полки, называвшиеся императорскими и королевскими «императорскими егерями» и бывшие с 1895 г. обычными пехотными полками. Несмотря на земляческое указание «тирольские», личный состав рекрутировался не только из коронной земли Тироль, но и из других частей монархии. С крушением Австро-Венгерской империи в 1918 г. полки были расформированы.

9

Лемберг – ныне город Львов на Украине.

10

36-й (Юнгбунцлауэрский) полк позорно бежал с поля боя, что, по всей видимости, было вызвано прямым предательством и поставило в катастрофическое положение 62-й полк. (Примеч. авт.)

11

Графство Глац – силезское графство, территория которого в настоящее время входит в состав Нижнесилезского воеводства Польши.

12

Золотой Рог – узкий изогнутый залив, впадающий в пролив Босфор в месте его соединения с Мраморным морем.

13

Южнославянское население охватило «глубокое волнение, кульминацией которого стало желание, чтобы австро-венгерские воинские части хорватской и словенской национальностей нашли применение в борьбе против Италии». (Примеч. авт.)

14

Луцкий прорыв – так называли современники фронтовую наступательную операцию Юго-Западного фронта русской армии под командованием генерала А.А. Брусилова во время Первой мировой войны, проведенную с 4 июня по 20 сентября 1916 г., в ходе которой было нанесено тяжелое поражение армиям Австро-Венгрии и Германии и заняты Буковина, а также Южная Галиция. Впоследствии ее стали называть Брусиловским прорывом.

15

Их противоположности проявлялись и внешне. Вот один из примеров: автомашина немецкого начальника Генштаба на бешеной скорости мчалась из его штаб-квартиры в Цешин. Рядом с водителем сидел фон Фалькенхайн с неизменной сигарой во рту. Бросались в глаза его остро очерченное благородное лицо, наполовину скрытое автомобильными очками, и высокая, стройная фигура в защитном пыльнике. Короткий рывок, и машина остановилась. Из нее буквально выпрыгнул фон Фалькенхайн и оживленно поприветствовал ожидавшего его фон Гетцендорфа. Изящная и грациозная, почти по-девичьи нежная фигура начальника австро-венгерского Генерального штаба казалась хрупкой. На его одухотворенном лице с седыми усами нервно подергивались уголки рта и одно веко. Униформа была словно с иголочки, но его серую гимнастерку ордена украшали крайне редко. Даже в более торжественных случаях фон Гетцендорф забывал придать своему мундиру парадный вид. Так они и стояли рядом друг с другом – двое мужчин, чьи решения приводили в движение тысячи людей. При этом один являл собой типичного солдата, в котором еще просматривался задор лейтенантских лет, а другой больше походил на ученого, вкусившего прелесть умственного труда. (Примеч. авт.)

16

Ивангородская крепость – российская крепость XIX в. около польского города Демблин при впадении реки Вепш в Вислу.

17

Дюнабург – ныне город Даугавпилс в Латвии.

18

Solamen miseris – имеется в виду латинское выражение «Solamen miseris socios habuisse malorum», которое означает: «Утешение для несчастных – иметь товарищей по несчастью».

19

Этот прекрасный солнечный день явился первым из тех, что я провел среди наших австро-венгерских братьев по оружию. Поскольку довольно небольшие помещения дворца не позволяли разместить за одним столом сразу триста сотрудников ставки, в дворцовом парке возвели деревянный павильон. Видневшийся оттуда весь покрытый зеленью дворцовый холм радовал глаз, открывая вид на историческую башню. Когда все уселись за праздничный стол, фельдмаршал торжественно произнес здравицу в честь императора. К большому разочарованию австро-венгерских офицеров, наш кайзер с речью выступить отказался, поскольку прибыл на торжество не как монарх, а в качестве полковника своего венгерского полка. (Примеч. авт.)

20

Петр Ганчев был до той поры болгарским военным атташе в Берлине и внес решающий вклад в заключение союзнического договора. (Примеч. авт.)

21

Имеется в виду предпринятое в начале войны наступление Австро-Венгрии на Сербию, которое после первоначальных успехов окончилось отступлением. Операцией командовал генерал Оскар Потиорек. (Примеч. авт.)

22

Санджак – административное образование Османской империи. В данном случае имеется в виду санджак Нови Пазар, носивший до османов название Рашка. Простирался от юго-восточной границы Боснии и Герцеговины к границам с Косово и Албанией.

23

Армия Ориента – полевая армия французских вооруженных сил во время Первой мировой войны, сражавшаяся на Македонском фронте.

24

К. и к., то есть «кайзеровский и королевский» – сокращение, означавшее до 1918 г. «принадлежащий австро-венгерской короне».

25

Банат – историческая область в Центральной Европе, разделенная между Сербией, Румынией и Венгрией.

26

До Первой мировой войны Триент принадлежал Австрии и был одним из главных центров итальянской ирреденты – националистического движения среди итальянцев, которые стремились присоединить к Италии земли с частично итальянским населением, не вошедшие в состав страны при ее объединении в 1871 г. В 1919 г. по Сен-Жерменскому мирному договору передан Италии. В настоящее время – Тренто.

27

Фельдмаршал-лейтенант фон Хефер в начале войны выехал в действующую армию в качестве заместителя начальника Генерального штаба. Однако вскоре выяснилось, что для него нашлась ниша между должностями, занимаемыми фон Гетцендорфом и начальником оперативного управления. Поэтому летом 1915 г. в этом новом качестве, но в прежней должности его перевели в Вену, и формально до 1917 г., то есть до назначения начальником управления в военном министерстве, он продолжал подписывать армейские отчеты. Фон Хефер умер от сердечного приступа еще во время войны. Он во всех отношениях был типичным австрийским офицером и лихим водителем, хотя, будучи одаренным человеком, и обладал необычайным талантом и высочайшим интеллектом, ориентируясь во всех областях общедоступных знаний, в том числе философии, этнографии и др. Это был резкий критик, правда не искавший с особой тщательностью глубоких взаимосвязей между рассматриваемыми предметами. Но при всем при этом фон Хефер не стремился оказывать какое-либо влияние на ведение войны и на атмосферу, царившую в штаб-квартире австро-венгерского Главного армейского командования. (Примеч. авт.)

28

Имеется в виду неудачное наступление русской армии у озера Нарочь, начавшееся 18 марта 1916 г.

29

Балльплац – площадь в Вене, где находилось здание австрийского министерства иностранных дел. Этим словом до Первой мировой войны обозначали само министерство. В настоящее время данный термин вышел из употребления.

30

Мачва – историческая область в Сербии, располагающаяся между горой Цер и реками Сава и Дрина.

31

Цислейтания – название одной из составных частей Австро-Венгерской монархии, то есть земли, непосредственно подконтрольные австрийской имперской, а не венгерской королевской короне.

32

Сен-Жерменский мирный договор был подписан 10 сентября 1919 г. между Францией, Великобританией и США, с одной стороны, и Австрией – с другой. Благодаря этому договору Австро-Венгерская империя распалась, что позволило создать Югославию (Королевство сербов, хорватов и словенцев) и Чехословакию.

33

Имеется в виду высший в Габсбургской монархии военный орден Марии Терезии, учрежденный в 1757 г.

34

Лайбах – город Любляна.

35

Дословно владения на «твердой земле» – материковые территории Венецианской республики на Адриатическом побережье Северо-Восточной Италии.

36

Квестенберг – персонаж произведения Ф. Шиллера «Пикколомини», который в годы Тридцатилетней войны являлся посланным императором членом военного совета.

37

Имеется в виду состоявшая из 1-й и 7-й армий группа армий под командованием фельдмаршала эрцгерцога Карла Франца Иосифа.

38

Энвер-паша или Исмаил Энвер (1881–1922) – военный министр Османской империи во время Первой мировой войны, один из главных организаторов массовой депортации и геноцида армян.

39

Верховным главнокомандующим вооруженными силами являлся император Австро-Венгрии.

40

Добруджа – историческая область на севере Балканского полуострова, располагающаяся на территории современных Румынии и Болгарии.

41

В 1690 г. Габсбурги завладели Трансильванией как частью земель венгерской короны, а после 1711 г. трансильванские князья были заменены имперскими наместниками. После австро-венгерского соглашения 1867 г. о преобразовании Австрийской империи в дуалистическую монархию Австро-Венгрию автономный статус Трансильвании был ликвидирован и ее включили в состав Королевства Венгрии в составе Австро-Венгерской империи. В настоящее время является территорией Румынии.

42

Адрианополь – ныне город Эдирне в северо-западной европейской части Турции, расположенный на реке Мерич (Марица) на границе с Грецией и в 20 км от границы с Болгарией.

43

Германштадт – ныне город Сибиу в Румынии.

44

Кронштадт – ныне город Брашов в Румынии.

45

Терцбург – историческое немецкое название населенного пункта Бран, а также расположенного неподалеку от него замка.

46

Хофбург – зимняя резиденция австрийских Габсбургов и основное местопребывание императорского двора в Вене.

47

Склеп капуцинов – имеется в виду императорский склеп, то есть крипта венской Капуцинеркирхе, где покоятся императоры Священной Римской империи, Австрийской империи и Австро-Венгрии, а также члены их семей из дома Габсбургов.

48

Шенбрунн – дворец и большой парк на юго-западе Вены, являвшиеся летней резиденцией австрийских императоров.

49

Имеется в виду война Пруссии и Италии с Австрийской империей за гегемонию в Германии и контроль над Венецианской областью, предопределившая малогерманский путь объединения Германии и завершившая войны за независимость Италии и объединение ее вокруг Сардинского королевства.

50

Имеется в виду так называемое «великое отступление» русской армии из Галиции, Польши и Литвы летом – осенью 1915 г. по приказу являвшегося в то время Верховным главнокомандующим дяди царя великого князя Николая Николаевича-младшего, пытавшегося в новых условиях воспроизвести тактику «выжженной земли» 1812 г. При этом население местностей, оставляемых русскими войсками, принудительно эвакуировалось в тыл, а все имущество, которое не могло быть вывезено, сжигалось.

51

К р а м а р ж Карел (1860–1937) – лидер Молодой чешской партии, заключенный в тюрьму по обвинению в государственной измене Австро-Венгрии. Позже был освобожден по амнистии и в 1918 г. возглавил Чехословацкий национальный комитет в Праге, который 28 октября провозгласил независимость Чехословакии.

52

А г р а м – ныне столица Хорватии город Загреб.

53

В данном случае проводится аналогия с древним городом, соперничавшим в свое время с самим Римом.

54

Эрцгерцог Фридрих, герцог Тешенский (1856–1936) – член Дома Габсбургов и Верховный главнокомандующий австро-венгерской армией до 2 декабря 1916 г.

55

Его женой была дочь чешского графа из старинного рода Хотеков графиня София Мария Йозефина Альбина Хотек фон Хотков унд Вогнин (1868–1914), являвшаяся фрейлиной супруги герцога Фридриха Тешинского Изабеллы фон Круа. Она привлекла внимание Франца Фердинанда, вероятно, на балу, и на протяжении нескольких лет их связь держалась в тайне. В 1899 г. Франц Фердинанд шокировал австрийский двор, объявив о намерении взять в жены свою 30-летнюю любовницу. Несмотря на энергичное противодействие императора Австро-Венгрии и папы римского, позицию которых разделяли немецкий кайзер, а также император Российской империи, Франц Фердинанд 1 июля 1900 г. в Рейхштадте сочетался браком со своей избранницей. На церемонии никто из Габсбургов не присутствовал. С 1907 г. София стала именоваться светлейшей герцогиней Гогенберг.

56

Мария Йозефа Саксонская (1867–1944) – сестра последнего короля Саксонии Фридриха Августа III, родилась в семье короля Саксонии Георга и его супруги принцессы Марии Анны Брагансы, дочери королевы Португалии Марии II и короля Фернанду II.

57

Мария Антония Аделаида Камила Каролина Эулалиа Леопольдина София Инеш Франциска де Ассис де Паула Микаэла Рафаэла Габриэла Гонзага Грегория Бернардина Бенедикта Андреа (1862–1959) – португальская инфанта, седьмой и последний ребенок короля Португалии Мигеля I и Аделаиды Левенштейн-Вертгейм-Розенбергской.

58

Союз трех императоров – совокупность соглашений между Россией, Германией и Австро-Венгрией, заключенных в 1873, 1881 и 1884 гг.

59

Приведенные между кавычками высказывания взяты из безупречно надежных источников. (Примеч. авт.)

60

Гаус Антон Иоганн (1851–1917) – командующий «императорским и королевским» военно-морским флотом Австро-Венгрии. (Примеч. авт.)

61

Фон Хольцендорф Хеннинг Рудольф Адольф Карл (1853–1919) – немецкий адмирал, известный меморандумом о неограниченной подводной войне против Великобритании, сделанном им в декабре 1916 г.

62

Имеется в виду война 1866 г. между Австрийской империей и Королевством Пруссия за господствующую роль в Германии, приведшая к доминированию последней над германскими государствами, и военный конфликт между империей Наполеона III и германскими государствами во главе с добивавшейся европейской гегемонии Пруссией, закончившийся поражением и крахом Франции, в результате чего Пруссия сумела преобразовать Северогерманский союз в единую Германскую империю.

63

Имеется в виду битва при Танненберге, прошедшая с 26 по 30 августа 1914 г. между российскими и германскими войсками в ходе Восточно-Прусской операции Первой мировой войны. В российской и советской историографии данное сражение известно как «самсоновская операция», «самсоновская катастрофа» и «операция Гинденбурга», окончившаяся поражением русской армии.

64

Корона Святого Стефана или Стефанскроне – общее название в немецкоязычных странах для короны бывшего Венгерского королевства.

65

Карцано – ныне коммуна в ТрентиноАльто-Адидже (Южный Тироль, Италия).

66

Имеется в виду Сен-Жерменский мирный договор, подписанный 10 сентября 1919 г. Францией, Великобританией и США, с одной стороны, и Австрией – с другой. По итогам этого договора Австро-Венгерская империя распалась, а на ее месте были созданы Югославия (Королевство сербов, хорватов и словенцев) и Чехословакия.

67

Во всем Люблинском генерал-губернаторстве для несения военной службы вначале объявилось всего 89 поляков, из которых годными, и то лишь для службы в тыловых частях, были признаны только 59 человек. (Примеч. авт.)

68

Личная уния – объединение двух или более самостоятельных монархических государств в союз с одним главой, который становится, таким образом, главой каждого государства – члена союза.

69

Бальхаусплац – историческая площадь в Вене, которая и сегодня является политическим центром власти в Австрии.

70

Триест – в настоящее время город в Италии. В прошлом – вольный имперский город, являвшийся столицей Австрийского Приморья.

71

К тому времени граф Чернин опубликовал свои «Воспоминания», где признавал, что действовал в отношении германского рейхстага без всяких ограничений и оказал существенное влияние на его июльскую резолюцию. Однако в письме на мое имя свои действия по стимуляции отказа в предоставлении военных кредитов он решительно опровергал. Таким образом, рассказы немецких депутатов либо не соответствовали фактам, либо были основаны на недоразумении. (Примеч. авт.)

72

Карфрайт – австрийское название города Кобарид, также известного как Капоретто.

73

Во время одной из таких поездок на фронт император Карл попал в опасную ситуацию и мог утонуть. Дело заключалось в том, что многочисленные речки Верхней Италии имели особенность полностью пересыхать в сухую погоду, а после осадков в горах чрезвычайно быстро превращаться в бурные потоки. При этом в сухую погоду дороги шли от мощеной набережной прямо поперек русла, делаясь во время непогоды непроходимыми. Офицер, управлявший автомобилем с кайзером и начальником Генерального штаба, этому обстоятельству значения не придал и попытался пересечь казавшуюся столь безобидной речушку под малоговорящим названием Торренте-ди-Торре. Внезапно машина заглохла, и император вместе с пассажирами из нее вышли, решив добраться до берега пешком. К несчастью, автомобиль остановился прямо возле возведенной из булыжников дамбы, где выходил на поверхность ответвлявшийся от основного течения поток воды. Выбравшийся из машины возле основного потока фон Штрауссенбург без труда добрел до берега, а вот телохранитель кайзера, взявший императора на руки, провалился во второй поток и увлек того за собой. Сильное течение мешало кайзеру встать на ноги и стало тащить его. В результате возникла реальная угроза жизни императора. Причем все произошло настолько быстро, что вначале никто и не понял, как кайзер оказался в воде в беспомощном состоянии. Затем стоявшие рядом люди бросились за ним, но схватить его им не удавалось. Находившиеся же на берегу тоже помочь не могли, так как имевшиеся под рукой слеги и доски до середины потока не доставали. К счастью, императора выбросило в торчавший над водой кустарник, и он смог, зацепившись за него, дождаться, пока ему с берега не протянут слегу. С ее помощью кайзер выбрался на твердую почву и таким образом спасся. И хотя происшествие осталось без серьезных для здоровья императора последствий, оно ясно показало, как легкомыслие может создать для кайзера опасную ситуацию. Тем не менее столь же легкомысленной была и поездка императора на торпедном катере из Монфальконе в Триест, поскольку заказ катера, сделанный по радиосвязи, наверняка стал итальянцам известным. (Примеч. авт.)

74

В дореволюционной России Рождество праздновалось 25 декабря.

75

В своих воспоминаниях Чернин прямо указал: «Афиширование предательства без его реального осуществления я никогда не считал мудрой политикой». (Примеч. авт.)

76

Четверной союз – название блока Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии в годы Первой мировой войны, сложившегося после присоединения Турции в 1914 г. и Болгарии в 1915 г. к австро-германскому блоку.

77

Кюльман Рихард (1873–1948) – немецкий дипломат, занимавший с августа 1917 г. до июля 1918 г. пост министра иностранных дел Германии и подписавший от ее имени мирный договор с Россией в Брест-Литовске.

78

Рада была изгнана большевистскими войсками. (Примеч. авт.)

79

Ландвер – категория военнообязанных запаса 2-й очереди и второочередные войсковые формирования в Пруссии, Германии, Австро-Венгрии и Швейцарии в XIX – начале XX в.

80

Бош – презрительное прозвище немцев во Франции.

81

В своей книге «В годы мировой войны» граф Чернин отметил, что «только исходя из интересов Болгарии и Турции… мы были вынуждены подойти к судьбе Румынии более решительно, чем могли это сделать в ином случае». (Примеч. авт.)

82

Эпигонами обычно называют не имеющих собственных идей и стиля бездарных подражателей, слепо копирующих уже кем-то созданное.

83

Имеется в виду «Партия независимости 1848», образованная в 1868 г. группой оппозиционных депутатов венгерского парламента, отвергавших австро-венгерское соглашение 1867 г. и преобразование Австрийской империи в дуалистическую Австро-Венгерскую монархию и требовавших восстановления венгерской конституции 1848 г. (отсюда и первоначальное название – «Партия 1848 г.»).

84

Имеется в виду религиозный деятель Реформации в Германии Мартин Лютер (1483–1546), выступивший в 1517 г. в Виттенберге с 95 тезисами против индульгенций и отвержением основных догматов католицизма. Является основателем лютеранства.

85

Клемансо Жорж Бенжамен (1841–1929) – французский политический и государственный деятель, журналист, премьер-министр Франции, который за свой жесткий характер и непримиримость к политическим противникам получил прозвище Тигр.

86

Как мне позже стало известно, назначение Буриана произошло весьма странным образом, что вообще было свойственно императору с его абсолютистским мышлением. Во время своего пребывания в Будапеште кайзер долго совещался с Тисой, в результате чего все стали считать, что последний будет назначен министром иностранных дел. Сам Тиса тоже придерживался этого мнения и во время прогулочной поездки в Теделле намекнул на свою готовность принять этот пост при определенных условиях. Но когда он из Теделле вернулся, на аудиенцию к императору из Вены внезапно прибыл граф Буриан. Причем никто понятия не имел, кто его вызвал. Из зала приемов же он вышел уже в качестве министра иностранных дел. При этом в монархии, состоявшей из двух частей, вопросы были заданы только венгерскому правительству, что вызвало большое недовольство в Австрии. (Примеч. авт.)

87

Эта должность также являлась отражением чрезвычайно сложных условий, в которых жила монархия из-за особых устремлений и эгоизма Венгрии. Все попытки создать столь необходимый пост единого для всех частей Австро-Венгрии и наделенного всей полнотой соответствующих полномочий министра продовольствия разбивались о «государственно-правовую позицию» венгров. Поэтому удалось образовать только Объединенное продовольственное управление, представлявшее собой комитет в составе представителей правительств Венгрии и Австрии, но не имевшее права голоса ни по одну сторону реки Лайта, разделявшую эти части империи. В результате по меркам четвертого года войны Венгрия жила в полном достатке, а Австрия голодала. (Примеч. авт.)

88

Мартерер наряду с его величеством, августейшими дамами и духовенством из их окружения явился инициатором отставки фон Гетцендорфа. Причем в оправдание такого поступка он заявил о своем нежелании служить рядом с фельдмаршалом, который испытывал столь малое благоговение перед королевскими тронами. (Примеч. авт.)

89

Демонстрация – военная хитрость, целью которой является отвлечение сил и внимания противника от направления главного удара путем имитации наступления на второстепенном направлении.

90

Битва при Кустоце – название двух сражений, произошедших на севере Италии близ Вероны между армиями Австрийской империи и Королевства Сардиния, а затем Королевства Италия. Обе битвы (25 июля 1848 г. и 24 июня 1866 г.) происходили в рамках процесса объединения Италии и завершились победой австрийцев.

91

Плато семи муниципалитетов также называется плато Азиаго.

92

Фон Лорр в течение трех лет являлся флигель-адъютантом фельдмаршала эрцгерцога Фридриха, и я высоко ценил его превосходные офицерские качества. (Примеч. авт.)

93

Мне было очень неприятно, когда весной 1919 г. уважаемого мною фельдмаршала унизили появлением книги К.Ф. Новака «Путь к катастрофе». С тех пор я с фельдмаршалом лично не общался, но не перестаю надеяться, что он прояснит свое отношение к этому творению лучше, чем это было сделано в том представленном в книге злополучном и неизвестно как опубликованном письме. (Примеч. авт.)

94

Позднее, говоря о своем уходе с поста начальника Генерального штаба, фон Гетцендорф, улыбаясь, не раз повторял, что он прекрасно понимает, почему император больше не захотел с ним рядом находиться. «Это похоже на то, как если бы хозяйская дочь решила обзавестись семьей. В этом случае она тоже не пожелала бы брать с собой гувернантку из родительского дома!» (Примеч. авт.)

95

Я тогда неоднократно отмечал это в своих донесениях и указывал, что Германия не должна удовлетворяться замечанием, что чешский вопрос является внутренним делом Дунайской монархии и других не касается. Мною прямо подчеркивалось, что позиция чехов перестала быть внутренним делом Австрии. (Примеч. авт.)

96

В Бадене располагалось место отдыха генерала. (Примеч. авт.)

97

Имеется в виду его выступление в рейхстаге в июне 1918 г., в котором он осторожно засомневался в военной победе Германии и предложил начать переговоры с Великобританией.

98

Христиания – ныне столица Норвегии город Осло.

99

В 1916–1918 гг. ввиду того, что Бухарест был оккупирован австрийскими войсками, в Яссах находилось правительство Румынии, поддерживавшее союзные отношения с Антантой.

100

Император, как и граф фон Райец, был глубоко убежден в том, что дело обязательно выгорит. (Примеч. авт.)

101

Лансинг Роберт – американский юрист и государственный деятель, занимавший пост государственного секретаря США в 1915–1920 гг.

102

По настоянию австро-венгерского парламента с 1908 г. в войсках стали применять отпуска на время уборки хлеба (сбора винограда) на родине солдат.

103

Эти войска состояли из 11-й немецкой армии под командованием генерала Куно фон Штойбена и австро-венгерской армейской группы генерал-полковника барона Карла фон Пфлянцер-Бальтина. (Примеч. авт.)

104

4 октября в Софии царь Фердинанд I отрекся от престола в пользу очень популярного в стране своего сына Бориса. Сначала он отправился в свое имение Эбенталь в Нижней Австрии. Кайзер же Карл I попросил меня добиться у германского императора, чтобы бывшему царю разрешили остаться в Кобурге, исконной земле его семьи. В то столь критическое время ему хотелось избежать встречи со своим свояком, но это было едва ли возможно, если бы он остался в Австрии. «Я не хочу, – заявил император, – вызвать недоверие Германии». Мое вмешательство увенчалось успехом, и уже через несколько дней царь Фердинанд I смог покинуть пределы Дунайской монархии. (Примеч. авт.)

105

Четырнадцать пунктов – проект мирного договора, разработанный президентом США Вудро Вильсоном и представленный конгрессу 8 января 1918 г. Включал в себя сокращение вооружений, вывод немецких частей из России и Бельгии, провозглашение независимости Польши и создание «общего объединения наций» (получившего название Лига Наций). Неохотно одобренная союзниками США, эта программа частично легла в основу Версальского мирного договора. 14 пунктов Вильсона являлись альтернативой разработанному В.И. Лениным Декрету о мире, который был куда менее приемлемым для западных держав.

106

Мне не хочется, чтобы меня неправильно поняли в том, что касается моих суждений о Тисе. Тиса, безусловно, был самой сильной политической фигурой Дунайской монархии в годы мировой войны. Он неоднократно демонстрировал свои героические качества, и не в последнюю очередь тогда, когда смотрел в глаза своим убийцам. Он был тем, кого называют хорошим политиком, поскольку в полной мере овладел этим ремеслом и проявил себя блестящим оратором. Однако в том, что в Австрии называли глобальной политикой, он ничем не отличался от других графов и баронов, в руках которых тогда, как и в незапамятные времена, находилась судьба венгерских крестьян. Он проводил чисто венгерскую местническую политику и оценивал мировое развитие прежде всего с точки зрения того, как мадьярам сохранить свою гегемонию в Венгрии и свое положение в монархии. В результате он стал одним из могильщиков империи Габсбургов, в чем, к сожалению, нет никаких сомнений. (Примеч. авт.)

107

До крушения империи Далмация на самом деле являлась частью Австрии. Однако, согласно венгерскому государственному праву, это владение принадлежало ей незаконно, поскольку Далмация в незапамятные времена принадлежала венгерской короне. Хорватский сейм по-прежнему назывался хорватско-словенско-далматинским сеймом, а Босния и Герцеговина с 1908 г. существовали как два государства монархии в качестве «имперских». Однако Венгрия, поскольку венгерский король в своем титуле, помимо прочего, имел достоинство короля Рамы (название относится к реке Рама, небольшому притоку Неретвы. Государства же под названием Рама никогда не существовало, а титул короля Рамы стал частью королевского титула венгерских монархов из-за какого-то недоразумения), также претендовала на эти территории. Кстати, венгерский правитель носил титул и короля Болгарии точно так же, как короля Рамы. Интересно, что болгарский царь Фердинанд I на церемонии коронации венгерского короля имел удовольствие лицезреть среди знамен, которые несли перед носителем короны Святого Стефана, и знамя своего царства. (Примеч. авт.)

108

Цивильный лист – та часть государственного бюджета в монархиях, которая предоставляется в личное распоряжение монарха для удовлетворения его личных потребностей и потребностей его дома.

109

Хадик Янош Келемен Бела, граф фон Футак (1863–1933) – венгерский политик, бывший премьер-министром Венгрии на протяжении трех дней начиная с 29 октября 1918 г.

110

Макиавеллизм – термин в политологии, обозначающий государственную политику, основанную на культе грубой силы.

111

Позднее граф Андраши сам признался, что хотел скрыть свои намерения от посла графа Веделя, поскольку опасался, что тот немедленно использует свое влияние для организации энергичных протестов. (Примеч. авт.)

112

Немецко-Австрийская республика – название, сохранявшееся до подписания Сен-Жерменского мирного договора в 1919 г.

113

Я не намерен утверждать, что этот трон без ноты Андраши смог бы пережить те грозные годы. Но поступок Андраши способствовал утрате веры в династию в сердцах широких слоев населения. (Примеч. авт.)

114

Эгерланд – исторический регион на крайнем западе Богемии, расположенный на территории современной Чехии недалеко от границы с Германией.

Content

Август фон Крамон
Четыре года в австро-венгерском Генштабе. Воспоминания полномочного представителя германского Верховного командования о боевых операциях и закулисных соглашениях. 1914—1918

Предисловие

Введение

Сражение в Карпатах Январь – март 1915 года

Горлицко-Тарнувская операция Апрель – июнь 1915 года

Продолжение наступления на Россию Июль – август 1915 года

Австро-венгерская наступательная операция на Луцк и Ровно Август – ноябрь 1915 года

Сербия Сентябрь 1915 года – апрель 1916 года

Азиаго – Луцк Апрель – июнь 1916 года

Борьба вокруг должности главнокомандующего Лето 1916 года

Румыния Август – декабрь 1916 года

Смерть императора Франца Иосифа 21 ноября 1916 года

Император Карл I

Отставка фон Гетцендорфа Февраль 1917 года

Новые люди и амнистия

Крушение России Осень 1917 года

Польский вопрос

Прорыв итальянской обороны возле Тольмейна Октябрь 1917 года

Брест-Литовск и другие дипломатические переговоры Зима 1917/18 года

Письмо Сикста Бурбон-Пармского и другие кризисы Апрель – май 1918 года

Битва при Пьяве Июнь 1918 года

Катастрофа Осень 1918 года

Заключение

Примечания