Владислав Станислав Реймонт

Бунт

© Ян Мержва, перевод, 2024

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2024

© Издательство Ивана Лимбаха, 2024

Часть первая

I

– Сейчас мы с тобой поквитаемся, псина! – торжествующе закричала кухарка и, загнав Рекса в угол, принялась бить его кочергой, ожесточенно повторяя после каждого удара: – Это тебе за жаркое! Это за вчерашнюю колбасу! Это за индюшек! – Пес извивался и, умоляюще скуля, лизал ей ноги. – А это тебе за такс, чтобы помнил, хам такой, что нельзя трогать барских собачек. И еще, чтоб тебя уже черти побрали!

И ударила его по голове так сильно, что пес взвыл, ощерившись, бросился на нее, сбил с ног и выскочил из кухни. Она выбежала за ним следом, истошно выкрикивая проклятия.

Но Рекс уже исчез в ближайших зарослях сирени и акации и, несмотря на жестокие побои, едва дыша, из последних сил полз куда подальше, в безопасное место. Вдруг со стороны кухни вновь раздались крики.

Кухарка безжалостно била Немого, держа парня за патлы.

– Ты, мерзкий ублюдок! Хуже того паршивого пса. Я из тебя кишки повыпущу, подлый вор. Я по доброте своей тебе жрать даю, а ты еще и воруешь!

Она голосила изо всех сил, а парень вовсю вопил, тщетно стараясь вырваться из ее железных когтей, – от такого гвалта растревожился весь усадебный двор. Собаки принялись выть и рваться с цепей. Раскудахтались испуганные обитатели курятников. Цесарки с визгом попрятались по крышам, а голуби укрылись на растущих у колодца деревьях. Возбужденные индюки, распустив воротники и хвосты, раскулдыкались, угрожающе переступая с ноги на ногу. С крыльца прилетели павлины и, расправив радугу своих перьев, залились надменными голосами. Из покоев прибежала сама барыня, барчук с ружьишком, барышни с куклами в руках и две по-змеиному извивающиеся рыжие таксы.

В конце концов кухарка отпустила Немого, разразившись слезами и причитаниями.

Тот прыгнул в заросли и как колода свалился рядом с Рексом.

Оба они лежали без сил и почти без сознания – одинаково побитые и одинаково несчастные.

Солнце пригревало, теплый ветер насквозь продувал кустарники, а шелест листвы и жужжание насекомых были настолько сладкими и упоительными, что оба заснули. И оба еще сквозь сон будто бы сетовали на свои беды, тихо и жалобно всхлипывая и поскуливая. Беззвучно подобрался к ним огромный черный кот, давний друг Рекса. Он обнюхал пса, прижался к нему и сочувственно замурчал. Чуть погодя на нижние ветви акации уселись несколько ворон, которые тут же принялись просверливаться через густые заросли и, точа клювы, все смелее опускались ниже и ниже.

– Я еще не подох… – проворчал Рекс, подняв на них полные ненависти глаза и, облизав окровавленное и заплаканное лицо Немого, легким толчком разбудил его.

– Идем отсюда, здесь нас увидят, – заикаясь, пролепетал парень. Они прекрасно понимали друг друга.

– Подожду до вечера! Они готовы меня добить, а я больше не выдержу.

– Ну она тебя и попотчевала! – Немой пожалел друга и пучком травы вытер его бока и гноящиеся глаза. Рекс с благодарностью постанывал.

– Прогони этих мерзких носачей, – проворчал он коту. – Эти падальщики хуже людей.

– Давай я отведу тебя в хлев, я знаю хорошее место там под яслями, – предложил Немой.

– Скоро полдень, и эти визгуны-овчарки могут меня схватить, а сил у меня нет. Пить хочу… пить…

– Пойду посмотрю, нет ли кого у воды, – заботливо сказал кот.

– Лежите, воды я принесу.

И принеся в каком-то черепке немного воды, Немой стал подсовывать ее под нос другу.

– А голубков-то ты у меня утащил, – обернулся он к коту.

– Кузнецкий Ендрек их утащил! Свинья видела, у нее спроси. Это сущий разбойник, он и воробьев из-под аистового гнезда стащил! Даже сорок не пожалел, а старая трещотка на меня за это так набросилась, что я едва ноги унес. Настоящий вор, он теперь еще к соловьиным гнездам присматривается. Попугай уже накричал на него.

– А ты не крутись около попугая! – предостерегающе проворчал Рекс.

– Кузнецкий Ендрек! Ну погоди, негодник! Загоню гусей и, может, принесу тебе что с обеда. Подожди меня! – И Немой засвистел в два пальца так пронзительно, что испуганные вороны удрали в парк.

Кот тоже вылез, осторожно пробираясь окольными путями в сторону кухни.

Как раз прозвонили полдень, и усадебный двор начал наполняться шумом животных и человеческих голосов, грохотом повозок и тяжелой поступью гонимых стад. Заскрипели колодезные журавли. Свиньи нетерпеливо завизжали в своих свинарниках. Ласточки расщебетались на минуту и тут же умолкли, а затем все голоса как будто сгорели в солнечном огне и рассыпались в томной тишине жаркого полдня.

Рекс, зализывая рану, оставался начеку, водил ушами, иногда поднимал голову, время от времени потягивал ноздрями воздух, а порой, тихонько постанывая, начинал дремать.

Солнце играло свой полуденный гимн: горячий воздух дрожал музыкой пламени, так что все голоса природы – а было их бесконечное множество – слились в золотую симфонию света. Все вокруг обернулось звуком, цветом и вместе с тем обрело какие-то призрачные очертания. Демон зноя, полудница с ястребом на голове проплывала над землей, и чего касались ее золотистые одежды – то высыхало в прах, а куда падал ее желтый, как цветы цикуты, взгляд, там смерть собирала богатый урожай: птица вдруг сваливалась с ветки, увядали деревья, насекомые падали замертво, и даже ручейки ослабевали в этом зное. Даже Рекс задрожал и, свернувшись калачиком, прижал голову к влажной земле и прохладным травам. Полудница проплыла мимо, а за ней простирались тревожные крики ястреба и тянулись печальные морщины теней, перепахавших солнечное сияние.

А лежащим в болезненной дреме псом овладели воспоминания. В его несчастном положении утешение приносили лишь отблески ушедших времен. Тех времен, когда он жил в усадьбе как неразлучный друг всем и каждому. Когда разлеживал на коврах, любимый и балуемый всеми домашними. По приказу хозяина он и родного брата, такого же пса, мог убить, а мог и человека задрать. Он на волка ходил в одиночку. Один мог погнать кабанов на болотах. От его громового голоса все дрожало на дворе, в парке и на полях. Даже быки удирали, опасаясь его клыков. И как это случилось? Как случилось, что он стал бесхозным и нищим? И живет в презрении, нужде, всеми покинутый, вынужденный воровать жалкие объедки? Он не мог этого понять. Обида будто железными когтями терзала его внутренности, так что он неожиданно поднялся, весь сжался и отчаянно завыл. Он был огромным, палевым, похожим на льва и, несмотря на впавшие бока и раны на спине, все еще грозным и могучим. Пес повел налитыми кровью глазами, оскалился и, не обращая внимания на боль, смело двинулся к усадьбе, под высокую колоннаду, готовый к любой схватке, лишь бы продраться к хозяину и пожаловаться ему. Но здесь было пусто, и двери в сени были настежь открыты. Он смело вошел внутрь дома, на минуту заколебался, потянул носом и пошел через анфиладу комнат. Он проходил их одну за другой, в каждой останавливался и принюхивался, осматривался по сторонам. Рекс плелся все медленнее, будто под тяжестью воспоминаний. Тысячи витающих здесь запахов воскрешали в нем память давно ушедших дней. Какие-то затихающие звуки, какие-то мертвеющие дуновения, какие-то призрачные людские отражения бродили по огромным мрачным комнатам. Каждая вещь рассказывала ему свою длинную историю, он вновь чувствовал и знал, что здесь происходило. В одной из комнат засверкало развешанное по стенам оружие. Пес подобрался к нему и тут, среди затхлого пороха и доспехов, почуял запах своего хозяина. Память выбрасывала из темных нор образы, которые становились все живее. Рекс растянулся перед остывшим камином на пушистой белой медвежьей шкуре. Он почувствовал тепло огня и ласкающую руку хозяина на спине, завыл от удовольствия и причмокнул языком, чтобы лизнуть ее, – вокруг никого не было; за окном чирикали птицы, играло солнце и шумели деревья. Пес побежал в соседнюю залу, мрачную и пустую, где за прикрытыми ставнями жужжали мухи. Огромные зеркала здесь были затянуты крепом. Воздух был пропитан затхлостью и чем-то таким, что напоминало ему запахи, доносящиеся по праздникам из распахнутых церковных дверей. Пес обследовал центр залы и тревожно сжался: повеяло каким-то трупным духом. Он не мог ничего понять. Рекс задрожал и с беспокойством начал водить взглядом по стенам, с которых неподвижными глазами на него смотрели какие-то крупные фигуры. Пес прижался к полу: их взгляды показались ему настолько суровыми, что его объял страх. Он начал выбираться боком, вдоль стены, когда вдруг увидел своего хозяина – тот сидел между окон с большой собачьей мордой на коленях. Пес ревниво заворчал, но, подползя поближе, принялся тихо скулить и бить хвостом. Хозяин не шелохнулся, не позвал его.

Рекс отпрянул, будто опасаясь удара, но через минуту вновь припал к его ногам и, впиваясь в него полными слез глазами, срывающимся воем рассказывал о всех своих бедах и горестях.

Сероватая тень как будто отделилась от портрета – дрожащий в своей бесформенности, текучий и колеблющийся силуэт плыл к нему, и тут Рекса охватила внезапная тревога: он выгнул спину и, клацая клыками, стал отступать, издавая вой дикого ужаса. Он долго пытался отдышаться в соседней комнате, не смея шелохнуться, будто омертвев от страха и неодолимого желания еще раз увидеть хозяина. И все же он не отважился заглянуть в залу, только, потянув носом, поджал под себя хвост и пробрался в маленькие комнатки, залитые солнцем. И здесь было пусто.

Сквозь открытые окна вливались мелодии парка и света. Пес уткнулся носом в разбросанные игрушки, ласково что-то полизал и, насытившись любимыми запахами, пошел на большую террасу, прикрытую шатром цветущих роз и вьюнков.

Здесь лежала сладостная тень, пронизанная обрывками солнца, а в углах, в кожаных вечных креслах – приятный успокаивающий холод.

Сноп бьющей воды сверкал и искрился перед террасой.

– Рекс! Рекс! – радостно закричал попугай на золотом обруче.

– Я искал тебя! – проворчал пес, устраиваясь в кресле, как раньше. С незапамятных времен они были большими друзьями. Попугай спикировал на подлокотник и, хлопая крыльями, начал засыпать пса всевозможными новостями. Прежде чем тот успел рассказать о своем горе, на террасу с лаем вбежали таксы, а за ними – барыня, барчук с ружьишком и целая толпа.

– Беги! Беги! – с тревогой воскликнул попугай.

Но было уже поздно. Разгневанная барыня настигла его и завизжала:

– Пшел вон! Прочь отсюда, дрянь! Мерзкая шавка! Прочь!

Пес тут же почувствовал, как таксы вцепились клыками в его лапы, а на спину ему обрушились болезненные и тяжелые удары.

Ожесточенный нанесенным оскорблением и болью, он подмял под себя собачонок и безжалостно задал им трепу, уже не обращая внимания на крики, струи воды и град ударов.

– Беги! Беги! Рекс! Рекс! – неустанно заливался попугай.

В конце концов пес отбился от атакующей ватаги и львиным прыжком вырвался на газон перед террасой, но, прежде чем он успел добежать до зарослей, прозвучал выстрел, и будто горсть острого щебня врезалась в его левый бок. От жесткого удара пес зарылся мордой в траву, но, собрав остатки сил, бросился под маленькие елочки, как вдруг прогремел второй выстрел. Посыпались мелкие веточки, будто мертвые зеленые слезы пролились на него. Не дожидаясь продолжения, Рекс прополз через парк на двор, к сараям, и, протиснувшись в конуру, рухнул оземь, одурев от боли. Старый пес Кручек уступил ему подстилку и, срываясь с цепи, завыл, будто зовя на помощь.

– Бешеные волки, а не люди! – причитал Немой, который, узнав от сорок, что случилось, прибежал спасать друга. Парень облил Рекса водой и подал ему молока.

– Пей, брат! Я для тебя корову подоил, – просил он, осторожно ощупывая песьи бока.

– В усадьбе меня побили, в усадьбе! – скулил тот жалобно, дрожа от холода и боли.

Парень запеленал его мешками, как ребенка, приласкал и пригрозил Кручеку:

– Только попробуй его обидеть – забью тебя как собаку! – и побежал к своим гусям.

Тянулись тяжелые дни, когда Рекс находился между жизнью и смертью: жгли его раны, жгло его безжалостное солнце, докучали мухи, и убивало чувство одиночества.

Лишь ночь приносила ему долгожданную прохладу и облегчение. Немой прибегал с водой и едой, часами оплакивая их общую долю. Парень разузнал, что Рекса ищут, чтобы убить, а его самого хотят выгнать со двора.

– Сигану в пруд и все, что мне! – решил Немой. – Но мне тебя жалко, сиротина! Придется тебе бежать отсюда! И что тогда? – горевал он.

– Пусть я только выздоровею! – стенал пес, облизывая его с благодарностью.

– Мы его не выдадим! – грозно ворчал Кручек, деливший с Рексом не только подстилку, но и каждую полученную миску еды и дичь, пойманную в свободные ночи.

И весь двор сговорился держать его втайне от людей.

Ведь Немой пообещал, что каждому, хоть бы и верховым жеребцам, ноги переломает, если они выдадут Рекса. Так что тот потихоньку зализывал свои раны в спокойствии, окруженный всеобщим расположением. Даже визгуны-овчарки позабыли о старых драках за сук и украдкой навещали его. Каждое утро стада, выходя на пастбище, приветствовали его своим ревом. Иногда в полдень, возвращаясь от колодца, какая-нибудь рогатая голова склонялась над конурой. Кони ржали тихо, потягивая носом в его сторону. А легкомысленные жеребята, не познавшие еще кнута, резвились, хватая его за уши мягкими, теплыми губами. Вечно напуганные овцы блеяли над его судьбой. А свиньи выбирали себе место под хлевом и, развалившись на солнце, давали вымя поросятам и, постанывая от толчков их беспокойных головок, поглядывали на Рекса мертвыми серыми глазками, что-то ему нахрюкивая. Также не раз слышал он ночами сквозь стену хлева, как волы, жуя и чавкая влажными мордами, среди жалоб на работу, кнут и голод, вспоминали о нем.

Но самым сердечным оказался осел, живущий в усадьбе нахлебником. Он был стар и мудр как этот мир, покрыт паршой, измазан грязью и золой, все его били и презирали, посмеивались над ним и гнали отовсюду. Издевались над ним и люди, и животные.

Они были знакомы давно, еще с тех времен, когда осел катал на себе барчука, а Рекс охранял обоих, и втроем они носились по полям втайне от барина.

Ослик приплетался каждый день, стоял у конуры с опущенной мордой и обвисшими ушами и жаловался таким душераздирающим голосом, что Кручек выл от ужаса, а Немой утихомиривал его палкой и прогонял куда подальше. Побитый и униженный, он все равно упорно возвращался, не прекращая своих причитаний.

Пернатые также усердно занялись Рексом: каждый день на всех заборах проходили в его честь горячие диспуты, полные кудахтанья, кулдыканья, писка и гама. И даже одна из наседок, обнадеженная благосклонностью Кручека, поселилась со своими малышами около Рекса, постоянно квохча ему о достоинствах своих детей. Только павлины, как всегда, гордые, презрительно держались на расстоянии, а вороны, согласно врожденному обычаю, наблюдали с крыш за конурой, терпеливо ожидая – на всякий случай.

И все же они так ничего и не дождались, ведь Рекс поправлялся, только с каждым днем становился все более хмурым и замкнутым. Одолевали его какие-то размышления, странные чувства и видения. Стал он смотреть на мир из глубины своего горя и сиротства. Раньше его не заботило, что происходит за пределами усадьбы: он чувствовал себя ее хозяином и почти как человек относился к каждому живому созданию.

Они существовали, чтобы их душить, гнать, забавляться ими. По команде хозяина. Его отделяла от них неизведанная пропасть почти человеческого существования. Теперь его выгнали из усадьбы и бросили на самое дно несчастья. Пес все сильнее чувствовал свою обиду. Это была незаживающая рана, через которую в сердце просачивалась жажда дикой мести человеку. В такие минуты он готов был рвать своими клыками даже их щенков, которых когда-то любил, и с наслаждением лакать их горячую кровь. И в эти долгие болезненные ночи, в эти еще более долгие бессонные дни он размышлял, как бы сделать так, чтобы его месть достигла своей цели.

И пес так забывался в своей ненависти, что все, от чего исходил человеческий запах, будило в нем невыразимое омерзение и – вместе с тем – все больший ужас. Потому как в этих размышлениях представала перед ним вся мощь человека. Она будила в нем необыкновенный ужас. Как же можно отомстить урагану? Как справиться с громом? Как схватить клыками молнии? Приступы бессильного отчаяния пронизывали его словно ножи. Ведь этот двуногий безраздельно господствовал над миром. Под его жестокой властью жило каждое создание. Смерть и жизнь – в его воле. Он всемогущ! Создатель и вместе с тем палач всего на свете.

Только сейчас почувствовал пес эту страшную правду и с каждой минутой находил ей все большее подтверждение. Прикованный своей немощью к подстилке, он стал всевидящим оком, наблюдающим за всем, что происходит вокруг. Его сердце чуяло каждый крик, каждую жалобу и каждую обиду. Особенно полны неустанных стенаний были ночи: волы приглушенным ревом сетовали на смертельный труд, на окровавленные от палочных ударов бока, на голод. Долго и болезненно ржали измученные кони. Длинными безутешными рыданиями разражалась тоска коров по отнятым телятам.

Из овчарен, из свинарников, из курятников вырывался раз за разом дикий гул жалоб и смертельных страхов. Жаловалась поруганная земля, стенали проклятиями вырубаемые леса, клокотали насильно меняющие свой бег воды. И отовсюду – от полей и от хат – со всего света доносились вечные, никогда не замолкающие отзвуки обид, насилия и смерти. Все земля и весь воздух были опечалены человеческой жестокостью.

На пирамиде трупов строил человек трон своего могущества.

Ни победить его, ни убежать от него – как не убежать от смерти.

Пес закипел внутри гневным океаном, бессильно бьющимся о гранитные скалы. Однажды утром, тронутый за живое отчаянным визгом свиней, которых грузили на мясницкие телеги, он проворчал:

– Снова нашего брата убивают.

– Свинья мне не брат, а мясо, – гавкнул Кручек. – Так ведь эти воры сами все сожрут.

Рекс съежился, будто от удара камнем, и замолчал.

А когда торговец-еврей выносил из хлева ревущих телят, Кручек грустно заворчал:

– Ночью я одного на пару с Хромым придушил в поле, да девки с конюшни у нас его отобрали.

– С волком водишься, с эдаким бандитом!

– Кто помогает пропитаться – тот мне и брат.

– Ты и родных бы не пожалел?

– У голода глаз нет: все хорошо, что в лапы попадет.

С ужасающим ревом прибежал осел и рухнул на навозную кучу.

– Это господский щенок облил его такой водой, что ему шкуру обжег.

Осел метался со страшным жалобным ревом. Его догнала компания мальчишек во главе с барчуком, они продолжали забавляться, бить осла камнями и сечь кнутом. Визг раздавался по всему двору, пока не прибежал эконом с палкой. Он отогнал детей и пинками попытался заставить осла встать.

Рекс, забыв об опасности, высунулся из конуры и зарычал.

– Рекс! – крикнул барчук. – Значит, мама промахнулась. Он загрыз моих такс, – заплакал мальчик.

– Ах вот ты где, птенчик! Сейчас ты у меня ответишь за барина! – закричал эконом, бросаясь на него с палкой. Рекс взвизгнул от удара и, влекомый приливом ярости, кинулся на эконома, схватил его клыками за грудки и рванул так сильно, что, вырвав кусок одежды вместе с кожей, грохнулся оземь.

Эконом без сознания рухнул в навозную кучу, а барчук с криком убежал прочь.

Пес забрался в самый темный угол конуры и зарылся в солому.

– Тебя отсюда вытащат и убьют. Беги, – скулил Кручек, мечась на цепи.

Другого пути не было. Рекс забрался в пустой хлев, под кормушки, где в стене была выломана дыра в сад. Оказавшись в саду, пес залез в густой малинник, почти не понимая, что с ним происходит. Он услышал людей, сбегающихся на помощь эконому, и, как только до него донесся вой невинно избиваемого Кручека, решил бежать в поле. Но сад был окружен густой живой изгородью и высокой проволочной сеткой, а у единственных закрытых ворот крутился маленький садовник, с которым у Рекса были свои счеты. Потому он протиснулся глубже в ряды буйно разросшейся малины в ожидании подходящего случая, чтобы вырваться на свободу. Он был настолько встревожен, что не мог спать, его обжигали еще не зажившие раны, мешали пчелиное жужжание и задиристое чириканье воробьев, садящихся целыми бандами на сладкие зрелые фрукты…

– Служи хозяину верой и правдой, а он тебе за это… устроит! – услышал Рекс над собой голос садовника и жалобно заскулил, бросившись ему в ноги.

– Не бойся! И за что это на тебя свалилось! Гоняют тебя, как бешеного пса! А ты мне штаны порвал, видишь? А я ведь всего лишь на попугая хотел поближе посмотреть! – Садовник присел перед Рексом, добродушно его поглаживая. Тот доверительно положил голову ему на колени.

– Видишь, глупый, как тебе отплатили за службу. Нет барина – так и прочь со двора. А ты всегда на меня ворчал, не давал мне подойти к усадьбе! А кто тебе голубя дал? А кто тебе воронят подкинул под елями? – перечислял садовник. Но ворота все же отворил. – Береги себя, чтобы барыня тебя не поймала!

Рекс ринулся в поля искать своего друга. Немой пас гусей на опушке у леса. Он сидел, опустив ноги в ручей, и поигрывал на дудочке. Стадо белых хохлатых гусей копалось на берегу речки, полной белесых пескариков и плотвы. Ивы давали желанную тень, лес бормотал, птицы пели, а солнце пригревало так, что сладостная сонливость пробирала до костей.

Немой уже все знал – ему разболтали сороки.

– И что теперь? Кабы ты еще был здоров! – заботливо беспокоился парень.

– Я силен! Разве я не справился с экономом?

– Он всех здесь замучил. Понесли его в хату, на своих двоих стоять не мог.

– Это только начало… – ожесточенно проворчал пес.

– На болотах, где барин стрелял тетеревов, есть избушка, ты мог бы укрыться там! И эконом туда не доберется, топи там глубокие, а мостки все сгнили…

– Там такие мухи, что никому от них спасу нет. Я в тех местах с барином на уток охотился.

– А в старой хижине угольщиков в лесу? Никто о ней не знает, правда, там часто прячется Хромой со своей стаей…

– Хромой! Это я ему голень справил, когда он на моего хозяина кинулся… этот мне не страшен… с сукой и ее щенками дело будет потруднее…

– Прячься на болотах, другого выхода нет, там столько птиц, что и с пропитанием трудностей не будет. А в клевере я зайчат видел…

– А может, службу где поискать? – неожиданно вставил Рекс.

– В деревнях сейчас недостаток, не кинут тебе даже гнилой картошки, а еще затравят или живодеру сдадут! Немцы в своей колонии тебя примут, они в господских псах разбираются, потом продадут в город, а не сумеют продать – откормят и съедят. Такое в усадьбе рассказывали. Эти свиньи в еде непривередливые. Хуже всего, что эконом тебе не простит, да и барыня так не оставит. Будут за тобой охотиться…

– Будут, будут!.. – проворчал пес равнодушно и, улегшись у воды, заснул.

Немой, раздевшись догола, пошел ловить раков.

«Принесу кухарке связку, тогда подобреет», – думал он, запуская руки во влажные корни ольх, в глубокие норы под берегом и под камни, лежащие на дне ручья. Ловил он ловко, не теряя из виду ворон, которые, спустившись тихонько из леса к воде, будто бы на водопой, постепенно приближались к гусятам, бродящим по мелководью.

– Эй, захотелось вам деликатесов! – крикнул Немой и бросил горсть грязи так, что вороны несолоно хлебавши полетели низко над полями, высматривая гнезда. А как только солнце стало клониться к закату и повеяло холодом, Немой начал сгонять гусей в стаю.

– Рекс, там под ивой – мои покои, – указал он на старое развесистое дерево, высящееся над водой будто на скрюченных пальцах, между которыми чернела дыра, выстеленная тростником. – Надежный ночлег! – добавил парень, собираясь на двор.

Пес остался один, не зная, что делать. Все же победила привычка, и он пустился прямиком к дороге, ведущей в усадьбу. Словно в предостережение ему мимо проехала пролетка, запряженная сивыми лошадьми: барыня ехала с дочерьми, а барчук с козел подсекал лошадей кнутом. Пес проводил ее озлобленным взглядом, клацая клыками, а потом, обогнув парк через поля, добрался до двора, до разворошенного стога, и притаился там. Он почувствовал себя как перед закрытыми райскими вратами. Его сжирала тоска, и нет-нет да порывался он выскочить на двор, но страх стискивал его словно петля, так что Рекс терзался, боролся с собой и тихо лежал на месте.

Солнце уже заходило. Мир был залит золотом и пурпуром, наступила оглушительная тишина. Вдруг с пастбищ двинулись стада, а с полей – люди. Над широкой дорогой встала полоса золотистой пыли, из которой доносился тоскливый рев коров, глухой ропот натруженных волов, ржание коней, свист кнутов, сухие удары палок и крепкие ругательства. С визгом пролетело стадо свиней, распихивая всех по дороге. Земля загудела под копытами несущихся жеребцов. Возы волочились медленно, грохоча на камнях. За ними стада овец, расталкивая друг друга и глупо блея, спешили, подгоняемые псами. А в конце тянулся молодняк, брыкаясь, своевольничая и залезая по дороге в рожь, за что был нещадно бит пастушьими кнутами.

Схлынули, всё; закат будто осыпал мир угасающими искрами, двор затихал, люди расходились, в хатах загорались огоньки, спущенные с цепей псы сходили с ума от радости. Тогда Рекс, не в силах удержаться, прополз на двор; миновал хлева, почуяв запах парного молока, миновал конюшни, обошел стороной свинарники и затаился в зарослях напротив кухни. Оттуда доносились такие запахи, что голод скручивал ему внутренности. Немой сидел на пороге с миской, зажатой меж колен, окруженный целой сворой цепных псов. Время от времени через приоткрытую дверь доносился голос кухарки.

Вдруг послышался скрип гравия на подъездной дорожке, и раздалось лошадиное фырканье.

– Барыня! Ну, мне здесь делать нечего! – Немой пролетел знакомой дорожкой мимо курятника в парк и задел Рыжего, который тихонько подбирался к наседкам. Лис пустился наутек, предупреждая коротким лаем ночных хищников. Тут же мелькнули белые подбрюшья ласок, удирающих за деревья; хорек пробежал по балкам сарая, а куница с цыпленком в зубах сиганула на крышу. Заухали совы, и начался такой переполох, что появившийся черный кот посетовал с горьким упреком:

– Испортил всю охоту, этой ночью уже ничего не поймаешь…

Рекс, грозно рявкнув, блеснул глазами и втиснулся под обвисшие ветви елей, потому как усадьба была ярко освещена, и через открытые на террасу двери лилась полоса света, в которой искрился и подрагивал водяной сноп.

Через некоторое время погасли окна, и парк бурно заиграл, занесся соловьиными трелями. Рекс, словно тень, прополз на террасу. Зазвенела цепочка, и попугай спикировал к нему. Их приглушенный горячий шепот утонул в птичьих руладах и напевах ночи. Пес жаловался на свое безнадежное положение и прощался с попугаем навсегда. Он собирался отправиться в скитания, на погибель в чужой враждебный мир. Рекс жалобно скулил, и сердце его наполнялось мукой, страхом и отчаянием! Попугай рыдал над ним, обмахивая перьями его воспаленные глаза и, тронутый недолей друга, вспоминал свою далекую родину. Попугай заколыхался на жердочке и, время от времени хлопая серо-розовыми крыльями, запел подавленными возгласами песнь из безладных тоскливых горячечных восклицаний.

– Родина моя! Зеленые леса без конца и без края. Гирлянды цветов меж деревьями, твердые кокосовые орехи и сладкие плоды манго! Верхушки пальм, растрепанные огненными вихрями, и сапфировые небеса над далеким морем!

Родина моя! Священные дни песен, радости, веселья!

О белые, слепящие жаром полдни, залитые потоками солнца, такие убаюкивающие!

О зарева кровавых закатов, когда лес погружается в ужас.

О ночи, пропитанные шипением ползающих, смертными стонами и победным ревом!

Рио-Негро! Как блещут твои благоухающие воды розовым утром!

Огромное лучезарное солнце поднимается из пучины – раздается радостный крик счастья, цветы и земля источают ароматы, поет каждое существо. Смех в зарослях, погони по ветвям, счастье и радость охватывают тебя! Крылья сами несут на верхушки пальм, в синеву, в солнце! Лететь с ветром наперегонки, хлопать крыльями, нежиться в возду-хе, кричать от наслаждения и лететь, лететь, лететь!

Над прозрачной водой, где в зарослях ила притаился хищник, качается ветка бамбука, перистая и зеленая, солнце звенит на листьях и сыпется золотым песком в воду, в вечной тени что-то постоянно кишит, а там, в тихих закатах, раздается страшный рев и плачет раздираемая газель.

Потерянная моя родина! Желанный рай. Свобода!

Попугай замолчал и, будто подавляя отчаяние, спрятал голову под крыло.

Шла ночь, пели соловьи, филин заухал, и жалобно закричали павлины на деревьях.

– Несчастный! – вновь застонал попугай, – я увидел гору, плывущую серединой реки, а на ней – засохшие деревья; я вспорхнул к ним, и тут меня схватили какие-то черные страшные когти! И с тех пор тянутся мои годы позора и бесконечной неволи! Бесконечной! – Он долго рыдал, потом начал хлопать крыльями, метаться, крича отчаянно:

– Освободи меня! Разорви мои цепи! На свободу! Рви кандалы! Рви! Ломай!

Пес бросился на обруч так, что тот рухнул с грохотом, и Рекс с яростью начал рвать цепь, грызть, терзать когтями, бить о землю – но все напрасно.

Попугай будто лишился рассудка – разражался то смехом, то плачем, то ругательствами. Проснулся весь дом: кто-то бежал с фонарем через комнаты, кто-то приближался со стороны кухни, а сторожевая собака свирепо кинулась на Рекса. Тот отбросил ее мощным ударом лапы так, что шавка убежала, поджав хвост и поскуливая, а Рекс, показав людям клыки, медленно удалился в сторону парка и на его краю, в стоящей на холме китайской беседке, решил провести остаток ночи. Но несколько раз он все же подползал к усадьбе, и до него доносились сумасшедшие крики друга, бившегося о прутья клетки.

До рассвета мерещились псу рассказы птицы. Будто просыпалась в нем тоска по тем далеким странам, свободным от человеческой деспотии. Рекс тихонько рычал и бил хвостом, и казалось ему, что ползет он туда, где рыдает раздираемая газель.

Ночь опустилась темная, жаркая и тихая. В небесных глубинах разгорались звезды. Деревья нежились в сонном оцепенении. Луга за парком под пуховыми туманами белели, будто овечье руно. Любовным упоением было наполнено пение птиц. Ароматы лип невыразимым блаженством витали в тени. Временами от колосьев веяло тяжелыми кадилами да из бора доносился смоляной чад. Земля погрузилась в спокойный отдых, до завтрашнего дня было еще далеко. Только Рекс, не доверявший этой маске ночи, дремал с мордой, прижатой к земле, и вместе с тем оставался настороже, готовый в каждую минуту к отпору и борьбе. И хотя он и был подавлен своими горестями, но при этом прекрасно знал, что происходит вокруг.

Вот из полей донеслись пронзительные вопли удушаемого зайца.

Лисы осторожно прокрались мимо, и тут же где-то в поле раздался отчаянный стон куропатки. Раскричалась согнанная с гнезда фазаниха. Ласки бесшумно карабкались к спящим птицам. Совы внезапно оборвали чьи-то любовные трели, и с веток, будто залитые кровью лепестки, полетел птичий пух. Забурлила вода, и послышался тревожный крик диких уток – это выдры собирали свою дань. Змея проскальзывала в мышиные норки. На далеких пастбищах ржали испуганные кобылы – должно быть, там рыскал Хромой. На дворе гуси подняли срочную тревогу, заметив какого-то хищника. Псы яростно лаяли на кого-то неизвестного. Угрожающе заклекотали аисты, а ответом им был далекий крик журавлей и стоны чаек. Ястребы на верхушках деревьев терпеливо дожидались рассвета.

И так каждую минуту и почти в каждом месте шла неумолимая борьба за жизнь. Песни насыщения, стоны побежденных, предсмертная дрожь, жестокие удары, хруст ломаемых костей, запах крови, сдавленное бормотание плыли еле слышной мелодией среди очарования и упоения этой летней ночи. А над ними распростерли ветви деревья, живущие своей непостижимой жизнью. Вершинами они нежились в холодном мерцании звезд, а корни их, поднимаясь из глубин, принимали свой зримый надземный облик, подобный водяным струям. Они стояли, глухие к суете этого мира, далекие и пробуждающие подспудный страх своим вечным молчанием…

На рассвете, когда прекращалась ночная борьба, а начиналась новая, когда ястребы, словно молнии, били потянувшуюся к воде птицу, Рекс неожиданно сорвался и бросился в заросли. Индюки громко переругивались на дворе, раздавались девичьи голоса. Пес испытывал такой страшный голод, что, несмотря на опасность, по-лисьи прокрался к курятникам и, схватив первую попавшуюся индейку, ринулся с ней в поле. Вслед ему посыпались крики, град камней и ругательства. Насытившись теплым трепещущим мясом, пес оставил объедки воронам и поспешно убрался на болота, в охотничью избушку.

Там в полдень его нашел Немой, принеся какую-то кость и плохие новости.

– Конец тебе, барыня обещала награду тому, кто тебя забьет.

– Траву я есть не буду, – проворчал пес, с удовольствием облизывая окровавленные усы.

– Все будут на тебя охотиться. Я слышал, как эконом грозился.

– Знаю, где его гуси пасутся… уже полиняли… в самый раз…

– Барыня дала ему ружье. Собираются поставить капканы, могут отраву подкинуть или облаву устроить. А цепным псам ты не верь, они ради барской милости первыми тебя выдадут. Легавая тебя ищет… Кручек к ней приставал, а она его покусала и все по тебе воет.

– Кручек… – проворчал пес грозно. – Что мне эти суки, мне жизнь спасать надо…

– Против всех не выстоишь, бедолага! – горестно сокрушался парень.

– Просто так тоже не дамся… они меня запомнят… – ворчал Рекс. – Выгоняли… стреляли в меня, голодом морили, а теперь забить меня хотят, и за что? – жалобно заскулил он.

– А Лаврик назло управляющему подал жеребцу в хлебе свернутую проволоку.

– И где его закопали?

– Еще шевелится, только так стонет, так мечется, так бьет ногами, что аж страх.

– Конь моего хозяина! Хороший был товарищ! Не раз я ночевал у него под яслями.

– А старая сивка, которую тут из милости держали, пошла по миру попрошайничать…

– Убежала… одна… по миру… – удивлялся пес, ничего не понимая.

– Садовник возил на ней воду и так над ней измывался, что убежала.

– Куда ж она убежит… еще волки съедят.

– Садовник оставил ее на ночь в саду, с утра отвязал и хотел запрячь в телегу с бочкой, а та как ударит его копытами – и в поле. Еле привели его в чувство.

– Получил по заслугам. Но от Хромого старая не уйдет…

– Что еще тебе скажу: если б ты не таскал хозяйскую птицу, то тебя, может, и пощадили бы… Да и моих гусей не трогай, вороны у меня сегодня трех гусят утянули! Я этим стервам уже пообещал, что все их гнезда в парке посшибаю.

– Дрянье, – пренебрежительно проворчал пес. – Я живых никогда не трогал, даже цыплят, но раз уж они против меня сговорились, выбора нет. Хотят войны – они ее получат.

Действительно, с этого дня началась настоящая война. Против несчастного изгнанника ополчилась вся усадьба во главе с экономом, который поклялся убить Рекса. Непримиримая борьба шла каждую минуту в каждом месте. И днем и ночью на него охотились, бросались с палками, стреляли, метали камни, травили собаками. При свете дня он уже не мог показаться на дворе, потому как со всех сторон на него сыпались камни и сбегались парни, вооружившиеся кольями. Даже старики, греющиеся на солнце перед избами, хитростью пытались приманить его – все мечтали о награде, назначенной за его голову.

И сначала, под внезапными ударами из-за угла, под угрозой повсеместной опасности, криков, выстрелов и травли, Рекс испугался и, потеряв голову, бегал по полям, давая волю горьким жалобам на человеческую подлость. И наверное, совсем бы пропал, если бы не совет Немого.

– Уйди с глаз на пару дней, спрячься в конуре, я о тебе не забуду.

II

Рекс послушал совета и далекими окружными тропами вернулся на болота. Он пролежал пару дней в одиночестве, голодный, лакая воду горячим языком, не имея ни сил, ни желания охотиться на кишащих вокруг уток. В эти долгие дни его занимали тяжелые размышления, а так как его раны еще не зажили, а сил и – что хуже – отваги ему не хватало, то пес считал себя уже совсем пропащим и с покорностью ожидал самого худшего.

Как-то утром, видимо, по следам Немого, прибежала к нему легавая и, улегшись перед избушкой, покорно заскулила. Вспыльчивый от природы Рекс закипел со злости на приблуду, вытолкал ее и едва не спихнул в бездонное болото. Она не издала ни звука, прилегла только напротив избушки, не спуская с него глаз, готовая отозваться на каждое его слово. Пес отвернулся от нее с презрением. А легавая была прелестной, белой, как молоко, со светло-коричневой мордой и ушами и большими голубыми глазами. Притом изящная, гибкая, словно змея, грациозная, чистая, чуткая и с отменным нюхом.

В полдень, когда Рекс с голоду поскуливал сквозь сон, легавая принесла ему крупного селезня. Пес съел его целиком, до последней косточки. И принимал все, что она для него добывала, как должное. Ему и в голову не приходило делиться с ней. Но через пару дней, почуяв прилив энергии и возвращающиеся силы, Рекс милостиво обратил внимание на ее любящие глаза и трогательные заигрывания. Легавая была полна радости, как весеннее утро, резвая и влюбленная в него без памяти. Это ведь ради него она оставила дом, всегда полную миску, восхитительные прогулки с хозяином по полям и это страшное и чудесное волнение, когда, выследив русака, она замирала на месте, а грохот выстрела потрясал ее до глубины души. Всем она пожертвовала ради этого гонимого разбойника и бездом-ного бродяги. Он очаровал ее своей львиной статью, силой стальных челюстей и ужасом, который вызывал у всех окружающих. Чем же были эти дворовые псы в сравнении с ним, настоящим господином? Несчастными визгунами. И она плясала вокруг него в вихре любовного безумия с нежными завываниями. Закидывала ему лапы на спину, лизала морду и, прижимаясь к нему с любовью, с трепетом ожидала блеска в его карих глазах. В конце концов он поддался, и они запели бессмертную песнь любви. И позабыли обо всем, кроме ласки, сладостных игр, соблазнительной скачки неутолимого желания. А дни стояли прекрасные, залитые теплом и светом. Солнце от восхода до заката рассеивало тепло и радость. Небо окружало мир незамутненной синевой. Ночи глядели миллиардами искрящихся звезд. Хоры жаб звучали почти непрекращающимся, наполняющим сладостью кваканьем. Распаренная трясина источала пьянящий запах. Ни на минуту не замолкали птицы. Священный гимн жизни, исполняемый тысячами голосов, лился волнами невыразимого очарования и мощи.

От незрелого стебелька, от едва различимых существ до этих огромных лесов, белых облаков на горизонте, до сияющего солнца – все пело одну бессмертную песнь неотвратимых перемен и вечной жизни. И они почувствовали себя звуком этой извечной песни – настолько мощным и настолько громким, как будто они были одни во Вселенной и от них брала свое начало бесконечная цепь будущих поколений. И почти слились в одно в своих желаниях и чувствах. Вместе они рыскали по болотам, вместе выслеживали и вместе убивали. Каждая добыча становилась источником ненасытного радостного триумфа. Ползание по следу, часы ожидания в засаде, моменты подготовки к прыжку, хватания добычи, борьбы, погони и победы проносились с дрожью невыразимого восторга. Пока, напившись крови, насытившись мясом, стонами жертв и чувством собственной силы, не засыпали они на кровавом поле боя. А потом, ведомые усвоенной в общении с людьми яростью, убивали уже не по нужде, а только ради развлечения, для демонстрации точных ударов, безошибочного обоняния и непобедимой силы. На болотах, растянувшихся на много миль, до большой реки и чернеющих на горизонте лесов, стали раздаваться тревожные стоны. Жалобы шумели в тростниках, камышах и карликовых ольхах, покрывавших трясину. Все чаще рыдали у разоренных гнезд убитые горем матери. До сих пор весь этот мир жил спокойно под защитой бездонных топей, коварных болот и непроходимых трясин, покрытых плесенью и ряской. Даже человек зимой не мог пробраться в глубину чащи, лишь временами лисы по хрупкому, ломкому льду подкрадывались к краям какой-нибудь незамерзающей полыньи, в которой весело плескалась стая уток. Поэтому любое создание чувствовало себя тут в безопасности, в согласии со своими естественными, никогда и никем не нарушаемыми правами.

Но сейчас, как только эта пара пришельцев начала нести дикую смерть и опустошение, сердца болотных обитателей затрепетали в ужасе. Ни один поступок этих двоих не ускользал от их пристального внимания. Они и не догадывались, что из каждой топи, из каждого куста, с каждой кочки за ними следили невидимые глаза, и вести об их преступлениях разносились дуновением ветра по всем болотам, в самые дальние уголки. И воздушная стража не дремала. Чайки, чьи яйца они пили охотнее всего, кружили без устали, криками предупреждая о каждом их движении. И крачки смело летали над ними с коротким боевым кличем. Даже журавли опускались низко, чтобы увидеть этих общих врагов, потому как уже никто в этом рае пернатых не чувствовал себя в безопасности в собственном гнезде. Легавая со своим дьявольским нюхом находила даже наиболее тщательно спрятанные гнездовья, а Рекс помогал в их разорении, не опасаясь ни тяжелых клювов диких гусей, ни их бьющих, словно молотилки, крыльев. Лишь журавли и аисты своими страшными клювами заставляли себя уважать. На них псы не нападали, хотя легавая не раз их выслеживала. И так им полюбилась жизнь, полная ярких переживаний и чудесных приключений, что они почти позабыли о людях и их мире…

Лишь иногда, по ночам, когда легавая спала, нежно прижавшись к Рексу, в нем пробуждалось что-то вроде тоски по усадьбе и по давно уже не приходившему Немому. А со временем любовница начинала тяготить его, ему опротивела та жестокость, с которой она терзала побежденных. Он уже пресытился мясом и кровью, пресытился любовью и пресытился счастьем этой дикой жизни. Рекса начинала беспокоить непонятная тревога о завтрашнем дне. Временами он чувствовал какую-то недалекую опасность. Как-то раз, почуяв струю порохового дыма, пес задрожал в тревоге. А однажды ночью четко услышал эхо далеких выстрелов. Или голос барыни вновь гремел в его ушах так страшно, что Рекс убегал из своего логова. Не рассказывая о своих терзаниях, он мог порой улизнуть на самый край болот и в нарастающей тоске ловил отзвуки, долетавшие со стороны усадьбы. Тут же перед его глазами вставали воспоминания о перенесенных обидах, и в нем пробуждалась такая дикая жажда мести, что пес выл от бессильной ярости, роя землю когтями. После этих тайных прогулок он становился будто бы нежнее с легавой, но при этом более жестоким ко всему, что попадалось ему в лапы.

Одной лунной, наполненной непередаваемым пением ночью Рекса разбудил тревожный крик гусей, за которым наступила внезапная гробовая тишина. Суки рядом не было – она лежала перед избушкой, била хвостом и клацала дрожащими челюстями. Поверху стелился какой-то странный настораживающий запах. Пес вскочил на крышу избушки и, потянув носом на все стороны, несмотря на сильный запах болот и журавлиных гнезд, отчетливо почувствовал волчий смрад.

Готовый к прыжку и борьбе, Рекс поводил носом и ушами во все стороны. Волк притаился где-то недалеко, ходил кругами; треск сухих стеблей и шорох задеваемых им камышей, напитанных ночной росой, были все ближе. Наконец в тишине раздалось короткое лающее ворчание. Сука, сделав пару бешеных прыжков и неожиданно развернувшись, забилась в самый темный угол избушки. Рекс бросился огромными скачками навстречу врагу. Волк удрал, и все успокоилось. Но на следующую ночь, когда луна взошла над лесами и заиграла искрами на мертвых черных водах, из ольховых зарослей послышалась любовная песнь волка. Песнь была полна таких страстных рыданий и пронизана такой тоской и призывностью, что легавая, несмотря на тревогу, как будто инстинктивно кинулась к нему.

И тогда голос пса, как зловещий рокот, загрохотал в ночной тиши.

– Чего хочешь, крысоед? Помнишь, как я твоему отцу лапы переломал?

Тревога объяла болота, когда, подобный грому, раздался второй голос:

– Пожиратель помоев! Лизатель кастрюль, слушай, что говорит свободный господин!

– Смердящий помет паршивой матери!

– Тебе только гусей сторожить и сносить удары от хозяина! Я еще повыпущу тебе кишки, так и знай!

– Девки прогнали тебя метлами с помойки, так ты сюда явился, дохлятина!

– Ты, кожаный мешок, я ни одной твоей косточки целехонькой не оставлю!

– Я оттащу твой труп на навозную кучу, пусть тебя там вороны расклюют.

– Молчи, лакей, сорвавшийся с цепи! Молчи, когда говорит свободный!

Легавая вернулась и, будто окаменев на месте, с задранной головой, поднятой лапой, полная дрожи, опасений и наслаждения, ожидала конца этой песни, которая, словно буря, неслась в ночной тиши так, что все вокруг умолкло и попряталось в самых тайных убежищах. Даже ветер притих, встала вода, а наклонившиеся деревья и тростники, казалось, прислушивались к этому воющему урагану ненависти.

– Живодеры выделают твою шкуру, чтобы мне было на чем лежать! Иди ближе, трусливый баран, ближе, я тебе клыками ребра пересчитаю! Ближе! – выл Рекс с презрением.

– Ублюдок! Я еще отпраздную свадьбу с твоей сукой, а ты, пес, на ней споешь!

– Я жду тебя, дохлая падаль! Смерть тебе пропою! Смерть! – завыл Рекс и мощными прыжками достиг зарослей, в которых мелькали зеленоватые зловещие глаза. Пес и волк бросились друг на друга и сплелись в смертельной схватке. Они метались по земле клубком страшных воплей, хрипов, борьбы и жестокой ненависти. Более рослый, хотя и не настолько сильный и опытный в драках, Рекс схватил волка и, придушив его, яростно бил им о землю. Волк, последним усилием вырвавшись из лап смерти, понесся прочь с безумным воем.

Борьба длилась недолго, но Рекс, смертельно уставший, обагренный кровью, истерзанный когтями, рухнул на землю. Легавая, покорно скуля, зализывала его раны и, пока они не зажили, исправно приносила ему пойманных птиц. И несмотря на то что при воспоминании о побежденном ее охватывала дрожь неудовлетворенного желания, она верно и с безграничным послушанием служила победителю.

Все вновь стало по-старому, но оба они, вдохновленные триумфом, просто обезумели, все болота огласились неумолкающими стонами убиваемых без милосердия и необходимости. Рекс, упоенный победой, силой, страхом, который он пробуждал в окружающих, и обожанием суки, считал себя полноправным хозяином этих бескрайних трясин и распоясался до такой степени, что готовился бросить вызов людям.

Но произошло нечто совершенно непредвиденное.

Как-то ближе к вечеру, когда оба они спали в тени избушки, солнце уже садилось за лесом, а ветер приносил приятный холодок, стадо журавлей поднялось в воздух и, сделав несколько кругов, опустилось на землю недалеко от спящих.

Рекс открыл зоркие глаза, а легавая ощерилась.

Огромная дрожащая тень на минуту заслонила солнце, и туча аистов бесшумно опустилась рядом с журавлями. Затем спустились, кружась, хохлатые цапли. За ними длинными полосами потянулись дикие гуси. Крачки камнем рухнули вниз. А за ними летели бесчисленные стаи мелких птиц. Как будто все, у кого есть крылья, собрались вместе, покрыв окружающие луга, тростники и деревья пернатой волной дрожащих, взбудораженных крыльев.

Псы сорвались с места и, лая, начали грозно наступать.

Зашумел вихрь лопочущих крыльев, тысячи острых, словно пики, клювов повисли над ними, как будто шипение тысяч змей пронзило воздух, и псы завыли в смертельной тревоге, не зная, куда бежать, ибо эти фаланги двинулись на них одновременно и со страшным спокойствием.

Огромные серые журавли, покачивающиеся на своих будто отлитых из позолоченной стали ногах, шли первыми, кивая походящими на булавы головами.

Словно облаченные в траурные черно-белые одежды, аисты заходили сбоку целой толпой, угрожая страшными дротиками клювов.

Серые цапли, по-боевому потряхивающие хохолками, наступали крадущимся шагом. Дикие гуси, переступая с ноги на ногу и хлопая готовыми к битве крыльями, напирали с дикой злобой. Их тупые клювы на выгнутых шеях били, словно молоты. Они наступали со всех сторон, сжимая ощетинившийся клювами круг. Чайки, низко кружа, разрывали воздух бесконечными стенаниями. А остальная пернатая орда подняла оглушающий крик и хлопала крыльями.

Послышался долгий свист, настало молчание, и тогда самый крупный журавль, который уже не раз переправлял свой род через моря и горы, вышел вперед и, захлопав крыльями, разразился торжественным курлыканьем.

– Гнусные четвероногие! Ползучие негодяи! Слушайте! Мы проведем над вами суд! Справедливый суд! Бездомные бродяги! Пуща приняла вас, а вы нарушили ее священные законы! Вы убивали без необходимости. Вы убивали ради забавы! Издевались над птенцами! Жили насилием, несправедливостью и преступлениями. Нарушители закона! Дикие гады! Мерзкие кровопийцы! Горе вам, горе! Горе!

– Смерть! Смерть! Смерть! – зловеще закаркала пролетающая стая воронов.

– Мы изгоняем вас из пущи! Возвращайтесь к своим цепям и палкам. Вы недостойны свободы! Порождения тьмы, холода и пещер. Рабы жестоких людей! Такие же, как они – злые, лживые и вероломные. За убитых, за разоренные гнезда, за передушенных птенцов, за нарушение законов – изгоняем вас навсегда! Навсегда!

– Смерть! Смерть! Смерть! – закаркали вороны, спускаясь все ниже.

Круг разомкнулся, открыв среди пернатой толпы широкую улицу.

Псы бросились наутек. Они бежали огромными прыжками, обезумевшие от, казалось бы, неминуемой смерти от этих бесчислен-ных клювов, но ни один клюв их не ударил, ни один коготь их не зацепил, и ни одно крыло не прикоснулось к их напрягшимся на бегу спинам.

Уже наступали сумерки, когда, достигнув полей, они спрятались среди колосьев и улеглись, едва живые от усталости и пережитых тревог. Рекс, тяжело дыша, долго водил налитыми кровью глазами по волнующейся ниве и по орошенному звездами небу, пока вновь не почувствовал счастье от самого только существования. Дрожь все еще пронимала его при воспоминании о раскачивающихся над головой клювах и крыльях.

А легавая, немного передохнув, вдруг поднялась и, потянув ноздрями воздух, понеслась напрямик к дому.

Рекс вскочил на ноги, но остался на месте, прислушиваясь к удаляющимся прыжкам, лишь глаза его погрустнели, из-под опустившейся губы потекла слюна, а гордая, непокорная морда все ниже опускалась к земле.

III

Над Рексом нависла угроза расправы. Люди его изгнали по своей неблагодарности, пернатые его изгнали за непонятные для него провинности, друзья его покинули. Постави-ли на нем клеймо всеобщей ненависти и обрекли на полную мучений жизнь бездомного бродяги.

Пес не сразу понял тяжесть своего положения. Его терзали одновременно страх и гнев, потому как, чувствуя нанесенные обиды, он не понимал их причин. Он будто бился о невидимую стену. Объятый ужасом, он бродил вокруг человеческих жилищ. Рекс то убегал в дальние поля, прятался во рвах, бродил по дорогам и вновь возвращался, не обращая внимания на летящие со всех сторон камни и дикие крики погони. То, скрывшись в придорожных зарослях, целыми днями ловил звуки, доносящиеся со двора. Пес не мог найти Немого: гусей пас другой парень, который давно его недолюбливал. Рекс пытался прокрасться к попугаю, но, на беду, о его позоре уже знали поля, леса и болота. И нигде не находил он сочувствия. Он оказался чужим в этом мире, всеми гонимый и презираемый. Издевались над ним глупые сороки. Вороны преследовали его как помирающего доходягу. Однажды, когда он спал на меже, убаюканный шелестом колосьев, на него обрушились ястребы. До исступления доводили пса гнусные насмешки, слышавшиеся в лае лисиц, и в порыве мести он раскапывал их норы. Не мог он показаться и в парке, потому как пернатый сброд поднимал такой гам, что прибегали люди с кольями. А когда Рекс спрятался от погони в ивовых зарослях у пруда, его заметили аисты и, шумно и страшно заклекотав, принялись бить его своими грозными клювами, да так, что он едва уцелел. Даже из будок былых товарищей при виде его показывались оскаленные клыки, а Кручек в оправдание тревожно лаял ему вслед.

– Беги! Люди говорят, что ты бешеный! Все тебя боятся. Беги!..

Рекс и сам в этом убедился, ища пристанища: везде он встречал лишь занесенные над своей головой рога и копыта. Встревоженные хлева и конюшни не принимали его, ревя во весь голос. От усталости и голода он прокрадывался в свинарник и доедал объедки из тамошнего корыта. Свиньи его выдали, а эконом как-то ночью устроил на него облаву, из которой ему лишь чудом удалось выйти здоровым и невредимым. Тогда, охваченный безумным ужасом, Рекс убежал в лес. Под страхом смерти он был вынужден покинуть давнишнее обиталище своего рода и прятаться в непроходимых пущах. Когда-то, со своим хозяином, он бегал по ним с живым интересом, но сейчас, оказавшись в полутьме, лишь изредка пронизываемой светом, пес встал пораженный. А когда качающиеся великаны зашумели над ним свои таинственные мелодии и беспокойная тишина окутала его со всех сторон, в налитых кровью песьих глазах отразилась тревога, а из глубины сердца вырвался протяжный стон отчаяния.

Долгое время он лежал, съежившись, в зарослях, пока не отважился углубиться в лес. Ему показались страшными одиночество и тишина. Ведь он всегда жил среди других! Знал всю усадьбу, деревню и двор; знал людей и животных, знал поля и небо; знал дни и ночи, врагов и друзей; знал ход жизни, законы и нравы – а здесь он почувствовал себя выброшенным в мир, которого не понимал, в мир чужой, неизвестный и какой-то страшный.

Но страх смерти победил жажду возвращения, так что пес стал бесцельно слоняться, время от времени изнемогая от голода. Поначалу охота не шла: притупленный нюх подводил его и зрение не отличалось остротой. Он не умел нанести в прыжке точный удар. Был не способен пойти на хитрость. Не знал ни лесных нравов, ни лесных законов. Бегал за всеми как молодой глупый легавый пес. Не мог ни выслеживать, ни терпеливо, часами, ползти за жертвой. Выдавал себя лаем. Бродил по лесам, как теленок по пустому хлеву. Лаял на белок, кидающихся в него шишками. Гонялся за корольками, так что совы смеялись в своих дуплах, а вся пуща следила за ним с беспокойством, ибо пес пугал, вызывал тревогу и убивал все, что попадало ему в когти. За ним наблюдали тысячи глаз, притаившихся в чаще, на верхушках деревьев и под высоким небом.

– Это всего лишь пес, глупый домашний пес! Не бойтесь его, – ухали порой филины.

– От него несет дымом и падалью, – каркали вороны, не теряя его из виду, и, словно эхо этих слов, раздавалось какое-то гавкающее хихиканье.

– Дворовый разбойник! Разбойник! Куроед! Бандит!

– Жрет нам в убыток! – возмущались волки, следившие за ним издалека.

– Прочь отсюда! Прочь отсюда! – визжала старая сорока, жившая некогда у людей и вдруг припомнившая выученные в ту пору слова.

Пес яростно залаял на нее и принялся прыгать, пытаясь достать до ветки, на которой сидела птица.

– Дурак! Дурак! Дурак! – заносилась криком сорока, хлопая от радости крыльями.

Он убегал в чащу, но вслед ему все еще летели вопли, угрозы и враждебные визги. Ему опротивела тяжелая одинокая жизнь. А в довершение ко всему пса путали эти непроходимые леса. Он терялся в них. Его отпугивали заросшие болота, полные змеиных нор, и дикие заросли, в которых вечно слышалось какое-то зловещее бормотание, хриплое сопение и звуки тяжелых шагов. Он был сыт по горло тяжелой нуждой и страхами. Рекс чувствовал, что смерть постоянно кружит над ним. Она лишь ожидала подходящего случая, так что спал он только днем на открытых полянах, и все равно его пугали тени пролетающих птиц. А потому как добыть что-либо на охоте было ему все труднее и от голода пес терял остатки разума, то как-то раз средь бела дня он утащил из кабаньего стада крупного поросенка. Рекс не успел закончить свое пиршество и, оставляя лучшие куски, был вынужден спасаться от разъяренных кабаних. В другой раз, почти потеряв сознание от голода, он, словно безумный, бросился на оленей на водопое. Потоптанный, он едва дотащился до избушки угольщиков, где несколько дней зализывал новые тяжелые раны. Избушка стояла на краю большой старой просеки, густо заросшей кустами малины, ежевики и черники, над которыми поднимались изящные стволы молодых деревьев. Оттуда доносился неумолкающий щебет и пение, а посередине блестело длинное озеро с берегами, заросшими тростником и камышом. Целыми днями был слышен плеск диких гусей и уток. Это было затерянное место, куда не ступала нога человека, но лесные обитатели знали о нем. Оно было будто священным: здесь у чистой глубокой воды на заходе и восходе солнца встречался весь народ пущи, чтобы в безопасности напиться и вдоволь накупаться. Вокруг, будто на посту, стояли вековые дубы и гордые сосны. Воздух благоухал медом и дрожал от жужжания пчел, которые устроили свои ульи в дуплах старых деревьев, да так, что из некоторых, обращенных на запад, вытекали струи золотистого, застывающего на воздухе меда. Над ними покачивались целые тучи насекомых, которые гибли в сладких и липких потоках, а по ним, будто по брусчатке, тянулись бесчисленные орды прожорливых красных муравьев.

Дни менялись: жарило немилосердное солнце, разражались страшные бури, от грома дрожала земля, и молнии раз за разом огненными бичами стегали колыхающуюся пущу; то обрушивались проливные дожди, льющие с шумом ревущего моря; то прилетали с полей сухие летние вихри и, словно пьяные, свистя и резвясь, прокатывались по лесам. За ними тянулись дни, долгие, тихие, теплые и ароматные, а все живое пело бесконечный и непостижимый в своей страсти гимн счастья и любви.

Только Рекс не испытывал этой всеобщей радости жизни. Больше, чем раны, мучили его какие-то глубокие раздумья. Безошибочная интуиция подсказывала ему, что в пуще он не выживет, что он должен погибнуть. А гибнуть Рекс не хотел. Воля к жизни пробуждалась в нем со все большей силой. Дух глухого бунта раз за разом поднимал его на ноги. Пес, еще слабый и больной, в бессилии падал на подстилку, но не переставал кипеть жаждой мести. Все эти долгие дни и ночи через его разгоряченный мозг постоянно пролетали живые образы испытанных обид и страданий. Переживая их снова и снова, он снова и снова страдал так мучительно, что отчаянно выл, обвиняя в своих бедах как людей, так и животных. Тем более что он чуял и слышал хищников, постоянно крутящихся вокруг избушки. Пес ждал, что в любую минуту ему придется вступить в последний бой, но эта минута все не наступала. Он не понимал этой отсрочки, пока не объяснил ее старый филин.

– Больных не добивают! Таков закон! – проухал он из глубины избушки, в которой устроил себе гнездо.

А наутро, когда солнце прервало его охоту, филин, забившись в самый темный угол избушки, начал учить пса законам и нравам пущи. Он ухал монотонно, по сто раз одно и то же, совершенно невразумительно, но Рекс прекрасно его понимал.

Наслушавшись вдоволь, пес гордо посмотрел в желтые светящиеся глаза птицы.

– Я бы лучше пас овец у людей, чем был бы царем в вашем лесу.

– У нас нет царей, правят лишь мудрые вечные законы. Тебе они не нравятся, ибо что ты можешь знать о свободе? Люди приучили тебя к своей свободе голодом и палкой. Ты – сорвавшийся с цепи раб, который дерзко поносит то, чего не понимает.

– Но я знаю, что люди друг на друга не охотятся, не пожирают заживо других людей и не выслеживают их беспрестанно! Все они могут спать спокойно.

– Ибо всех там кормит милость человека, а сторожит его палка. Не едят они друг друга, но человек ест других. Что же являет собой некогда великий народ копыт, рогов и крыльев? Рабочий скот, который за жалкую подачку и крышу над головой продал свою свободу, свою силу и свою кровь. Вы живете, размножаетесь и умираете только на пользу человеку! Тебе не принадлежит ни твоя шкура, ни твои кости, ни даже твоя шерсть! Позор тем, кто полюбил такую неволю! Вы не способны даже на бунт! Умеете только жаловаться, покорно сносить удары и лизать ноги вашим угнетателям.

Рекс рванулся, будто до него дотронулись раскаленным железом, и рухнул без сил.

– У меня было гнездо на церковной крыше, и я знаю, что там происходит! Помню, как каждый день на восходе и на закате поднимался жалобный стон боли и отчаяния. А слышишь ли ты те песни, которыми наполнена наша пуща? Это поет свобода, это поет радостная, бесстрашная и неунывающая жизнь наша! Это поет счастье!

Рекс горько зарыдал, раздираемый воспоминаниями.

– Ты не знаешь, что это за счастье, когда я расправляю крылья, бросаюсь в воздух и даю им нести себя куда захочу, сам себе и своим силам хозяин, свободный!

– Пока сокол не задерет тебя, как жалкую трясогузку, – проворчал пес.

– Если одолеет меня – его право. Но давно опустели гнезда тех, кто посягал на меня. У каждого есть право нападать. За каждый удар, за каждую смерть расплачиваются смертью. Горе слабым! Горе тем, кого подводят клыки или когти! Борьба – это жизнь! Победа – это цель. Теплая кровь врага и его живая, трепещущая плоть – это божественная награда за бесстрашие. Слава и добыча победителям! Смерть побежденным! Это девиз свободных! – все громче ухал филин.

– Ты сам можешь разве что мышь поймать, а болтаешь тут о героических подвигах.

– По-твоему, борьба – это когда люди натравливают тебя на полудохлую корову! И то ты дрожишь перед ее копытами. Рыцарь, которого даже вороны клюют, когда пожелают…

– Тебя вши едят поедом, и твой героизм тут тебе не поможет! – огрызался Рекс, видя, как филин копается клювом под крыльями.

– Молчи, раб, и не забывай, что говоришь со свободным. Не забывай, скот, что ты – лишь вещь, принадлежащая человеку! Вспомни, что пуща приютила тебя! А я тебе советую: вернись под кнут, к полному корыту и теплой подстилке в свинарнике. Чтобы ценить свободу, нужно родиться свободным. Убирайся с глаз моих, ты, паршивая шкура!

Рекс бросился на филина и, не допрыгнув, рухнул со стоном на подстилку.

Филин выпорхнул из избушки и разразился смехом, раскаты которого еще долго слышались по всему лесу.

– Вы еще узнаете пса! Еще почувствуете клыки раба, свободные разбойники! – выл Рекс, лязгая зубами. Его душила неудержимая ярость. Он чувствовал себя униженным и оскорбленным как никогда и никем ранее. А слова о неволе обжигали его внутренности и доводили до безумия. Это была чистая правда, с которой он никак не мог смириться.

И он должен был это все выслушивать! Рекс вертелся на подстилке, кусая собственный хвост и кипя от бессильного гнева. Лишь эти гнусные оскорбления показали, как сильно он связан всеми ниточками с тем давним миром. Как все то, что он еще недавно проклинал, ему близко и дорого. И вместе с тем он чувствовал эту бездонную пропасть, отделяющую его от пущи, а потому чем больше он ее боялся, тем яростнее ненавидел и проклинал с диким воем. Эта доходящая до безумия ненависть будила в нем потаенные боевые инстинкты и бесстрашное мужество. Жестокие насмешки филина будто хлестали его бичами, поэтому, несмотря на слабость и незажившие раны, он дополз до озера и, спрятавшись в прибрежных тростниках, поймал дикого селезня, так что тот не успел даже крякнуть. Это придало псу сил и уверенности, и он настолько осмелел, что уже целыми днями прятался в камышах и ловил отбившихся птиц с такой ловкостью, что даже самый зоркий журавль не замечал, как он прокрадывается в избушку с добычей в зубах. А с возвращением сил и охотничьей удачи Рекс самым наглым образом перестал считаться с действующими законами. Он просто вызывающе нарушал их, убивая среди бела дня, на глазах у всех, и все выше и горделивее нес свою большую львиную морду. Его начала окружать какая-то зловещая тишина, назревающая буря. Он чувствовал, что тысячи глаз следят за ним, что в зарослях, в норах, в дуплах и в воздухе оценивают каждое его действие, что его окружает сжимающееся кольцо опасности и что в любую минуту оно может обрушиться на него. Не зря филин возмущал пущу. До сих пор тут и там Рекс слышал постылые уханья и видел его – летящего, словно разодранная перина. Время от времени пес чуял пробирающихся мимо молодых волков. То лис, поводя носом, бродил вокруг, то притаившаяся в ветвях рысь мигала кровавым глазом. Даже глупые белки будто сторожили Рекса, постоянно крутясь вокруг избушки. А в высоком небе, едва различимые, кружили ястребы. Невозможно было укрыться от их дьявольского взгляда. Даже деревья и мелкий птичий народ, казалось, были в сговоре против него. Вороны, которым он великодушно оставлял обильные объедки, окружали его воплями восторга, а на закате летели с новостями к волкам. То заросли ежевики ловили его своими острыми шипами, то вдруг какие-нибудь свисающие ветви больно хлестали его, а молодые перелески превращались в непроходимые дебри. Ветер портил ему охоту и рассеивал в воздухе взятый было след. Но несмотря ни на что, Рекс с притворным легкомыслием и бравадой будто специально все больше подвергал себя опасности.

Изумленная пуща, опасаясь какой-нибудь непредвиденной ловушки, заколебалась перед лицом такой несгибаемой отваги.

Он же, словно бросая вызов смерти, однажды притаился в священном месте и принялся следить за косулями. На закате они пришли всем стадом к воде и, чувствуя себя в безопасности, долго пили, грациозно резвясь на берегу. Он бросился на стройную, едва подросшую – косуля, вырвавшись из его клыков, безумным скачком кинулась на глубину, пес настиг ее на середине озера, выволок на берег и добил, не обращая внимания на ее жалобное блеяние. Он пировал долго, вороны сбились в стаю, ожидая своей очереди, когда из чащи раздался волчий вой. Рекс, подняв окровавленную морду, ответил грозным рычанием.

Хромой, высунувшись из березняка, заскулил, требуя дележа.

– Приди и возьми!

– Делись, или я призову тебя на суд за убийство в священном месте.

– Приди и возьми! – завыл пес глухо, обнажив клыки до самых корней.

Волк, опьяненный запахом свежей крови, начал протяжно призывать товарищей, укрывшихся где-то неподалеку…

Рекс не стал больше ждать, вскочил на ноги, приготовился к прыжку и, поведя глазами, разразился страшным боевым воем.

Хромой предусмотрительно отступил и начал пробираться берегом на другую сторону озера, а Рекс выл с такой гордостью, мощью и гневом, что пуща задрожала от края до края, а перед угрозой, звучавшей в этом голосе, все живое попряталось по норам, гнездам и непроходимым чащам. Никто не принял боя. Все струсили. Так, будто протрубив победу, пес торжествующе затащил останки косули в избушку и, предельно изнуренный, упал на подстилку.

Это была первая ночь в пуще, которую Рекс провел в спокойствии и без тревог.

На рассвете он отправился на водопой и, набарахтавшись в озере вдоволь, прилег под соснами под сладкое жужжание пчел, направлявшихся из улья по своим рабочим делам.

День начинался чудесно; под деревьями еще лежала тьма, покрытая росой и пронизанная тяжелым, удушливым ароматом смолы и грибов; туманы поднимались с ночных лежбищ и, укрывая просеку голубоватым облаком, возносились в небо прозрачной куделью; повеяло дыханием проглядывающего солнца; дрогнули просыпающиеся деревья, и дождь жемчужной росы пролился на землю; среди тревожной сонной тишины зароились первые шорохи и шелесты, хлопанье крыльев и щебетание. А когда ночь побледнела и все четче стали проступать силуэты деревьев, пуща затрепетала жизнью. К озеру потянулись бесчисленные птичьи стаи. Задрожали заросли тростника, через которые протоптанными тропинками на водопой спешили косули. Захрюкали теснящиеся целыми стадами кабаны. Волки пробирались через лес бесшумно, оставляя в воздухе едва уловимый запах. Тявкали беспокойно шныряющие лисы. С деревьев, едва шевеля крыльями, спускались хищники. Крики диких гусей и уток разносились в воздухе вместе с громким плеском воды.

Под конец прибыли журавли. И эти густые толпы больших и малых хищников, куриных и травоядных – весь народ пущи с радостным гамом свободы утолял жажду и купался в безопасности, под защитой вечных законов, запрещающих под страхом смерти охотиться у водопоя.

Рекс лежал под сосной, заметный для всех, враждебный всем своей огромностью и совершенным вчера на этом месте преступлением. Однако никто его не трогал.

Все проходили мимо него, будто не замечая. Ни один глаз не покосился в его сторону. Все проходили мимо спокойно, словно его там и не было.

Рекса пронизало беспокойство: он не доверял этому равнодушию, под ним, должно быть, скрывался какой-то обман. Равнодушие волков особенно заставляло быть начеку. Но как только заря заиграла пурпуром на водах, лесной народ растворился так быстро и беззвучно, как обрывки тумана. Остались лишь журавли. Они расселись у озера большими стаями и, окружив себя многочисленными часовыми, начали учить молодняк летать. Время от времени в небо взмывали небольшие стайки во главе с вожаками и, описывая круги, поднимались все выше над лесами, под розовеющие облака, и там, выстроившись в клинья, казалось, исчезали в небесной бездне, так что лишь протяжный клекот обозначал их заоблачные пути.

Возвращались они в том же порядке, чтобы после отдыха начать заново.

Рекс мечтал о мести за недавние унижения, так что как только опустилась ночь и лоскуты тумана заволокли просеку, он начал подползать к стаям, пытаясь различными хитростями проскользнуть мимо часовых, стоявших на одной ноге и укрывавших голову под крылом. Но прежде чем он успел достичь линии, на которой они несли свою службу, раздался долгий крик, и тяжелые, словно дубины, клювы обрушились ему на спину.

Взмыленный пес с неутоленной жаждой мести быстро заснул, закопавшись в подстилке.

Уже была поздняя ночь, луна плыла над лесами, воды дрожали непрестанно искрящимся блеском, туманы серебряной пряжей наматывались на травы и маленькие кустики, когда вдруг где-то над берегом озера раздалось рыдающее журавлиное пение.

Пуща онемела в изумлении и восхищении. Мгновенно стихли звуки борьбы и погони, лес застыл и прислушался, зачарованный пением, разносящимся из незамутненной тишины прелестью неутоленной тоски и мечтаний. Как будто что-то самое сокровенное, скрытое в глубине каждой души, давало знать о себе, будило и увлекало.

Рекс, сам не понимая как, добрался до журавлиной сторожевой линии, притаился в траве и навострил уши, забыв о собственной безопасности.

Журавли заполняли берега озера, заткнув свои шеи под крылья, но один из них, по-видимому вожак и бард одновременно, глядел на луну и пел протяжным, обрывающимся, но таким мелодичным голосом, который, казалось, весь был соткан из серебристых искр и тонких ароматов. Иногда он расправлял крылья и, хлопая ими, кружился вокруг себя в каком-то церемониальном танце, и его песня звучала все выше, торжественнее и тоскливее. Он пел рапсодию о далеких-далеких путешествиях к закату солнца! О необъятных землях, высочайших горах и шумящих морях. Он воспевал очарование золотой пустыни, голубых рек, пальмовых рощ и обжигающего солнца. Он пел о землях, где не ступала нога человека и где каждое создание живет свободно, счастливо и в безопасности. Он выводил какие-то сказки, услышанные от праотцев, собранные по пустыням и вырвавшиеся из несчастных истомленных сердец.

Рекс задрожал, почувствовав волчий смрад: под соснами замелькали зеленые глаза, лисы беспокойно закрутились и, ударяя хвостами, подползали все ближе; рыси повисли на ветвях. Даже мерзкие кабаны устроились тут же целой стаей и обратили свои рыла к луне. Табун оленей с целым лесом рогов на могучих головах будто врос в землю и прислушивался к пению. Тучи пернатых окутали все деревья и кусты. Почти весь лесной народ спешил со всех сторон и, казалось, в каком-то молитвенном сосредоточении грезил наяву волшебными видениями утраченного рая. Слабели в них воспоминания о повседневной жизни – воспоминания о борьбе, голоде и убийствах. Дыхание вечной тоски объединяло все эти плененные души и уносило их в раздумья о будущем.

Вожак пел без устали, а вторили ему время от времени сухие клацанья клювов или внезапный жалобный крик, раздающийся посреди стаи.

Перед рассветом, когда зашла луна и повеяло холодом из мрачных глубин, песнь замолкла и просека вмиг опустела. Журавли заснули, туманы раскинулись над ними белесыми полотнами, леса замолчали, лишь на стороже-вой линии временами раздавался острый крик часовых.

Рекс не мог опомниться. Не мог найти себе места, его все что-то беспокоило, так что едва дождавшись наступления дня, он помчался в поля, в светлый широкий мир. Он бежал к своим. И чувствовал в себе такую перемену, что не обращал внимания на переполошившихся зайцев. Сердце Рекса было наполнено счастьем и любовью. Он дружеским лаем приветствовал встреченных по дороге куропаток. Купался в покрытых росой колосьях. На пастбище он разорвал путы коня, который никак не мог выбраться из канавы.

«К восходу солнца! На восток!» – звучали в его ушах запомнившиеся обрывки.

Именно в это время совершалось чудо восхода солнца. Оно поднималось, огромное и красное, зримое свидетельство благодати, острый глаз, милосердно глядящий на мир.

В Рексе родилась какая-то идея, еще темная, неясная, но не дающая ему покоя и поражающая невиданной дерзостью. Идея путешествия туда, куда улетают журавли, в те благословенные земли, где нет человека и царят свобода и счастье.

Он пробегал через знакомую деревню, псы встречали его недоверчиво, некоторые из них обнажали клыки, но как только Рекс приветственно залаял, они ринулись вместе с ним по направлению к усадьбе.

Пес присел на пограничном холме и в порыве радости загадочно заскулил.

– Я прибежал, чтобы вывести наш род из человеческой неволи. Собирайтесь. Ждите меня на горе у леса. Расскажу все по порядку.

Он тут же прыгнул в колосья: по дороге приближались воловьи упряжки, тянувшие за собой тяжелые скрипящие возы, груженные зерном. Кнуты беспрестанно обрушивались на спины животных.

Уже у самого двора на дороге он увидел, как мальчишки, надев старому ослу на голову мешок, били его кнутами, подгоняя к яме для гашения извести. Осел кричал во всю глотку.

– Держись! Я тебе помогу! – залаял Рекс, охваченный гневом и сочувствием.

И сорвал с осла мешок. Тот, разгоряченный побоями и неожиданной помощью, свирепо бросился на мальчишек, брыкался, топтал и хрипел, как заржавевшие ворота.

Рекс, не слушая его благодарностей, украдкой пробрался во двор, к конуре Кручека, который со страху не смел ему перечить. Рекс изложил ему свой замысел. Старый пес, поразмыслив, заворчал:

– Уведи всех, вот тогда люди точно взбесятся со злости. Тут все страдают от нужды, кнута и работы!

– Все рога, все копыта и все рыла? – Его удивила такая перспектива. – Но поймут ли они, пойдут ли? – Рекса одолевали глубокие сомнения.

– Кто не пойдет – пусть подыхает под кнутами, ведь нужно будет работать и за тех, кто уйдет. Надо им это разъяснить. Далека-то дорога?

– За горы и за моря, туда, где зимуют журавли, далеко-далеко…

Кручек дернулся, да так, что его цепь зазвенела, и с гневом проворчал:

– Говорили, что ты бешеный, но вижу теперь, что ты просто дурак. Убирайся!

– Что говорить с таким бараном! Налей свинье меда – она все равно будет жрать помои, только к ним и приучена. Смотри не пожалей, – предостерег Рекс, задетый словами Кручека.

– Убирайся. Увидят тебя здесь – мне попадет. А если кто пойдет с тобой – то и я не останусь.

– Ты так прирос к этой цепи, что свобода тебя пугает. Вы не в состоянии даже взбунтоваться! – негодовал Рекс, повторяя слова филина.

– И твоему попугаю свободы захотелось. Улетел – и вчера полуживого выдрали его из ястребиных когтей. Крылья ему поломали. Слышал я его оханье!

Рекс принял эту новость с горячим сочувствием, ему жаль было друга. Пес сразу же бросился на террасу к попугаю, но ему прегра-дила дорогу девка с палкой. Он сбил ее с ног и начал трепать так, что весь двор сбежался ей на помощь.

Пес нырнул в колосья и, рассерженный, принялся крутиться вокруг хозяйственных построек, но не тайком, как по ночам, а средь бела дня, как настоящий хозяин, силой принуждающий к подчинению всех окружающих. Одержимый большой идеей, он отдался ей полностью, всей силой своего горячего сердца и порывистого темперамента. Кроме этой цели, для него ничего больше не существовало. Псы поверили в него и, слушаясь во всем, считали своим хозяином и вожаком.

Несколько псов из тех, что посильнее, постоянно следовали за ним на расстоянии, служа охраной и помощью. Они не узнавали Рекса – так он изменился на свободе. Своими огромными размерами, мастью и сложением он напоминал настоящего льва. И голос его был львиный: когда он гневно рычал, каждое создание в тревоге прижималось к земле; кормился он за счет усадьбы, не беспокоясь о том, что там о нем подумают. Он стал гордым, надменным и начал жестоко мстить своим давним врагам, никого не прощая.

Пес избрал своим обиталищем холм на пастбищах у леса, который люди называли Замком. Это была гора руин, разрушенных стен и рассыпающихся башен, заросшая кустами орешника, березняком и ежевикой. Там, в зале с полуобрушившимися сводами, кое-как защищающими от дождя и ветра, он принимал своих помощников, советовался с ними и рассылал агитировать по округе. Обычно он сидел высоко на куче какого-то хлама, оглядывая орлиным взором поля, а как только замечал, что где-то кого-то обижают, – сразу спешил на помощь.

– Держитесь! Защищайтесь! – это был тот лозунг, который он и его товарищи бросали животным, которых тиранили люди. И он везде находил одинаковый отклик.

И начали происходить удивительные вещи. Кони на каждый удар кнута отвечали ударами копыт, волы рвали упряжь и, разбив возы и плуги, спокойно шли пастись на нивах; свиньи не хотели уходить с картофельных полей; псы, спущенные однажды, уже не позволяли посадить себя на цепь, даже глупые овцы наполняли воздух бунтовщическим блеянием. Только старый осел, несмотря на удачную попытку, более не смел защищаться и после каждых побоев ревел все жалобнее.

– Я же боюсь! Страшно боюсь!

Бунт ширился с необыкновенной быстротой, потому как псы везде вступались за обиженных, бросаясь на угнетателей. Шли постоянные потасовки, лилась кровь, спины трещали под палками, свистели кнуты, не утихали проклятия, а голоса истязаемых раздавались повсюду зловещим стоном отчаяния. В этой ожесточенной борьбе погибали многие животные, но и некоторые люди тоже умирали, попав под удары рогов и копыт. Борьба обострялась со дня на день: пришла страда, уборка урожая, подпашка, а кони и волы отказывались подчиняться людям. Те в отчаянии приписывали такую строптивость жаре и какой-то эпидемии.

Рекс выслушивал отчеты о том, что происходило, с непоколебимым спокойствием. Уверенность в победе распирала его сердце. Он гордо поднимал голову и, охватывая своей заботой весь мир, уже считал себя его властителем и господином. Потому для приближения момента наступления всеобщего счастья он сам начал бегать по близлежащим деревням и местечкам.

Не одну ночь он провел в крестьянских конюшнях и хлевах. И не один раз был вынужден бежать от палочных ударов, но упорно возвращался и, когда гасли огни в хатах, как лис, пробирался обратно, возвещая приближающийся день освобождения. Он восславлял это счастье с необыкновенным усердием и непоколебимой верой, но, несмотря на это, дело продвигалось плохо. Иногда его слушали, будто бы с доверием, но ответом ему было лишь глухое апатичное молчание. Иной раз поднимались тяжелые рогатые головы, блестели глаза и звучали удары копыт.

– Убирайся в свою конуру, пес! Не мешай спать!

– Сорвался с цепи и думает, что уже познал свободу!

Наконец в каком-то хлеву его выслушали с вниманием, и после долгих стенаний, продолжая жевать, одна корова отозвалась сонным бормотанием:

– Зачем нам искать пастбище так далеко? А кто даст нам горячего питья? Кто подкинет сена? Кто выстелет хлев свежей соломой? – и тут одна за другой коровы начали хвалить доброту своих хозяев и свои роскошные хлева.

– Вас за это доят и забирают у вас телят! – нетерпеливо огрызнулся пес.

– Телята! Телята! – вспомнили они с трудом в приливе внезапной тоски.

– А потом убивают вас и сжирают!

Они задрожали в смертельной тревоге, в их замутненной памяти замаячила рыжая борода и белые когти, которые похищали их де-тей, матерей, семьи и вели на погибель, так что внезапно страшный рев поднялся, словно ураган, и летел от хлева к хлеву, пока вся деревня не проснулась и не прибежали люди с палками.

– Держись! Защищайся! – свирепо залаял пес, выскочив в сад.

Но палки сделали свое, и воцарилась тишина, прерываемая болезненными стонами.

Рекс возмущался их трусливой апатией.

– Перегрызи мою цепь – тогда я покажу, на что способна!

– Дурак, – подхватывала другая. – Что же я, брошусь на своего хозяина? Дурак!

– Я как-то лягнула хозяйку – так потом три дня стояла у пустого корыта, три дня.

С терпеливым пониманием он возобновил свои увещевания.

– Не пустят нас, – прервала его одна из них. – Было дело, пыталась я подобраться к свекле – меня не пустили, пыталась к капусте – и уже даже забор сломала – так мне ногу перебили. Не выпустят нас. Псу-то позволяют бегать, где ему хочется, он же всего лишь пес…

Они задумались над этой мыслью, продолжая жевать и мычать, тоскуя по пастбищу.

К счастью, в хлевах с быками он встретил совсем другой прием. Здесь его поняли сразу. Дико загорелись глаза, низколобые животные начали рваться с цепи, а их хриплое отрывистое рычание потрясало стены.

– Веди! Разбей наши цепи! Хватит с нас хлевов, ярма и человека! Веди, стада пойдут за нами. А кто станет у нас на дороге, того – на рога и под копыта!

Рев раздавался все громче, копыта рыли землю, боевая ярость мелькала в глазах, а шершавые языки с любовью облизывали Рекса.

Обнадеженный такой готовностью, пес начал бегать по конюшням. Он смело заползал в загаженные, тесные и душные каморки, где люди держали случайно собранный лошадиный сброд, где голод, кнут и труд уравняли всех в несчастье.

Но он натыкался на жирных поповских кляч, которые и слушать его не хотели, потому как хозяин каждый день давал им по кусочку сахара или хлеба. Были здесь и откормленные крестьянские тяжеловозы, мечтающие лишь об ушате картошки с сечкой. Остальные представляли собой лишь конские останки, кучи поломанных костей и дырявых шкур – кособокий и ободранный до живого мяса утиль, слепые, покрытые гниющими ранами, с обтянутыми кожей черепами, находка для живодеров, подыхающая падаль, прекрасная иллюстрация человеческой подлости.

Когда Рекс закончил говорить, ответом ему были слезы, текущие из гноящихся глаз, и грустное ржание, похожее на душераздирающие рыдания.

– Уже поздно! Нет для нас спасения, нет даже надежды! Не сегодня, так завтра растащат нас волки и заклюют вороны! Будь проклята такая жизнь!

Но в конюшнях крестьян побогаче пес находил и немногих старых барских лошадей, в которых говорила благородная кровь, которые позволяли увлечь себя надеждами: память о давней жизни оживляла их залежавшиеся кости, а привкус свободы был слаще овса.

– Веди! Веди! – неистово ржали они и, гордо поднимая измученные головы, ловили ноздрями дуновения ветра.

– Я помню этот просторный мир, – ржал старый сивый жеребец. – Я переплывал моря! Я копытами рыл землю! С ветрами бегал наперегонки! Меня не страшил грохот пушек, не пугали ни пули, ни блестящие острия копий! Пусть труба даст сигнал! Я готов к бою! С дороги! Разнесем врагов своими копытами! – и, несмотря на одышку и старость, рвался вперед, на свободу.

Были и другие, отслужившие в усадьбах, дворцах и городах, те, кого судьба бросила на самое дно нужды и страдания; попадались скакуны, распроданные разорившимися хозяевами и провалившиеся вместе с ними в пропасть: был здесь и какой-то чистый охромевший англичанин с опухшими суставами, который многие годы ходил в топчаке, так что теперь уже не мог ходить прямо, а все время заворачивал – он как будто совсем обезумел, услышав призывы Рекса.

– Загонщики играют! Оп! Оп! Вперед! Поднять коней! Галопом! – дико ржал англичанин, пустившись в галоп по тесной конюшне, натыкаясь на корыта и стены. Он отводил полинявший хвост, выгибал спину и, потряхивая гривой, продолжал скакать по кругу.

Рекс сбежал от него как от сумасшедшего и в какой-то очередной конюшне наткнулся на обыкновенных крестьянских кляч. Они были сильными и здоровыми, привычными к труду и кнуту, хитрыми и в меру ленивыми, готовые в случае нужды питаться и содранной с крыши соломой. Они слушали его терпеливо, при этом тщательно обнюхивая.

– А что нам будет с этой собачьей свободы? – задали они вполне трезвый вопрос.

С упоением он расписал перед ними чудесные картины будущего счастья.

– Даром и горсти сечки нигде не получишь!

– И человек обещает: пашите, лошадки, как закончим – получите по лукошку овса.

– Обжоры, хамы! Фомы неверующие! – кипятился разозленный и расстроенный Рекс.

– Спокойно! Это только глупые жеребята с задранными хвостами несутся куда глаза глядят! Известное дело, человек – это негодяй, тиран и убийца. Кнут, боль, тяжелый труд и худой корм. Но кто нас будет кормить на свободе?

– Все стога будут вашими! Весь клевер ваш! Все зерно ваше!

– И нам уже не раз так казалось, а заканчивалось все очень плохо – кнутами.

– Ну и оставайтесь с человеком, когда все его покинут, – будет ему над кем издеваться! Даст он вам такого овса, что все зубы растеряете.

Клячи были хитрыми и осторожными, но неглупыми, так что пообещали прийти на зов.

Рекс возвращался к своим руинам, заходя по дороге там и сям, чтобы напомнить о времени и месте сборища, когда встретил огромное стадо свиней, пасущееся в принадлежавшем усадьбе клеверном поле. По привычке он сначала разозлился на вредителей, но, остыв, заговорил о своем.

Свиньи во главе с матками сбежались к нему, окружив пса своими рылами, вперили в него серые умные глаза. Время от времени они похрюкивали и, переступая с ноги на ногу, подходили все ближе, так что ему стало дурно от их зловония и тревожно при виде рыл, сверкающих белыми клыками.

– Чего же он хочет? – решительно прервал его старый огромный боров. – Нет у тебя костей, нечего тебе грызть – так ты прибе-жал нас на бунт подбивать? Чего же тебе так плохо у человека? Брюхо себе отожрал; отлеживаешься сколько влезет, целыми дня-ми бегаешь за суками, куда тебе захочется. Чего тебе еще надо-то?

– Счастья и свободы для всех угнетенных! – с пафосом проскулил Рекс.

– И так брешет пес! – возмутился боров. – Пес, который по приказу человека всех сгрызет, порвет и прогонит! Хуже, чем его хозяин. Он точно снюхался с волками и хочет себе из нас мясную кладовую устроить! Знаем мы таких благодетелей! Мне кто-то из ваших хвост оторвал и двух поросят загрыз. Я-то ему кишки повыпустил. Ты за своими тоже следи и на свободу дураков зови, а от свиней пошел прочь! Умник, а не понимает, что на свиньях держится вся правда мира, его спокойствие, порядок и разумный прогресс. А человек – хозяин, всему голова! Он думает, трудится и заботится, чтобы нам всем было что жрать, чтобы мы жили. Ты своим умом нас всех только погубишь. Мир устроен мудро, каждый должен быть на своем месте и делать то, что ему человек прикажет.

– Вас-то он всего лишь сожрет, а другие всю жизнь страдают и страшно мучаются.

– Молчи, а то я тебе кишки выпущу, и запомни, что при матках о смерти не говорят. Это наша тайна! Добровольная жертва, которую мы приносим за существование всего нашего рода. Уходи отсюда поскорее и впредь обходи нас стороной, песий недоумок.

– Матки, подсвинки, поросята и вы, мужи рода! – завыл вдруг Рекс.

Издевательский гогот заглушил его патетический лай.

– Бесхозный пес, бродяга, вор.

– Твоя свобода обгрызенной кости не стоит.

– Вот подлец – кусает руку, которая его кормит.

– Хочет нас выгнать из свинарников и отдать на съедение волкам!

– Дурак, с человеком воевать собрался! – повизгивала рассерженная толпа, подталкивая пса рылами и угрожающе тесня его. Рекс понял, что если хоть как-то им воспротивится, то его затопчут и разорвут на клочки. Так что он, совладав с собой, стал притворяться сонным, начал кивать головой, отгонять хвостом мух и, наконец, растянулся на земле во всю свою длину.

Наконец свиньи оставили его в покое, а так как полуденное солнце сильно припекало, то они расползлись по бороздам и рвам в поисках прохлады для своего жирного брюха.

«Слишком много свиней на этом свете! – думал Рекс, вырвавшись из их окружения. – Тяжело же им поднимать свои рыла к солнцу!» – заметил он с грустью, пробираясь к своему обиталищу. Пес не беспокоился по поводу произошедшего, будучи уверенным, что большинство пойдет за ним. Ведь идея уже проникла в массы и распространялась, как пожар. Извечные страдания подготовили их сердца к полной вере и слепому послушанию тому, кто рассказывал о земле обетованной. А к вдохновляющей идее добавлялась и твердая уверенность, что жизнь на свободе – это бесконечные годы, полные еды, размножения и отдыха. Рексу рассказывали, что порой уже разгорались споры о том, кто какие поля бу-дет объедать. Он снисходительно выслушивал такие донесения.

– Уже им не терпится, надо отправляться как можно скорее, – рассуждал пес.

После сцены со свиньями две крупные овчарки не отходили от него ни на шаг.

А потом присоединилась к ним целая свора одичалых одиночек и бесхозных бродяг, и, чтобы прокормить пришельцев, Рекс вынужден был отправляться в леса и немилосердно их опустошать. При этом он припоминал о своих старых обидах, мстительно вызывая на бой весь лесной народ. Конечно, никто не принял его вызова, даже кабаны не желали связываться с обнаглевшими разбойниками. Хищники же предусмотрительно отступали, кружили вокруг них и незаметно заманивали все дальше. Одновременно вся пуща становилась добычей захватчиков.

Иногда целыми днями в лесах раздавался дикий лай, вызывающий смертельную панику и ужас. Остервенелая орда убивала без пощады и необходимости. Рев раздираемых косуль и оленей слышался то тут, то там. Кто только мог, прятался или бежал в самую дикую чащу. Пуща замирала в тревоге, даже птицы побаивались петь, и лишь по ночам, под покровом темноты, здесь кипели жалобы и причитания. Особенно зловеще ухали филины.

– Смерть кругом! Горе! Горе! Горе!

– Гибнет свобода! Гибнет пуща! Гибнет мир! Горе! – раздавались испуганные рыдания.

А волки где-то в непроглядной чаще выли протяжно и уходили все дальше, так что псы, охваченные боевой яростью и еще не насытившиеся убийствами, кровью и славой, шли на вой, желая встретиться и поквитаться с ними.

– Бегут как зайцы! Позор им и смерть! – скулил Рекс, не прекращая погони.

И бежали изо всех сил, взбешенные, взмыленные, почти безумные, в самое сердце пущи, туда, где уже не было ни дорог, ни тропинок, ни густого подлеска, а стоял лишь вечный, упиравшийся в небо сплошной черный лес, куда уже не проникало солнце, где господствовали вечный мрак и мертвая тишина; где не было ни зеленой травы, ни цветов, а земля была покрыта будто бы рыжим лишайником и белесыми струпьями, здесь и там во мраке поблескивали гноящиеся глаза прудов. Псы замедлили бег, с трудом продираясь сквозь завалы вековых деревьев, кучи хвороста и нагромождения раскрошившихся скал. Напоминающий морское дно зеленоватый сумрак, в котором все превращалось в неуловимое видение, наполнял страхом, так что они пробирались с поджатыми хвостами, подозрительно принюхиваясь и останавливаясь каждую минуту.

Голоса волков растворились где-то вдали, и лишь иногда в небе раздавался крик орла или слышалось шумное покачивание невидимых верхушек деревьев.

Какой-то неприятный и незнакомый запах ударил им в нос.

– Стоять! Чей это след? – забеспокоился Рекс, крутя носом во все стороны.

Выгнулись спины, заклацали клыки. Многие хотели вернуться.

– Вперед! Если там враг – смерть ему! – смело решил Рекс.

Лавиной они двинулись дальше, не отрывая носов от земли и навострив уши.

Лес редел, скал было все больше, в чаще забрезжил свет, который становился все ярче. Наконец перед ними открылось пространство, напоминающее большую поляну, посреди которой, словно острые клыки, упирающиеся в небо, торчали мощные белые скалы и высились огромные буки, точно выкованные из зеленоватой бронзы. На камни с шумом обрушивался водный поток. Большие черные птицы сидели на скалах. Небо висело высоко, пригревало полуденное солнце.

Псы с наслаждением лакали воду и, вволю навалявшись в траве, прилегли отдохнуть.

– Передохнем и вернемся! – решил Рекс, не переставая подозрительно принюхиваться.

Все заснули, только одна овчарка, наткнувшись на какой-то след, взяла его и, бегая в разные стороны, не отрывая носа от земли, тревожно ворчала.

– Не волчий… не понимаю… остерегайтесь! Враг близко!

Вдруг глухой могучий рев сотряс воздух.

Псы вскочили все как один, готовые к драке или побегу.

Медведи переходили речку по торчащим из воды камням: впереди шел молодой медведь, прижимая к груди двух медвежат, а за ним – медведица.

Псы, узрев невиданных прежде чудовищ, беспомощно отступали, жалобно скуля. Они сбивались в кучу, клацая клыками и дрожа от ужаса, словно в лихорадке. Рекс когтями рыл землю, с трепетом рассматривая неизвестного врага.

Медведь, перейдя поток, отдал медвежат матери, которая принялась подталкивать их носом и, тревожно оглядываясь, поспешно загонять в какую-то поросшую кустами расщелину в скалах; медведь же, встав на задние лапы и страшно зарычав, медленно двинулся в сторону псов… Он был огромен, выше человеческого роста, рыжеватый с белым подгрудком, в его открытой пасти блестели ряды белых зубов.

Псы вдруг завертелись взбудораженным вихрем, их распирало желание бежать, страх лишал рассудка, а гнев и ярость исторгали из глоток бешеный вой.

Только Рекс не двинулся с места, встал впереди всех, дрожа от страшной жажды борьбы. Он готовился к прыжку, съеживался и выгибал спину, собирался с силами, все ниже опускал морду, впивался во врага разгоревшимися глазами и вдруг камнем кинулся на него. Удар был настолько неожиданным и сильным, что медведь упал навзничь, как колода. И мгновенно вскочил на ноги, но Рекс не бросился на него, а начал бегать вокруг, нападать и рвать как только мог, так что медведь с ревом вертелся по сторонам, не в состоянии дотянуться до пса.

Тогда – будто по знаку вожака – вся стая бросилась на лесного зверя. Сто клыков и когтей впились в его шкуру, безжалостно разрывая ее на куски. Завязалась беспощадная борьба. Периодически медведь вставал на задние лапы, и тогда очередной пес взлетал в воздух и с перебитым хребтом и помятыми ребрами глухо падал на землю, а остальные еще яростнее вгрызались в великана.

Даже раненые сражались до последних предсмертных судорог так неистово, что медведь был не в силах с ними справиться. Напрасно со страшной силой и ужасающим ревом он бросался на стаю и одним ударом лапы ломал хребты и убивал; напрасно грыз и душил, давил, наваливался всем телом и рвал когтями.

Псы не отступали. И медведь, будто дуб, клонимый бурей, шатался во все стороны, раздираемый клыками бешеной стаи. Защищаясь с отчаянным мужеством, он не думал о том, чтобы убежать, но вот уже почувствовал клыки в своих внутренностях, уже ему обдирали бока, вырывали ляжки и ломали ребра, раз за разом он падал на землю и, становясь на ноги из последних сил, весь в ранах и лоскутах, истекая кровью, с глазами, подернутыми смертной поволокой, боролся до конца.

В какой-то момент, когда он поднялся в последний раз, Рекс вцепился ему в горло, оба они упали на землю, а остальные обрушились на медведя. Они сплелись в запутанный клубок когтей, клыков, голов, ужасных ран и стонов, который катался по траве из стороны в сторону и, исходя кровью, бился о деревья, кусты и камни, оставляя за собой трупы и тяжело раненных.

Тем временем вороны, спускаясь со скал и деревьев, кружили все ниже.

Наконец раздался последний хриплый рев умирающего медведя.

Рекс вырвал его истекающее кровью сердце и начал жадно пожирать его, а товарищи, лакая неостывшую кровь, вволю насыщались еще трепещущим мясом.

Рекс торопил их с возвращением, тревожно оглядываясь на скалы.

Псы завыли песнь победы, так что леса в ответ разрыдались эхом, а затем помчались назад.

На поле боя остались лишь трупы умирающих и туча воронов, ворон и ястребов, набросившихся на обильную пищу.

Несмотря на утомленность битвой, псы неслись что есть духу, оставляя за собой ослабевших и раненых, пока на рассвете не достигли своего логова.

Вернулись немногие, храбрейшие пали в сражении или умирали в лесах.

– Слишком дорогая победа! – скулил Рекс, осматривая жалкие останки, еле дышащие от изнеможения и потери крови. Особенно жаль было овчарок – обе погибли уже в первой атаке на медведя.

Все угрюмо брели в сводчатый зал, но никто не мог заснуть из-за доносившихся из леса зловещих звуков. Весть о смерти медведя разнеслась со скоростью молнии: птицы пели о ней птицам, деревья шумели о ней деревьям, а ветра разносили так, что по всей пуще раздавался плачущий траурный возглас:

– Хозяин убит! Горе пуще! Смерть разбойникам! Смерть!

– Это был сильный зверь. Настоящий царь леса! – размышлял Рекс, вспоминая его силу и рев. Дрожь прошла по его телу, и, вслушиваясь в эти жалобные причитания лесного народа, он почувствовал, что им захотят отомстить.

– Невозможно бороться против целого мира! – тревожно скулил он, ибо волна возмущенных голосов поднималась все настойчивее и исступленнее.

Тем временем день занимался хмурый и ветреный, и Рексу иногда казалось, что ветер и деревья тоже ополчились против него, что они рвутся вперед и, свистя дикую боевую песнь, вот-вот набросятся на пса. Он чувствовал себя настолько смертельно уставшим, что упал на подстилку и заснул, но его ежеминутно будил каждый чуть более громкий звук бури: в этих звуках чудились ему протяжный волчий вой, карканье и далекий-далекий медвежий рев…

«Один убит, а сколько их еще?» – с этими мыслями пес удрал на ночлег в поле.

Потом – когда Рекс отдохнул и немного успокоился – он выслал гонцов на все стороны с напоминанием об общем сборище на усадебных пастбищах у леса.

Сборище должно было состояться в воскресенье, после полудня, когда зазвонят в церквях.

Терзаемый самыми разными опасениями, он ждал этой минуты с большим нетерпением.

– На свободу! Под солнце! Далеко! Далеко! – бредил он во сне и наяву.

А последние дни ожидания пес провел в мучительном возбуждении. Метался с места на место как в лихорадке. Бесцельно слонялся по руинам. То убегал в поля, то, забравшись в лесную чащу, часами принюхивался и осматривался с едва сдерживаемым беспокойством. Ночи также не приносили ему покоя, потому как совы и филины будто нарочно кричали со своих деревьев такие вести о разгневанной пуще, что его сердце замирало и зубы стучали от страха. А днем вороны, зловеще каркая, вились над руинами. Видимо, что-то там, в этой глуши и на мрачных пустошах, происходило – отправленные на разведку посланцы приносили тревожные вести о таинственных сборищах волков и лис. Случалось заметить стада оленей, пробегающих недалеко от руин. И кабаны неподалеку протаптывали себе тропинки в сторону полей. Целые тучи пернатых хищников будто несли караул, постоянно кружа над руинами. А временами можно было явственно услышать отголоски ужасающего рева.

Пес был уверен, что против него затевается какой-то большой поход.

– Еще два солнца и две ночи! – бодрился Рекс, уже видя себя во главе бесчисленных стад, стремящихся на восток, на свободу.

В предпоследнюю ночь, настолько холодную и дождливую, что след терялся уже на расстоянии двух шагов, волки выступили с миром, предлагая договориться.

Рекс вскочил на гору мусора, возвышающуюся над развалинами, и уткнул взгляд в чащу, где поблескивали зеленоватые огоньки и слышались шаги.

– Чего хотите? – надменно прорычал он.

Волки приволокли и положили перед ним кусок косули, а Хромой покорно пролаял:

– Слава победителю, и вот добыча.

– Чего хотите? – проворчал изумленный пес, чуя какой-то обман.

– Приносим тебе присягу и дань! – залаяли лисы, складывая к его ногам придушенных куропаток, фазанов и зайчат.

– Чего хотите? – завыл Рекс, грозно оскалившись, так что Хромой словно распластался от страха и, подползая к нему, жалобно заскулил.

– Спаси нас, непобедимый, спаси пущу!

– Нет мне дела до вашей пущи! Говори дальше! – благосклонно буркнул пес.

– Победитель! Ты убил медведя, господина пущи, бери после него власть и защищай нас.

– Что вам угрожает? Опять медведи? – Рекс обнаружил вдруг жгучее беспокойство.

– Хуже, люди большой облавой идут со стороны большой воды, едут на конях, едут на колесах, идут пешком, а с ними тянутся бесчисленные собачьи стаи. Смерть идет с ними и погибель. Они убивают молниями, уничтожают огнем, ловят сетями, и особенно мучают мой род, – зарыдал волк, от отчаяния роя когтями землю.

– И над моими сородичами издеваются без всякого милосердия, – плакал лис, прикрывая глаза хвостом.

– Облава, сейчас? Я когда-то ходил на облаву, но то было зимой, по снегу, по следам.

– Они явились откуда ни возьмись и убивают всех подряд! Спасай нас! Спасай!

– Мы ни в чем не виноваты! Не виноваты! – заскулили лисы с волками. – Всему виной злость человеческая, им шкуры наши нужны! Эти разбойники и воры наживаются на нашем горе! – жалобно стонали они.

– У волка баран всегда виноват! – засмеялся сидящий на башне филин. – А кто передушил целое стадо жеребят? А кто потаскал из овчарни всех овечек? Им есть за что мстить! – ухал он, неумолимо припоминая волчьи грехи.

– Мы живем по своим законам! Кто смеет нам перечить? – с яростью огрызнулся Хромой.

– С волками жить – по-волчьи выть, – продолжал насмехаться филин. – А человеческого детеныша кто со двора унес? – язвительно припоминал он.

– Иди ближе и повтори нам это в глаза, ты, вшивая перина, ты, крысоед!

– Молчи, крикун! – загремел Рекс. – Целыми ночами сплетни по чаще разносит! О лесных законах рассказывает! Прочь отсюда, грязный веник!

Филин поспешно убрался в лес, после чего Хромой подробно изложил, как проходит облава, рисуя ужасающую картину чинимых человеком убийств и беззаконий.

– Они готовы на всё, я хорошо их знаю! Но как я могу вас защитить? – глубоко задумался пес.

Тут же нашелся очень простой и тешащий его самолюбие способ.

– Дай знак своим сородичам, которые помогают людям, пусть их покинут – тут-то вся сила людей и закончится. Что они будут де-лать без лошадей и собак?

– У них еще останутся молнии! Страшна их мощь! Они способны вихри оседлать и воды запрячь в свои повозки! Я видел их силу! Ненавижу их, как и вы, ненавижу…

– Непобедимый, по твоему зову восстанет весь народ полей, хат и пущи. Приказывай – и все рога, все копыта, клыки и когти обрушатся на двуногих, растопчут их и рассеют. Они не устоят перед таким нашествием! Мы уничтожим их всех до одного! Спаси пущу. Спаси мир от человеческой заразы. Ты обессмертишь себя. Будущие поколения станут прославлять тебя. Ты завладеешь сердцами всех зверей. Встань, прикажи и веди нас – и увидишь такую победу, какую прежде не видел ни один глаз! Веди нас на нашего общего врага! Мы уничтожим его! Пусть сгинет память о нем. Пусть проклято будет имя его за все те преступления, которыми он осквернил землю, – хрипел Хромой, объятый страшной ненавистью. – Он убивает все вокруг! Все ему мало! Портит воду, изводит леса, оставляет после себя пустоту, смерть и эти постылые бескрайние поля! Нам уже негде охотиться, негде кормиться! Лучшая дичь дохнет с голоду! А теперь он тянет свои хищные когти к пуще, нашему последнему убежищу, к нашим логовам, где со стародавних времен веками жили наши предки. – Волк заплакал, его душили отчаяние и страх перед будущим. – Нас ждет голодная смерть! Лоси уже покинули лес – не могли ходить на водопой и плодиться при такой опасности! Олени ищут новые пастбища. Косули спасаются в полях. Последние барсуки погибли, угодив в капканы. Даже медведи не чувствуют себя в безопасности в своих берлогах. Конец, всем конец! Веди нас, спасай пущу! Мы отдадим последние клыки, лишь бы над головами наших потомков так же шумел лесной покров, чтобы человеческие жилища обратились в прах, а поля вновь поросли лесами. Спаси нас! – жалобно скулили все вокруг, облизывая лапы и бока Рекса.

– Человека мы не истребим, – произнес тот с глубокой уверенностью. – Сколь огонь не жги – темной ночи не обратишь в белый день. Но месть – право обездоленных! Я знаю двуногих – они голы, слабы, без клыков и когтей, но страшнее их нет никого на свете! Непостижимая сила таится в их головах! Можно против них бунтовать, но нельзя их победить. А кто с ними свяжется, неизбежно станет их рабом. Я уже сбросил оковы, скоро и остальной полевой народ поднимет восстание и пойдет за мной! – Он гордо поднял голову, его глаза загорелись, и, увлеченный своей идеей, пес начал рисовать картины приближающегося благополучия.

Звери уже все это слышали, и как только Рекс закончил, Хромой проскулил:

– Мы присягнем тебе на верность и пойдем за тобой!

Пес с подозрением взглянул на лесных обитателей, но их глаза светились такой искренностью, что он им поверил.

– Но сейчас окажи нам помощь! Я проведу к ним стороной, я знаю все тропы. Знаю место, где они разбили лагерь. Мы нападем на них ночью, когда распрягут коней. Ты со своими пойдешь впереди, ибо нам кони не поверят, у них против нас какие-то давние предубеждения. Мы поклянемся тебе при луне в верности и послушании, только спаси нас.

Звери скрылись в чаще, чтобы дать ему время для раздумий.

Хотя пес и не поверил всему, что они говорили, но решил спасать пущу, чтобы при случае утолить свою жажду мести.

«И пусть мои научатся нападать на человека без страха», – размышлял он.

Созвав пару десятков самых смелых в округе псов, ровно в полдень Рекс отправился с ними в путь. Хромой вел поход только ему известными тропами напрямик, остальные волки бежали окольными путями. Углубившись в пущу, они пропали в ней совершенно, так как шли в глубочайшем молчании, только летящие вслед за ними над лесами ястребы и вороны выдавали их маршрут. Временами они останавливались на отдых, подкрепляясь тем, что им приносили волки и лисы. Лишь в сгустившихся сумерках они выбрались на край памятной Рексу скалистой поляны и притаились в зарослях.

Поляна, пылающая отблесками костров и покрытая дымом, кипела голосами людей и животных. Вечерний ветерок разносил дразнящие мясные ароматы. Кони хрустели овсом в полотняных мешках, а спущенные с привязей псы крутились между повозками, весело лая и грызя брошенные им по доброте кости. Охотники развалились у костра. Огромные оленьи окорока пеклись, подвешенные на скрещенных жердях. Слышался стеклянный звон, доносились звуки залихватских песенок. Несмотря на усталость после облавы, все, казалось, дышали дикой охотничьей радостью.

Рекс, проникнув в лагерь, дал знак, хорошо известный полевому народу. Псы радостно заскулили и тут же смолкли, а лошади, сбросив со своих морд мешки с кормом, нетерпеливо принялись рыть землю копытами. Вся пуща замерла в глубокой тишине.

Момент битвы приближался медленно и неумолимо.

А когда люди, обожравшись, напившись и укрывшись тулупами, прилегли на ночлег, когда перестали поддерживать костры, а те стали гаснуть и дымиться, раздался краткий приказ Рекса.

– Топтать и гнать! Вперед! За пущу, за наши жилища! За свободу!

Волки завели свою боевую песнь, такую страшную и вызывающую, что взбудораженная ею стая немедленно обрушилась на лагерь. Раздалось неслыханное ржание и лай. Кони с диким ржанием били людей копытами и топтали костры, так что головешки разлетались во все стороны. Псы, соревнуясь в смелости с волками, окружили загонщиков и стрелков и бросились на них со свирепым воем. Погасли затоптанные костры.

В темноте, в ужасе от неожиданного нападения люди, пробужденные от полудремы, бегали как очумелые и, не понимая, что вокруг происходит, удирали в лес или, вопя во весь голос и отбиваясь от нападающих, искали спасения на деревьях и скалах. В страшной суматохе лишь изредка раздавался выстрел, поскольку стрелки, рассеянные неожиданным нападением и частично перебитые, не могли добраться до своих ружей. А борьба становилась все более дикой и жестокой. Отчаянные крики пронзали воздух. Стоны раздираемых живьем тонули в оглушительных звуках лая, воя, визга и ржания. Лишь какое-то время спустя люди, оправившись от испуга, начали оказывать сопротивление. Тут и там они в одиночку сражались с целыми стаями, защищаясь голыми руками. Волки нападали с яростью, раздирая людей на куски и волоча их по полю боя. Какой-то старик в разорванной ливрее, с расцарапанным лицом, покрытый ужасными ранами, тлеющей головней защищался от целой волчьей стаи. Другой истошно кричал под копытами топчущих его лошадей. А еще один вскочил на верхового жеребца, который, словно обезумев, понес его, разбивая по пути о деревья и скалы. Какой-то огромный мужик, схватив волка за задние лапы, колотил нападающих его тушей. Наконец со стороны буков и скал начали раздаваться все более частые залпы, в блеске выстрелов можно было различить клубки из псов, волков и людей, сцепившихся друг с другом и катавшихся по земле. Обезумевшие кони топтали всех без разбору.

Рекс в сопровождении Хромого руководил всем, сам вел в атаку, предупреждал об опасности, натравливал увиливавших от битвы или, бегая в темноте вокруг сражающихся, грозным львиным голосом призывал к битве.

Но Хромой, не в состоянии сдержать своей жестокой природы, время от времени бросался в гущу ожесточенных боев и, насытив вечную жажду убийств, возвращался, запятнанный кровью и нередко с куском мяса в зубах.

– Брось! Не будешь же ты есть человечину! – приструнил его Рекс с неуловимой угрозой в голосе. И нечто, похожее на сожаление, сжало его сердце. Хотя пес с хладнокровием и бдительностью настоящего вожака продолжал следить за дальнейшим ходом сражения, под наплывом внезапного отвращения к волкам он начал сдерживать и беречь своих собратьев.

– Ты хочешь одержать победу на наших костях, – обеспокоенно заворчал Хромой.

– Вы боретесь за свою свободу и жизнь, а мы – лишь за честь! Помни, что мы вам помогаем. А если тебе что-то не нравится, я уведу своих, – пригрозил пес, ощерив клыки.

Хромой, возбужденный запахом крови и стонами разрываемых на куски, вновь ринулся в бой.

А Рекс, присматриваясь со стороны, вслушивался в звуки битвы со все большим раздражением. Его терзали полные отчаяния голоса людей, пробуждая в нем какие-то болезненные угрызения совести. Напрасно пес отгонял их – они преследовали его, не умолкая ни на минуту. В одном месте он наткнулся на человека, ползущего к роднику, – тот представлял собой лишь ошметки мяса, тряпок и переломанных костей, истекающие кровью и издающие ужасный стон. Рекс вспомнил своего старого хозяина, которого когда-то на охоте ранили кабаны, – пес тогда точно так же нашел его ползущим на четвереньках к воде. И, поддавшись странному порыву чувств, припав к раненому, пес начал лизать ему лицо и выть. Пробегавшие мимо волки хотели догрызть умирающего, но Рекс гневно прогнал их. Он уже больше не мог слушать человеческих криков отчаяния.

Теперь, когда пес смотрел на людей, поверженных и, словно зайцы, беспомощно извивающихся в волчьих лапах, он жалобно заскулил над их унижением. Рекс забыл о мести и ненависти.

Вновь встрепенулась в нем извечная привязанность к человеку, рабский страх перед его всемогуществом и удивительное чувство общности с его судьбой. Временами он особенно остро чувствовал, что люди ему ближе всех остальных, что он должен сражаться на их стороне и гибнуть вместе с ними. Вместе с тем росла в нем ненависть к волкам и их отвратительной жестокости.

Сражение превращалось уже в беспорядочную страшную бойню; крик раздираемых живьем усиливался с каждой минутой. Обезумевшие от убийств стаи терзали людей, падающих от ран и изнеможения. Триумфальный вой разносился по полю боя вместе с хрустом ломаемых костей и хрипами умирающих.

Лишь двое смельчаков, чудом вырвавшись из волчьих клыков, добежали до повозок и, схватив топоры, дротики и вилы, защищались как львы, окруженные сворой волков, кидавшихся на них со всех сторон. Это неожиданное сопротивление и блеск железа, разящего без отдыха, еще больше злил нападающих. Вдобавок с деревьев полетели пули, бьющие все чаще и все более метко.

Рекс, воспользовавшись моментом, завыл, призывая закончить сражение.

Хромой загородил псу дорогу и накинулся на него с неистовым лаем.

– Предатель! Ты покидаешь нас! Но мы будем грызть их до последней кости.

– Если ты охоч до трупов – жри их! У нас есть дела поважнее, чем душить подыхающих. Пойми, бараний твой лоб, им есть чем защищаться! Посмотри, сколько ваших они уже порубили на падаль! Слышишь, как грохочут?! Многие убежали в лес, они могут привести подмогу. И зачем вам эти недобитки? Сейчас самое время, чтобы отступить.

– Клыки и когти к бою! Убивай, дери, разрывай! Убивай! – завыл обезумевший Хро-мой и, не обращая внимания на предупреждения, бросился вместе с остальными волками на повозки.

– Еще сегодня с тебя шкуру спустят, скотина, – проворчал с сожалением Рекс и призвал своих псов прекратить бой и отступить. Но прошло немало времени, прежде чем его услышали, прежде чем псы покинули битву, и еще больше – прежде чем люди собрали разбежавшихся коней. Тем временем какая-то необыкновенная заря начала заниматься в лесной чаще.

Будто бы восходило солнце, но удивительным образом казалось, что восходило оно со всех четырех сторон света, ибо кровавые зори разливались вокруг и, вспыхивая у земли, достигали верхушек деревьев пламенеющими языками. Небо притом было черным, беззвездным, затянутым облаками, деревья стояли без малейшего движения, а какой-то неровный глухой шум раздавался все сильнее.

Рекс, почуяв едкий запах дыма, помертвел от ужаса.

– За мной! Со всех сил! За мной! – тут же завыл он и, охваченный смертельной тревогой, инстинктивно бросился в ту сторону, где было еще темно, а за ним кинулись все псы. Только кони, завидев огонь, с ржанием вернулись на поляну, топча по дороге всех и вся.

Заря росла, поднималась и приближалась с безумной скоростью, уже было видно сражающихся – будто в кровавой мгле, – уже ближайшие деревья почернели и казались еще более высокими, тут и там показывались порозовевшие верхушки скал.

Одновременно закричали птицы, сорвался вихрь и огонь будто накинулся на лес, тысячи молний замелькали на черных огромных стволах и, перескакивая с ветки на ветку, с дерева на дерево, рвались наверх, пожирая темноту кровавыми клыками.

Поляна была окружена растрепанной гривой огненного кольца. Настала обжигающая ясность! Лес загорелся бесчисленными факелами. Взорвалось море пламени, дыма и треска. Зарево окрасило небо в ржавый цвет. Триумфальная песнь огня зашумела вокруг. Со стоном стали валиться прогоревшие великаны, испуская кровавые фонтаны, и среди этого урагана едва можно было услышать отчаянные крики гибнущих животных и людей.

IV

Ночь была глубокой, теплой и звездной; из далеких деревень доносилось пение петухов. Во всем пространстве царило умиротворение, поля и леса дышали спокойствием. Туманная пелена расстилалась над землей непрозрачным, белесым и застывшим морем. Ни одна птица не пела, не слышно было выходящих на охоту хищников. Даже леса погрузились в непроницаемую тишину. Весь мир провалился в глубокий безмятежный сон. Даже выпавшая роса не прервала его.

Не спали лишь в руинах у леса.

На большой куче кирпичей сидел Рекс, а рядом дремал Немой, отвечая время от времени псу коротким бормотанием. Они прекрасно понимали друг друга.

– Последняя ночь! – проворчал Рекс, напрягая глаза, будто всматриваясь в завтрашний день.

– Кручек мне уже про все пробрехался. А я был так болен, что и внимания не обратил…

– Пойдешь с нами, – твердо решил пес. – Ты можешь нам пригодиться.

– Я ж не дурак, понимаю, что без человека вам никуда! Вы взаправду уходите? – все еще не мог поверить Немой.

Рекс крепко задумался о приближающемся завтрашнем дне. Внутри он весь трепетал от радостной тревоги и тихого счастья. Пес только не мог себе представить, как это будет выглядеть. Он старался все предугадать и, весь встревоженный, метался в мыслях по каким-то непреодолимым пустошам среди непонятных видений, скитался по неведомым дорогам, объятый тоской, наполнявшей его сердце.

– В путь! Пойдем на восток, к солнцу, на свободу! – вспыхивал он и в напряжении долго поводил носом во все стороны. – Волки где-то поблизости.

– Я думал, они все погорели.

– Хромой умен, вывел всех выживших по реке. Много их погибло, но некоторые выбрались из огня, хоть и с опаленной шкурой. Люди погибли все.

– Неправда! Я сам видел двух спасшихся, они пришли в усадьбу, всё рассказали, аж все прослезились. Они сваливают всю вину на волков. Говорят, что как соберут отряд и пойдут облавой, то от волчьего семени ничего не останется. И в усадьбе на волков обозлились: пара дворовых с экономом не вернулись с облавы.

– За наши шкуры не бойся, – заскулил Хромой, растянувшись рядом с ними. – Скорее мы их всех передушим. Пусть с нами не связываются.

– Ты сам это им и скажи! – с вызовом пробормотал Немой.

– Наскучило нам их смердящее мясо, – рявкнул волк, презрительно ткнув парня носом. – Что вообще тут делает этот человеческий щенок? – Хромой ощерил клыки.

– По нашему закону имеет право. Ни один волос с его головы не упадет, – предупредил Рекс.

– Пусть только попробует меня тронуть! – пригрозил Немой, блеснув длинным ножом.

Хромой выбил оружие из его руки и, наступив лапой на клинок, издевательски прорычал:

– Укуси меня теперь, щенок!

Немой в ту же минуту схватил волка за язык у самого его основания и залопотал:

– Кусай меня, поджаренная шкура! А захочешь – я тебе еще огня высеку!

Рекс тут же пресек стычку, так что они снова улеглись рядом, будто бы ничего и не произошло.

– Нет у нас уже нашей родины, – скулил Хромой, с трудом шевеля языком. – Несчастные изгнанники! Примем ваш закон и будем вам верно служить. Пойдем туда, куда прикажешь.

– В дороге волки могли бы присматривать за рогатыми, – невольно заметил парень.

– Волки даже пересчитанный скот сожрут! – проворчал Рекс.

– Вы тоже не травой питаетесь, – Хромой поставил вопрос ребром.

– Мяса хватит на всех! Многие падут в дороге! – быстро решил Немой.

Довольный волк, облизав Немого, скрылся в зарослях, чтобы выспаться.

Неудержимо наступала ночь, звезды начинали бледнеть, небо темнело.

– А если бы барыня снова стала добра к тебе?

Вопрос этот был столь ошеломляющим и прозвучал так неожиданно, что Рекс задрожал и лишь спустя какое-то время проворчал сдавленным голосом:

– Уже слишком поздно! Они вспоминали обо мне? Нет, я порвал с людьми навсегда. То, что умерло, – не воскресишь. Я проклял даже память о старой жизни. Я уже не смогу жить в неволе, искать милости у человека и спокойно сносить обиды, голод и унижения. Весь полевой и дворовый народ ждет меня, каждая обида вопиет, чтобы я за нее отомстил, каждая печаль – чтобы я обернул ее в радость. Я – их вожак. Они доверили мне свою судьбу и будущее своих потомков. И я выведу их из неволи, выведу. Уже поздно, – простонал он и, припав мордой к земле, разразился рыдающим воем. – Человек зол, коварен и вероломен! Он не может обойтись без лжи, убийств и угнетения. Пусть люди попробуют пожить сами, а мы-то без них обойдемся. Перед нами – далекая дорога, но в конце нас ждет свобода!

– Если вы по дороге с голоду не передохнете, – пролопотал Немой с презрением.

– А разве мало вокруг полей, стогов и дичи! Наш стол всегда будет полон.

– Точно, – почесал в затылке парень. – А как ударят морозы, снег заметет, дожди польют?..

– Там всегда зелено и всегда греет солнце. Журавли знают эти счастливые страны. Это они рассказали мне обо всем и обещали указать дорогу. Они еще нас догонят.

– Если там такой рай, зачем же они прилетают сюда?

– А зачем ветра дуют куда попало? Говорили обо мне в усадьбе?

– Как разнеслась весть о том, что ты задрал медведя, сама барыня выбранила кухарку за то, что морила тебя голодом и выгнала из усадьбы. Очень жалела тебя.

Пес тихонько всхлипнул и погрузился в размышления.

Немой, войдя в сводчатый зал, принялся высекать огонь и, разведя большой костер, напек принесенной с собой картошки. Он поделился ею с псами, и один из них в благодарность принес ему жирного гуся, отобранного у лисов. Парень очень обрадовался.

– Будет настоящий пир! – бормотал он и, выпотрошив птицу, обмазал ее глиной и, обильно присыпав углями, пек до тех пор, пока глина как следует не обожглась, – тогда Немой выудил из нее прекрасно подрумянившегося ароматного гуся. Все перья остались в глине.

– Тот, кто хотя бы по воскресеньям получал такой кусок, не гонялся бы за счастьем по всему свету! – признался Кручек, жадно грызя свою порцию.

– Да, Кручекам этого было бы достаточно, – проворчал Рекс и, воротя нос от дразнящих запахов, снова углубился в размышления.

Немой заснул рядом с псом. Слова парня об усадьбе взволновали Рекса гораздо больше, чем он готов был признаться самому себе. Он попался на них, как на крючок, с которого не мог сорваться, хоть тот и разрывал его внутренности. Это прошлое, недавнее и уже такое далекое, что едва можно было припомнить его контуры, вырывало из его груди тихие тоскливые стоны. Он не хотел забывать нанесенные обиды, наоборот, ревностно припоминал их, усердно составляя длинный скорбный список жалоб и сетований, и вместе с тем в нем просыпалось какое-то боязливое почтение к человеку. В его воспоминаниях люди превращались в безмерно могущественную силу. Чем более он от них отдалялся, тем менее понятными они становились, как солнце, как горы, как холод и как небо.

«Что же мы по сравнению с ними? Что? Стадо, подгоняемое неутолимым голодом, бесчисленная колония муравьев, снующая у них под ногами и рискующая быть раздавленной в любой момент».

Рекс затрепетал перед разверзнувшейся вдруг пропастью, из которой повеяло морозным дыханием смерти.

«Никто из нас ее не перепрыгнет! Никто!» – Горечь обездоленного, горечь жабы, следящей взглядом за пролетающим орлом, стиснула его сердце льдом отчаяния.

И долго еще пес искал причины этого жестокого неравенства. Протестовал против него, словно был голосом каждого обиженного создания, голосом целого мира. В конце концов ему показалось, что он нашел единственный способ засыпать эту пропасть.

– Уже знаю, знаю! – внушал он себе внезапно открывшуюся правду. – Они не думают каждый день о том, как выжить, ибо на них работают тысячи тысяч наших поколений, работают вода, воздух, солнце, земля и весь мир. Это краеугольный камень их могущества. Стоит лишь отнять у человека его невольников – и настанет конец его величию. Люди станут слабее и беззащитнее нас. Тогда восторжествует совершенное равенство! – победно прорычал Рекс.

– Пока есть у человека разум – ничего ты у него не отнимешь, со всем он справится! – снисходительно пробормотал Немой и снова уснул.

Сразу же померк свет, и обратилось в прах воздвигаемое с таким трудом здание. Рекс вновь почувствовал себя несчастным, вечно обиженным созданием, напрасно барахтающимся в цепях человеческой жестокости.

– Бежать как можно быстрее и как можно дальше! – заскулил он сквозь стучащие от боли зубы, и, вперив глаза в мерцающую бесчисленными звездами небесную бездну, забыл обо всем настолько, что даже не заметил волка, который развалился рядом с ним.

В тишине они ждали наступления дня.

И при первых проблесках зари, когда на восточной стороне неба темнота стала мутнеть, размываться и немного бледнеть, Хромой, потянув носом воздух, тихо тявкнул:

– Двинулись! Еще далеко.

Вороны сначала поодиночке, а затем целыми стаями снимались с деревьев и летели высоко и тихо навстречу рассветным зорям.

Ночь незаметно тускнела. Поля куда-то будто провалились, и все более отчетливо на фоне бледнеющего неба выделялись деревья, демонстрирующие свои кроны, которые напоминали косматые клубы дыма. На востоке сквозь тьму проступали зеленоватые лагуны, будто наполненные застоявшейся водой и припорошенные пеплом, который медленно разгорался холодным блеском рассвета. Солнце уже давало о себе знать.

– Овцы потянулись! Коней чую, много-много, – скулил волк, ударяя хвостом по земле.

– Будто возы по ухабам едут, – подтвердил проснувшийся Немой.

Тут же послышался приглушенный большим расстоянием и пропитанный утренней росой топот, а чуть позднее, когда рассвет осветил восточную сторону неба, на фоне зари замаячили низко клубящиеся облака, время от времени громыхающие далекими протяжными раскатами.

Рекс, словно приготовившись к прыжку, с трепетом и нетерпением впивался горящими глазами в покрытые мглой дали, пока не увидел бесформенную движущуюся массу. Пес тут же прильнул к земле. Он чувствовал себя настолько изнуренным и обессиленным от переполняющего его невыразимого счастья, что, положив разгоряченную голову на лапы, едва дышал от волнения.

Хромой беспокойно вертелся, высылал волков на разведку и подвывал от радости.

– Не пой, соловей ты кобылиный, а то еще спугнешь их, – приструнил его Немой и, разведя под защитой руин костер, начал печь в нем картофель и каких-то птичек, которых принес ему преданный друг Кручек. При этом парень свистел, по очереди подражая всем птицам.

В кровавом зареве рассвета все более отчетливо виднелись огромные массы животных, приближающиеся со всех сторон. Казалось, будто большая вода вышла из берегов и с диким грохотом заливает землю. И словно гневный рев волн, рвущихся через дамбу, они звучали все ближе и все более грозно. Гремучая смесь криков, ржания и блеяния все усиливалась, топот нарастал с минуты на минуту. Уже можно было различить тысячи рогатых голов, точно плывущих в пучине. Воздух задрожал, повеяло горячим дыханием, напоминающим палящий вихрь. Чудилось, будто надвигается страшная буря, беспрестанно грохочущая и раз за разом извергающая молнии. Земля задрожала, деревья зашатались, птицы разразились испуганными воплями, когда бесчисленные стада обрушились на пастбища у леса, а их голоса соединились в оглушительный раскат грома.

Тут же из пучины показалось лучезарное красное солнце и засияло над миром.

В поземных туманах, залитых солнечным пожаром, бесчисленные стада заметались с еще большим шумом. Они тянулись друг за другом среди неумолкающего ржания, рычания и лая псов, пытавшихся сохранять хоть какой-то порядок. Каждую минуту раздавались возбужденные раскаты голосов, каждую минуту отбившиеся стайки, будто брызги разгулявшегося моря, разлетались по пастбищам у леса. А прежде чем солнце выпило до конца притаившиеся в низинах обрывки сумерек, тысячи тысяч уже успели прибыть на место. Куда ни глянь, не видно было ни трав, ни полей, ни кустов, лишь только волнующиеся рога, головы, гривы и хвосты.

А вслед за стадами, высоко-высоко, летели со всех сторон света нескончаемой чередой самые разные птицы. Они были похожи на тяжелые свинцовые тучи, время от времени заслоняющие солнце, а потом вдруг превращались в черные бурные реки, текущие через еще бесцветные небесные поля; или становились похожими на развеявшиеся полосы дыма без начала и конца, которые, описывая круги, опускались все ниже с диким пронизывающим криком. Будто хмурые грозовые облака с глухим шумом обрушивались на землю и лес, так что деревья начинали клониться под этой страшной бурей. Она бушевала даже в самых диких лесных уголках, и весь птичий народ, ошарашенный налетевшим ураганом, притаился в смертельном страхе. Ибо казалось, что пришедшая в движение земля с грохотом проваливается вниз.

Только Рекс сидел неподвижно на руинах замковых стен и не жмурясь смотрел на клубящийся вокруг хаос. Он весь горел, дрожал от восторга, но был спокоен, словно скала среди вихрей и водоворотов. Лихорадочные взгляды били по нему, будто ливень пронизывающих насквозь молний. Пар кипящего дыхания и токи всех чувств и желаний соединялись в его сердце. Пес вбирал их, чувствуя растущие внутри себя силу, гордость и уверенность. А рычание, топот, хлопанье крыльев и отчаянное колыхание лесов звучали гимном его славе и могуществу.

И вот явились все, и даже умирающие притащились из последних сил; и все, чьим уделом были плач, страдание и обида, собрались перед ним, с любовью смотрят в его глаза, ждут его приказов и верят ему безгранично.

Пали разорванные оковы, побежден стародавний враг, холопы одолели своих тиранов, и во всех сердцах и во всех душах трепещет лишь один священный клич: «Свобода! Свобода! Свобода!»

Рекс чувствовал это, погружаясь в глубокие размышления об удивительных превратностях судьбы.

Что теперь предпримет человек? Где его сила и величие? Что он в сравнении с этой необъятной мощью? Прах, который разнесут на копытах и забудут. Забудут, что где-то когда-то существовал какой-то человек. Как забывают о голоде после насыщения, о снеге во время жары. Он останется один, голый и безоружный, как щенок, оторванный от материнской груди и брошенный в ров. И не найдется даже собаки, которая облизала бы его из жалости. Он станет добычей для воронов и ворон. Обреченный на голод и тяжелый бесконечный труд, – мстительно грезил Рекс. Пусть теперь повластвует! Не сойдемся мы с ним уже никогда! – так думал пес, и вдруг какая-то непонятная тревога омрачила его запал, что-то, напоминающее чувство ответственности, начинало копошиться на дне его пробуждающейся совести. Что-то – быть может, даже страх – бросило пока еще слабую тень на его озаренную счастьем душу. Он повел глазами по этим необъятным массам, оставляющим по его воле свои давние обиталища и хоть и нелегкую, но налаженную жизнь. Сможет ли эта бесчисленная освобожденная толпа жить на свободе? Ураган вырывает с корнем дубы и разбрасывает их по свету, но способен ли он посадить их в землю, чтобы они и дальше росли и зеленели? – такие мысли мелькали в мозгу Рекса. В этот момент к нему придвинулся Хромой и тихо и трусливо заскулил:

– Господин, у меня трясутся ноги! А ведь я сражался с людьми!

Рекс удивленно посмотрел в его глаза, замигавшие от безумного страха.

– Здесь слишком много живого мяса! Достаточно, чтобы их охватил малейший страх – и они растопчут нас, как червяков, – выл испуганный волк. – От их криков у меня уже ребра трещат. А от этой вони я совсем потерял нюх. Эти смердящие твари загадят целый мир. Таким быдлом и управлять-то стыдно. Непобедимый, бери власть над моим родом, мы поклянемся тебе в верности и покорности. Мои дочери вырастят твоих щенков. Оставь это быдло, и пойдем искать себе новую родину. Что тебя с ними связывает? Тебя, который победил медведя. Тебя, который познал человеческую мудрость! Неужели ты ведешь свой великий род от рыл и копыт? Неужели будешь вместе с ними пожирать траву и лакать дождевую воду из луж? Ты, обладатель острейших клыков в нашей пуще, жаждешь жить в стаде взбунтовавшихся рабов, питаясь вместе с ними одной и той же падалью? Воистину, твои предки, в одиночку ходившие на оленей и кабанов, заплачут над позором своего потомка. Еще есть время отступить. Я знаю здесь все тропинки, мы проберемся обходными путями, предоставим стада их судьбе, а сами отправимся в странствие по миру, куда ноги понесут, туда, где запахнет добычей, куда мы сами захотим. Найдем новые леса, еще больше, чем эти, где пропитания будет вдоволь, а о человеке никто и не слышал. Чего же тебе еще надо, хозяин?

– Счастья для всех. Тебе этого не понять, ненасытный кровопийца! – гордо прорычал пес.

– Зато я понимаю, что мы погибли, – отчаянно простонал волк. – Тяжело нам, хозяин, но мы должны пойти своей дорогой, дорогой наших предков! Мы не можем служить безумию…

– Иди! – гневно рявкнул Рекс. – Оставь меня и помни, что пуща не защитит тебя от моей мести. Ты присоединился ко мне добровольно, а теперь удираешь со страху! Предатель, даже если ты укроешься в лисьей норе, мои сородичи выследят тебя, а вороны вытащат оттуда за космы! Выбирай! Ты будешь нужен мне! – властно прогремел пес.

– Смилуйся! Мы будем тебе послушны, – завыл Хромой, покорно облизывая лапы Рекса.

– Будешь нести стражу, замыкать поход и вытьем подгонять отстающих.

– Твоя воля, хозяин. Но то, что падет в дороге, будет наше? – облизался волк длинным языком.

– Для тебя главное в жизни – нажраться, набить пузо покрепче.

– А для тебя нет? А для этого быдла? И даже для человека?

Рекс, не найдясь что ответить, поспешил прыгнуть в руины, где у Немого еще оставалась печеная картошка и немного костей. Накормив пса, парень собирался уходить.

– Куда идешь?

– Домой. Ты путешествуешь со своими собратьями по свету – вот и я возвращаюсь к своим, – пролопотал тот вызывающе.

– Ты бы мне очень пригодился. Останься, ты ведь умеешь разводить огонь, и у тебя есть нож. Останься, – упрашивал пес.

– Я человек, и нет мне до вас никакого дела. Захотелось вам отправиться по миру – так задирайте хвосты и бегите. Захотелось тебе править быдлом – так правь. Знай только, что правление твое будет недолгим. Людям быстро надоест ваше своеволие. Посмотри, как быдло потоптало поля! Того гляди люди сбегутся с кнутами. Много тут крови прольется и костей поломается. Только дурак поверит, что люди могут лишиться скота. В усадьбе-то ты был поумнее. Взбунтовалась скотина и думает, что весь мир может с ног на голову перевернуть. Жрать-то каждый умеет, – парень вновь взглянул на плодородные поля, – только не каждый умеет сеять!

Он поднялся и в гневе направился к выходу из руин.

– Стой, иначе я прикажу волкам задрать тебя и отнести твой труп в усадьбу!

Немой испугался, заметив в глазах Рекса страшный гнев.

– Отпусти меня. Разве я сделал тебе что-то плохое? – Парень заплакал от страха.

– Я все сказал. Я отпущу тебя, когда мы доберемся до места, – великодушно пообещал пес.

– Я тут с вами с голода сдохну. Я ведь не буду жрать траву вместе со скотом, – с презрением лепетал Немой.

– У тебя всего будет вдоволь. Псы будут заботиться о тебе, так что еще и откормишься.

– Конечно, буду есть сырое мясо и запивать свежей кровью! Для меня это слишком.

– Поедешь на хозяйском жеребце! А теперь уйди с глаз моих! – услышал парень суровый приказ и, не смея ответить, подыскал себе у стены затененное местечко и попытался заснуть. Весь ужас положения не давал ему сомкнуть глаз. Горько всхлипывая и вытирая нос рукавом, Немой пытался собраться с мыслями и придумать хитрый способ вырваться на свободу. Полагаясь на свое умение понимать речь всех живых созданий, парень выглянул из руин, чтобы наметить дорогу к бегству, и окаменел, увидев стада, продолжающие прибывать и уже полностью покрывающие землю.

Солнце приближалось к зениту, ветра не было, тени съежились, и бледное раскаленное небо дышало таким жгучим жаром, что стада, съев остатки растоптанных колосьев и трав, улеглись на отдых.

– Когда мы двинемся? – неожиданно обратился парень к сидящему на прежнем месте Рексу.

– Когда спадет жара, ближе к вечеру, как зазвонят колокола в церквях.

Немой отправился на лесную опушку под сень необъятных дубов с низко свисающими ветвями.

«Пережду на дереве, – хитро решил парень. – Здесь они меня не найдут! И пусть поцелуют меня в одно место на прощание! Пусть волки или псы попробуют меня достать!» – посмеивался он, ища глазами самое высокое дерево, и вдруг присел от страха. На ветвях дремали огромные орлы, ястребы, соколы и тучи самых разных пернатых. И куда бы он ни взглянул – везде видел одно и то же. А на земле и в тени деревьев растянулись волки, псы и лисы. Все они спали чутким сном, чувствуя и зная, что происходит вокруг, – готовые как к нападению, так и к бегству.

Парень, немного успокоившись, начал подражать голосам разных птиц. С ближних бо-лот отозвались дикие гуси, осторожно прокаркали в ответ вороны, даже сбитый с толку ястреб заклекотал дружелюбно, но филин, распознав обман и разозлившись из-за того, что его сон прервали, грозно заухал в своем дупле.

– Хромой, убери отсюда эту человеческую падаль! Он так всю пущу обдурит.

Волк приблизился бесшумно, но Немой, почувствовав на затылке его горячее дыхание, внезапно обернулся и высек огонь прямо перед его носом.

– Ближе, кум колченогий! Ближе! Я тебе морду-то огнем распишу – твоей суке точно понравится! – издевался парень и, поджегши сухие листья, бросил их в волка.

– Дьявольское отродье! – поперхнулся Хромой, отпрянув от огня и дыма.

– И вас отсюда выкурю, как пчел! – пригрозил Немой птицам и положил на огонь мокрые еловые ветки, из-за чего удушающий едкий дым стал обволакивать дубы и черной гривой подниматься вверх.

Испуганные птицы перелетели на дальние деревья, а филин, барахтаясь в дупле, жалобно заухал:

– Проклятый человеческий щенок! Я задыхаюсь!

– Больше не будешь волков на меня натравливать, слепой хрыч! – язвительно глумился парень. Под защитой дымовой завесы он забрался на верхушку дерева и расположился поудобнее меж ветвей.

«А что, разъезжал бы я на жеребце, прям как барин…» – Немой сладко улыбнулся и задремал.

V

Словно в песочных часах, время текло огненной солнечной пылью. Вся земля была охвачена полуденным жаром. Жара перехватывала дух и обливала потом. Обжигающее дыхание выпивало последние капли влаги! Выжженная земля дышала жаждой! Не дрожал ни один листочек. Не звучал ни один голос. Небо затянулось выгоревшей золотистой пеленой. Голубоватые, едва заметные всполохи плясали над полями. Воздух превратился в сухой всепожирающий огонь. Жгучая тишина давила неподъемной тяжестью. Казалось, что все тает, плывет и бесконечно колеблется. Огненные мерцания выедали все цвета. Силы испарялись, будто под ударами молота. Души замирали в оцепенении. Сердца высыхали, словно дрожащие осенние листья перед тем, как ветер окончательно сорвет их с ветвей. Лишь солнце в зените своего могущества, окутанное огненным вихрем, неумолимо мчалось по предначертанному судьбой пути.

Рекс, будто оцепенев в пылающей лаве, сидел на вершине обвалившейся башни, гордо возвышавшейся над лесами. Там после небесных полетов отдыхали орлы и гнездились совы.

Половина мира переливалась перед его глазами. Необозримые земли, будто расшитые великолепием плодородного лета, постепенно поднимались в сторону восхода вплоть до выбеленной кромки снежных гор: их обрамляли многочисленные реки, переливающиеся глазурью литого серебра; бесконечные пушечные стволы деревьев над серыми дорогами, зеленые моря лесов, длинные озера в форме пальмовых листьев, изогнутые и украшенные по берегам каемкой желтого песка, золотистые поля, усеянные скирдами; белеющие деревни, поблескивающие окошками среди садов; кладбища, взывающие к небу вознесенными крестами; усадьбы, раскинувшиеся среди больших парков; церкви со стройными башнями, возвышающимися над зеленью и кронами деревьев, беспорядочно разбросанные лысые каменистые холмы; городки, похожие на развороченные кротовые норы; а кое-где, будто журавли на часах, фабрики с вытянутыми вверх красными трубами. Под высоким и выцветшим небом, в дрожащем воздухе полудня весь этот видимый мир, залитый золотистым заревом, встал перед глазами будто мертвый, бездвижный, беззвучный и почти бесцветный, словно полинявший и запыленный гобелен.

Солнце было уже в пути между зенитом и западом, когда колокола зазвонили к вечерне. И медленно разносились торжественным заоблачным гимном бронзовые удары, будто рожденные из чувств и чаяний всех живых созданий. Они пели гордо, возвышенно и в своей благоговейной молитве тянулись вверх, выше звезд, прямо к стопам Предвечного!

И вместе с тем, будто вторя колоколам, с полей и из лесов, с низин, словно из земных глубин, раздался страшной силы рев всех зверей, от которого неистово зашатались деревья, пролился дождь сорванных листьев, а птицы тучами поднялись в небо.

И едва утих этот рев, волки начали выть навзрыд, протяжно и долго:

– На восток! На восток! На восток!

Стада двинулись к далеким, синеющим на востоке горным вершинам.

Они шли в молчании, прямо вперед через возделываемые поля и пустыри; через деревни и города; через леса, реки, луга и болота. Казалось, какой-то невидимый вулкан изверг из себя огромную реку кипящей лавы, текущую с суровым, ни на минуту не умолкающим грохотом – ибо там, где она проходила, оставались лишь камни, скелеты деревьев и голая, вытоптанная степь. И оставалась смерть.

Время от времени, по неведомой причине, из глубины бредущих стад вырывалась песнь неутоленной тоски. И сила этой песни была такова, что от ее звуков рушились дома, падали поверженные деревья и валились придорожные кресты.

Земля дрожала от тяжелой поступи на много миль вокруг.

Словно все силы земли объединились в такую мощь, какой мир еще не видел.

Рекс на крупном, черном как ночь жеребце ехал впереди, за ним сидел Немой, радостно барабанивший голыми пятками по конским бокам. Необозримым табуном тянулись за ними клячи, жеребята и мерины в окружении жеребцов; тянулись коровы под предводительством быков; тянулись угрюмые волы, а под их присмотром – бесчисленные отары овец с баранами по бокам. В самом конце толпились свиньи во главе со старыми матками.

Псы появлялись везде, где нужны были порядок и послушание.

Волки шли самыми последними, подгоняя замешкавшихся воем и клыками.

А где-то там, позади всех, волочились стада разнообразных мародеров, среди которых мелькали рыжие когорты лис, куниц и ласок.

Они шли неустанно до темной ночи и улеглись на отдых там же, где остановились, из-за усталости и пережитых впечатлений, не чувствуя ни голода, ни жажды.

На рассвете они съели все, что было на полях, в стогах и даже в закромах, выпили реки вплоть до ила и двинулись дальше. Теперь они шли гораздо медленнее, но с тем же безумным упорством, уткнувшись взглядом в далекие горные вершины, неодолимо продвигались все дальше на восток, к свободе.

И так проходили дни за днями, в тягостях и невыразимой жаре.

Напрасно били тревогу колокола всех церквей; напрасно люди пытались сдержать эту опустошающую мир бурю, напрасно выбегали наперерез, перекапывая поля, заливая долины, сжигая леса и насыпая ощетинившиеся частоколами валы – фаланги шли с прежним спокойствием, не обращая внимания на смерть и раны от преодоленных препятствий. Лишь гнев против бывших тиранов рос в них, пробуждая память об обидах и чувство свободы, так что с яростным ревом они бросались вперед, заполняя ямы своими трупами, заливая огонь своей кровью и мостя долины своими костями.

И плыли дальше неудержимой мощной волной.

Отчаявшиеся люди вышли против них с оружием, пытаясь пушками и ружьями сокрушить и остановить это страшное нашествие. Завязался неумолимый бой. Пушки гремели весь день, пропахивая в гуще стад длинные и глубокие борозды. Ружейные залпы сыпались плотным смертоносным градом. Дым закрыл землю и солнце. Стоны умирающих возносились к небу. Возникла сумятица: дым, бесконечные молнии ревущих, словно громы, выстрелов, душераздирающие крики и рев затерявшихся в переполохе были настолько ужасающими, что животные стали останавливаться, отступать, сбиваться и топтать друг друга. Трупы все плотнее застилали землю, все прицельнее стреляли пушки, и отряд каких-то здоровяков рубил все вокруг своими огромными топорами.

Тогда Рекс на вороном жеребце, вихрем пролетая над полем боя, завыл дикую песнь смерти или победы. Ответом ему был потрясающий рев воодушевления и ненависти, и через минуту сдвинувшиеся стеной фаланги – глухие, слепые и разъяренные – обрушились на людей.

Оставшиеся враги бежали в беспорядке и суматохе, скрываясь на деревьях, в горах, прячась в укрепленных городах. Все человечество было охвачено безнадежным отчаянием.

Победоносные стада, измученные страхом и тревогами битвы, разлеглись на поле боя, равнодушные и глухие к предсмертным хрипам и реву умирающих. Лишь небольшие группы быков, свиней, волков и псов раздирали встреченных людей, терзая их с невиданным бешенством. На целые мили вокруг, насколько хватало глаз, виднелись рогатые головы, рыла, гривы и беспокойные хвосты, а меж ними тянулись такие же необозримые груды и насыпи из трупов, раненых и умирающих. Страшное зрелище крови, стекающей в реки, пруды и озера, засыхающей на воздухе. Разодранные окровавленные лохмотья останков были разбросаны тут и там, втоптанные в обагренную кровью грязь. Перевернутые и еще горячие пушки лежали, словно мертвые акулы, в окружении разорванных на куски человеческих тел. Из этих завалов и ям, из зарослей, рвов и высокой травы, из руин домов время от времени восставали обезумевшие обрубки животных и людей и выли ужасающими мучительными голосами – голосами смерти.

У Немого замерло сердце, но он вдруг устыдился этого и залепетал:

– Слишком много падали, как солнце пригреет – смрад будет стоять на весь мир.

– Сейчас появятся могильщики. – Рекс поднял ухо к небу.

– Это что, градовые облака? Господи, вот это будет проливень! – испугался парень.

– Послушай, как звучат эти облака! – Пес навострил уши и наклонил голову.

Высоко из-под солнца, из этого летящего с сумасшедшей скоростью черного облака начал доноситься невнятный свистящий шум, будто бы голос усиливающейся с минуты на минуту бури, все отчетливее превращающийся в устрашающий птичий крик. Туча хищников клубилась над стадами, закрывая солнце расправленными крыльями. Кружась, словно подхваченные ураганом листья, туча стала распадаться и просвечивать щелями, из которых хлынули на землю дрожащие потоки орлов, стервятников, воронов, ворон и ястребов. Через минуту все поле боя накрылось комковатой пернатой крышей и наполнилось яростным криком. Без устали хлопали бесчисленные крылья, и бесчисленные когти и хищные клювы принялись неистово долбить, рвать, раздирать и пожирать.

Страх охватил стада, и сквозь шум крыльев и зловещий клекот начал прорываться испуганный рев, особенно громким было безутешное жалобное блеяние овец, в тревоге сбивавшихся плотной гурьбой. Нависла угроза всеобщей паники, которая могла разразиться в любую минуту, поскольку ненасытные клювы бросались наугад, не различая в толпе живых и убитых, так что уже не одна шкура обагрилась кровью и не одно рыло попыталось защититься от когтей.

Волкам с немалыми усилиями удалось на какое-то время спугнуть нападающих, чем воспользовался Рекс, уводя взволнованные стада на пару миль дальше, в еще не вытоптанную местность, полную пропитания, богатых деревень, зеленых лугов и серебристых потоков, к подножиям гор, еще далеких, но все более величественных своими возносящимися на фоне небесной синевы снежными вершинами.

– Подождем журавлей, они обещали провести нас через горы и дальше, на восток.

– Они появятся со дня на день, приближается время отлета, – бормотал Немой и, заняв какой-то покинутый дом, варил на большом огне еду для себя, Рекса и Кручека, неотлучного друга, который валялся в постели под огромной периной.

– Ну и кто победил? – прорычал Рекс, растягиваясь по-старому у очага. – И с людьми можно справиться! – хвастался он, грея бока.

– Каждая скотина сильнее человека – а вас так порубили, что ужас!

– Мы не ведем счет погибшим за свободу! – гордо прорычал пес.

– Наша судьба – погибнуть или победить! – заскулил Хромой, появившись на пороге.

– Ты отъелся в этих сражениях, как кабан. – Немой пнул его в жирное брюхо.

– Каждая власть кормится от своих подданных, – завыл волк, облизывая измазанную кровью морду.

– Каждый имеет право на счастье, – тявкнул Кручек, высовывая нос из-под перины. – Мы все равны! – И он вызывающе повел глазами.

– То есть я равен баранам? – закипел Хромой. – Так пусть кто-нибудь из них придет сюда и попробует меня сожрать – тогда я тебе поверю. Одни ученые ослы напридумывали сказок о равенстве и счастье, а другие ослы им поверили. Для тебя счастьем была кость, выброшенная из кухни, для коня – пучок клевера или полное корыто овса, а мне и стада жеребят было мало – так где же здесь равенство, визгун? Научился от своих хозяев брехать что попало. Не понимаешь, что и они по своим законам живут, что и для них имеет значение лишь собственная жизнь.

– Кто родился, то должен и умереть, а остальное – пустая болтовня, – презрительно прорычал Рекс, принимаясь за миску мяса с картошкой, которую поставил перед ним Немой.

– Больно уж здесь человеческим духо смердит! – отряхнулся Хромой, выходя из дома.

– Он верит лишь в свои клыки и когти, – пробормотал парень, принимаясь за еду.

Кручек покорно ждал, когда ему достанутся объедки, а когда все поели, их сморил глубокий сон.

Настала ночь, но спали они недолго – вскоре раздался ужасающий рев и вопль.

Рекс вскочил на ноги, все небо обагрилось заревом пожара, и испуганные стада разбегались во все стороны. Горел огромный лес, клубы дыма поднимались над ними черными сгустками. Деревья горели как факелы, воздух дрожал от их треска.

Целые отары овец с глупым пронзительным блеянием обступали пламя. Вопили кони.

– Хотят из нас шкварок нажарить, – решил Немой, продирая глаза. – Человеческое отребье, так вот как они защищаются и нападают! Они нам еще не раз бока намнут, – обернулся он к Рексу, но тот вскочил на своего жеребца и понесся успокаивать напуганные стада.

Лес еще долго горел в ночи, и все более густой дым покрывал землю удушающим облаком.

Едва они успели встретиться утром в разоренной лачуге, как снова поднялся шум.

Несколько десятков сильных бурых овчарок гнали перед собой нескольких двуногих, безумно воющих нечеловеческими голосами.

– Люди! Господи помилуй, это люди! – зашелся Немой, мертвея от ужаса.

– В лесах от жары скрывались матери с ягнятами – они погибли; клячи с жеребятами – погибли; коровы и свиньи с потомством – погибли. Это они развели огонь, который пожрал всех, а в нас, защитников, они били своими молниями. И много наших пало. Мы требуем мести. Мести! – горестно завыли овчарки.

– И почему вы им еще не отомстили? – нетерпеливо заскулил Рекс.

– Нам было приказано сторожить и отгонять врагов, а твое дело – судить, наш правитель и господин.

Люди, почти голые, покрытые копотью пожара, истекающие кровью, в полубессознательном состоянии, смотрели прямо перед собой, не ожидая ничего, кроме дальнейших мучений и смерти.

– Залезайте на деревья! – залепетал вдруг Немой, тронутый их видом.

Те не понимали, обводя взглядом толпу теснящихся вокруг них животных.

Хромой появился весь в мыле, слюна текла с его морды, в глазах искрились зеленые огоньки.

– Расправься с ними по-своему! – приказал Рекс.

Хромой провыл боевой клич, овчарки отступили в сторону, и образовалась пустая площадка, посередине которой оказалась кучка людей. Они начали перешептываться, их глаза забегали, все больше присматриваясь к растущим за домом высоким липам, но прежде чем они решились на что-либо, задрожала земля и стая разгоряченных волков бросилась на них.

Небо пронзил душераздирающий крик, и через минуту от людей остались лишь окровавленные останки.

– Ты сказал им залезть на деревья! – грозно проворчал Рекс, когда они остались одни.

Парень вперил в пса бесстрашные голубые глаза, одновременно вынув длинный острый нож.

– Ты идешь с нами, а хочешь помогать врагам?

– За что ты велел волкам задрать их? – Голос Немого был полон негодования.

– Ты слышал за что! Они могли спастись! Не смотри на меня! – Рекс приготовился к прыжку.

– Ты такая же бешеная скотина, как и Хромой! – взорвался парень и скрылся в избе под периной. Здесь Кручек попытался было успокоить его дружеским лизанием, но от пинка тут же слетел на землю, а Немой, закопавшись поглубже в постель, разразился судорожным плачем. Он оплакивал людей. В нем проснулась душа, и человеческие несчастья растревожили его сердце. И хотя люди ценили его меньше, чем его друга Кручека, он почувствовал в палачах своих собратьев. Ранее он не признавал, что между ними есть что-то общее. Родила его какая-то пьяная случайность, подлость подбросила к усадебной кухне, а вынянчили нужда, невзгоды и презрение.

Каждый пинал и обижал это уродливое, отвратительное и безобразное создание: лицом он напоминал бульдога, ноги имел кривые, рыжая шерсть покрывала его вздутую, словно тыква, голову, руки по-обезьяньи касались земли, вместо человеческого голоса он издавал лягушачье кваканье, и лишь глаза его были удивительной красоты – голубые, лучистые и умные. Сброшенный на самое дно, к дворовым животным, он сжился и сроднился с ними, как с семьей. Они охотно уступали ему первенство, признавая его превосходство над собой. И лишь во время этого путешествия вместе с ними он почувствовал свою чужеродность и даже враждебность. И на Рекса он смотрел уже совсем другими глазами, с высоты человеческих рассуждений. Так забрезжила в нем мысль о побеге.

– Пойми, люди нам мешают. – Рекс просунул голову в избу. – Так что мы должны их уничтожать.

– Ты еще будешь молить нищих бродяг о куске хлеба, собачий ты царь.

– Почему ты не остался дома вместе с ослом? Вы были бы друг для друга отличной компанией.

– Правду говорят, что кто с сечкой поведется, того свиньи сожрут, – ответил парень жалобно.

– Заберись на дерево и посмотри, не жгут ли леса там, впереди. Оттуда разлетаются птицы и несет гарью, – приказал пес.

– Пошли ворон, пусть они посмотрят, – упирался Немой, все же выбираясь из постели.

– Быстрее, человеческое отродье, пока я добрый! – нетерпеливо прорычал Рекс.

Парень, словно белка, вскарабкался на самое высокое дерево, а так как зрение у него было как у ястреба и видел он на несколько миль вокруг, то Немой сразу же прокричал:

– Горит лес, огонь движется в нашу сторону, но до нас не дойдет, ему помешают широкие болота.

– Надо будет обойти стороной. Что там, за лесом?

– Все желтое – может, песок, а может, поля – и много холмов.

– Не проболтайся никому про этот огонь; стада пугаются всего подряд, а дорога наша еще далека.

– Когда отправляемся? – Немой спустился с дерева на землю.

– Журавли должны провести нас через горы, они могут появиться в любой момент.

– Через пару дней здесь все будет сожрано на корню. С дерева видно лишь затоптанные поля и грязь вместо воды в реках и прудах. До гор мы доберемся и без журавлей.

– Я побегу осмотреть пастбища. – И пес отправился в путь в окружении крупных овчарок.

А Немой свистом подозвал Кручека и пошел слоняться по городку, в котором они остановились. Белые дома, видневшиеся посреди садов, иногда двухэтажные, в окружении цветов, стояли пустые, без окон и дверей, здесь и там – с пробитыми стенами, поломанной утварью, изгаженные волками, псами и свиньями и совершенно разграбленные. От садов остались лишь поломанные стволы, а от огородов – голая, вытоптанная земля. Стаи испуганных голубей перелетали с места на место – по красным крышам и большим придорожным деревьям.

Немой, вооружившись найденным топором, принялся взламывать запертую кладовую, шкафы и погреб, где нашел столько самого разного пропитания, что хватило для целой своры, созванной Кручеком. Псы с особой охотой накинулись на хлеб и сало.

– Наскучило вам уже сырое мясо и горячая кровь! – подшучивал парень, примеряя найденные ботинки. Это были первые ботинки в его жизни – Немой погладил их, поцеловал и с радостно бьющимся сердцем натянул на ноги. Затем он нашел какую-то красную одежку, как раз по своему росту и фигуре, и, стянув с себя холщовые портки и рубаху, нарядился и присвистнул.

– Ты похож на барского щенка, – про-лаял Кручек, обнюхивая его со всех сторон.

– А что, я хуже, что ли! – надменно проквакал Немой, рассматривая себя в зеркале. – Ты ли это, Ублюдок? А может, это барчук Найденыш? А может, кто-то из господ Уродов? – припоминал он свои прозвища, кривляясь перед зеркалом, не в силах узнать себя в этом прекрасно одетом в красное человеке в новых ботинках. – А может, это Немой собственной персоной? – Он будто сверял свои движения с тем, что видел в зеркале.

– Ха-ха-ха! Обезьяна! Ха-ха-ха! – засмеялся кто-то, будто из зеркальных глубин.

Парень пнул зеркало так, что оно разлетелось на куски, но смех все не утихал. На шкафу сидел скворец – Немой со злостью бросился к нему, но птица выпорхнула в окно и уселась на высоком дереве, откуда продолжал литься ее вызывающий язвительный смех.

– Что такая скотина понимает! – засвистел Немой птичьим голосом, но скворец не дал себя обмануть.

Парень метнул в него камень и пошел осматривать остальные дома. Временами он даже вскрикивал от радости, находя в них такие вещи, какие раньше видывал лишь в усадьбе, да и то только через окно или в своих снах.

Он смотрел на все глазами, полными невыразимого счастья, валялся на диванах, катался по кроватям и коврам, вертелся перед зеркалами, примерял одежду, переодевался в женские платья, нежился в глубоких креслах, бил кулаками по клавишам и с огромным удовольствием топтался по грудам подушек, атласных тканей и белья. Насладившись вдоволь, он выбрал себе охотничий нож в ножнах с поясом, револьвер, уздечку для своего жеребца, теплую попону и самое ценное сокровище – великолепный хлыст, именно такой, каким ему не раз доставалось по спине от барчука. Нагруженный добычей, он уже возвращался к себе на квартиру, когда увидел за выбитой витриной какой-то лавочки лошадку-качалку. Она была большая, как теленок, сивая с красной упряжью, обтянутая настоящей конской шкурой. Парень смотрел на нее с замирающим сердцем, едва дыша, весь объятый восхищением и безмерной радостью. Наконец он вскочил на лошадку, цокал, трепал ее по шее, бил пятками в бока, лупил хлыстом и исступленно качался. Он будто обезумел, попеременно то кричал, то плакал, то смеялся. Ложился на лошадиную шею и прикрывал глаза: ему казалось, что он несется сломя голову, так что у лошади печень заходила и ветер засвистел в ушах. И летел он вперед без памяти, и все быстрее, и все неистовее.

Устав наконец от такой езды, Немой соскочил на землю, похлопал лошадку по спине и вдруг, будто придя в сознание, отступил и со стыдом подумал:

«Мать честная, какой же я дурак. У меня же есть настоящий жеребец!» – И, желая отомстить за собственную глупость, он разбил лошадку и выкинул ее в окно. Недовольный собой, парень вернулся в лавку и, поведя по ней глазами, затрепетал в священном страхе, словно внезапно оказался перед алтарем. В большом шкафу с зеркальными стеклами на полках сидели разодетые куклы самых разных размеров, белые и рыжие медвежата, лошадки, паяцы и барашки, а кроме того – огромное количество игрушечных сабель, ружей, бубнов, труб и тысячи диковин, которые он видел впервые в жизни. Немой крестился и тер глаза, не веря своему счастью. Он пожирал эти чудеса пылающим взглядом, затаив дыхание и опасаясь, что они могут вмиг рассеяться как туман; он смотрел, и от умиления и изумления слезы текли по его щекам.

– Боже мой, какие чудеса! – всхлипывал он сдавленным от невыразимой радости голосом.

В углу лавчонки в отдельном шкафчике сидела кукла размером с пятилетнего ребенка, брюнетка с голубыми глазами, матово-бледная, с кроваво-красными губами, гладким пробором и длинным, почти строгим и прелестным лицом. Она была одета в желто-красное платье и зеленые туфельки. Парень был готов поклясться, что кукла живая, и, подойдя к ней, что-то залепетал. Кукла улыбнулась! Его будто обдало кипятком, ужас схватил его за горло, и ему стало страшно. Немой отошел в сторону, а она следила за ним – волосы у него на голове встали дыбом, он не смел шевельнуться, не смел дышать, а его душа застыла в молитвенном смирении. Тут же он сам рухнул на колени и, сложив руки, стал молиться кукле с воплями восхищения и благоговения, бормоча что-то в неописуемом экстазе.

Появился Кручек, который залаял и попытался допрыгнуть до полки с куклой, стремясь схватить ее за платье.

– Ты на кого лаешь, скотина? – разъярился Немой, хватая его за шкирку. – На кого? – и так отходил его хлыстом, что пес с жалобным воем как ошпаренный вылетел из лавки.

– Это всего лишь глупый пес! И он лаял не со зла, о нет! – оправдывал парень друга и, придвинувшись ближе, невольно потянул куклу за руку.

– Мама! Мама! – защебетал детский голосок, и кукла протянула к нему руки.

Немой не помнил, как и когда он оказался на своей квартире, где как раз в это время Рекс совещался с Хромым и овчарками. Парень залез в постель, спрятал голову под перину и потихоньку приходил в себя, пытаясь оправиться от преследовавшего его смертельного страха.

На закате он рассказал Рексу о своем приключении.

– Она, должно быть, живая – говорила, протягивала руки, смотрела, – торжественно уверял пса парень.

– Как-то в усадьбе я укусил такую же за ногу, так из нее опилки посыпались.

– Только попробуй ее тронуть, я тебе брюхо вспорю, – пригрозил Немой, засверкав охотничьим ножом перед носом у пса.

– Убери свой зуб и не визжи! Журавли уже летят, орлы донесли об этом! – Рекс обнюхал парня. – У тебя новая шкура. Говорю же, она неживая, я ту еле-еле из пасти вытащил, так она еще и воняла.

– Что ты можешь знать о человеческих делах, – пролепетал Немой с презрением и отправился в постель, но не мог заснуть, думая о кукле и опасностях, которые могли ей грозить со стороны псов и волков, а особенно – со стороны Кручека, который из мести мог ее придушить.

Парень сорвался с постели, не зная, как поступить. Он выбежал из дому, стал смотреть на луну и прислушиваться. Наконец, когда стада стихли, так что лишь время от времени раздавалось сонное рычание или лай сторожевых псов, он достал свой охотничий нож и побежал к лавке.

Ночь была ясная, лунная и тихая. Кукла сидела так, как он ее оставил, неподвижная, с широко раскрытыми глазами, облитая серебристым лунным светом. Немой долго колебался, но, в конце концов поборов волнение, схватил ее на руки и прижал к сердцу. И тогда случилась вещь, от которой кровь застыла у него в жилах, – кукла обняла его ручками за шею, а из ее губ полились какие-то тихие волшебные звуки.

Парень присел у лавки и, несмотря на весь ужас, не выпускал ее из объятий. Прислушиваясь к ней, он даже немного успокоился. Ему казалось, что своим пчелиным жужжанием кукла пытается ему что-то сказать.

– Я не понимаю, что ты говоришь! – в отчаянии простонал Немой, прижимая разгоряченное лицо к ее груди.

Вновь брызнула сладостная упоительная мелодия, похожая на запах жасмина в теплую весеннюю ночь, звук лунного света или далекий отголосок крика души, рвущейся из тяжелых оков своего тела. И эта мелодия растеребила его сердце, будто забытый колокольный звон, да так, что оно застонало в тоске пробудившихся мечтаний.

– Мамочка! – из глубины его души вырвался окровавленный крик, истекающий страданием, а горькие обжигающие слезы защипали глаза. Завыли в нем проснувшиеся вдруг обиды, и боль неумолимыми ударами принялась перековывать его душу на человеческий лад. Он не знал, откуда это взялось и за что ему такие мучения. И в конце концов у него в сердце осталась безграничная нежность, стремление заботиться о слабых, нести помощь и делиться чувствами.

Музыка утихла, и кукла лежала с закрытыми глазами, но с играющей на губах едва заметной полуулыбкой.

– Спи спокойно, барышня! – растрогался парень и осторожно, словно ребенка, взял ее на руки.

Он уложил куклу в свою постель, прикрыл периной и встал на стражу с охотничьим ножом в руке. Временами, прислушиваясь к ее дыханию, он беспокоился, что она лежит тихая, холодная и словно мертвая, кукла внушала ему растущую тревогу и какое-то суеверное почтение. Она казалась Немому живым существом, он только долго не мог понять, почему она так непохожа на тех, кого он видел в усадьбе, и вдруг наконец его осенило.

«Зачарованная! Не иначе как зачарованная!» – размышлял парень, вспоминая рассказы, которые слушал в усадебной кухне зимними вечерами – о заколдованных принцессах, рыцарях и людях, превращенных в деревья и животных.

– Зачарованная! Только бы найти это волшебное слово, произнести его – и она тут же оживет, – лихорадочно бормотал он, представляя себе, как разрушит чары и приведет ее к королю-отцу, который отдаст ему девушку в жены, и будет Немой ходить в золоте и серебре, и будет господином похлеще своего барина. Так мечтая, парень заснул. Сквозь сон он что-то кричал и даже сбросил ботинки, которые вдруг стали жечь ему ноги, а на рассвете вскочил с постели.

– Зачарованная! Хоть бы найти это слово! – беспокоился он, вглядываясь в лицо спящей.

Над стадами раздался какой-то крик, который повторялся все громче и сильнее.

– Журавли! Журавли! – звучали голоса будто бы со всех сторон земли.

Так и было: с каждой минутой доносившееся с запада курлыканье становилось все пронзительнее, а затем огромные журавлиные стаи, описывая круги, стали спускаться все ниже. Какое-то время они кружились над стадами и, направив стрелы своих косяков на восток, взвились в синеву и поплыли, отмечая свой небесный путь жалобными голосами.

Все стада торжественно и сосредоточенно двинулись за ними.

Волна шириной в несколько миль пошла с диким шумом через поля и леса, через города и деревни, оставляя после себя лишь вытоптанные пустоши, тишину и смерть.

Край вокруг становился все более гористым и сухим; высокие, еще далекие горные пики, играющие на солнце своими снегами, исчезли – их заслонили холмы, поросшие лесами, полными глубоких долин и оврагов, так что лишь журавлиный крик, будто неумолкающая песнь облаков, вел их через лабиринты полутемных лесов и ослепляющих вершин.

Немой, повесив ботинки на шею жеребца, в одно из голенищ посадил свою «зачарованную принцессу», так что издалека каза-лось, что она стоит на коне. Псы радостно лаяли, завидев ее улыбающееся лицо, а птицы с щебетом садились на ее вытянутые ручки. Парень ревниво отгонял всех, охраняя куклу как зеницу ока. Он оберегал ее от зноя и в жаркий полдень прикрывал ее голову зелеными веточками. А ночами, во время отдыха, когда никто не видел, на коленях таинственно шептал ей что-то на ухо, с трепетом ожидая ответа.

«Хоть бы найти это слово, – постоянно мучился Немой. – Хоть бы ее расколдовать – и я сразу оставил бы это быдло. Ведь я человек! – убеждался он, глядя на море голов своих попутчиков. Он чувствовал себя среди животных все более чужим и совершенно другим. Парень сердился на них за бунт против людей, не признавал его причин, а цель считал безумной. – В ярме или на свободе – быдло остается быдлом», – сурово думал Немой, но теперь он начал испытывать неизвестное ему раньше сочувствие к животным, сносившим многочисленные страдания.

Дорога становилась все тяжелее и утомительнее. Стояла ужасная жара; солнце жгло немилосердно от восхода до самого заката, не было ни малейшего дуновения ветра, воздух превратился в жидкий страшный огонь, земля обжигала, горные речки едва серебрились тут и там узкими водными полосками. Долины были залиты обжигающим кипятком. В лесах сожженные мхи и травы не приносили прохлады, деревья не давали тени. Все меньше было возделываемых полей, все реже встречались деревни, а пропитание становилось все скуднее. Были дни, когда его не хватало на всех. Десятки тысяч голов укладывались на отдых голодными и смертельно уставшими. А ночи стояли все такие же жаркие и напитанные неугасимым зноем, покрытое звездами небо висело над землей словно райский сад, распускающийся серебристыми цветами, но земля превращалась в ад, не давая ни покоя, ни сна. Высохшие от жажды глотки дышали страданием. Голод скручивал внутренности. Тысячи безжизненно валились на землю. В темноте раздавались пока еще тихие жалобы, ропот и стоны. Но вера в будущее была сильнее жизненных потребностей, даже сильнее смерти. И как только на рассвете волки провыли подъем, а из-под облаков начали доноситься звуки журавлиной песни, они отправились в дальнейший путь, неутомимые, непоколебимые, не оглядываясь на тех, кто своими костями все чаще отмечал дорогу, на тех, кого без числа уносили голод, измождение, болезни и какие-то жестокие неведомые враги. Они двигались окутанные дорожной пылью, будто серым тяжелым облаком, клубящимся низко над землей и, как перед бурей, издающим рев, ржание и топот.

Спустя долгие дни непрерывного путешествия они оказались на каком-то необозримом плоскогорье. Заснеженные, вечно далекие горные вершины вновь показались во всем своем величии. Они возвышались на фоне неба, будто алтарь страшного божества, скрытого в облаках. Звери приветствовали горы ревом всеобщего восторга. В их мечтах замаячил конец всех страданий, а их разгоряченные глаза уже видели за этими величественными горами свободу и счастье. Радость и вера укрепили сердца и наполнили их страстной надеждой. Стихли жалобы. Повеяли холодные ветры, и дни стали прохладнее, а большая река с глубокими берегами была полна чистой студеной воды. Пугала лишь степь, раскинувшаяся вокруг, словно необъятный стол с разбросанными тут и там грудами выветренных скал, островками деревьев и зарослями тернистых кустов. Ржавую потрескавшуюся землю покрывала трава, напоминающая старый всклоченный лишайник, и низкий кровавый мох. Какие-то неизвестные животные пугливо пробирались мимо, а холодными ночами от долгожданного сладкого сна путешественников отрывал глухой страшный рев, похожий на подземный рокот. Этого рева боялись волки, и псы прятались от него среди коров. Но никто из животных больше не видел человека, даже птицы, кружащие высоко над землей. И ни следа поселений, ни дорог, ни запаха дыма. Их окружал совершенно новый, страшный своей чуждостью мир.

Пришел голод, рядом уже не было заготовленных людьми запасов, звери были вынуждены питаться жесткой, словно щетина, травой и колючими, горькими как полынь растениями.

– Здесь нет лугов! Нет картошки! Нет зерна! Нет клевера! – застонали стада.

Безграничное удивление рождало в них беспокойный страх. Они ничего не понимали. Животные были уверены, что повсюду их ждут неисчерпаемые запасы и лишь человек из подлости запрещает ими воспользоваться. Куда же подевались полные амбары? Где картофельные поля? Где зерно? Где обильные пастбища? Что с ними стало?

Люди теперь ничего не запрещают, ведь их нет! И нет запасов! Внутри стад закипали глухие терзающие чувства, которые не находили себе выхода перед лицом этих страшных фактов.

И Рекс метался, не понимая этого, а Немой язвительно бормотал:

– У вас есть свобода – зачем вам пища? Если люди не посеют – вы не пожрете. А они справятся и без вас. Никто в этом не признается, но все хотели бы вернуться к полному корыту. Лишь волки себе брюхо отрастили, но и они сыты этим счастьем по горло!

– Хоть бы мы все до одного передохли с голоду, никто под ярмо добровольно не вернется.

– Скоро передохнете. И я с вами, – грустно добавил парень.

– Дикие стаи справляются и без человеческой помощи, справимся и мы. А о возвращении молчи, иначе я прикажу тебя растоптать. К тому же мы уже совсем близко.

– Ты точно знаешь, ты ж среди этого быдла прям царь зверей, но аисты мне донесли…

Пес больше не хотел его слушать и, рявкнув на жеребца, помчался к реке, где стада расположились на отдых, щипая скудную колючую траву. Все глубже беспокоило его это затягивающееся путешествие. Шел день за днем, а проклятая бесплодная степь казалась бесконечной. Не раз он выбегал далеко вперед и, забравшись на какую-нибудь груду скал, пытался разглядеть край этой равнины. Но все напрасно – везде, насколько хватало глаз, простиралась необозримая пустота, будто ржавый саван, покрытый кое-где скудной растительностью и камнями, а над ней висело пустое сероватое безоблачное небо. Лишь огромная цепь снежных вершин скрывала горизонт. На их дороге виднелись обломки скал, напоминающие осколки далеких планет, играющие призрачным светом вечных льдов. Пес отступал перед таким пейзажем в необъяснимом страхе.

Однажды ночью он догнал и принялся расспрашивать журавлей, пролетавших над землей всегда на пару часов раньше, чем по ней проходили стада.

– Далеко! Далеко! Далеко! – пропели они ему в ответ.

Рекс вернулся к своим и стал слоняться между ними. Стада отдыхали на обрывистом берегу реки. Светила полная луна. Звери тихо лежали в полудреме, лишь то тут, то там раздавались сдавленные стоны. Они были безмолвны и погружены в себя, непрестанно пережевывая скудную пищу, но при виде Рекса пробуждались от мертвого оцепенения и провожали его тяжелыми тупыми взглядами, полными безграничной любви. Они были безмолвны и пока со спокойствием переносили все невзгоды. Страдали со смирением по рабской привычке, без стонов и жалоб.

И все же пес почувствовал, что они идут из последних сил и долго уже не продержатся.

Когда Рекс вернулся в свое логово, Немой продолжил прерванный разговор.

– Аисты мне донесли: до гор еще целая неделя дороги, потом горы, потом снова земля, а потом три дня дороги морем. У подножия гор должны быть большие луга, вода и леса.

Как только рассвело, Рекс приказал волкам гнать стада изо всех сил.

– На восток! Вперед! Быстрее! – выл он, проезжая мимо на своем жеребце. – Уже близко.

Они двинулись, как несомое ветрами градовое облако. Их подгоняла надежда, подго-нял голод и подгоняла смерть, которая, казалось, посвистывала над ними своим страшным кнутом, от которого гибли тысячи. Никто не обращал на это внимания, они неслись, ослепленные уже близким счастьем и страхом, потому как волки по приказу Рекса с воем догоняли их, разрывая на куски тех, кто оставался позади. К тому же они попали на обширную местность с постоянно бушующими бурями и ураганами. Здесь поднимались такие вихри, что столбы пыли закрывали солнце, срывали с места камни, сбивали с ног самых тучных быков, расшвыривали овец и срастались в безумные, рвущие все на своем пути тучи. Хлестали страшные ливни, так что степь превращалась в бурное озеро, тысячи потоков распахивали рассохшуюся землю, оставляя в ней глубокие трещины и борозды. Даже при хорошей погоде в воздухе вновь повисала внезапная тишина, небо обрушивалось на землю черной напитанной мглой, раздавался дикий свист и топот будто бы тысяч обезумевших табунов, а затем среди молний и ужасающего рокота беспрерывно грохотал гром.

Жуткий страх охватывал самых отважных. Хромой со своими товарищами таился в зарослях, лисы закапывались в норы, псы прятались в скалах, и даже Рекс укрывался под отвесным берегом реки. Лишь оставленные на растерзание буре стада, не в состоянии спастись, в безумном переполохе разбегались во все стороны и массово погибали.

Немому с принцессой, жеребцом и Кручеком всегда удавалось спасаться от свирепых бурь. И после них именно он созывал рассеявшихся животных и вел их, пока не показывались законные вожаки. А потому как парень обладал хоть каким-то человеческим разумом, то впоследствии, предвидя надвигающуюся бурю, он находил достаточно действенные способы мало-мальски спасти стада от катастрофы. Они начали слепо доверять ему, и до того, как путешественники покинули эту страшную местность, именно он стал хозяином и предводителем бесчисленных табунов. К нему обращались встревоженные глаза, лишь его искали в минуты опасности. Он повелевал как прирожденный господин, с помощью револьвера принуждая окружающих к повиновению.

Рекс начинал этого опасаться, а особенно бросали его в дрожь гневные сверкающие взгляды Немого.

– Человек! – рычал он в бессильной злобе, не в состоянии выдержать этого властного взгляда.

– Этот человеческий щенок нас предаст, – кипятился Хромой, придвигаясь к парню.

– Следующий твой прыжок будет последним, голодранец! – залопотал Немой, поднимая пистолет.

Разошлись они будто бы мирно, но с этой минуты волчьи глаза неустанно следили за парнем.

А у него в голове и мыслей не было о господстве и власти, он был сыт по горло этим скитанием, так что решил вернуться к людям. Он уже уговорил своего жеребца и Кручека присоединиться к нему. И теперь Немой стремился переманить на свою сторону побольше стад, чтобы с ними вместе вернуться к людям.

– Они тут погибают напрасно, а там – осень и столько работы на полях! Милее им будет работа, полный живот и крыша над головой, чем подыхание с голоду, – делился он своими размышлениями с «зачарованной принцессой». – Меня еще, наверное, и в комнаты пригласят, если я столько скота приведу! – размечтался он, вспоминая с удивительно сладкой тоской о своей барыне.

И когда они вновь оказались в спокойной местности, хотя и столь же бесплодной и пустынной, то стада улеглись отдохнуть на пару дней, а Немой принялся слоняться по лагерю. Он внимательно прислушивался ко всем недовольным голосам, которые звучали все чаще. Парень заводил длинные беседы и, жалуясь вместе с ними, оплакивая общие невзгоды, сеял в стадах мысль о возвращении к людям. Те принимали ее иногда с гневом и ропотом, иногда с изумлением, но чаще всего – с долгим жалобным вздохом. Что же ждало их дальше? Бедность, голод и смерть. Они ведь уже выглядели как скелеты, обтянутые ободранной обвисшей шкурой, едва держащиеся на ногах. Смертельная усталость и апатия валили тысячи из них на землю, так что они предпочитали сдохнуть с голоду, чем вновь заниматься поисками скудного пропитания. Протяжные стоны умирающих раздавались днем и ночью. Табуны редели с поразительной быстротой. Передох весь молодняк. Одни волки ведали, куда так быстро пропали овцы. И свиней оставалось немного. А сколько погибло рогатых – не сосчитать, и количество их таяло с той же быстротой, с которой гасли в них надежды на лучшее. Почти что каждый день, когда огромное сияющее солнце выходило из-за снежных вершин, срывался и летел к небу рев:

– Никогда мы туда не дойдем! Никогда! Никогда! – бурлил хор угрюмого отчаяния и сожаления.

Напрасно Рекс успокаивал и подбадривал путников, завывая свои гимны о счастье, которое их ждет вдали. Они слушали его в почтительном молчании, но как только пес уходил, разражались еще более горькими жалобами.

– Пусть бы и ярмо надели, пусть бы и били, – стонали волы, пережевывая горький и колючий чертополох, – лишь бы дали есть досыта, есть, есть!

– Я всегда знал, что с утра мне насыплют корма, – мечтательно вспоминал один из коней, – а потом выведут на работы.

– А потом излупят кнутами так, что шкура полопается, – язвил заносчивый жеребец, его сосед.

– Но в полдень снова был корм, ведро чистой воды, отдых.

– И кнут на закуску! – ржал тот, ударяя копытом о землю.

– Но вечером меня ждали теплая конюшня, полкорыта овса и клевер за оградой, – жалобно вздыхал конь.

Воспоминания о прошлом закончились такой яростной дракой, что в ее ходе трещали копыта, ломались кости и проливалась братская кровь. И таких распрей, скандалов и кровавых расправ становилось все больше. Начала распространяться какая-то мстительная, вызывающая раздражительность – словно бешенство. Каждый рад был выместить свое горе и разочарование на других. Уже целые дни и ночи проходили в страстных непримиримых сварах. Пользуясь этим, Немой настоятельно уговаривал вернуться, растравляя больные души миражами потерянного счастья. Многие, внезапно охваченные вихрем воспоминаний, в исступлении хотели возвращаться немедленно, ревя на все стороны:

– Спаси нас! Веди! Мы хотим к людям! Хотим к хозяевам! Хотим есть! Веди!

Однако много было и таких, кто, выслушав уговоры, с презрением их отвергал.

– Мы не вернемся под кнут. Лучше голод, чем сытая неволя. Мы больше не сможем быть рабами. Хотим жить для себя. Не будем мясом для людей. Сам возвращайся, но других не подбивай на предательство.

Для парня эти разговоры закончились плохо. Однажды утром Кручек заворчал:

– Рекс с Хромым и старшиной совещаются о чем-то в скалах. Я слышал, как против тебя что-то тявкали.

– Не бойся. У меня есть чем защититься, – Немой показал револьвер и острый как бритва охотничий нож.

– Убьешь парочку, а остальные тебя задерут. Бежим сейчас, – тревожно заскулил пес.

– Дай знать нашим, пусть собираются в отряды и остаются поближе к тылу, – приказал парень.

Он не успел закончить, как вдруг его окружила когорта волков, а Хромой зарычал:

– Мы изгоняем тебя из стаи! По старой дружбе Рекс дарует тебе жизнь. Не грози нам своими молниями, а то я прикажу тебя разорвать. Мы приняли тебя из великодушия, а ты отплатил нам предательством и бунтом! Вон!

Немой оглянулся в поисках помощи, но, увидев вокруг лишь ощерившиеся пасти и разъяренные взгляды, сел на подведенного ему жеребца. С прижатой к груди принцессой и револьвером в руке он мчался бешеной рысью, окруженный волками. Кручек не покидал его: сидел на руках, прижавшись к парню и стуча зубами. Так они неслись целых два дня, лишь пару раз остановившись на отдых. Наконец, достигнув назначенного места, волки завыли, повелевая Немому слезть с лошади. Ее и Кручека они сожрали в мгновение ока.

– Если задумаешь навести людей на наш след – тебе конец, – предупредил один из волков, и они помчались обратно.

Немой стоял ошеломленный, осматриваясь вокруг тяжелым взглядом; только теперь он ощущал всю жестокость нанесенного удара. Он остался один в глухой бесплодной пустыне, на расстоянии двух недель пути до ближайшего человеческого жилья, без пропитания, без помощи и без коня. Волосы на голове у парня встали дыбом, но он не пал духом и даже не заплакал. Немой собрал свои вещи, ботинки перекинул через плечо, принцессу спрятал в голенище, из ближайшего куста выломал крепкую сучковатую палку и смело отправился прямо на запад. Он держался берега реки, идя дорогой, усеянной скелетами, костями и падалью, которую с криком пожирали огромные стервятники. Иногда, изголодавшись, он смело забирал у птиц часть их добычи и шел дальше в глубокой уверенности, что не сегодня-завтра найдет то заветное слово и расколдует свою принцессу.

– А вы передохнете все до одного, – грозил он кулаком в сторону востока. – Сдохнете быстрее, чем я.

И спокойно отправлялся дальше. Питался Немой чем придется, в реке было много рыбы, у него – огниво и трут, а так как был он парнем необыкновенно смекалистым, то голод его сильно не беспокоил. Когда ему удавалось поймать рыбу покрупнее, он пек ее на раскаленных камнях, умывал принцессу, усаживал ее у огня напротив себя и устраивал праздник. Угощал ее, разговаривал как с живой, целовал ее руки и ноги, прижимал ухо к ее сердцу и набожно слушал небесные звуки музыки, которые она издавала. С невыразимой радостью молился на нее. И, вдоволь насытив и сердце и живот, вновь отправлялся дальше.

Он был как песчинка, смело движущаяся по этим необъятным просторам. На фоне бескрайних пространств он выглядел таким маленьким, несчастным и слабым, что его не трогали даже дикие звери. Он шел, не заботясь об опасностях, даже не думая о них, спал у больших костров, которые сам же и разводил, а завидев косяки птиц, потянувшихся на зимние лежбища, пел их голосами. Они окружали его непроглядным облаком, и прежде чем распознавали обман, у парня уже были готовы запасы на пару дней, а самыми красивыми перышками он украшал голову принцессы. Через две недели такой почти беззаботной жизни он начал беспокоиться, поскольку однажды ночью сильно похолодало, и утром поднялся морозный ветер. Ледяное дыхание повеяло с востока. А когда настал день, бледное замерзшее солнце заискрилось в инее. Немой изумился, водя тревожным взглядом по побелевшей земле. Он совсем не думал о зиме и напрочь забыл о ее страшных клыках. Его сердце сжалось от глубокого беспокойства. Парень озабоченно почесал голову и после недолгих размышлений натянул на босые ноги ботинки, завернулся в попону, подпоясался шнурком, прижал к груди принцессу и поспешно отправился в дальнейший путь. Его подгоняли страх, усиливающийся холод и вихри, дующие с востока. К тому же его начал донимать голод. Птицы куда-то попрятались, а к рыбе по обмерзшим речным берегам подбираться стало тяжеловато. И замерзший, исхудавший и едва волочащий ноги Немой неутомимо шел, продолжая шептать на ухо принцессе какие-то новые выдуманные слова.

– Не бойся, я угадаю и расколдую тебя! – бормотал он. – Ты оживешь, явится вороной конь – и мы унесемся отсюда! Лишь бы только поскорее! – вздыхал парень в отчаянии, поскольку наступали холодные угрюмые дни, терзаемые бурями, так что он не раз прятался по темным норам, чтобы их переждать. Что с того, если наступающие ночи были еще хуже – темные, морозные, ветреные и будто бы наполненные стонами и ревом огромных стад, беснующихся в темноте. Волосы шевелились у него на голове, и он не спал от страха и холода, но на рассвете, когда все немного успокаивалось, превозмогая голод, холод и усталость, он продолжал идти с еще живой надеждой, что, может, сегодня, может, уже в следующую минуту он увидит где-нибудь печной дым человеческого жилища или хотя бы лес, который дал бы ему убежище. Но все напрасно: насколько хватало глаз, вокруг расстилалась необозримая страшная пустошь; степь, отмеченная пятнами кустарников и прорезанная полосой извилистой реки, впадающей, казалось, в это бледное небо, лежащее на краю горизонта зеленоватыми грудами облаков, будто растрескавшимися ледяными глыбами. Ужас этих пустых пространств, смертельного молчания и одиночества внезапно сдавил его горло таким страхом, что что-то внутри его надломилось, словно тоненький стебелек, и, разразившись отчаянным плачем, он завыл умоляюще:

– Господи, спаси! Я тебе из дерева выстругаю все Страсти Христовы, я тебе поющего дрозда в клетке перед алтарем повешу! Спаси меня, Господи! – рыдал парень, не переставая креститься. На следующий день ударил такой мороз, что земля зазвенела под ногами, река замерзла и трудно было дышать. Стих ветер, наступила зловещая тишина, прерываемая лишь глухими звуками трескающейся земли. Не было и речи о дальнейшей дороге: он лишь нашел то место, где река, глубоко врезаясь в берега, образовала болотистую запруду, поросшую камышами и кустарником.

«Незамерзающие прогалины и полыньи – сюда должны прилетать птицы!» – подумал Немой и ножом и ногтями вырыл себе под крутым берегом порядочных размеров нору, где мог укрыться. Он прикрыл ее ветками, выстелил листьями и, усадив в ней принцессу, зарылся поглубже в подстилку. Почувствовав приятное тепло, парень сонно забормотал, обращаясь к морозу:

– Поцелуй меня в одно место, здесь ты меня не достанешь, – и заснул, несмотря на терзающий голод.

А утром, завернувшись в сухой тростник, он засел в кустах и терпеливо ждал, хотя мороз и пробирал его до мозга костей. К счастью, его предположение оправдалось: вскоре после восхода солнца показались косяки диких уток, которые стали спокойно садиться на зеркало еще не замерзшей воды. Немой закрякал, словно старый селезень, предупреждающий молодняк об опасности. Испуганные птицы вновь начали подниматься в воздух, но бóльшая часть тут же попряталась в сухих травах. Парень набил их палкой и наловил руками столько, что едва донес добычу до своей норы.

– Вот будет у нас пир, а остатки на таком морозе не пропадут! – хвастался он перед принцессой, разводя рядом с норой большой костер.

Теперь он наедался досыта и отсыпался вдоволь, возвращая потерянные силы, но и все с бóльшим опасением думая о дальнейшем путешествии. Морозы усиливались с каждым днем, и иней толщиной в крупную градину покрывал степь пушистой шерстью, проминающейся под ногами. Постепенно замерзали болота, затягиваясь ледяным бельмом, замирали источники живительной влаги, и все реже прилетали птицы. В этой ужасной тишине помертвевшей земли восходы напоминали понурый блеск свечей на могилах. Сквозь густую спутанную мглу просачивались кровавые солнечные лучи, словно измученные взгляды умирающих глаз. Закаты обрушивались черным непрозрачным крепом. А ночи обращались фантастической сказкой – почти черное небо было усыпано серебристым звездным песком и играло миллиардами искр, мерцаний и тихих морозных ослепляющих молний: все превращалось в единое море бушующего света. Одной такой ночью где-то поблизости раздался чей-то зловещий вой.

«А может, это волки? – подумал Немой. – А может, это Хромой со своими собратьями? Тогда бы нам сподручнее было вернуться к стадам».

Он необычайно обрадовался и, жадно ловя приближающиеся звуки, несмотря на страшный холод, забрался на высокий берег, стремясь окинуть взглядом всю степь. И действительно, он вскоре заметил цепочку приближающихся к реке теней, а перед ними – огромного убегающего оленя, который, откинув рога за спину, несся из последних сил, все чаще спотыкаясь, пока, добежав до крутого берега, не остановился и не заблеял в отчаянии. Его уже догоняли, уже дикий победный вой звенел в воздухе, как вдруг олень скатился вниз и, достигнув большими прыжками болот, помчался со всех сил через заросли, проваливаясь тут и там, выбираясь и вновь отчаянно бросаясь вперед, пока не упал по брюхо в какую-то незамерзающую прогалину, и, прежде чем он успел из нее выкарабкаться, рассвирепевшая стая обрушилась на него. Завязалась отчаянная борьба. Олень вырвался из болота, защищался рогами, топтал насмерть, бежал, вновь проваливался, боролся до последнего, пока не упал, раздираемый заживо.

– Вот сволочи, ну подождите! – забормотал взволнованный Немой и выстрелил в клубящуюся кучу. Воздух задрожал от огненной вспышки и громового грохота. Стая бросилась наутек. Парень выстрелил им вслед еще пару раз и с оружием в руках кинулся к оленю. Тот был уже мертв и лежал с вырванными боками и перегрызенным горлом, но тут же барахтались и несколько волков, запутавшихся в собственных выпущенных кишках.

– Мне тут тоже кое-что полагается, – решил парень и, не обращая внимания на стоны умирающих, вырезал из оленя большой кусок мяса. Едва Немой успел спрятать его в норе, как заметил возвращающихся волков. Их притягивал голод и запах свежей крови. Они сожрали остатки оленя, сожрали раненых и дохлых товарищей, так что кости трещали в их мощных пастях. Вылизали даже залитый кровью снег и, закончив пир, стали принюхиваться к следам Немого. Тогда, чтобы их отпугнуть, парень провыл сигнал тревоги так хорошо, как только умел. Волки остановились, повели ушами, но через минуту, по-видимому не поддавшись обману, вновь осторожно двинулись в гору. Все приближаясь, они закишели в кустах страшной массой.

Парня бросило в жар, его сердце затрепетало.

«Это не Хромой с товарищами! Эти разорвут меня, как зайца!» – Он оглянулся в поисках помощи и вдруг лихорадочно принялся сваливать в кучу заготовленные запасы веток, камыша и сухой травы, а когда волки подползли так близко, что он почувствовал их мерзкий смрад и заметил в кустах мерцающие, словно светлячки, глаза, то высек огонь и зажег костер.

Стая, испуганная высоко возносящимся пламенем, убежала в степь.

– Завтра они обязательно вернутся, – заверил Немой принцессу, не прекращая поддерживать огонь. – Раз уж они сюда один раз пришли, тяжело будет от них отделаться. – Он был сильно обеспокоен. – Мы должны остаться, бежать некуда. – Парень вытер пот с лица. – Ночи напролет будем защищаться огнем. А как уйдем отсюда – так если не замерзнем, то передушат нас, как ягнят. Что тут поделаешь?

Ужас заглянул в его бесстрашные глаза. Силы покинули Немого, и он почувствовал себя беззащитным ребенком, оставленным на произвол судьбы. Парень заплакал громко, как тогда, когда его несправедливо побила кухарка. Вспомнился ему далекий дом, теплая кухня, горшки с варевом на печке, источающие приятные запахи… Плач пробирал его все глубже, и дикая жалость сжимала сердце. Он горько упрекал себя. Зачем он водился со зверьем? Даже в свинарнике ему было лучше, чем сейчас. Здесь он пропадет ни за что. Не съедят его волки – так одолеет мороз. Никто его не пожалеет! И, заплаканный и удрученный своим горем, Немой на рассвете зарылся в подстилку и заснул каменным сном. Его разбудил поздно наступивший день и такой мороз, какого еще не было. Его веки обледенели, тело закоченело, он сам едва дышал. Насилу парень разжег огонь и, немного поев, принялся собирать дрова на следующую ночь. Дело шло у него с неимоверным трудом, он спотыкался, мысли его путались. То его пробивал пот и сжигала лихорадка, то вновь охватывал такой озноб, что даже у костра Немой не мог от него избавиться. А под конец дня, на самом закате, он почувствовал себя настолько смертельно уставшим и сонным, что, несмотря на осознание опасности, выстлал свое лежбище перьями убитых птиц и, свернувшись клубком, задремал.

Глубокой ночью его разбудили вой и лай. Волки боролись между собой за объедки оленьих костей и, съев то, что еще оставалось, потянулись к норе. Их отпугнул огонь, но они так и бродили вокруг до самого утра, воя от голода и ярости.

Парень бодрствовал, постоянно поддерживая огонь, хоть ему и было очень тяжело – он чувствовал себя слабым и крайне уставшим. Временами, будто теряя сознание, он не понимал, где находится и что с ним происходит. То он вновь становился безучастным ко всему и даже не обращал внимания на вой волков и их подозрительные перебежки. Немому даже не пришлась по вкусу свежеподжаренная оленина, и он с отвращением выбросил ее. С большим облегчением он встретил день и забрался в свою нору, но заснуть никак не мог – его мучила неутолимая жажда. Парень пил воду, глотал морозный иней – и ничего ему не помогало. Целый день он пробродил, не зная, куда деваться, его томила тоска, так что он машинально собирал запасы камышей и веток, а потом ощипывал пойманных птиц. Парень вздыхал все более тяжко, выбегал в степь и сквозь замерзающие слезы искал глазами хоть какое-то человеческое существо. Одиночество стало ему в тягость, и тоска, будто змея, страшными извивами оплела его сердце. Из глубин забвения стали выползать воспоминания. Они казались парню чудесной сказкой, приснившейся ему когда-то, может, века назад. Боже мой, как бы он хотел снова забиться в темный угол за печкой зимним вечером, когда усадебная кухня наполнялась людьми и говором. И пусть бы он получил по лбу поленом за то, что дразнил псов. Ведь потом он получит от кухарки какую-нибудь кость, горячее молоко, а может, и хлеб с маслом. Господи, а сколько там было смеху, перешучиваний, веселья, а какие сказки рассказывала свинарка! А когда дворовые девки усаживались за пряжу и заглядывала к ним барыня, то конца не было самым разным историям, от которых в ужас бросало и волосы на голове становились дыбом. О зачарованных принцессах, драконах и королевичах.

Едва Немой стряхнул это наваждение, так сразу почувствовал себя больным, одиноким и бессильным.

«Закоченею я тут, что ли?» – думал он и, свернувшись в клубок, придвинулся к самому огню, медленно погружаясь в какое-то невыразимое блаженство, будто в материнские объятия. Его насквозь пронизывали какие-то жгучие огни, в голове шумело, и сладкая дремота, ласково убаюкивая его, закрывала ему глаза горячими поцелуями.

Уже звезды заглядывали в его побелевшее лицо и искрились в покрытых инеем волосах, когда грохот лопающегося от страшных морозов льда вырвал его на минуту из пучины блаженства. И, заметив тени, снующие в прибрежных зарослях, парень раздул костер и, вынеся принцессу из норы, посадил ее рядом с собой. Он с напряжением присматривался к ней.

Принцесса улыбалась, вся розовая и восхитительная от огненного зарева, и смотрела загадочным взглядом. Немой бросал в огонь целые охапки камышей и веток, так что языки пламени с веселым треском и шумом выстреливали все выше, а ему становилось все теплее, светлее и радостнее. Вдруг его глаза засветились, лицо загорелось, и сердце неистово застучало – наконец он нашел это слово!

– Сейчас я тебе скажу! – залопотал парень. – Только произнесу – и все изменится. – Он повел победоносным взглядом. – Оно само пришло мне на ум! Что мне волки, морозы и беды! Боже, сейчас, а то меня так трясет, сейчас. Наконец, шепнув ей что-то на ухо, он испуганно отпрыгнул в сторону.

– Господи! Матерь Божья! Господи! Матерь Божья! – повторял Немой, инстинктивно крестясь.

Принцесса росла у него на глазах и предстала перед парнем в золотой короне и красном плаще, а позади нее, позванивая золотой упряжью, бил копытами вороной жеребец.

Его сердце замерло в изумлении перед чудом, в упоении и каком-то священном ужасе.

Она заговорила тем же музыкальным голосом, которого он никогда не мог понять.

– На коня, королевич! На коня! – Каждое слово заиграло у него в душе, как колокол на Пасху.

Немой вскочил в седло, собрал поводья, ударил жеребца пятками, и они понеслись с ветром наперегонки. Принцесса сидела перед ним, он крепко держал ее, не прекращая погонять коня.

Лишь ветер шумит в ушах и стегает лицо, лишь дух захватывает, и у коня селезенка ходит, лишь перед глазами пролетают какие-то земли, какие-то леса, какие-то реки, наконец зазвучала в нем песня сверхчеловеческого счастья, но они все несутся, несутся все быстрее, несутся всем миром, несутся к королю-отцу, на свадьбу…

Часть вторая

VI

Огромные, похожие на ржавые валуны облака, застилающие небесный свод, стали трескаться, распадаться на куски и превращаться в груду обломков. Голубые просторы исчезали под их наплывом. Зловеще темнели долины. Свет тускнел. Слепнущие глаза нового дня затягивались пеленой. Неуловимый ветер застонал с пронзительным свистом. Страшно закричали какие-то птицы. Непроглядные леса разразились шумом, словно взволнованное ураганом море. Кровавые языки немых молний замелькали в угрюмом сумраке. Какой-то безумный дикий рев раз за разом срывался с земли. А в степи один за другим вырастали смерчи и, покачиваясь, будто огромные, упирающиеся в небеса верете-на, наматывали на себя гаснущую пряжу дня. Вдруг наступила мучительная тишина. Фантомы чудовищных веретен вращались пьяными спиралями все быстрее. Они казались лесом голых стволов, увенчанных лишь кронами рыжих растрепанных косм. В какой-то момент грянул страшный громовой ансамбль. Громы били так часто, что превратились в один непрекращающийся гул, от которого обрушивались облака, засыпая землю песком удушающих тяжелых туманов. Все пропало в непроглядной серости, а земля под раскатами немолкнущего рокота, казалось, проваливалась в бездонную пропасть. Всякое существо замирало в смертельном ужасе. Неведомые силы топтали дрожащую землю. Песнь смерти пели ей громы. Песнь смерти завывали поднимающиеся в сумраке вихри, так что земля казалась лишь грудой песка, рассеиваемой ими по бесконечным просторам.

– Не двигаться! Лежать на месте! – звучал командный вой, потому как стада бросились наутек. Рекс вместе с овчарками и целой сворой волков обегал стада и клыками принуждал их к послушанию. Он едва скулил, и из пасти у него вырывались лишь клочья кровавой пены. Он необычайно утомился и, подавив всеобщую тревогу, рухнул на каком-то холме с высунутым языком, едва дыша от усталости. Стада укладывались вокруг холма необозримым кругом. То непонятное, что творилось на небе и на земле, мучило их безумным страхом. Воздух дрожал от протяжного жалобного рева и стона! Кони со ржанием били землю копытами. В серых пучинах все ярче стреляли изумрудные овечьи глаза, и все жалобнее звучало душераздирающее блеяние. Тревожно дрожащий волчий вой раздавался со всех сторон. Псы, будто безумные, с носами, прижатыми к земле, без устали преследовали непонятно кого. Тоскливое коровье и воловье мычание гремело суровым басом. Даже свиньи, обычно мудро-равнодушные, теперь беспокойно повизгивали. Ибо все страдали одинаково. Что хуже, эти сухие туманы облепляли их шкуры ледяными хлопьями, пробирая насквозь до самых костей. Так что они каждую минуту поднимали свои тяжелые головы, а их слезящиеся глаза блуждали во мраке. Но ничто не предвещало каких-либо изменений. День не возвращался, а темнота сгущалась все больше. Лишь Рекс не терял спокойствия и самообладания. Он пережил уже не одну бурю. Ему на память пришла страшная пурга, которая как-то мотала его по полям целых три дня. Пес переждал ее в голоде и холоде под каким-то камнем.

– В хлевах им всегда было тепло и тихо, – прорычал Рекс, раздраженный стонами.

– И волкам не по вкусу такая погода! – проворчала в ответ одна из овчарок, поводя ушами.

– Так пусть поищут себе другую, – его сердили эти постоянные жалобы.

– А если этому мраку не будет конца? – вздохнул, яростно почесываясь, другой пес.

– Тогда ты сдохнешь вместе со своими блохами. Чего тут умничать. А теперь спать!

Пес вытянулся поудобнее и попытался заснуть.

Ураган перекатывался в другую сторону; удары грома все удалялись. Стихали голоса стад. Вихри отлетали, ударяя слабеющими крыльями. Постепенно наступала лютая мертвенная тишина. Всех охватывало каменное спокойствие, сердца бились все тише, пропадали тревоги, а потом явился добрый брат Сон и пленил их чудесами забвения, так что разгоряченные веки слипались, угрюмые головы клонились к земле, и сладкое удовольствие пробирало утомленные стада. Наконец и Рекс задремал, успев лишь заметить перед сном, что наступила настоящая ночь. Между тем он часто просыпался, поводил ушами, потягивался и принюхивался, но, чувствуя резкий запах заморозка, прятал нос в лапы и спал дальше.

В этой смертельной тишине не было слышно ни шороха. Груды туманов лежали безжизненно, словно мертвые камни, оставленные на растерзание времени. Ритм жизни заглох и встал на месте.

Минула полночь, и в ту пору, когда по деревням поют петухи, Рекс вдруг сорвался с места, ощетинившись и навострив уши. Он отчетливо услышал знакомый голос найденыша. Не мог лишь понять, откуда он доносится. Пес вскочил с подстилки и носился безумными прыжками, описывая широкие круги. Лепет Немого еще долго звучал где-то впереди или над ним, но самого парня Рекс догнать не мог, так что, запыхавшись, вернулся в свое логово.

– От него не осталось ни косточки! – гасил пес рассуждениями внезапно вспыхнувшую тоску по другу. – А может, он вернулся к своим и теперь зовет меня? – Вместо ответа память растворила настежь свои волшебные амбары и засыпала его живыми обрывками давних воспоминаний. Широко раскрытыми, но невидящими глазами Рекс заглянул в эти чудесные зеркала. Он будто провалился в ушедшие – казалось, навсегда – времена и заново проживал их. Пес радостно лаял при виде усадьбы; бил хвостом по бокам, бегал по комнатам; при виде такс готовился к прыжку; гонялся во ржи за молодым зайцем; ластился, скулил у ног своего хозяина; дремал на львиной шкуре, сонно всматриваясь в догорающий в камине огонь. Наконец он так стремительно бросился на какого-то врага, что рухнул на спящих рядом овчарок. Видения улетучились – остались лишь серая ночь, тишина и спящие стада. И все же пес не затосковал по прошлому. Он окончательно его возненавидел.

– На восток! К солнцу! – запели в нем с новой силой все его упования и надежды. Вернулись заботы о стадах, полностью поглощавшие его внимание и силы. Внутри он готовился к предстоящему подвигу спасения.

– Придет весна, а там – ни одного коня, ни одного вола, даже ни одного пса. Они все подохнут с голоду. Кто будет вместо них работать? – струей горячей крови, сочащейся из тела врага, проплывало перед его глазами это сладкое чувство мести людям. Внезапно он весь встрепенулся, поворотив нос в другую сторону, потому как от стад повеяло страшным зловонием.

– Мы все здесь задохнемся! Следите, чтобы они так близко не устраивались.

– Людям-то ничего не смердело. Разве они не собирали все это в кучи и не вывозили? – проворчал кто-то.

– Люди жрут даже то, чего наш брат и не понюхал бы.

– Когда же день начнется, уже пора! – Рекс водил беспокойным взглядом во тьме, но ничто не предвещало даже рассвета. Ведь он чувствовал своим безошибочным инстинктом, что уже должно было наступить утро. Овчарки тоже это знали. Они беспокойно вертелись и скулили у ворот этой бесконечной ночи, а хозяин не открывал этих ворот и не выпускал солнца.

– Может, оно заблудилось где-то в этих небесных полях!

– Бывает же, что хозяин проспит… Сидишь, лаешь под дверью – пока не проснется.

– Сторожишь ночью дом, а потом возвращаешься с улицы прямо к камину. Картошка кипит в кастрюльке, сало скворчит, огонь греет, а на дворе – мороз и снег! Это был рай! Рай, – тихонько вспоминали псы. Их воспоминания прервал громовой голос Рекса.

– На восток! Вперед! – летел приказ над многотысячными толпами, пока не достиг самых краев лагеря. Стада лениво поднимались на ноги; животные были грузными, насквозь замерзшими и изголодавшимися. Послушные по давней привычке к подчинению, они двинулись вполне ровными рядами напрямик через туманные пустоши. Волчий вой и клыки подгоняли их.

– Где солнце? Где день? Где? – шелестели горькие причитания.

Сегодня журавли не пропели им своей обычной утренней песни.

Они тащились с опущенными головами, останавливаясь по любому поводу и обгрызая горькие листья каких-то кустарников. Толстый слой инея трещал под ногами, здесь и там они оступались на тонких ледяных корках, словно ножами ранивших их ноги. И притом тащились на ощупь в непроглядном сумраке, сталкиваясь между собой и спотыкаясь о какие-то камни, деревья и друг о друга, так что раз за разом раздавались проклятия и вспыхивали драки.

– Ноги переломаем! Куда нас гонят? А на полях всегда было так ровно! – стонали стада.

Понукания не помогали: они шли все неохотнее, боязливее и безучастнее. Целые отряды покидали строй и, оставаясь в тылу, будто колоды, валились на землю. Другие резко останавливались, боясь двинуться с места и ревя во весь голос. Однако волчьи клыки и когти с трудом, но все же помогали держать стадо в куче и вести его вперед. Но все связи внутри его уже распадались, и животных станови-лось все тяжелее принуждать к какому-никакому послушанию. Ведь это путешествие превращалось в неописуемое мучение. Не стало ни дней, ни ночей, ни четко различимого времени суток, так что всех охватывало растущее смятение. Стада засыпали, когда им хотелось, и вставали, когда им хотелось. Отдыхали они все чаще и все дольше, а доев даже мох и скудные лишайники, утолив жажду инеем, они отправлялись дальше трагическим шагом приговоренных. Целые отряды предпочитали оставаться и подыхать на месте, чем страдать дальше. В них гасли последние надежды, и добивала их эта смертельно монотонная, не отступающая ни на миг серость. Время при этом тянулось необыкновенно долго, и эта вынужденная слепота доводила их до крайности. Они теряли даже давние инстинкты. Мало кто уже чувствовал наступающую ночь или начинавшийся день. Они шли и шли без конца, не понимая, проходят ли в этом путешествии дни, недели или годы! Казалось, что они бредут целую вечность и все-гда будут плестись в этой серой безразмерной могиле, голодные, смертельно уставшие, полуслепые, еще не мертвые, но отданные на растерзание жестокой медленной смерти. А день спасения все не наступал, и не промелькнул ни один проблеск избавления, ни один. Страдания усиливались с каждым днем, и всех охватывала такая безнадежность, что стихали сетования, прекращались жалобы, не хватало сил на протесты, и они брели, подобные бесчисленным хороводам сонных безразличных призраков, из груди которых лишь изредка выплескивался в невидимое небо какой-нибудь одинокий ужасающий рев отчаяния.

Наконец Хромой отправился на разведку. Его долго не было, и вернулся он с потухшими глазами.

– Я не видел солнца. Его нет нигде, нигде, нигде, – горько скулил волк. – Я был на востоке, искал его на западе и в южную сторону шел через туманы, и везде стоит одна и та же ужасная непроницаемая ночь. Ни одного лучика! – в отчаянии рассказывал Хромой.

Затем Рекс отправился в дорогу на своем вороном жеребце, словно вихрь, снося все на своем пути. И тоже вернулся ни с чем. Кровавая пена стекала по его клыкам, а взгляд был угрюмым. На глазах у овчарок он спрыгнул на землю и долгое время лишь тяжело дышал от усталости. Весть о его вылазке молнией разнеслась по стадам, и вскоре его окружила нетерпеливая толпа, жаждущая хотя бы надежды.

– На много маршей вокруг ночь застилает дорогу. – Пес не хотел и боялся раскрыть всю правду. – Я встретил журавлей… Они пели, что через пару дней станет светлее… они видели солнце… оно возвращается на землю… Не бойтесь… Осталось выдержать еще пару дней! Терпения… Отваги… – торжественно лопотал Рекс.

– После дождичка в четверг! – проворчал кто-то, недовольный таким сообщением.

– Только человек мог бы нас вызволить из этой ловушки, – раздался дерзкий рев.

– Молчать! Кто повторит это имя – погибнет на месте! – разъярился Рекс, оскаливая клыки.

– Правильно, – подтвердил Хромой, – а мы тем временем погибаем, на стадах остались лишь кожа да кости…

– Вот что тебя беспокоит, – послышался насмешливый лай. – Жирного мяса тебе не хватает!

– Убогие мешки с высохшими костями без капельки мозга!

– Волки брюхом землю подметают, а еще жалуются, – лаяли псы.

– И вы не травой питаетесь! Мечтаете об объедках со стола, о помойках…

– Чтоб у тебя язык отсох! Мы вынуждены питаться падалью и чем попало. Мы никого не убиваем!

– Мы вам объедки есть не запрещаем… Можете пользоваться….

– Мерзавец смердящий! Лучше голодная смерть, чем объедки, от них на полдня дороги вашим духом несет. Может, для лис да стервятников и сгодится!

– Ни псы, ни волки что-то не спешат закончить это путешествие.

– Живут за счет нас! – слышались со всех сторон голоса.

– Где солнце? – вырвался грозный рев сразу из нескольких глоток. – Веди нас! Мы по горло сыты этими скитаниями! Нам холодно, темно, голодно и страшно. Спаси нас, иначе мы погибнем! Верни нам день!

Рекс, опасаясь худшего, вскочил на жеребца и, окруженный тройным рядом волчих и песьих клыков, стал продираться через взволнованную толпу, пытаясь ее успокоить.

– Уже близится то время, – громко лаял он. – Солнце ждет нас за туманами! И засветит нам в глаза прежде, чем мы успеем дважды остановиться на привал. Оно согреет нас и вновь покажет чудеса этого мира…

– Покуда солнце взойдет, роса очи выест…

– Эта ночь пожрет нас всех до одного… Где ж этот рай? Ты обещал! Веди нас туда!

– Он впереди! Скоро мы будем там… Награда ждет настойчивых и отважных… Погибнут лишь сомневающиеся и малодушные. Те, кто терпеливо выдержат все испытания, будут достойны счастья…

– Дай нам есть! Дай нам пить! Дай укрыться! Мы подыхаем!

– Держитесь! – завыл пес изо всех сил. – Вскоре кончатся ваши невзгоды! И запомните, что все наши несчастья – от человеческой подлости. Это люди утопили нас в туманах, это они заслонили нам солнце, это они морят нас голодом и обжигают холодом. Они мстят нам. Они хотят нас сломить и заставить вернуться. Хотят нас поработить и муками голода и ночи загнать под кнут и ярмо. В любую минуту они могут появиться среди нас, дабы искушать слабых и сомневающихся. Смерть коварным тиранам! Они будут соблазнять вас пропитанием и добротой. Не верьте этим гнусным гадам – они будут пить из вас кровь, как пили раньше. За жалкую пищу вновь превратят вас в рабов. Не давайтесь! Закончилось их господство. Держитесь! Не продавайте свободу, купленную кровью! Вы выстоите – и вновь вашими будут полные амбары и стога, все поля и луга! И солнце будет ваше, и тепло, и освежающие источники. У вас будет и приятная тень, и спасение от непогоды, и мягкие подстилки! И никакого принуждения, никакой трудовой и кровной дани, никаких долгов, даже долга благодарности. Товарищи, друзья, братья, я свидетельствую со всей уверенностью: приближаются дни бесконечного блаженства. Я уже вижу их, уже чувствую их, они уже за этими туманами. Вы видите то бледное зарево там, на востоке, – это священные гонцы близкого дня возглашают рассветную пору… – выл Рекс со львиной силой, и отвечал ему рев, подобный радостному весеннему грому. Затем они стали укладываться на отдых, голодные, но полные доверия и надежды.

– Набрехал ты, как жидовская шавка, – проворчал Хромой, укладываясь рядом с псом. – Для этого быдла сойдет, но я требую правды. Я должен знать! Признаюсь, обжираемся мы сейчас неплохо. Некоторые из наших брюхо себе отпустили. Но мне тут все уже опротивело… Я должен думать о себе. Ваш бунт может для нас плохо кончиться. Я и обглоданной кости не дам за то, что вы завтра не повернете назад. Вы не можете жить на свободе. Люди будут встречать вас самыми лучшими кормами, а нас – пулями. А если это тупое быдло, доведенное голодом до безумия, возьмет своих вождей на рога и копыта! Не люблю давки! Это слишком большой позор, если сын моего отца будет растерзан этими рылами! Очень многое нас разделяет. Мы веками были свободными и свободными останемся. А вам тяжело без кнута, хлева, цепи и полной миски. Во имя чего ты поднял стада на бунт? Чтобы они жрали, вылеживались, плодились, жили без забот и подыхали от обжорства. Такие идеалы не для нас! Наша стихия – борьба, хитрость, победа и свободная игра жизни! Даже смерти мы не сдаемся добровольно, – говорил Хромой с удивительной откровенностью. – Это правда, что день скоро вернется? – неожиданно спросил он.

– Вернется, – клацал зубами Рекс, взволнованный волчьей искренностью. – Эту новость принесли журавли.

– Мне ничего не известно о вашей встрече.

– Ты следишь за мной, вшивый мешок! – яростно взвился пес.

– Дозорные отправились за тобой как обычно. Ты этого не запрещал. – Волк немного отодвинулся.

– Не нужна мне ваша забота! Среди друзей мне ничего не угрожает.

– Это правда, но все же копыто брата, рога друга, верное рыло могут невзначай задеть твои бока, такое ведь бывает и меж друзьями, – в голосе Хромого прозвучала издевка.

– Они преданы мне. Ведь я их вывел из дома неволи. Я – их вождь и брат.

– И именно поэтому безопаснее будет держаться от них на некотором расстоянии! И они не должны об этом знать!

– Ты не понимаешь нашей связи. Ты признаешь лишь насилие и убийство! И разбойничьи штучки…

– Я не люблю, когда пустой лай выдают за мудрые речи. Ты считаешь себя самым умным. Ты получал от людей побои, но не получил от них разума. Ты отравлен гордыней. Никогда ты не будешь свободным и не поймешь, что значит свобода. Что у тебя общего со стадом? Ненависть к общим хозяевам – и вместо того, чтобы схватить их за горло, напиться их крови и клыками вершить свою месть, ты поднял на бунт против них этот покорный сброд и сам оказался на службе у тупого быдла! Ты оскотинился, пес! А если у тебя нет никаких скрытых целей, лишь их счастье и благо, то ты в сотни раз глупее, если думаешь, что из них получится создать свободный народ. А может, ты почуял власть? Не понимаю, что за счастье управлять баранами! Короче: зачем существуют все эти рога, копыта, рыла и как это там называется? Чтобы нам было что есть. Мы – по-настоящему свободные, единственные хозяева и повелители лесов и полей! Лишь человек сильнее нас, но ты и этого уже не понимаешь…

– Почему ты пошел с нами? – услышал волк упрек Рекса.

– Потому что люблю тебя, мой собачий брат. К тому же я хотел поменять обстановку, компанию и проветрить свою шкуру. Но мне уже наскучило это общество. Неизлечимые хамы, и притом настолько тупые, что даже не вызывают сочувствия. Свежее мясо – и ничего больше. Потому здесь гаснет любой умственный интерес. – Хромой намеренно провоцировал пса.

– Ты обещал мне подчиняться, – твердо напомнил Рекс. – Ты мне нужен.

– Для того чтобы понукать ленивых и вызывать рабский страх перед властью. Мы служим тебе верно.

– Думаю, овцам было бы что об этом рассказать…

– А мыслимо ли, чтобы овца съела волка? – у Хромого даже брюхо заколыхалось от смеха. – Знаешь, я люблю поразмышлять над наличием смысла в природе. Подумай, ведь если бы, например, бараны подыхали от старости – это бы было вопреки всем законам логики!

Рекс промолчал, и они одновременно заснули. Их разбудил пронизывающий холод.

– А дня как не было, так и нет! – заскулил Хромой, отряхиваясь от морозного инея.

– Он будет! Я так сказал! – гордо ответил Рекс и дал сигнал выдвигаться.

Стада отправились в путь давно невиданными ровными рядами и с возросшим энтузиазмом.

– Еще три привала, – объясняли псы. – Один, потом еще один и еще один!

Первую часть пути они прошли в спешке, вторую – в лихорадке; всю третью часть они неслись охваченные безумием, но день все не занимался. Тяжелые занавеси туманов не расступались ни на минуту. Серая непроницаемая стена окружала их со всех сторон и закрывала от света и солнца.

Внезапно разбуженные надежды сводили с ума, и на души ложилась тьма отчаяния. У них закончились силы и воля к продолжению пути, так что они падали на землю десятками тысяч – падали будто в объятия милосердной смерти, но смерть не давала им спасения; сон также не желал успокоить уставших, и даже отдых не дарил ни сил, ни забвения. И потому, подхваченные безумным несчастьем, они мчались вперед, куда понесут ноги, пока хватало дыхания, подгоняемые голодом и страхом.

Сколько минуло таких страшных ночей и дней – кто знает? Все лишь поняли, что нигде нет дня, нигде нет солнца и нигде нет конца этой вечной ночи.

– Только человек может спасти нас! – решили свиньи на очередном привале.

– Немой хотел нас спасти – и его выгнали! – вспоминали его давние товарищи.

– Он хотел отдать нас в рабство людям! – объяснял кто-то непримиримый.

– А пусть бы и отдал! Что нам толку от этой свободы! Мы гибнем! Нас пожирают ночь и голод! Нас обманули!

– Домой! К людям! – В этих полуночных рыданиях послышались безотчетная тоска и бунт.

Никто не заснул во время привычного в эту пору привала. Глухое волнение охватывало все большие массы. Чувство страшной несправедливости начинало пробуждаться под их крепкими черепами. Наконец по здравом размышлении всем стало ясно, что они полностью отдали себя на милость Рекса. О несчастная судьба! Это ведь всего лишь пес – какой-то бездомный взбунтовавшийся пес! Будь проклята та минута безумия! И куда он их привел? На самое дно несчастья! И чем же он их увлек и вырвал из давнишних гнезд и лежбищ, из их привычной жизни? Глупой сказкой о счастье! Призрачной надеждой! Голод, холод и болезни были ничем – ничем по сравнению с этой бесконечной ночью, по сравнению с муками скитаний в слепых туманах, по сравнению с этими серыми пустыми просторами. Осталась им одна смерть, единственная спасительница. Еще несколько таких переходов – и падут все. Бежать! Бежать назад! – блеснула ослепляющая мысль. Всюду ночь! Как из нее вырваться? Куда бежать? Целые стаи сомнений начали раздирать их своими ястребиными клювами. Человек выведет нас отсюда! В невидящих глазах замелькали молнии. Человек нас спасет! Молитвенный шепот расплылся над лагерем умиротворяющей росой – в нем звучали покорность, страх и боязливая мольба. Человек! Дыхания слились в радостном ритме. В их сердцах теперь есть надежный якорь. Пусть бьют громы, пусть безумствуют ураганы – они уже взяли курс на безопасную пристань, сладкая волна несет их спасительное судно и так его колышет, так обнимает, так волшебно поет о потерянном счастье…

Холодно было в мире. На лету замерзало дыхание. Животные прижимались друг к другу. Жестокая судьба объединяла даже врагов. Внезапно ожившая надежда разожгла в них дружбу и сочувствие. Они возжелали стать братьями друг для друга. Овцы приняли к себе дрожащих от холода свиней. Лошади искали тепла у собак. Могучие жеребцы с детской доверчивостью прижимались к косматым волкам. Даже овчарки, несущие стражу вдоль границ лагеря, улеглись рядом с коровами. Они искали друг у друга тепла и утешения. Всех охватило бессильное молчание смертельной усталости. Лишь в головах роились какие-то фантастические призраки; сновали неуловимые шепоты, а временами какой-нибудь голос то звучал, то замолкал без следа, так что путешественники поводили ушами и поднимали головы. Иногда казалось, что они уже чувствуют запах молодых колосьев и клевера; раздутые ноздри долго вдыхали этот аромат, пока он не превращался в острую вонь навозных куч, в которых лежали стада. Со стенаниями прощались они с приятными иллюзиями. Они боролись с призраками как могли, но наяву им виделись какие-то неясные диковины, чудесные затуманенные воспоминания и события, никогда с ними не происходившие. Когда наконец сон улетучивался, а крепко зажмуренные глаза начинали видеть что-то далекое и давнее, на них обрушивалась тоска. Она рождалась из мучений, страхов и страданий, словно ядовитые пары из болотистых топей. И тоска захватывала их могучей волной, то с яростью швыряя под небеса, в ледяную пустыню без солнца и звезд, то сбрасывая в пропасть, на самое дно тревог, страхов и ужаса. И прежде чем они успевали опомниться, она уже выносила их на какие-то пологие берега тихих и сонных бухт, откуда взгляд простирался в необъятные дали, в солнечные пространства, в поля, пахнущие дымом человеческих жилищ. Или вновь хватала их сердца, словно орел беззащитного ягненка, в хищные и жестокие когти сожаления, отчаяния и постоянно терзающей муки. И через минуту сваливалась на них страшной тяжестью и давила без милосердия, валяла в грязи, заставляя почувствовать весь ужас существования без солнца, без завтрашнего дня и даже без надежды. Они стали вскакивать, ворочаться с боку на бок, бегать по кругу, рыть копытами землю и рыскать туда-сюда. Цепи держали их крепко, а тоска змеиными изгибами обвивала их души и душила все сильнее. Хрипящие стоны доносились из глоток, тяжелые головы бились о землю, и эта странная невыразимая боль так терзала, что они падали смертельно уставшие, оставленные на произвол судьбы. Лились обжигающие слезы, и мучения оборачивались необыкновенным блаженством и упоением. О смерть-спасительница! Все живое билось в рыданиях. Сразу из темных подвалов стали выползать призраки каких-то воспоминаний. О пресвятая благодать! Воскресли в памяти ушедшие дни. В безумных глазах словно заиграли весенние поля, лето в разгаре, долгие тихие ночи, и что-то в них звучало, будто давно услышанная где-то песня. О блаженное чудо! О чем она? О чем? Растворялись туманы, с глаз спадала пелена. Как это было? Когда это было? И где? С дрожью недоверия погружались они в эти дрожащие образы. Давние хозяева сновали между ними; их глаза страшно поблескивали в темноте, их голоса, вызывающие тревожный трепет, раздавались над преклоненными к земле головами. Но – о чудо! – никто их уже не боялся. Сладкое бессилие покорности сковывало сердца. Их языки хотели лизать эти благодетельные руки. Их спины и головы сами искали ласковых прикосновений. Какое спокойствие охватывало душу! Как когда-то, когда-то давно, как всегда. И воспоминания, словно сладкий туманный чад, плыли запахами хлева, полей и корма. Какие-то разогретые сумерки в лучах заката, припорошенные золотистой дорожной пылью, полные рева и грохота. Они возвращаются табунами, возвращаются с набитым брюхом, возвращаются сытыми. Человеческие щенки визжат, и время от времени кто-нибудь из них как хлестнет кнутом! Этот удар слаще материнской ласки. Скрипят колодезные журавли, в корытах плещется холодная, освежающая, утоляющая жажду вода. Болят натруженные кости – что за удовольствие улечься на сухой соломе в темноте и тепле, под усыпляющее жужжание мух. И не надо ни о чем беспокоиться. Достаточно быть преданным своему хозяину, а чтобы мы ни в чем не нуждались – это уже его забота. Ведь так было веками, тысячи поколений – и так должно быть всегда, всегда… Роились воспоминания, вызванные гложущей тоской.

– Лишь дураки восстают против вечных законов.

– И дорого расплачиваются за их нарушение!

– А надо было меня слушать! Я знал, чем это все закончится! – горько мямлил Пегий – старый вол с отбитым рогом.

– Этот паршивый пес украл у нас все. Зачем мне теперь эта отросшая шерсть! – заблеял баран.

– Он украл у нас счастье, украл у нас жизнь; он обрек нас на скитания и отдал на растерзание несчастьям.

– А надо было меня слушать! – пытался перереветь всех вол, высовываясь вперед.

– Во всем виноват Рекс! И Хромой! Затоптать! Разнести копытами! – неистовствовали бараны.

Им вторил всеобщий рев, еще долго звучавший обидами, жалобами и гневом.

– Хватит с нас этой погони за неизвестно чем! Возвращаемся!

– Нажились на нашем несчастье! Уже своими жирными брюхами землю подметают.

– А так красиво говорил, с таким чувством и так возвышенно! – жалобно роптала старая свинья.

– На громкие посулы дурак всегда клюет! – афористично заметил Пегий.

– Где Немой? Он всегда был с нами. Он помнит обратную дорогу и перед людьми за нас похлопочет.

– Пусть нас поведет! Немой! Немой! – призывали все новые голоса. Принялись по темноте искать его в толпе. Кто-то видел его недавно. Кто-то с умилением вспоминал, как смело он уговаривал их вернуться. Кто-то восхвалял его ум и доброту, и у всех перед глаза-ми он стоял как живой – едущий впереди на огромном жеребце. Табуны заклокотали, проснулись надежды на спасение. Все искали глазами в темноте его хилую фигуру. Ежеминутно со всех сторон звучали возгласы – это звали Немого. Лихорадка распаляла их воображение. Его искали со все большим нетерпением. Искали глазами, звали голосами, вздыхали по нему. Кровь ударяла им в голову, глаза сверкали безумием. Он явился всем как единственный спаситель, пришедший в момент отчаяния, и как единственная, последняя надежда – чьи-то истосковавшиеся глаза наконец узрели его, и весть понеслась по стадам.

– Он там! Впереди! Видите? Рукой указывает дорогу!..

Вдруг все увидели то, чего жаждали их сердца: огромная тень замаячила в тумане.

– За ним! Пусть он нас поведет! Веди нас! Спасай! За ним!

Вырвался рев, подобный грому, и все табуны ринулись за этой тенью.

Остался лишь Рекс с приближенными, не понимая, что произошло.

– Они еще вернутся, – успокаивал Хромой, – просто сейчас побежали искать солнце. Разве быдло понимает, что оно делает?

– Сколько же их погибнет на этот раз!

– Останется столько, что для нас хватит!

– Не неси глупостей! Мне их очень жаль. А до счастья еще далеко…

– Жалость – добродетель рабов. Из-за глупой жалости гибнут цари и их царства.

– Волчьи законы! Ты своими клыками можешь завоевать этот мир, но не сумеешь его удержать.

– Слушай же, царь рабов, я не хочу править, я хочу всего лишь жить для себя… жить свободным!.. – И они продолжали спорить, а в это время обезумевшие табуны со всех сил мчались за Немым. Казалось, что они видят его прямо перед собой. На сером фоне ночи парень виднелся огромным силуэтом – он несся на коне, развевавшийся на ветру плащ спадал с его плеч красным облаком, спутанные светлые волосы блестели лунным отблеском; он прижимал к груди принцессу, а правой рукой указывал куда-то вперед. Они напирали плотными рядами, не спуская с него глаз. Шумели, как неудержимая волна, сносящая на своем пути все преграды. В голове у них было только одно: они возвращаются в свои жилища; возвращаются к людям, возвращаются к потерянному счастью. Ежеминутно раздавался триумфальный радостный рев. Стада неслись будто на крыльях. Они уже чувствовали ноздрями зеленые всходы на полях, в их душах звенели жаворонки, пахнущий свежей зеленью ветер холодил разгоряченные глаза. Быстрее! Быстрее! Быстрее. Их недовольство все возрастало. И никто уже не помнил, сколько длится эта погоня за химерой. И никто не жаловался на трудности и мучения. Тысячи ослабевших отставали, тысячи гибли под копытами собратьев, но остальные мчались без отдыха. Еще один прыжок – и наступит новый день, покажутся деревни, засверкает солнце! Быстрее. Вперед. Быстрее.

Вдруг совершенно неожиданно они врезались лбами в груду скал, так что первые ряды разбились о них и рухнули в необозримую пропасть. Дорогу им преградили черные, лениво колышущиеся воды, из которых неустанно били в черное асфальтовое небо огромные столбы огня. Какие-то страшные крылатые чудовища мелькали в кровавом дыму. Тряслась земля. Береговые скалы рассыпались в прах. И никто не отзывался ни единым звуком. Даже рев ужаса замер в онемевших глотках. Мертвая тишина господствовала безраздельно. Призрак Немого развеялся в этих угрюмых пустынях. Кровавые волны принялись тихо вздуваться, подниматься и длинными языками смывать стоящих рядом. Стада отступали в ужасе перед новой опасностью. Воды словно подбирались к ним и, угрожающе громоздясь, доставали все дальше, обходя с боков, и напряженным внезапным броском хватали в свои хищные объятия.

Смертельный страх отбросил их далеко назад и обратил в дикое, безумное бегство…

Они неслись без памяти и цели, пока не уперлись в какие-то колючие непроходимые заросли. Тогда они развернулись в противоположную сторону и после долгого бега угодили в дышащие убийственными испарениями болота, по которым кружили зеленоватые блуждающие огни, похожие на волчьи глаза. Они вновь повернули в другую сторону и с отчаянным упорством снова попытались найти выход. Они словно ходили по заколдованному кругу, не в состоянии никакими усилиями и страданиями вырваться из него. Они жаждали наступления дня или хотя бы сияния звезд, хотя бы самого бледного рассвета – а туманы все еще покрывали мир, все еще висели пушистые непроглядные облака, и все еще влачилась эта вечная ночь без конца. Нигде не было выхода и не было спасения. И напрасно налитые кровью и мукой глаза искали Немого. Напрасно все ревели в тоске по нему, так что ночь наполнилась стонами горестных жалоб и сиротским плачем погибающих.

Казалось, они были морем, навеки заключенным в тесные скалистые берега и пытающимся сопротивляться своей судьбе.

VII

Должно быть, уже наступало утро, когда Рекс, спящий на холме под пологом кустов, резко отряхнулся от росы, обильно стекавшей с обвисших ветвей. Пес потянул носом – откуда-то веял влажный и теплый ветер; туман как-то странно клубился, потеплевший воздух предвещал перемены. Он отряхнулся еще раз и, поведя глазами в беспокойной тьме, замер в изумлении: тут и там проглядывали звезды. Рекс прижался к земле, затаил дыхание и лишь спустя долгую мучительную минуту вновь поднял голову вверх: высоко, над стремительно рассеивающимися туманами, сверкали тысячи мерцающих звезд. Пес не вскочил с места, не залаял, даже не шелохнулся – лишь, приглушая дрожащее сердце, лихорадочно впивался глазами в эти серебристые искры. Рекса словно окатили кипятком, его била такая горячечная дрожь, что он снова и снова пытался охладиться, облизывая мокрые листья и ветви.

Туманы, редея, рассеивались, и на темно-синих небесных лугах все пышнее расцветали лучистые цветы звезд.

– Они снова светят! – заскулил про себя пес, боясь спугнуть видение. Оно казалось ему сонным наваждением, и, чтобы его не развеять и не спугнуть, Рекс крепко закрыл глаза и мгновение спустя с надеждой медленно и осторожно поднял веки.

Но чудо не исчезало.

Пес долго и смиренно созерцал его в немой благодарности, пробираемый дрожью счастья. Туманы побелевшими космами засыпали землю, но местами из-под них уже показывались голые холмы и черные верхушки деревьев.

– День наступает! – зрел в нем радостный, безумный крик.

Его тут же охватило желание броситься в самую гущу спящих стад, будить их, лаять и выть на весь мир эту чудесную весть – что закончилась страшная ночь и вот-вот взойдет солнце. Но Рекс не мог шевельнуться, у него не хватало сил даже на то, чтобы завилять хвостом, он лишь задрожал, еще сильнее припал к земле и лихорадочно заклацал зубами.

А день начинался как обычно; небо бледнело, гасли звезды, на востоке начинали тлеть первые розовые зори, а на земле под клубящимися туманами слышался обычный для этой поры оркестр из сопений и сонного рычания. Стада спали крепко.

Пса встревожил этот удивительно глубокий, как ему казалось, сон.

«Многие уже не проснутся при блеске солнца», – думал он, никого не будя. Внезапно он весь сжался и метнул смелый взгляд в отворяющиеся ворота восхода: он снова знал, куда поведет табуны.

Тут же в необозримой вышине зашумели тысячи крыльев, и зазвенело курлыканье журавлей – они вырисовывались на фоне бледного рассвета едва сереющими клиньями. Их крик струился все ниже и мощнее и наконец, разбудив стада, вновь вознесся ввысь и поплыл в сторону далекого солнца.

Сразу же завыли волки, а остальные начали тяжело подниматься ото сна.

Показался взволнованный и удивленный Хромой.

– Журавли. Значит, скоро и день наступит.

– Я же говорил! Они ошалеют при виде солнца, – зарычал Рекс, давая знак к началу похода.

Но никто не спешил отправляться в дорогу. Все рассматривали небо и землю бессмысленными испуганными глазами, еще не совсем понимая эту чудесную перемену. У них болели кости, их мучил голод, а смертельная усталость так истощила их силы, что они не в состоянии были в полной мере осознать собственное спасение. А когда остатки тумана повисли белыми клочьями на кустах и серый день заглянул в их глаза, они принялись оглядываться с удивлением, будто забыв о том, кем были когда-то. Они отступали при виде друг друга, словно перед неведомыми видениями. И выглядели при этом страшно: кожа висела ни них рваными лохмотьями; они были с ног до головы перемазаны грязью и навозом, покрыты ранами и нарывами, так что представляли собой отвратительную картину едва шевелящейся падали. И весь лагерь представлялся одним сплошным морем смрадной грязи, которую постоянно месили тысячи ног. Стада поднимались неохотно, со стоном глухого отчаяния и как будто еще более несчастные в свете поднимающейся зари. Какая-то необъяснимая ненависть и отвращение отгоняли их друг от друга. И не ошалели они от радости, как предполагал Рекс, а совсем наоборот: эти светлые и отрезвляющие дневные лучи, показавшие действительность во всей ее красе, пробудили в них горькое сожаление и беспокойство – пурпурные зори восхода раздражали их глаза, расцветающие на небе оттенки зелени причиняли боль, сам утренний свет, который представлял все вокруг в обыкновенном, но при этом каком-то ужасном виде, пугал их. Они увидели друг друга такими жалкими, ничтожными и всего лишенными, что почувствовали себя несчастным стадом существ, приговоренных к новым мучениям. Отчаянный рев разорвал воздух и несся над лагерем, как долго несмолкающая буря. И несмотря на волчьи клыки и песий лай, стада так и не удавалось сдвинуть с места.

Необъяснимый страх терзал их, будто когтями. Они боялись наступающего дня; в эти долгие безжалостные ночи они забыли о себе, забыли даже о собственной жизни и со спокойной отрешенностью двигались к смертельной пропасти. Так им было хорошо тосковать, проклинать и подыхать. Так хорошо было забыть о себе и чувствовать себя лишь слепой и безвольной частичкой огромной массы. А этот страшный день будит их от смертельной дремы, заставляет жить и думать. Кто ж найдет в себе силы нести такое бремя? И куда они опять должны направиться? И зачем? Давняя уверенность и надежды умерли в них навсегда. И будто в первый раз они увидели над собой бледные небесные просторы, зубчатые гребни гор и далекие пустые пространства этого мира. Эта бескрайность показалась им такой страшной и такой давящей, что чудовищный страх лишил их остатков разума. Усиливающееся с каждой минутой раздражение доводило их до безумия; здесь и там гремели гневные голоса, копыта яростно били и рыли землю, а внезапная неудержимая злоба сталкивала их между собой. Они топтали и били друг друга без какой-либо причины. Просыпались давно забытые обиды и претензии. Каждый чувствовал себя пострадавшим и вымещал свое горе на других. Дикая и вздорная сумятица охватывала лагерь, и вдобавок бесчисленные стаи хищных птиц зашумели над головами. Целые тучи воронов, стервятников и орлов надвигались с севера и, кружась все ниже, каркали, высматривая добычу. Время от времени они обрушивались целой стаей на лежащих в одиночку животных, разрывая их в мгновения ока. Они не боялись ни копыт, ни рогов. Лишь волки давали им успешный отпор, но птицы тут же усеяли все деревья, кусты и холмы, терпеливо дожидаясь подходящего случая.

Солнце внезапно вышло из-за гор – огромное, красное, будто вырванный и истекаю-щий кровью глаз, – и весь мир замер в тишине, облитый заревом.

Овцы разразились несмолкающим блеянием, а остальные замерли в немом восхищении.

– Блеют как дурные, – вынесли вердикт раздраженные коровы, отворачиваясь от солнца.

– Я только пригрелся, а тут опять – шевели костями, – жаловался старый вол Пегий, – покажут день, а потом его спрячут. Подумаешь, солнце!

– Жопы солнца не видали, при луне позагорали, – ругалась какая-то свинья.

– Солнце дают, а где корм, где свежая вода, где хлева?

– И в такой грязи нас держат, под голым небом.

– Куда же мы должны снова тащиться? Искать ветра в поле!

– Бедняку повсюду ветер в лицо, собаки повсюду босиком ходят! – гудели жалобы.

Рекс, потеряв всякое терпение, повторил приказ выдвигаться вперед.

– Они уже дерутся. Жалуются и не хотят ничего слышать об отправлении, – доносили овчарки.

– Почему? Они сетовали на ночь – есть день; тосковали по солнцу – оно светит; жаловались на холод – стало теплее; страдали от голода – там смогут его утолить. И не хотят идти?

– И именно сейчас это все им не нравит-ся! Кто же поймет этот сброд, – проворчал Хромой.

– Манили нас ночью, теперь манят днем. Не верьте псу, не слушайте его. Мы сами справимся, и без песьих указаний. Они хотят нас окончательно перебить! – раздался со всех сторон протяжный воловий вой.

– Надо бы это быдло поучить уму-разуму, – заскулил Хромой сквозь клацающие клыки.

– Поучи их! Самое время, а то я уже не знаю, что и делать, – проворчал Рекс, всматриваясь в клубящиеся стада. Им овладело отчаяние, отчаяние бессилия, ведь взывать к их разуму было бесполезно. Лагерь превратился в бесконечную сходку разъяренного и оглупевшего скота. Голоса перемешавшихся стад кипели в нем без лада и склада, перекатываясь от края до края.

Солнце, теплое и лучистое, было уже высоко, небо распахивалось голубым чудесным занавесом, воздух благоухал, далекие горы поблескивали снегами, и по всему миру чувствовалось свежее упоительное дуновение весны, но глухие ко всему и будто не видящие зелени далеких полей животные, охваченные волнением, даже не понимали, что с ними происходит. Время от времени кто-то из них выступал вперед и выражал всеобщий гнев, беспокойство и бессилие, но через минуту, ни с того ни с сего избитый, истоптанный и с позором изгнанный за пределы лагеря, гибнул под клювами поджидающих хищников. Старый усадебный вол Пегий, отличавшийся большими размерами и громким рыком, горлопанил дольше остальных, стремясь спасти товарищей и не зная, как это сделать. В конце концов ему пришлось уступить место какому-то быку. Тот, рогами принудив окружающих к молчанию, поднял могучую голову и долго молол языком, бил копытами землю, рычал на весь лагерь, но слушали и готовы были следовать за ним лишь телки, которые глядели на него горящими глазами.

– Что он может знать! Его и держали-то только, чтобы телята рождались, а он тут сейчас будет умничать, – запротестовали кони, отгоняя быка в сторону.

Потом с мудрыми доводами выступили свиньи – они визжали друг на друга, тряся рылами, готовые изрыть весь мир и сделать все что угодно, но и у них не получилось дать спасительный совет. Собрание обращалось все большей суматохой, озлоблением, драками и отупением. И выходило, что стада не хотят идти с Рексом, не хотят возвращаться к людям и не хотят оставаться на месте.

Уже солнце перекатилось на другую сторону неба, а воздух все звенел тысячами ревущих голосов, блеянием, ржанием и топотом, наконец тихий и теплый закат успокоил их так, что, несмотря на голод, раздоры и всеобщее возбуждение, они падали от усталости там, где стояли, и засыпали тяжелым каменным сном.

Рекс, который от овчарок знал обо всем, что происходит, наконец обратился к Хромому:

– Что же будем делать? – и стал всматриваться в выплывающую на небо луну.

– Я знаю, что делать, – насмешливо рявкнул тот, немного отодвигаясь в сторону.

Огромная волчица выскочила из кустов и рухнула перед Рексом.

– Я дам тебе совет, – прорычала она и, облизав ему морду, улеглась рядом.

Псу не нравились эти нежности, но еще больше его удивило ее присутствие.

– Веди нас, хозяин, и не оглядывайся на эту подыхающую падаль. Они сами потянутся за нами. Тревога их погонит – что же им еще останется, если они будут одни?

– Не давай глупых советов. Чего тебе здесь надо? – рассердился Хромой.

– Ко мне, мои сыночки, – волчица заметила его изогнувшуюся спину и налитые кровью глаза. – С тобой у меня особые счеты. А ты убегаешь от меня как заяц.

– Подлая сука! Все никак не могу прогнать из логова эту вшивую шкуру. Я прикажу изгнать тебя из стаи. Прочь с моих глаз, – прорычал Хромой, бросаясь к ней в бешенстве, но, прежде чем его клыки коснулись волчицы, волчата окружили ее стеной лающих пастей, так что волк едва успел отскочить в сторону.

– Бунт против вожака! – Волк кипятился так, что даже в глотке у него запершило. От гнева, ненависти и чувства оскорбленного достоинства он едва мог дышать.

– Клыки твои гниют, моль тебя жрет, как старую перину, в сумерках слепнешь, а еще хочешь властвовать, – язвительно насмехалась волчица. – Вчера тебя отлупили телята – и ты убежал! А недавно свиньи щупали своими рылами твое брюхо – и ты не смел даже рявкнуть. – Эти слова, будто бичи, так страшно хлестали Хромого, что он скреб когтями землю и хрипло выл, ожидая подходящей минуты, чтобы кинуться в бой.

– Выходи на бой, тебе уже не вырваться из лап смерти. Хватит с нас твоего господства и обмана! – завыла волчица, готовясь к смертельному бою. Она была огромной, самой крупной среди всех, настоящей матерью стаи; сухая и гибкая, как клинок, пружинистая, ее ноги были словно из стали, пасть изрыгала огонь и поблескивала страшными клыками. На темной шкуре виднелись шрамы от давних ран. Из-под стянутых бровей сверкали молнии кровожадных взглядов. Вся дрожа в предвкушении боя, она отрывисто хрипела.

– Выходи! Выходи!

Тут же сотня овчарок окружила ее стеной, а Рекс грозно залаял:

– Хватит этих споров. Сейчас не время для разбирательств – Хромой останется при стадах.

Приказ звучал угрожающе; волчица, подползя к ногам Рекса, проскулила:

– Пусть будет твоя воля. Я останусь при тебе, хозяин, буду заботиться о тебе.

– Останься. На рассвете выдвигаемся, даже если придется идти одним.

Пес улегся под сенью кустарников, но заснул нескоро, потому как волчица притащила ему кусок какого-то мяса и, пока он утолял голод, непрестанно жаловалась на Хромого.

На рассвете, когда они встали, чтобы отправиться в путь, весь лагерь был уже на ногах и лишь ожидал распоряжений.

– Что же их так переменило! Стоят, словно ягнята, – удивлялся Рекс.

– Нет ли здесь какого обмана? – беспокоилась волчица.

Рекс, вскочив на своего жеребца, направился к голове шествия, волчица бежала рядом с ним, а все стада, насколько хватало глаз, стояли в полной готовности.

– На восток! К солнцу! На восток! – завыли овчарки.

И стада двинулись, будто бескрайние воды, ровно, спокойно и безмолвно потекли к горам, сверкающим вдали серебристыми ледяными вершинами.

VIII

Дни, словно серо-голубоватые колеса, покатились гладко, тихо, монотонно и были так похожи друг на друга, что уже было непонятно, не является ли сегодняшний день завтрашним и не становится ли вновь вчерашним. Они переливались медленно и лениво, будто глубокие бескрайние воды, заполняющие собой весь мир. Дни эти поднимались на рассвете, бледные, без зари, серые, и, будто вечные, неутомимые пилигримы, отправлялись в бесконечную дорогу. Они миновали хмурые полдни, брели сквозь похоронные сумерки и впадали в тяжкий сон черными ночами – ночами без звезд и луны, похожими на хранящие вечное молчание могилы. И так было каждое утро, всегда и постоянно.

И каждое утро одно и то же небо распускало над миром свою грубую серую пряжу.

И каждое утро один и тот же блеклый мертвый свет будто сыпал в глаза мелким, проникающим всюду песком.

И каждое утро в сердцах пробуждалась одна и та же болезненная неведомая тоска и, словно кнутами, гнала их дальше, все дальше.

А горы, сверкающие серебристыми снежно-ледяными фантомами, были все еще недосягаемыми и все такими же далекими. И дорога под ногами все никак не кончалась. Стада шли неустанно такой широкой волной, что могло показаться, будто все вокруг двигалось вместе с ними, будто огромный корабль нес их сквозь пустыню вселенной. В этой монотонности одинаковых холмов, одинаковых деревьев, одинаковых рек и одинаковой серости дней никакие глаза не могли распознать проплывавших мимо неба и земли. Ветра не дули, дожди не шли, не донимало солнце, не кусался мороз. Дни шли за днями, похожие друг на друга, как рассыпавшиеся четки. Поэтому иногда казалось, что, несмотря на постоянное движение вперед, они стоят на одном месте. В конце концов эта монотонность подчинила всех своей совершенной серостью, молчанием и мертвым спокойствием. Умолкли споры; прекратились распри и возмущения. Не было сопротивления, рева, жалобного блеяния. Стирались даже врожденные отличия. Одна судьба так уподобила их внутренне, что они уже не различали друг друга. Жеребята брели вместе с волками, свиньи в холодные ночи искали тепла под коровьими брюхами, телята шли рядом с жеребцами, а старые волы тащились с опущенными головами вместе со свиньями. Они превратились в одно огромное существо с общим чувством, толкаемое вперед общим инстинктом. Даже воспоминания не выбивали никого из этого железного равновесия. Все, что было когда-то – давняя жизнь, люди, давние горести и радости, – все стерлось из памяти, словно прошлогодние стебли на отдыхающем поле, и рассыпалось в прах.

Они брели, не задаваясь мучительными вопросами, полностью покорные.

Самая жалкая пища была им по вкусу, голая каменистая земля давала приятный отдых натруженным костям, а сон приносил полное забвение. Каждый день на рассвете журавлиные крики поднимали их на ноги, а песий и волчий лай гнал их все дальше и дальше.

– Там, за горами, уже недалеко! – часто выл Рекс, подбадривая их.

И они шли к этим горам с еще большими силами, упорством и безумием непоколебимой веры, что скоро достигнут этой земли обетованной. Глаза, будто сияющие слезной мольбой и немым криком тоски, раз за разом поднимались к этим вожделенным и таким страшно далеким вершинам.

Наконец, по прошествии многих таких дней, как-то на закате они неожиданно достигли того места, где ранее ровная земля вдруг внезапно обрывалась, спадая зубчатыми обрывами в какое-то ущелье, похожее на бездонную пропасть. Из темных, источающих перегнившую влагу оврагов и расщелин раздавалось далекое бормотание потоков и бесконечное эхо то ли безумных бурь, то ли громов, то ли рычания диких зверей.

Встревоженные стада остановились перед этими вратами в незнакомые миры, с интересом прислушиваясь и принюхиваясь.

– Не двигаться, стоять на месте! – усердно предупреждали овчарки.

Тут же наступила ночь – бурная, холодная, ветреная и полная беспокойства. Лишь рассвет мог снять завесу тайны, и они стояли всю ночь, прижавшись друг к другу и боясь двинуться с места; повсюду чернели коварные расселины, а земля дрожала под ногами, словно каждую минуту была готова провалиться и рухнуть в пропасть. В ужас приводили их громы и молнии, время от времени извергающиеся откуда-то с самого дна глубин и мрака. Их спины и ноги деревенели, сонливость лишала сил, терзал голод, жажда скручивала внутренности, но они терпеливо стояли, ожидая наступления еще далекого дня и грезя в полусне о том, что принесет этот день. Неизвестно откуда раздававшийся шепот вселял в стада надежду на то, что это последняя ночь их мучений и страданий.

– Завтра! Завтра! – неслись приглушенные голоса.

– Завтра! – слышался короткий рык.

По виду стад, как по писаному, можно было прочесть все их желания и одновременно – непоколебимую веру в это приближающееся завтра. И все стада медленно, переступая с ноги на ногу, мололи высохшими от горячки языками о том, как жаждут и ждут это блаженное долгожданное завтра. А поскольку переполненные сердца уже не могли вместить неистовых чувств, они внезапно разразились настоящим ураганом возгласов. Он обрушился могучим торжественным ревом рогатых, которым смешанными голосами вторили все остальные. До рассвета раздавался этот хор, звучащий с достоинством и пылом, словно у райских врат.

После полуночи начался дождь, который вскоре превратился в ливень и нещадно хлестал вплоть до тех пор, пока за трепещущей стеклянной стеной низвергающейся воды не стали вырисовываться туманные очертания окружающего мира, начинающего приобретать все более четкие контуры. Тогда прекратился рев, и после нескольких мгновений тишины в сыром и сером воздухе запели журавли и рассыпалось хлопанье бесчисленных крыльев.

Появился Рекс с уже неотлучной волчицей.

– Вперед. Вперед! В дорогу! – повелительно выл он.

Не было необходимости повторять приказ, стада хлынули в черную пасть оврага, как река, прорывающая плотину, и, яростно теснясь и рыча, поплыли неудержимым и бурным, набирающим силу потоком. Кто-то еще обернулся назад, кто-то что-то прорычал в приливе внезапной тревоги, кто-то даже хотел отступить, но табуны уже набрали скорость и, подхваченные всеобщим движением и крутизной дороги, все дальше и быстрее стекались в низину.

В тени высоких диких скал загремел топот тысяч ног, словно буря, от которой гнутся деревья на горных вершинах; по склонам неслись каменные лавины, а испуганные птицы разлетались с громкими криками.

Овраг местами был завален обломками выветрившихся скал и грудами поломанных сгнивших деревьев, испещрен ручьями; кое-где поперек него ложились глубокие расщелины; временами стада были вынуждены переплывать глубокие лощины, залитые водой и похожие на зеленые миски, выдолбленные в скалах; временами овраг превращался в тесное и мрачное ущелье, в котором табуны до крови обдирали себе бока и обламывали рога о скалистые грубые стены. И не рассказать о всех тех препятствиях, которые они преодолевали в угрюмом и упорном молчании. Но их несло безумие, не позволяющее ни понять, ни почувствовать ужаса этого похода. Они словно окаменели от обрушивающихся на них страданий: их давили падающие скалы, топили коварные воды, глотали пропасти, мучил постоянный голод, убивало неимоверное утомление. А того, кто падал, растаптывали ты-сячи копыт; кто хоть на минуту слабел – тут же погибал, кто отставал – тоже пропадал. Смерть со всех сторон протягивала к ним свои неумолимые когти.

Для слабых не было ни милосердия, ни жалости.

Все вокруг словно сговорилось, чтобы их погубить.

С каждым днем их мучения все усиливались.

Заплатив кровавую дань за преодоление горных переходов, они неожиданно попали в широкий пояс льда, снега и постоянных бурь.

Ночами из-под снежных туманов и сквозь ледяные вихри раздавались жалобные стоны замерзающих. Дни также не приносили облегчения: промерзшее солнце зеленоватым ледяным зрачком взирало на эти мертвенные хороводы подыхающих, которые тащились сквозь бушующую снежную пучину.

А когда стада и ее преодолели, им вновь перегородил дорогу какой-то высокий мертвый лес. Он стоял сомкнувшись, огромный, вечный, и под его сводами лежал рыжий сумрак – будто день повенчали с ночью. Деревья здесь были прямые, достигающие небес, подобные колоннам из красной меди, и прогнившие с незапамятных времен. Этот лес был лишь прахом, сохраняющим свою форму в вечной неподвижности и вечной смертельной тишине. И земля под ним была мертвой, покрытой трупными пятнами лишайников. Но страшнее всего было то, что с каждым громким ревом, с каждым ударом и даже с каждым тяжелым шагом лес рушился и валился на глазах. Высокие колонны рассыпались в истлевшую труху. Началась отчаянная глухая борьба с этим мелким мертвым песком, сыплющимся со всех сторон. Он беззвучно лился бесконечными рыжими каскадами, засыпая целые табуны. Они брели в нем по колено, потом по брюхо, и наконец остались лишь головы, мечущиеся по поверхности ржавого моря. Тысячи были погребены заживо, а остальные, затаив дыхание, еле-еле пробирались сквозь лес, в смертельной тревоге минуя каждое дерево.

Их вел лишь инстинкт и журавлиный клин, каждый день поющий на рассвете где-то высоко над лесом, и в конце концов перед смертельно уставшими стадами открылись обширные зеленые предгорья, купающиеся в лучах ясного и радостного дня. Светило солнце, веял упоительный ветерок, качались сочные травы, густо усеянные цветами, сладко бормотали бесчисленные ручейки, кедры-великаны любезно расстилали бархатные тени, тишина согретого дня звенела непрекращающимся жужжанием насекомых.

Предгорья постепенно спускались в долину, которую едва можно было окинуть взглядом. Из нее будто бы вырастали эти огромные горы, к которым они так давно стремились. Покрытые льдами вершины искрились на солнце, словно серебряные факелы. Склоны, одетые в зеленый лесной наряд и прорезанные белыми полосами водопадов, ощетинившиеся дикими отростками голых скал, являли собой картину, полную величия и великолепия. Тут же чуть левее сверкала необъятная лазурная морская гладь. Воздух дрожал ритмичными ударами волн.

Они долго не замечали всех этих чудес; и долго еще, полные ужаса, вынесенного из смертельной борьбы, лежали, припав головами к земле, полностью изнуренные, забыв о голоде и кровоточащих ранах.

– Я больше не сдвинусь с места, уж лучше сдохнуть, – прорычал какой-то бык, словно эхо повторив общую мысль всех табунов. Прошло несколько дней, прежде чем они принялись есть и пить и, приходя в себя, стали осматриваться.

Рекс, обежав всех уцелевших, вернулся к волчице сильно обеспокоенный.

– Все на месте? – Ужас сдавливал ему горло, он с трудом ловил воздух.

– Нет Хромого и волков, – ответили овчарки.

– Я знала, что они предадут, – заворчала волчица. – Они сбежали еще перед оврагами.

– Это уже все стада? – беспокоился пес, не в силах поверить своим глазам.

– Остальные вымостили своими костями расщелины и этот проклятый лес.

– Уж лучше бы ни одна душа не выжила.

– Не беспокойся, мы еще тут все передохнем, – дерзко язвили овчарки.

– Уже близко, совсем близко, – решительно обещал Рекс.

– После дождичка в четверг, – вызывающе заскулил какой-то пес, и, прежде чем успел закончить, волчица впилась в него клыками, и кровь обагрила его шкуру – так она приучала к уважению.

– Где ночуют журавли? – Рекс принюхивался и прислушивался, оборачиваясь по сторонам.

– Я отведу тебя к ним, они мне уже уши просверлили своими криками.

– Они тебя боятся, останься здесь на страже.

– Я даже не помню вкуса их мяса. – Волчица задышала презрением и, указав псу дорогу к журавлям, отправилась присматривать за лежащими стадами.

От бесчисленных табунов, взбунтовавшихся против человеческого ярма и подавшихся на поиски свободы, осталось лишь несколько тысяч уцелевших.

Поистине первый раз в жизни милосердие тронуло ее волчье сердце, когда она пригляделась к этим лежащим без сил истощенным скелетам.

– Кости, одни кости и дырявые шкуры! – сочувственно заскулила волчица.

Растрогал ее и вид овец, улегшихся под кедрами.

– Как вы спаслись, как? – взволнованно спрашивала она, подползая поближе.

– Не знаем! Не знаем! – разблеялись те, прячась под защитой бараньих рогов.

И стадо свиней, казалось, тоже было в целости. Они развалились по песчаным берегам ручья, но при виде волчицы стали поворачиваться к ней своими грозными рылами, тревожно поводить оттопыренными ушами и со страхом присматриваться к ней круглыми умными глазами.

– Не думала, что еще вас увижу. И почти все целы!

– Это потому, что мы бежали, как обычно, в конце, ведь у нас нет конских ног.

– А как начал валиться и сыпаться лес, мы медленно и осторожно пошли окольными путями.

– Мы торопимся только к корыту! На смерть никто не спешит.

– Повезло вам! – прорычала она с уважением.

– Нам хватает ума, чтобы не лезть туда, где гибнут другие.

Волчица подползла поближе к коням, но один из них ударил копытами и громко заржал:

– Пошла прочь, сука, не шляйся здесь, а то затопчу.

И рогатые встретили ее недружелюбно, а какой-то бык пригрозил ей своими рогами:

– Хочешь здесь кому-нибудь кишки выпустить? В лесу вам нашего мяса с избытком осталось!

– Как же мало вас осталось, как мало! – Волчица сокрушалась так искренне и протяжно, что ее стоны повторялись рыдающим эхом.

Бык поднял свою тяжелую голову и разразился могучим и презрительным ревом:

– Молнии в сорняки не бьют; такие паршивые шкуры, как ты, спасаются даже из потопа. Прочь отсюда, чтобы духу твоего здесь не было!

Волчица завыла в ответ – клячи стали срываться с мест, тревожно ржать и бить копытами.

– Глупое мясо. Вам повезло, что я не голодна, – великодушно проворчала она.

Было уже темно, когда она вернулась в логово Рекса с раздобытым где-то куском мяса, с которого еще капала кровь. Вместе они тут же принялись за еду. Долгое время раздавался лишь треск костей и жадное чавканье. Наконец Рекс насытился и, облизываясь с аппетитом, принялся рассказывать о журавлях.

– Они останутся над водой до смены луны и прилета аистов. Тем временем и наши отдохнут и попасутся, наберутся сил – трава здесь густая. И еще я видел много жирных, тяжелых птиц на полях, они почти сами летят в пасть, а вот стада надо бы поберечь, их и так немного осталось, – бросил он будто невзначай.

– Не люблю птиц, с перьями хлопот не оберешься, так после них еще и следы остаются.

– Конец пути уже близок, за этими горами. – Пес взглянул на маячащие во мраке вершины.

– Мы их перейдем, а вот справятся ли рога и копыта?

– Пойдем через долины. Журавли нас проведут.

– Что им горы и моря, они-то перелетят что угодно. А пойдут ли дальше стада?

– Неужели они не захотят идти дальше сейчас, когда рай уже так близок! – изумился Рекс.

Волчица свернулась клубком, казалось, что она засыпает.

Луна выкатилась на темное небо, ледяные вершины словно помутнели, землю стали оплетать серебристые туманы, тишина разлилась по миру, и лишь далекие беспрестанные удары волн будто превращались в ритмичное и мощное сердцебиение. Рекс никак не мог уснуть, в нем пробудилась непонятная тревога.

– Таким бродягам доверять нельзя, – неожиданно проворчала волчица.

Пес как раз задумался над журавлиными советами и рассказами.

– Этим небесным летунам везде хорошо. И что они могут знать о земле?

– Что они могут знать о нашей жизни, – зевнула волчица, изображая скуку. – Крылья спасут их в любой беде. Они не знают ни азарта борьбы, ни сладости победы. Такой безмозглый клюв проглотит жабу – и потом может летать хоть всю неделю. А болотных луж им везде хватает. И еще гордятся тем, что человек на них не охотится. Что же это за рай, в который они нас ведут? Наверное, болота и воды.

– Совершенно точно там нет нашего угнетателя и палача, нет человека.

– Но сможем ли мы найти там пропитание! Я беспокоюсь не за себя.

– Журавли пели мне об этом мире чудесные песни. Я им верю, они никогда не лгут.

– Всяк кулик свое болото хвалит. Странно только, что выводить своих птенцов они из этого рая прилетают к нам! Мы же не устраиваем себе логова на другом конце света.

– Это загадка природы, – проворчал Рекс с неохотой. – Этого умом не понять.

– Совы по дуплам тоже кричат: загадка, загадка! Сами слепнут при солнечном свете и думают, что другие тоже ничего не видят! – завыла волчица так, что овцы в испуге заблеяли.

– Замолчи, или я тебя выгоню, – сурово рявкнул пес, обеспокоенный сомнениями, которые она в нем пробудила. Ему нельзя было сомневаться в пернатых. Вся его вера и все надежды, все будущее четвероногих племен родилось из их волшебных песен. Ведь только журавлиные клинья вели их через пустоши этого страшного мира. За собой они оставили дорогу, вымощенную собственными костями. Бросили все и шли через все круги ада в эту пригрезившуюся страну блаженства. Уже близкую, совсем близкую. Вновь ему пели о ее чудесах! Новой верой наполнили его душу. Волчица говорит это все из злости, наверное, свет так на нее подействовал.

Рекс не мог заснуть, луна светила ему прямо в глаза, и из придавленных туманами долин время от времени доносилось эхо чьего-то рева, от которого по телу бежали мурашки.

– Нас ждет тяжелый переход! – с трепетом прислушивался к нему пес.

– На пробу пустим вперед рогатых.

– Что может так страшно рычать? – беспокоился Рекс.

– Увидим, когда оно на нас нападет. Спи, день уже близко.

Но и наутро, при свете солнца, вернулись те же сомнения и какие-то странные непонятные страхи. Рекс стал сторониться волчицы и при этом озаботился табунами, бегал между ними, осматривая отдельно почти каждого четвероногого. Вступал в дружеские беседы, пламенно убеждая всех в том, что цель путешествия уже близка. Указывал им на горы, за которыми должны были закончиться все страдания. Старался влить в них всю свою веру в счастливое завтра. И повторял своим громовым львиным голосом то, что услышал от журавлей. Делал он это со все большим рвением, ибо почувствовал усиливающееся среди них недовольство. Ему казалось, что он убеждает глухонемых. Они поднимали головы, впивались в него тяжелыми глазами, но ответом ему было лишь зловещее молчание. Пес удваивал усилия – ничего не помогало. Он находил лучшие пастбища, чистейшие источники, прохладные логова для полуденного отдыха – все напрасно. Недоверие росло с каждым днем все больше. Какая-то невидимая, но все более глубокая пропасть разверзалась между ними. А ведь они опять нажирались досыта. Он следил за тем, как наполнялись их впавшие бока, как начинала блестеть шкура и выпрямлялась спина. Даже их голоса становились громче и сильнее. И вместе с тем жалоб становилось все больше. Одной ночью он услышал их, когда под покровом туманов пробирался среди стад. Свиньи, поглощающие лежащие под кедрами орешки, лениво похрюкивали:

– Что это за еда такая! Горькая, как полынь, еще и гнилая. Эх, картошка с сечкой, картошка!

– Или вот эти травы, – ржал какой-то жеребец, – словно чертополох грызешь, так жгут пасть…

– Я бы все что угодно отдал за порцию овса или вязанку сена.

Коровы, едва заметные в густой и высокой траве, также постанывали:

– Жрешь целый день этот корм, а вымя все равно пустое и сил нет. Ох! Свекольные листья, жмых, клок сухого сена! Вот это был пир на весь мир.

И обленившиеся волы с брюхами огромными, словно бочки, всхлипывали жалобно:

– Целый день наклоняйся, щипли травинку за травинкой, а вечером пузо пустое, спина болит – а еще воду искать. К чертям собачьим такую свободу. Это счастье не для нас. Мы жили на всем готовом, из нашего корыта издалека едой пахло.

Даже глупые овцы беспрестанно блеяли, что им жарко в наросшей шерсти, которую некому было с них состричь.

Старый вол Пегий, который выбрался из леса сильно потрепанным и будто не в своем уме, бродил, не находя себе места, и время от времени ревел:

– Я говорил, что это плохо кончится! Я говорил! Ищите хозяина, ищите человека! Уу! Уу!

Рекс вернулся в логово опечаленный и разочарованный.

– Подлые куски мяса, – заскулила волчица, выслушав его рассказ. – Уже начинают жиреть на этих харчах.

– Нажираются по горло, ничего не делают – а больше им ничего и не нужно, – жаловался пес.

– Им здесь очень уж хорошо. Нужда вернет им разум. Надо двигаться дальше.

– Только вот боюсь, пойдут ли они? Я почувствовал в них ненависть! И за что? За что? Правда, пастбища уже вытоптаны, воды загажены. Как их сдвинуть с места?

– Обещаниями. Обещай им столько, сколько язык выдержит, – они поверят и пойдут.

– Как же так? – недовольно проворчал пес.

– Обещание пустяк, а дураку радость! Ты же не соврешь. Счастье – в надежде. Чем же они жили раньше? И еще говорят: надежда – утешение для дураков, а я бы выла на весь мир, что надежда – утешение для всех. Пусть овчарки разнесут будто бы тайную весть, что путешествие закончится в долине под горами, что там уже конец пути; там свобода и счастье. Их надо как-то расшевелить, ибо если они привыкнут к этому блаженному бездействию, то дальше не двинутся. В конце концов, им здесь совсем неплохо. Жрут досыта, человек их не режет, кнут над ними не свищет. Лишь бы там, куда ты ведешь, им не было хуже.

– Туда не ступала нога тирана, – яростно прорычал Рекс. – Это хороший совет, но что будет потом, когда мы окажемся у подножия?

– Потом они забудут о том, что слышали раньше, и поверят новым обещаниям, и пойдут дальше. Их надо обмануть для их собственного счастья…

– Ну у тебя и ум. – Пес смотрел на нее со смесью восхищения и страха.

– Каждый свободный зверь должен думать своей головой, мы не зависим от человеческой милости.

– Надо уходить отсюда, здесь скоро начнутся бури и ливни.

– Я побегу потороплю отправление! Ты своим доверяешь?

– Псам! Как себе. Ты видела, что они всю дорогу были верны и преданны.

– Присматривай за этими крестьянскими дворнягами, они что-то замышляют против нас…

– Тебе только кажется, это вернейшие из верных. Овчарки даже тебя не подпускают к овцам.

– Еще такой не родился, что мог бы мне запретить! – презрительно заскулила волчица. – Я видела, как они крутятся по ночам среди табунов и о чем-то тихо брешут.

Сказав это, она тут же убежала, а Рекс отправился на нависающий над пастбищами скалистый уступ и, растянувшись на нем, принялся рассматривать окрестности.

Предгорье, словно зеленое, огромное, поросшее деревьями полотно, спускалось в необъятную долину, придавленную золотистой зарей.

За ней возносилась высокая стена гор, а далеко в стороне морская гладь сверкала ослепительной дрожью. Ласково обдувал теплый ветер.

Солнце висело еще высоко. Стада паслись врассыпную, едва заметные в траве и почти лишенные своего окраса, лишь белизна свиней четко виднелась под раскидистыми кедрами. Овцы рассыпались по зеленым склонам, будто разбросанные камни. Где-то монотонно бормотали водопады. Далекое море играло волнами. Время от времени раздавался протяжный рев, но чаще тишину нарушал визгливый дружеский собачий лай.

Рекс переводил взгляд с места на место: то долго всматривался в чистую синеву над горами, где кружили орлы, то вдруг озирался назад, на этот проклятый лес, нависающий на краю горизонта черной грозовой тучей, но не видел ни расстилающегося вокруг простора, ни очертаний окружающего мира. Свет ему застили тревоги, разбуженные глупыми завываниями волчицы. Ему вдруг вспомнились все приключения, пережитые с того момента, когда он покинул людей. Они вспоминались полностью, именно так, как и происходили день за днем. Только переживал он их теперь с головокружительной быстротой. И был в них каждый услышанный стон, каждый оставленный в дороге труп, каждый бесконечный голодный переход, абсолютно всё. И все это бурлило в нем с ураганной силой, хоть и в мертвой тишине. Пес отряхнулся от этих кошмаров, будто хотел бежать от них, забыть – и не мог. Они глодали его измученное сердце. От ужаса у него задергалась челюсть, а шерсть встала дыбом. Порой он скулил, скреб когтями землю, но не мог отогнать этих воспоминаний, все отчетливее и многочисленнее выползавших из мозговых нор. Где же эти несметные полчища? Все дороги, все бесконечные пути, вымощенные их костями, замелькали перед его глазами страшной лентой. Многие ли из них дойдут до земли обетованной? Необыкновенная тяжесть навалилась на него. Жалость раздирала его сердце, и вместе с тем что-то похожее на чувство ответственности давало о себе знать волной терзающей боли. Он полностью доверился журавлям; его свели с ума их возвышенные волшебные рассказы. Только вот не окажутся ли они всего лишь чудесной сказкой? Разве может существовать на свете такое счастье? Казалось, что тяжелые молоты бьют по его черепу со все большей силой. А если это неправда, то ложью оказались бы все его высокие лозунги и обещания, которыми он подстрекал эти несметные полчища к бунту. Миражом оказалась бы эта земля обетованная, иллюзией. И что случится, если там, куда он их в конце концов приведет… Нет, нет – в нем завыл инстинкт самосохранения. Должно быть так, как он верил, как пелось в журавлиных песнях, как желала его душа. И он ведет эти толпы к спасению, а не к гибели. Тяжела эта дорога, они страдают и гибнут, но ведь здесь им не хуже, чем в неволе у человека. Он разбил их цепи и вывел на свободу! Они шли за ним добровольно, он их ни к чему не принуждал. Они жалуются и проклинают его за свои страдания. За все надо платить страданием. Они научатся жить. Выстраданное счастье не обманет. В мире столько диких табунов, и ни один не променял бы свою свободу на жизнь под опекой человека. Они объявили войну несправедливости, и они должны победить. Они еще слепы, но прозреют только там, за горами, на этих райских полях блаженства. В упоении новой жизни они забудут о прошлом. И да будет оно проклято!

Буря в нем утихла, еще какое-то время грохотал гром, и молния жгла глаза, но постепенно властное спокойствие убаюкивало его сердце, решительность крепла, и старая нерушимая вера поддерживала слабевшую волю.

Пес еще долго размышлял на скале, и лишь на самом закате, когда луна показалась на небе и кедры стали отбрасывать длинные тени, он вернулся в свое логово.

– Аисты летят, с запада доносится их клекот, – сонно проворчала волчица.

– Журавли только их и ждут, и мы тоже.

Наступила тишина. Ночь обернула мир серебристыми крыльями света.

Едва рассвет тронул верхушки деревьев и засветился в еще туманных глазах водоемов, с запада донеслись глухие звуки будто надвигающейся бури, а вскоре на бледнеющем небе появились необозримые птичьи хороводы. Они летели огромным треугольником, словно трепещущая, наполненная громами туча. Птицы спускались со стороны мертвого леса косым снижающимся полетом, так что их клекот сыпался на предгорья сухим шелестом щепок.

– Аисты! Аисты! – раздавалось со всех сторон. Табуны тронулись с места и стали поднимать свои тяжелые головы к этой черно-белой туче, опускающейся все ниже. Многотысячный рев приветствовал старых друзей. Ответом ему был радостный клекот, и шумный вихрь бесчисленных крыльев пронесся так низко, что стада уже могли разглядеть вытянутые острые клювы и красные поджатые к животам ноги. От хлопанья этих крыльев поднялся такой сильный ветер, что закачались деревья. Тут же в воздухе рассыпалось чириканье мелких птиц, целые тучи которых, следуя за аистиной стаей, спускались вниз со сладким щебетом. Они усеяли все кедры, кусты, возвышенности и целыми полчищами приземлялись меж стадами. Аисты, обогнув предгорья, свернули налево, к большой пойме, светящейся издали пеленой сонных вод. Там они сели, и долго еще не умолкали клекот, журавлиные приветственные крики и хлюпанье воды, а время от времени можно было видеть взметавшиеся на несколько мгновений ввысь полчища.

Прилет аистов всколыхнул стада, многие тут же помчались за ними. Необъяснимая радость разгоралась в сердцах и несла их как на крыльях. Какое-то счастье будто спустилось на табуны, как только они увидели пернатых. Рогатые не могли удержаться от радостного рева. Кони устраивали дикие танцы, не прекращая ржать и бить копытами. Псы едва не обезумели, лая на рассевшихся по ветвям ласточек и жаворонков. Воцарилась всеобщая радость. Будто праздник настал на пастбищах. Все забыли о еде и стали посматривать в низины, на воды, уже сверкающие в огнях восхода. «Аисты! Аисты!» – продолжало звучать на разные голоса. И что-то странное непреодолимо влекло к ним. А как же, они ведь прилетели из-под того неба! С далекой родины; с полей, из деревень, с соломенных крыш. Они принесли с собой какой-то другой, упоительный воздух. Этот сухой деревянный клекот звучал в них волшебным эхом прошлого. Слезная нежность разбередила душу. Разве они не паслись вместе на лугах? И разве аисты годами не клекотали над их крышами? Даже свиньи растрогались, вспоминая, как эти длинные твердые клювы таскали у них еду из корыта. Многие еще помнили их болезненные удары. И не раз на жнивье они выслушивали жалобы куропаток, что аисты воруют у них яйца и птенцов. Каждому пришло на память что-то свое, и каждого охватила внезапная мучительная тоска по прошлому. Вспомнился им запах дыма, запах двора и запах свежего корма. Все громче раздавался тоскливый рев, которому вторило щебетание ласточек, как прежде, увлеченно кружащихся над стадами…

И Рекс почувствовал себя необычайно взволнованным. Он прекрасно знал аистов. Те гнездились около усадьбы на старой лиственнице и не раз таскали картофель из его миски! Не раз ради забавы он гонялся за ними по лугам! Столько воспоминаний явилось вместе с ними!

– Там уже холодно, выпал снег! А им с нами по пути, – громко умилялся пес.

Лишь волчица отнеслась к их прилету с презрением и возмущением.

– Мусорщики, жабоеды! Подходящая компания для псов, чтобы вместе охотиться по помойкам, – насмехалась она. – Я еще понимаю журавлей – те живут по своим законам вдалеке от людей, но этот сброд, эти дворовые воры, вечно голодные и вечно высматривающие, что бы еще урвать, эти крикуны, изгадившие все деревья, ненасытные глотки! И никак от них не скроешься, все заметят и на весь свет растрезвонят. Скоро разберемся, какие они бойцы.

И она действительно разобралась, принеся среди бела дня пару пойманных аистов.

– Я схватила их на глазах у всех! Теперь будут грозиться мне месяцами.

Рекс весело прервал ее:

– Через несколько дней они вместе с журавлями отправляются в путь, а мы – сразу за ними.

Эти несколько дней прошли в странном состоянии возбуждения, ожидания и разговоров втихомолку. По ночам было слышно странное бормотание. И волчица подметила своим необыкновенным чутьем, не подав, однако, виду, что псы и даже часть овчарок, держась вместе, начали будто что-то замышлять. К тому же начались проливные дожди, а в перерывах между ними дикие вихри проходили по предгорьям. Настали темные, холодные и шумные ночи. Долины затянулись непроглядными туманами. Небо застили тяжелые бурые тучи, так что солнце напоминало зеленоватое тухлое яйцо. На море разгулялись бури, а волны стонали у берегов, взвиваясь пенными всплесками под облака. И негде было укрыться от этих обезумевших ветров и ливней, ибо терзаемые вихрем деревья ужасающе выли, заметая ветвями землю.

Как-то на закате журавли дали знать, что готовятся к отлету.

– Завтра отправляемся дальше. Я сообщу всем, – распорядился Рекс и, обглодав притащенную волчицей грудину, забрался в кусты и уснул.

Когда он проснулся, было уже совсем светло; дождя не было, а ветер разгонял послед-ние тучи.

– Идем! Вперед! Вперед! – завыл пес изо всех сил и повел вокруг мутным взглядом – предгорья опустели, лишь вспенившиеся воды с шумом разливались по травам.

– Куда же они подевались? – вырвался у него глухой вопль.

– Река разлилась, они были вынуждены спасаться от воды! – объяснила волчица. Ее сыновья стояли рядом, а несколько самых верных овчарок бегало вокруг, безуспешно пытаясь взять след.

– И не видать их нигде. Должно быть, они ушли еще до полуночи.

– Как они посмели без моего приказа, как посмели, – лихорадочно метался Рекс.

– А вот посмели. Еще удивительнее то, что я ничего не слышала, вот этого я не понимаю…

– Мы их догоним. Вперед! – завыл Рекс, вернув самообладание.

Он ринулся вперед, обгоняя воды, которые все быстрее уходили с лугов. Предгорья спускались вниз весьма круто – местами нужно было миновать скалистые утесы, местами под отвесными обрывами прятались окруженные деревьями маленькие озерца.

– Должно быть, они уже ниже, за этими водами. Наверное, их не видно из-за зарослей.

Но и там никого не оказалось. Осматриваясь вокруг, псы с удивлением заметили, что за водами следы внезапно сворачивали направо и тянулись до самых гор.

– Они заблудились. Несчастные! Они хотели обойти эти склоны и потеряли дорогу, – стонал Рекс.

– Надо же, как они гнали. Обычно и за два дня столько не проходили.

– Надо бы и нам шевелить ногами.

Они понеслись вскачь. Следы были хорошо видны на широком просторе: трава была помята и втоптана в землю, кусты поломаны. На низких кактусах висели клочки шерсти. На этом пути встречались многочисленные протоки, насыпи гальки и песчаные дюны, а заканчивался он у белых нагромождений известняковых глыб. За ними низко расстилался огромный, серый, печальный и выжженный солнцем край. То тут, то там искрились какие-то белые пятна и виднелись небольшие островки могучих деревьев.

– Они там отдыхают! – залаял один из псов, всматриваясь в точку, над которой кружили тучи птиц. Все тут же заметили лазурное озеро, окруженное ресницами перистых пальм, и обширные зеленые пастбища.

– Они лежат в тени, – завыли псы, вырываясь вперед.

Рекс, опередив всех безумными прыжками, первым очутился среди стад.

– Глаз у вас нет, – грозно завыл он. – Вместо того чтобы идти прямо в горы, на восток, вы, как тупые бараны, пошли в другую сторону! И без моего приказа!

Ему не ответил ни один голос, что разозлило его так, что, бегая как безумный, он лаял на всех подряд и, дав волю своей натуре, тут и там хватал кого-нибудь клыками, бодался и скреб землю когтями.

Тысячи непонимающих глаз смотрели на него – они устали от дороги и жары, хотели спать, а он мешал им наслаждаться отдыхом. Место они уже выбрали – прозрачные воды дышали прохладой, пальмы давали сладкую тень, трава была вкусной и мягкой, а легкий ветерок покачивал их в приятной дреме, словно напевая колыбельную.

Рекс, немного отойдя от гнева, решительно объявил, что после отдыха они сразу же возвращаются туда, где их ждут журавли.

– Оттуда мы двинемся прямо через горы. Это будет наша последняя дорога. Переходы широкие, через луга, над рекой. Только три привала – и конец нашим скитаниям.

– Мы не вернемся! Иди сам в ту сторону! Наши дороги уже разошлись! – поднялся громовой рев.

Рекс вертелся на одном месте, словно его камнем ударили, и не верил своим ушам.

– Дорога ровная, как через поля, – продолжал он, – мы пройдем ее без труда, а потом конец…

– Брешешь! Брешешь! – залаяли сразу все псы, высовываясь из-за свинских туш.

Волчица вместе с собратьями накинулась на них, псы стали отчаянно защищаться, тем более что им на помощь пришли старые свиньи. Начался большой переполох.

А Рекс, потеряв остатки самообладания, принялся смиренно скулить; он уговаривал, пытался взывать к разуму, обещал, воодушевлял и убеждал быть стойкими. Отчаяние блестело в его глазах, стекая обжигающими слезами. Перед ним открылась пропасть. Все его мечты обрушивались в эту бездонную яму и, как тот проклятый лес, засыпали его гибельной трухой. Он делал все ради них, и что теперь? Он удвоил усилия, временами падал, едва дыша, но вновь поднимался и остатками сил и чувств продолжал бороться с всеобщей тупостью, упорством и трусостью. Ведь он сражался за их благо.

– Вы губите себя! Губите будущие поколения! Вы пропадете на этих пустошах, вас поглотит голод, растерзают дикие звери, убьет солнце. Еще немного отваги, братья мои, немного терпения, немного веры. Мы столько выстрадали, мы так близки к счастливому концу, а вы выбираете глупую смерть на этом месте! – Его голос сорвался и охрип.

Какой-то палевый бык с могучей головой и короткими рогами вышел из толпы.

– Замолчи, тиран, – прорычал он так, что задрожали листья на пальмах. – Ты скулишь, как испуганный щенок, но никто уже тебе не верит. Мы не пойдем с тобой. Мы не хотим погибнуть все до последнего. Сам лети за журавлиным курлыканьем, сам гонись за этими идеалами и сам ищи ветра в поле. Ты погубил нас своими презренными посулами. Пора положить конец безумию и подчиниться рассудку. Веками люди управляли нами и веками заботились о нас. Ты сделал из нас одичавших бездомных скитальцев. Несчастные, мы поддались твоим рассказам о свободе. Ради нее ты велел нам оставить обеспеченную жизнь и нашу родину. Ты одурачил нас безумными миражами. Неправда, что там, за горами, лежит обетованная земля свободы и счастья, неправда. Нет ее там, где нет людей, где нет хлевов, где нет засеянных полей и заготовленного на зиму корма. Ты знал об этом, но все равно увел нас и предал в лапы смерти.

– Вы хотите вернуться к ярму, неволе и кнуту! – завыл Рекс тоскливо.

– Мы хотим жить! – вознеслись к небу тысячи голосов. – Хотим жить!

Раздался вой волчицы, отчаянно защищавшейся от свиных рыл и песьих клыков. Рекс бросился ей на помощь, но, прежде чем он успел достичь места схватки, его окружил лес грозных рогов.

– Смерть тирану! Смерть предателю! Смерть убийце!

Пес сел и, спокойно поведя вокруг глазами, завыл в последний раз.

–

Через минуту на берегу лазурных вод, в колеблющейся, пронизанной солнцем пальмовой тени, виднелось лишь большое кровавое пятно.

В дикой ярости они просто растоптали его.

–

Победный рев возвестил миру о смерти тирана и возвращении свободы!

–

И освобожденные от химер стада принялись скитаться по пустошам в бесконечных поисках человека. Они не знали, где его искать, поэтому шли туда, куда их манила свежая трава да куда несли ноги. И жаждали вернуться на родину. Но кто из них помнил, в какой она стороне? Кто мог привести их туда?

Они брели через бескрайние пустоши, их жгло немилосердное солнце, убивали голод и жажда, засыпали песчаные бури, пожирали дикие звери, но ничто не могло погасить эту неутолимую, страшную тоску по хозяину.

Наконец, после долгих дней скитаний, как им казалось, по всему свету, табуны, шедшие впереди, внезапно стали останавливаться, дрожать и валиться на землю.

– Человек! Хозяин наш! Человек!

На краю непроходимых зарослей, под раскидистой пальмой, сидело обезьянье семейство. Огромная горилла, по-видимому застигнутая врасплох, испуганно вскочила на ноги.

При виде ее все стада покорно пали ниц, и раздался рев, достигший самого неба:

– Правь нами! Владей нами. Мы – твои верные слуги! Не покидай нас!

Горилла в страхе забралась на пальму и, швыряя кокосовые орехи в тех, кто стоял поблизости, бормотала что-то непонятное и яростно фыркала.

А снизу доносились неустанные мольбы:

– Правь нами! Владей нами! Мы твои! Наш хозяин!

Колачково, 17 августа 1924

Content

Владислав Станислав Реймонт
Бунт

Часть первая

I

II

III

IV

V

Часть вторая

VI

VII

VIII