Даниил Краминов В орбите войны

Записки советского корреспондента за рубежом 1939-1945 годы

Глава первая

1

Поздней осенью 1938 года меня вызвали из Омска, где я работал корреспондентом «Известий», в Москву. В сером кубическом здании редакции на Пушкинской площади меня приняла К.Т. Чемыхина, «ведавшая кадрами», и, смущенно вспыхивая – она всегда краснела, когда говорила неприятное, – объявила, что меня не утвердили собственным корреспондентом газеты по Омской области, хотя я был им уже два года. Было решено, что собкорами должны быть члены партии, а я еще состоял в комсомоле.

– Но мы не хотим терять вас, – заверила меня Чемыхина – Нам нужен сотрудник в иностранный отдел. Вы ведь раньше были, кажется, связаны в какой-то мере с зарубежными делами?

– Не очень и недолго.

– А точнее?

До поездки корреспондентом «Известий» в Сибирь я около года работал ответственным секретарем журнала «Интернационал молодежи», который издавался Исполкомом КИМ, а в последние студенческие годы – в иностранном отделе «Ленинградской правды».

– Какой язык знаете?

– Немецкий немного. И английский совсем слабо.

– Точнее! Точнее!

Английским я занимался в Ленинградском институте истории, философии, литературы несколько лет назад, а немецким – в средней школе. Но как-то на лекции, еще на первом курсе института, бросил реплику на немецком языке; профессор удивленно замолк и спросил по-немецки:

– Вы говорите по-немецки?

Хвастун в студенте силен, и я также по-немецки ответил:

– Конечно!

Несколько дней спустя меня вызвали в Василеостровский райком комсомола и – как я ни клялся, что не знаю ничего, кроме пары ходовых фраз, – вынесли решение направить работать среди немцев, которых тогда было в Ленинграде много: в кризисные годы германские безработные приехали к нам. Меня тут же послали в горком партии, обязав явиться к человеку, отвечающему за политическую работу с немцами. Им оказался тот самый профессор, перед которым я так неумно похвастал. Я попробовал повторить свои клятвы, но он не стал даже слушать и выделил мне дом № 3 по Детской улице, почти на окраине Васильевского острова, где жили немецкие рабочие.

– Будешь помогать им знакомиться с нашей жизнью, – сказал профессор.

Среди немцев было много коммунистов и социал-демократов; они отнеслись к плохоговорящему на их языке студенту с великодушием людей, видящих слабости других, готовых скрыть их и помочь, Но студенту пришлось всерьез заняться немецким языком. Через год он не только говорил, но и писал по-немецки. Свою журналистскую практику я проходил в газете для немецких рабочих «Роте цайтунг». И хотя ее редактор, венгерский политэмигрант-коммунист, находил мой немецкий язык «варварским», он все же дал ему в своей характеристике похвальную оценку.

– А что вы делали в «Ленинградской правде?»

Эта газета давала в те времена много зарубежной информации и даже имела своих корреспондентов – местных коммунистов – в основных столицах Европы. Прямая авиационная линия связывала Ленинград с Берлином, редакция в тот же день получала германские газеты, а также бюллетень Коминтерна «Интернационале прессе корреспонденц» – «Инпрекорр», который печатался на особой тонкой бумаге. Мне полагалось читать эти газеты и бюллетень, выбирать интересные сообщения и статьи, переводить или писать на их основе заметки.

– Ну это, примерно, то, чем вам придется заниматься в нашем иностранном отделе, – заключила Чемыхина, выслушав мои рассказ.

Намерение редакции не обрадовало меня: не хотелось менять живую, подвижную и интересную работу корреспондента на чтение чужих газет. Да и редакционные друзья уговаривали не расставаться с «творческой работой» (в иностранном отделе они ничего творческого не видели).

– Нельзя собкором – становись спецкором, – убеждал заведующий корреспондентской сетью Сергей Галышев, погибший три года спустя в осажденном Севастополе.

Несколько моих очерков-подвалов появились на страницах «Известий», и даже «маститые известинцы» – Т. Тэсс, Е. Кригер, К. Тараданкин – уже одобрительно похлопывали меня по плечу и благословляли на «очеркистскую стезю». Руководитель одного из отделов, который печатал меня чаще других, отправился к заместителю главного редактора Я.Г. Селиху (редактора в газете не было уже несколько лет) с просьбой «не губить» молодого журналиста. Селих решительно отрезал:

– Он нужен в иностранном отделе. Пусть поскорее находит себе замену в Омске и перебирается в Москву…

В Москву я приехал за несколько дней до нового – 1939 – года. В столице была оттепель, моросил дождь, прохожие жались к мокрым стенам домов, спасаясь от грязной воды, которую разбрызгивали мчавшиеся машины. Человеку, прожившему несколько лет в Сибири, с ее крепкими, но сухими морозами, это было невыносимо, и я очень жалел, что позволил уговорить себя сменить Омск на Москву.

И работа, с которой я познакомился в первые дни нового года, не очень пришлась по душе. Заведующий иностранным отделом Ф.И. Шпигель поручил мне заниматься Германией и немецкой прессой вообще (газеты на немецком языке выходили в столицах почти всех стран Восточной и Юго-Восточной Европы). Я должен был помогать Л. Кайт, которая долгое время была корреспондентом «Известий» в Берлине. Хотя удостоверение иностранного корреспондента и советский паспорт избавили ее от жестких репрессий, каким нацисты подвергли германских евреев, Кайт, вышедшая из их среды и тесно связанная с ними, была потрясена чудовищным обращением с близкими или хорошо знакомыми ей людьми. Неожиданное и необъяснимое превращение сентиментальных, вежливых, законобоязненных и любящих порядок бюргеров в кровожадных садистов, погромщиков и грабителей раздавило и парализовало ее, и она не могла прийти в себя, даже оказавшись в Москве, под защитой своей новой родины.

Чувство враждебности, какое испытывали все советские люди к фашистскому режиму, беспощадно подавлявшему прогрессивные народные силы внутри Германии и проводившему наглую агрессивную, прежде всего, антисоветскую политику за ее пределами, мало способствовало желанию получше познакомиться с жизнью страны, повседневно следить за действиями ее правительства. Тем более что и возможности такого ознакомления были весьма ограничены.

Помимо служебного вестника ТАСС, очень скромного по объему, и записи сообщений, которые передавались -иностранными телеграфными агентствами по радио, источниками нашей информации были зарубежные газеты. Получая наиболее важные издания воздушной почтой, а другие – обычной, международники старательно изучали их, составляли по ним обзоры, писали статьи, «собинфы», то есть собственные информации, и делали многочисленные выписки, рассчитывая использовать их в близком, отдаленном или совсем далеком будущем. У моего соседа по комнате, обозревателя по Западной Европе А. Яновского этими выписками были забиты ящики стола и несколько продолговатых картонных коробок на подоконнике и в шкафу. Показав мне в один из первых дней свои ящики и картонки, он назидательно объявил:

– Хочешь быть хорошим международником – делай выписки и копии.

Человеку, только что переведенному в иностранный отдел, было не совсем ясно, какие выписки делать и как много надо копить, чтобы стать «хорошим международником».

– Выписывай все, что покажется интересным, – посоветовал Яновский – Это же – кирпичики, из которых потом будешь складывать статьи, а может быть, и книги.

– Даже книги?

– Да, и книги – Помолчав, Яновский уточнил: – Конечно, одни выписки книгу не сделают, но и без них книги не напишешь.

– В Омске, а до того в Чите, я вел, хоть и не очень регулярно, дневник, – признался я – Но там я записывал встречи и разговоры с людьми.

– Дневник и выписки хорошо дополняют друг друга, – сказал мой многоопытный сосед – Только трудное это дело – вести дневник постоянно. Я много раз начинал, но вскоре бросал, потом снова начинал и опять бросал…

Новоиспеченному «международнику» захотелось превзойти своего знающего уже известного соседа хотя бы в этом: я дал себе слово не только делать выписки, без которых действительно нельзя обойтись, но и вести дневник, записывая по горячим следам, вернее, по последним сообщениям, суть событий, важных международных актов, правительственных заявлений, речей, просто интересные факты и даже наиболее кие, образные выражения. К сожалению, я нарушал свое слово почти так же часто, как заядлые курильщики нарушают клятвы бросить курить: вел дневник, пока хватало терпения, бросал и снова брался за него, чтобы какое-то время спустя снова бросить, а затем возобновить записи. Часто сами события заставляли браться за перо и доставать толстую общую тетрадь, лежавшую в большом ящике моего стола, а речи и заявления обязывали делать торопливые выписки на квадратах тонкого картона или бумаги, которые постепенно заполняли другие ящики.

И хотя область моих интересов была четко очерчена – Германия с уже захваченной ею Австрией – в Берлине переименовали страну в Остмарк – и Юго-Восточная Европа, – я старался улавливать и записывать все, что касалось действий Германии не только в этом районе, но и в других направлениях. Берлин стал эпицентром международных потрясений, волны которых расходились, хотя и неравномерно, по всей Европе, а также вызывали политические колебания разной силы и за ее пределами. Обильная информация, какая публиковалась в многочисленных и многостраничных германских газетах, а также передавалась германскими информационными агентствами, была сугубо тенденциозной, односторонней, поэтому ради элементарной «сбалансированности» приходилось записывать также сообщения телеграфных агентств и газет других стран.

Информационные агентства – три американских: Ассошиэйтед Пресс, Юнайтед Пресс, Интернэшнл Ньюс Сервис, два английских: Рейтер, Эксчендж Телеграф, два германских: Дейче Нахрихтен Бюро (ДНБ) и Трансоцеан, французский Гавас и другие – передавали новости, обзоры прессы по радио, которые принимались специальными аппаратами – их было несколько систем – и записывались первое время на ленте, потом на обычном бумажном листе, свернутом в рулон. Важные новости передавались ими также в медленном чтении, что позволяло записывать их даже от руки.

Записью этих передач занимался переводчик отдела, настоящий полиглот, хорошо знавший около десятка языков и умевший стенографировать. Записав важную новость, он бежал к нам, распираемый нетерпением, – спешил поделиться ею.

Иностранными газетами нас обеспечивал совсем молодой работник Е. Литошко, только что вернувшийся с Дальнего Востока, где служил на флоте. Он блестяще знал английский язык – в 23 года был деканом английского факультета, – и мы советовались с ним при переводах сложных и важных текстов. После войны он стал журналистом, долгие годы работал корреспондентом «Правды» в США, а затем до самой смерти – умер он трагически рано – членом ее редколлегии, редактором по отделу американских стран.

2

Новый, 1939 год я встретил на Красной площади. Людей, решивших отпраздновать новогоднюю ночь здесь, оказалось много. Рассыпавшись между Кремлевской стеной и нынешним ГУМом, они выжидательно посматривали на часы Спасской башни. Начинался снегопад. Крупные, празднично-белые хлопья мягко опускались на брусчатку, покрывая площадь. Царило настроение торжественной приподнятости. Незнакомые заговаривали с соседями, делясь наблюдениями, мыслями, чувствами. И когда стрелки на часах сошлись в самом верху, а куранты стали вызванивать «Интернационал», за чем последовали двенадцать звучных ударов, бросились пожимать друг другу руки:

– С Новым годом! С новым счастьем!

Все искренне верили, что пожелания сбудутся. Ушедший в историю год был хорошим. Колхозы п совхозы – это я знал по Сибири – собрали богатый урожай. Хотя не везде удалось высушить вовремя и доставить на элеваторы зерно, хлеба было достаточно. В промышленности достижения были великолепны: в ряде важных отраслей – сталь, чугун, машиностроение – производство за две пятилетки почти утроилось. Мягкая зима с обильными снегопадами обещала новый хороший урожай. По пути из Омска в Москву я встретил не меньше двух десятков эшелонов с людьми: европейская часть Союза посылала работников на огромные стройки, которые развернулись па Урале и в Сибири.

Сибиряков беспокоило положение на Дальнем Востоке. Жившие вдоль Великого сибирского пути или часто путешествовавшие по нему знали, что помимо поездов со строителями на восток шли военные эшелоны с солдатами, пушкахми, танками, самолетами. После боев у озера Хасан, где самураям был преподан жестокий урок, поток военных эшелонов не ослабел, а усилился: японская военщина, получив отпор на Дальнем Востоке, решила попробовать силу советского сопротивления поближе к Байкалу, к Сибири, и Красная Архмия готовилась отразить вооруженное нападение.

Обозреватель по Дальнему Востоку В. Маграм, живший до приезда в Москву в Харбине и хорошо знавший обстановку в Китае, поделился со мной своими выписками. На большом антисоветском митинге, который состоялся в начале года в Токио, редактор газеты «Кокумин» генерал-лейтенант Моридзи Сики во всеуслышание объявил: «Япония предрешила вступить в столкновение с Советским Союзом. Она уверена в своей победе над ним». Депутат верхней палаты барон Риоицу Асада пошел дальше генерала: «Красный революционный флаг советского народа является опасным сигналом. Этот флаг Япония должна заменить флагом восходящего солнца. Мы должны ударить по этой стране молотом справедливости. Еще до объявления японо-советской войны мы должны подготовиться к ней».

Корявая напыщенность соответствовала грубости захватнических вожделений!

Обстановка на Западе, с которой я познакомился уже в первые дни работы в иностранном отделе, становилась все более сложной и острой, а новичку в международных делах казалась даже загадочно-пугающей. Германские газеты, полученные мной, шумно требовали скорейшего присоединения Советской Украины к Карпатской Украине, образованной в конце 1938 года в закарпатской части Чехословакии. Хотя, подписывая мюнхенское соглашение, которое передавало Германии Судетскую область Чехословакии, Гитлер обещал не только не нарушать, но и гарантировать новые чехословацкие границы, он нагло отхватил большой кусок ее территории для нового «независимого государства» и поставил во главе него своих, доставленных из Берлина, наемников. Западные державы – Англия и Франция – не осмелились или не захотели выступить в защиту Чехословакии, «забыв», что они тоже гарантировали неприкосновенность ее новых границ.

«Умиротворение» нацистской Германии и фашистской Италии, чем занимались Лондон и Париж уже не первый год, продолжалось. В самом начале января я записал краткое и несколько интригующее сообщение: директор Английского банка Монтегю Норман отправился в Базель (Швейцария), чтобы оттуда поехать в Германию по «личным делам». Председатель Рейхсбанка Шахт, которого называли «финансовым кудесником» Гитлера, попросил Нормана быть крестным отцом внука, и английский банкир спешил выполнить эту приятную обязанность. Перед тем как покинуть берега туманного Альбиона, Норман посетил премьер-министра Чемберлена и его советника Горация Вильсона. Оба были известны как неукротимые сторонники сближения с Гитлером, поклонники его антисоветских планов и авторы политики «умиротворения». Они надеялись, как полагали некоторые английские либеральные обозреватели, что Норман, воплощающий силу и влияние финансово-промышленных кругов Лондона, установит тесные отношения с такими же кругами в Берлине и поможет создать «финансовый фундамент» политического союза между Англией и Германией.

В конце первой декады нового года английские «умиротворители» – Чемберлен и министр иностранных дел Галифакс – прибыли в Рим, где были встречены Муссолини, его зятем – министром иностранных дел Чиано, а также огромной толпой, которая восторженно приветствовала гостей. На устроенных по случаю их приезда ужинах, обедах, приемах Чемберлен и Муссолини обменивались речами: нудными, серыми, точными у первого, напыщенными, хвастливыми и малограмотными у второго. Чемберлен, как отметили корреспонденты, никогда не отрывался от заранее приготовленного текста, Муссолини, наоборот, не прибегал к нему, предпочитая шумные экспромты продуманным заявлениям. Английский премьер-министр призывал к разумным соглашениям с учетом взаимных интересов, итальянский диктатор требовал, грозил, пугал.

Осведомленные журналисты нашли нужным напомнить, что старший брат премьер-министра Остин, бывший английским министром иностранных дел, установил в свое время дружеские отношения с Муссолини. Они посылали друг другу приветствия по праздникам и к дням рождения членов семьи, а также отдыхали вместе, наслаждаясь почти родственной близостью. Перед «Мюнхеном» премьер-министр послал жену покойного брата в Рим с личным письмом, в котором просил Муссолини быть посредником между Лондоном и Берлином.

Английским гостям был показан парад и массовые гимнастические упражнения нескольких тысяч юношей и девушек, но хозяева уклонились от обещанной демонстрации искусства итальянских летчиков. Английские корреспонденты, сопровождавшие премьер-министра, высказали подозрение, что итальянская авиация понесла в Испании такие потери, которые лишили ее лучшей части пилотов, в том числе и асов. И все же Муссолини нашел нужным пригрозить, что не потерпит попыток Франции «помочь Барселоне» (там находилось тогда испанское республиканское правительство) и пошлет в Испанию «столько дивизий, сколько будет необходимо», даже ценою «риска всеобщей войны».

Англичане заверили его, что намерены и впредь придерживаться «политики невмешательства», провозглашенной западными державами, и надеются, что все другие последуют их примеру. Им было известно, что республиканская Испания доживает последние недели: итальянские и германские войска, действовавшие там под видом «добровольцев», помогли Франко завоевать большую часть страны.

С тревогой и болью следили мы за ходом боев в Испании. Хотя ежедневные военные сводки составлял для «Известий» по многочисленным и часто противоречивым сообщениям разных источников сам Шпигель, все мы имели свои карты и отмечали изменения на фронтах. «Острова свободы», то есть территории, оставшиеся под управлением республиканского правительства, возглавляемого Хуаном Негрином, быстро уменьшались в объеме. Несокрушимо стоял Мадрид, обстреливаемый уже долгое время фашистской артиллерией и подвергаемый частым бомбежкам гитлеровской авиации. После ожесточенного сопротивления пала к концу зимы Барселона, и вскоре вся Каталония была занята фашистскими войсками. Республиканское правительство, находившееся в Барселоне, перебралось в центральную Испанию.

Нам становилось все труднее находить по телефону наших корреспондентов в Испании, которым приходилось часто менять свои адреса, передвигаясь все ближе к французской границе. Илья Эренбург, писавший для «Известий» много, неутомимо и эмоционально, вынужден был уехать в Париж.

– Значит, конец близко, коль Эренбург покинул Испанию, – определил Яновский. Он недолюбливал писателя, часто критиковал его репортажи за «излишнюю эмоциональность», но верил в его умение разбираться в политической обстановке.

Впрочем, не только корреспонденты и сотрудники редакции, но и рядовые москвичи понимали, что конец Испанской республики близок. Каждый день перед огромными окнами нижнего этажа редакции, где на большой карте Испании отмечались изменения на фронтах гражданской войны, с утра до вечера толпились люди, читали подготовленные нами сообщения, обсуждали их. Москвичи откровенно горевали, сочувствуя защитникам республики, которые вели героическую, но неравную борьбу.

И все же удар, нанесенный республике в начале марта, оказался для нас неожиданным.

Мои дневники, лишь изредка затрагивающие положение в Испании, вдруг оказались заполнены «испанскими» телеграммами. Шестого марта я записал:

Рейтер: Все английские газеты под большими заголовками сообщают о свержении правительства Негрина в Испании «национальным советом обороны», захватившим власть в Мадриде. Его возглавляет главнокомандующий центральной армией генерал Касадо. В совет входят Бестейро (правый социалист), Карильо (Всеобщий рабочий союз), Мартин (Национальная конфедерация труда), Сан Андрес (левый республиканец) .

Гавас из Мадрида: Образование «национального совета обороны» имеет целью, прежде всего, разрядить обстановку, созданную в Мурсии и Картахене политикой Негрина. Члены совета, благополучно прибыв в Мадрид, собрались на совещание с генералом Миаха. По радио обнародовано, что правительство Негрина распущено.

Гавас из Алжира: Сегодня в семь часов утра один из французских самолетов обнаружил в открытом море испанский республиканский флот, который двигается полным ходом в направлении Бизерты (французский порт в Тунисе). В составе эскадры – три крейсера, десять эсминцев.

Утром 7 марта Рейтер сообщил, что, перед тем как объявить о создании «национального совета обороны», заговорщики перебросили сильнейшие и преданные правительству воинские соединения под командованием Модесто, Листера и Кампенсино (Гонсалеса Валентино) в Каталонию, чтобы держать их подальше от Мадрида. Два корпуса в районе столицы были в руках анархистов, которые выступили против правительства Негрина и коммунистов.

Гавас передал из Мадрида, что там образовано новое правительство во главе с генералом Миаха. «Все гражданские губернаторы объявили о готовности поддержать его. Некоторые коммунистические элементы попытались вызвать беспорядки в столице, но были приняты меры, чтобы подавить их. Здание, занимаемое руководством компартии, закрыто и окружено войсками».

ДНБ, ссылаясь на сообщения из Бургоса, где находилась ставка Франко, информировало, что в Мадриде, особенно в северной и восточной частях города, идет ожесточенное сражение между преданными Негрину войсками и силами так называемого «национального совета». К восставшим в Мадриде присоединились провинции Картахена, Мурсия, Гвадалахара и Куэнка. Левое крыло социалистической партии также поддерживает восставших против «национального совета».

Заговорщики установили контакт с генералом Франко, чтобы договориться о мире или перемирии. Их попытка была тут же отвергнута. Восьмого марта Гавас передал из Овиедо официальное сообщение Франко, что он не намерен вести переговоры с «предателями» и объявил, что «Мадрид будет занят вооруженным путем».

Испанский республиканский флот, покинувший свои воды, чтобы не попасть в руки Франко, был атакован у Бизерты восьмьюдесятью итальянскими бомбардировщиками. Потоплены три эсминца. Экипажи и пассажиры – гражданские лица, пожелавшие покинуть Испанию, – погибли.

Постепенно стали выясняться подробности измены военных, устроивших переворот против правительства. Они не всегда совпадали, а некоторые были противоречивы, и все же сообщения разных источников, которые мне удалось записать, создали более или менее ясную картину того, что произошло.

Когда в самом начале марта Негрин и другие члены правительства вернулись в центральную Испанию, они заметили, что главнокомандующий войсками генерал Миаха и командующий центральным фронтом полковник Касадо относятся к ним враждебно. «Не было нужды в вашем возвращении, – заявил Миаха Негрину – Война проиграна. Делать больше нечего». Офицеры, окружавшие его, были такого же мнения. Правительство решило заменить их. Касадо дали звание генерала, чтобы назначить его командиром группы корпусов и удалить из Мадрида. В районе Мадрида правительство намеревалось создать ударный корпус под командованием Модесто, который был произведен в генералы. Полковники Листер и Тагуэнья назначались командующими армиями в Эстрамадуре и Андалузии. «Министры сожалели, – говорилось в одном сообщении, – что эти командиры – коммунисты, но только на них можно было положиться».

Еще до того, как удалось сформировать корпус Модесто, в Картахене вспыхнуло восстание против правительства. Полковник Галан, брат майора Галана, расстрелянного руководителя первого республиканского восстания в декабре 1930 года, был послан в Картахену. Он отправился туда один. С помощью трехсот преданных правительству солдат и офицеров подавил мятеж. Главный политкомиссар флота социалист Алонсо позвонил Негрину и заявил, что не желает, чтобы командиром картахенской военной базы был коммунист, поэтому приказал флоту уйти во французский порт.

Миаха и Касадо, напуганные быстрым подавлением мятежа В Картахене, решили ускорить переворот. Касадо предложил Негрину, находившемуся в окрестностях Аликанте, провести заседание правительства в Мадриде, уверяя, что это произвело бы хорошее впечатление на жителей столицы. Негрин отказался ехать в Мадрид. Ему стало известно, что Касадо уже подписал приказ об аресте членов правительства, намереваясь выдать Франко в качестве заложников Негрина, министра иностранных дел дель Вано, Долорес Ибаррури, министра земледелия Урибе, полковника Листера и генерала Модесто.

Поздно ночью с 5 на б марта преданный офицер позвонил Негрину из Валенсии и сообщил, что известный анархист Сиприано Мера, командир дивизии в секторе Гвадалахара, только что выступил по радио Мадрида с резкими нападками на правительство. Негрин вызвал по телефону Касадо и спросил, почему тот позволил это.

– Я поднял восстание против правительства, – ответил Касадо.

– Понимаете ли вы, что подняли восстание против законного правительства? – спросил премьер-министр. Касадо ответил утвердительно.

– Вы увольняетесь с вашего поста! – объявил Негрин.

– К этому я был готов! – крикнул Касадо и бросил трубку.

В течение всей ночи Негрин и его помощники связывались по телефону с различными городами. Командующий восточной армией, насчитывающей двести тысяч человек, полковник Менендес сказал, что остается верным правительству, но против Миаха и Касадо не выступит. Контролируя телефонную сеть страны, Миаха и Касадо подчинили себе Валенсию, Мурсию, Альмерию. К утру 6 марта только части в Аликанте оставались верны правительству. Но к двум часам присланный офицер Касадо сместил военного губернатора Аликанте и приказал арестовать правительство, находившееся в окрестностях города.

Воздушные силы остались верными правительству, и мятежникам пришлось арестовать всех захваченных на мадридских аэродромах летчиков. Лишь четыре самолета сумели вылететь в Аликанте по вызову правительства. Совершив посадку прямо в поле, летчики забрали Негрина, министров, Долорес Ибаррури, Модесто, Листера и других и вылетели во Францию. Самолеты приземлились в Тулузе.

Однако вооруженная борьба в Испании на этом не кончилась. Преданные республике войска продолжали отражать атаки солдат Франко, оказывая сопротивление генералам-предателям, решившим капитулировать перед фашистами. «Войска мадридской хунты, – сообщил Рейтер 11 марта, – подвергли артиллерийскому обстрелу здание, в котором находились центральный и мадридский комитеты коммунистической партии. Из этого здания осуществляется руководство сопротивлением верных республике частей и гражданских отрядов против мятежников Касадо и Миаха».

Раздираемый междуусобицей Мадрид продолжал стоять. 12 дней спустя тот же Рейтер передал из Бургоса хвастливое заявление представителя Франко, что «сдача Мадрида нашим войскам – дело нескольких минут». Но этого не произошло. Через 5 дней Рейтер, ссылаясь на сведения, полученные в Лиссабоне, более осторожно указывал: «Войска Франко готовятся к вступлению в столицу. В Мадриде идут ожесточенные бои между гражданским населением и войсками мятежников, которые хотят сдать столицу генералу Франко».

Агония гражданской войны, бушевавшей в Испании почти три года, постепенно утихала, сопровождаясь ожесточенными вспышками. В самом конце марта Париж и Лондон, не дожидаясь исхода последних сражений, заявили о готовности признать Франко в качестве законного правителя Испании и установить с ним нормальные отношения. Скорое окончание войны превозносилось английской и французской буржуазной печатью как воплощение «политики невмешательства», якобы позволившей испанскому народу принять, наконец, режим, одобренный большинством.

«Умиротворители» хорошо знали, что этот режим навязай испанцам силою итальянских штыков, огневой мощью германских танков и бомбами люфтваффе (гитлеровских воздушных сил). В отличие от Лондона и Парижа, стыдливо «не замечавших» грубого вмешательства Германии и Италии, Берлин и Рим хвастались этим во всеуслышание. Занятый новой военной авантюрой – нападением на Албанию, Муссолини не смог устроить парад войскам, вернувшимся из Испании. Но Гитлер, как значилось в моих записях, продемонстрировал всему миру как свою силу, так и пренебрежение к международным обязательствам. 6 июня по аллее Побед в Берлине церемониальным маршем прошли германские воинские части, сражавшиеся в Испании. После парада, в котором участвовали также самолеты авиационного соединения «Кондор», Гитлер и Геринг выступили с речами.

– Уже в июле 1936 года было положено начало активному участию Германии в войне в Испании, – заявил Гитлер, открыто признав, что «политика невмешательства» была для фашистских государств лишь ширмой – Помощь генералу Франко была оказана в полном согласии с Италией, ибо Муссолини также решил поддержать его.

Откровенно хвастаясь «германским вкладом» в гражданскую войну в Испании, Гитлер выразил сожаление, что Германия была вынуждена скрывать это от своего народа, лишив тем самым свои войска «заслуженной славы».

– Впервые после мировой войны германский воздушный флот принял участие в широких военных операциях, – объявил Геринг – Германские воздушные силы участвовали во всех решающих боях у Мадрида, Бильбао, Сантандера, Барселоны и других городов…

В первом сражении грядущей мировой войны фашистские державы одержали победу над «западными демократиями» и праздновали ее с присущей им шумливой наглостью.

3

Десятого марта 1939 года в Большом Кремлевском дворце открылся XVIII съезд ВКП(б). Получив корреспондентский пропуск, я пришел в Кремль примерно за полтора часа до начала заседания и занял в левом выступе балкона, отведенном прессе, место у самого барьера, позволявшее видеть не только возвышение для президиума и трибуну, но и значительную часть зала с четкими квадратами скамей и проходами, устланными ковровыми дорожками. Напряженно и взволнованно я следил за тем, как эти квадраты заполнялись делегатами съезда, узнавая среди них прославленных героев труда, ученых, военачальников. Принятый недавно в партию, я ощущал все с особой остротой, стараясь ничего не пропустить, все запомнить, закрепить в сердце.

Вместе с другими я стоя долго и усердно аплодировал руководителям партии, появившимся один за другим из бокового входа и занявшим места в президиуме, затем так же долго и горячо бил в ладоши, когда съезд устроил овацию И.В. Сталину, вышедшему на трибуну, чтобы произнести Отчетный доклад о работе ЦК ВКП(б). Однако едва зал утих и зазвучал четкий, немного глуховатый голос, в котором отчетливо слышался кавказский акцент, я начал записывать и записывал все, что касалось международных дел.

Весь зал покатывался со смеху, когда докладчик заговорил о намерении «козявки» – так называемой Карпатской Украины – «присоединить к себе «слона» – Советскую Украину. Нам было известно, что «премьер-министр» марионеточной Карпатской Украины Волошин требовал этого, и в германской печати появлялись статьи, доказывающие «законность» этих несуразных притязаний. «Конечно, вполне возможно, – говорил докладчик, – что в Германии имеются сумасшедшие, мечтающие присоединить слона, то есть Советскую Украину, к козявке, то есть Карпатской Украине. И если действительно имеются там такие сумасброды, можно не сомневаться, что в нашей стране найдется необходимое количество смирительных рубах для таких сумасшедших». Переждав взрыв бурных аплодисментов, докладчик, посмеиваясь сам и заставляя смеяться слушателей, изобразил, как «пришла козявка к слону и говорит ему, подбоченясь: «Эх ты, братец ты мой, до чего мне тебя жалко… Живешь ты без помещиков, без капиталистов, без национального гнета, без фашистских заправил – какая же это жизнь… Гляжу я на тебя и не могу не заметить – нет тебе спасения, кроме как присоединиться ко мне…» Дружный, громкий смех помешал докладчику говорить, но как только смех и рукоплескания утихли, он продолжал воспроизводить разговор «козявки» со «слоном». «Ну что ж, так и быть, разрешаю тебе присоединить свою небольшую территорию к моей необъятной территории…»

Общий хохот снова захватил весь зал и балкон. Делегаты и гости безудержно смеялись и аплодировали. А докладчик, перестав посмеиваться, заговорил серьезно о том, что некоторые политики и пресса Европы и США науськивают фашистскую Германию на Советскую Украину, упрекая Берлин в том, что, получив с благословения Запада Судетскую область Чехословакии, он не двинулся дальше на восток, против Советского Союза, как бы отказавшись «платить по векселю и посылая их куда-то подальше». И совсем сурово прозвучало многозначительное, но непонятое многими своевременно предупреждение: «Большая и опасная политическая игра, начатая сторонниками политики невмешательства, может окончиться для них серьезным провалом».

Такие важные документы, как Отчетный доклад ЦК ВКП(б), сдавались в набор секретариатом редакции, но работники иностранного отдела вычитывали все, что касалось международной обстановки, а затем, собравшись в маленькой комнате Шпигеля, обсуждали, что казалось наиболее важным или новым. Разговор «козявки» со «слоном» был расценен нами как доказательство намерения советского руководства дать решительный и жесткий отпор любой попытке нацистов продвинуться в сторону нашей Украины, о чем тогда много писалось в западноевропейской и американской прессе. Эта решимость подтверждалась указанием в докладе, что Советский Союз готов «ответить двойным ударом на удар поджигателей войны, пытающихся нарушить неприкосновенность советских границ». Мы не нашли существенных изменений во внешнеполитическом курсе страны.

Только скептически настроенный и сомневавшийся почти во всем Яновский обратил наше внимание на предупреждение, что «большая и опасная политическая игра – мы понимали, что речь идет о натравливании Гитлера на Советский Союз, – может окончиться для них серьезным провалом». Он видел в этих словах намек на важные перемены в наших отношениях как с Англией и Францией, так и с Германией. Шпигель посчитал это предположение «слишком смелым», и мы – Маграм, обозреватель по экономическим вопросам Глушков, Кайт и я – поддержали его. Хотя западные державы намеренно исключили Советский Союз из европейских дел, решая их с Гитлером и Муссолини, мы не допускали даже мысли о возможности какого бы то ни было примирения с нацистской Германией. (Отношения с фашистской Италией, к удивлению всех, были вполне нормальными, не считая вспышек резкой полемики в печати и дипломатических схваток вокруг Испании.)

Драматические события, которые разыгрались в центре Европы раньше, чем закрылся XVIII съезд В КП (б), только подтвердили наше убеждение, что никакого улучшения советско-германских отношений ожидать нельзя. Страницы моей общей тетради быстро заполнялись сенсационно-пугающими записями. Первым тревожным днем оказалось 14 марта. Утром переводчик положил нам на стол запись сообщения пражского радио, которое неожиданно оповестило весь мир: Истекшая ночь прошла по всей Чехословакии крайне тревожно. Военное командование издало распоряжение о приведении всех вооруженных сил в боевую готовность. Состояние тревоги объявлено также для жандармерии и полиции. Во всех важных пунктах столицы выставлены усиленные наряды полиции. В Братиславе ночью произошли кровавые столкновения между немецкими и словацкими штурмовиками, с одной стороны, и чешскими жандармами и населением – с другой. Шестеро убито, несколько десятков ранено. В различные общественные здания и магазины брошены бомбы. С утра в Братиславе начались еврейские погромы. Руководят погромами немецкие штурмовики. Ими же спровоцированы столкновения в Брно – двое убито, много раненых.

Вскоре записывающий аппарат отстукал следующую «молнию» ДНБ из Братиславы: Сегодня, 14 марта, провозглашено независимое Словацкое государство. Образовано правительство в составе: президент и премьер-министр Тисо, его заместитель Тука, министры: обороны – Цатлос, школ – Сивак, внутренних дел – Сидор, иностранных дел – Дурчанскнй, юстиции – Фриц, финансов – Пружинский, пропаганды – Мах. В ближайшие часы новое правительство попросит у Германии помощи против притеснений чехов.

Чехословацкое правительство тут же сместило Тисо и распустило его «правительство». Но словацкие сепаратисты не подчинились.

Смещенный чехословацким правительством премьер-министр Словакии Тисо в сопровождении Дурчанского прибыл в Берлин, обнародовало в середине дня ДНБ. Сейчас же по прибытии они были приняты Риббентропом. После совещания у него Тисо в сопровождении Дурчанского и Риббентропа прибыли в канцелярию Гитлера и имели с ним переговоры о создавшемся положении в Чехословакии.

Перед вечером было официально объявлено, что Германия признала «независимость» Словакии во главе с нынешним правительством и по его просьбе берет новое государство под свой протекторат. Германским войскам, расположенным в Остмарке (Австрии), приказано занять словацкие города.

В те же короткие вечерние часы, когда волею Берлина возникла «независимая Словакия», прекратила существование другая, такая же «независимая страна». С ведома и согласия Берлина Венгрия двинула свои войска на территорию Карпатской Украины. Ее «премьер-министр» Волошин, поняв, что Берлин, приславший его сюда четыре месяца назад, отказался по каким-то причинам от него, обратился с мольбой о помощи к Муссолини. Но Рим даже не ответил. «Козявка», требовавшая присоединить к ней «слона», исчезла так же неожиданно, как и появилась.

Уже поздно вечером чехословацкое телеграфное агентство коротко известило: Президент республики доктор Гаха в сопровождении министра иностранных дел Хвалковского вылетел сегодня в 16 часов в Берлин с «дружеским визитом» по приглашению рейхсканцлера Гитлера.

Первая телеграмма, записанная нашим аппаратом утром 15 марта, была на немецком языке – официальное сообщение ДНБ, в котором дословно говорилось следующее: 15 марта в 1 час 10 минут утра чехословацкий президент Гаха в сопровождении министра иностранных дел Хвалковского прибыл в канцелярию Гитлера для частных переговоров. Во дворе канцелярии им были оказаны воинские почести. При переговорах с германской стороны присутствовали Геринг, прервавший по просьбе фюрера свой отпуск в Италии, и Риббентроп. После 45-минутных переговоров Гаха и Хвалковский перешли в другую комнату для личного обмена мнениями. (На самом деле, старый и больной Гаха, на которого Гитлер обрушился с грубой руганью и угрозами, упал в обморок. В соседней комнате заблаговременно вызванный врач сделал ему нужную инъекцию. Когда Гаха пришел в себя, Геринг и Риббентроп уговорили его «добровольно» согласиться на «мирную оккупацию» Богемии и Моравии германскими войсками. В его руку вложили трубку телефона, соединенного с Прагой, и Гаха посоветовал чехословацкому правительству принять германский ультиматум и отдать вооруженным силам приказ не оказывать сопротивления. После коротких размышлений в Праге было решено принять ультиматум.) В 3 часа 55 минут, гласило дальше официальное сообщение, переговоры возобновились, и Гитлер зачитал следующее соглашение: «Гитлер принял сегодня в Берлине в присутствии министра иностранных дел Риббентропа чехословацкого президента доктора Гаха и министра иностранных дел Хвалковского. При встрече с полной откровенностью было подвергнуто обсуждению серьезное положение, создавшееся вследствие событий последних недель на территории нынешней Чехословакии. Обеими сторонами единогласно было высказано, что целью любых усилий должно быть обеспечение спокойствия, порядка и мира в этой части Средней Европы. Чехословацкий президент заявил, что, для того чтобы служить этим целям и достигнуть окончательного умиротворения, он передает судьбу чешского народа в руки фюрера Германии с полным доверием. Фюрер принял это заявление и высказал свое решение, что берет чешский народ под защиту Германии».

Сразу же за этим поступил приказ Гитлера германской армии занять Богемию и Моравию, а затем первая сводка верховного командования вермахта: Сегодня утром германские войска заняли Брно и достигли окрестностей Праги. Во главе германских войск, оккупирующих Моравию и Богемию, идут танковые и моторизованные части.

Несколько позже каш переводчик записал из Праги сообщение на английском языке: Германские войска заняли Пилзен, Брно, Будейовице и продвигаются к Праге. Сюда уже прибыли моторизованные части. Немецкие и чешские фашисты генерала Гайды и «Бланка» готовят торжественную встречу германским войскам и призывают к погромам. В городах паника – население штурмует продовольственные магазины. У банков огромные очереди. Все границы закрыты, воздушное сообщение прервано.

После полудня пражское радио объявило: По приказу министра обороны Сыровы все солдаты, офицеры и генералы находятся на своих служебных постах и в казармах и ожидают дальнейших приказов. Сам министр находится в министерстве обороны, генералы – в штабах.

Перед вечером 15 марта верховное командование вермахта обнародовало еще одну сводку: Германские войска под командованием генералов Бласковица и Листа рано утром перешли германо-чешскую границу и находятся на пути к полному занятию Богемии и Моравии. Части люфтваффе под командованием генералов Кессельринга и Шперле перелетели германо-чешскую границу и заняли указанные им аэродромы. Оккупация Богемии и Моравии осуществляется без малейшего сопротивления и задержек. Командующий германскими войсками генерал Гёппнер прибыл в Прагу и отдал приказ о введении военного положения в Праге, Брно, Пилзене и других городах. Чешскому населению разрешено появляться на улице до 20 часов.

Преданная мюнхенцами и своей правящей верхушкой, искавшей соглашения с нацистами, Чехословакия в течение нескольких часов перестала существовать как независимое государство, не сделав далее попытки защитить себя. Готовившийся к войне Гитлер без единого выстрела устранил важного союзника западных держав на юго-востоке Европы. Хорошо подготовленная и вооруженная чехословацкая армия исчезла с самого близкого фланга нацистской Германии, не потребовав со стороны ее вооруженных сил ни одной жертвы.

Первое крупное завоевание Гитлера, не стоившее ему ничего, существенно обогатило арсенал его вооружений. Именуя Чехословакию «гигантским взрывчатым складом в Центральной Европе», Гитлер, выступивший 28 апреля в рейхстаге, похвастал, что Германия «захватила» 1582 самолета, 501 зенитное орудие, 2175 пушек, 785 минометов, 495 броневиков, 43 876 пулеметов, 114 000 револьверов, 1 090 000 винтовок, а также огромное количество амуниции я других запасов.

В руках захватчиков оказались военные заводы Шкода, которые были кузницей оружия для соседей и союзников Чехословакии – Румынии и Югославии, а также поставляли моторы для французской авиации. Владея этими заводами, нацисты получили возможность оказывать давление не только на страны Юго-Восточной Европы, но и на Францию.

4

Наглое порабощение Чехословакии было решительно осуждено Советским правительством, которое отказалось признать включение Чехии в состав Германии и «независимость» Словакии, отделенной от Чехословакии агентами Берлина и по его приказу. Советское правительство предложило созвать конференцию заинтересованных стран – СССР, Великобритании, Франции, Румынии, Польши, Турции, которым угрожала гитлеровская агрессия.

Это предложение было подхвачено и поддержано встревоженной общественностью почти всех европейских стран. Но правящие верхушки Англии и Франции, которых вдохновляли послы США в Лондоне Дж. Кеннеди и в Париже У. Буллит, вовсе не хотели сдерживать «натиска на Восток», провозглашенного Берлином в качестве своей цели. Не осмеливаясь сказать об этом открыто, Лондон и Париж начали дипломатическую игру: на словах выступали за оказание сопротивления агрессии, а на деле поощряли ее, еще активнее направляя или попросту натравливая Гитлера на Советский Союз.

20 марта в моей тетради появилась первая запись на тему, которая стала затем главной и постоянной на протяжении многих месяцев. Ссылаясь на сообщения различных источников, я записал в тот день, что в Лондоне распространились слухи о начале переговоров между Англией и СССР о заключении союза, который будто бы был предложен Галифаксом советскому полпреду Майскому. Эти слухи, однако, были официально опровергнуты, причем указывалось, что Галифакс, и Майский только тщательно рассмотрели создавшееся в Юго-Восточной Европе положение. Английское правительство обдумывает советское предложение о созыве конференции представителей Англии, Франции, СССР, Польши, Румынии и других заинтересованных государств, включая Турцию и Грецию, чтобы обсудить обстановку после захвата Германией Чехословакии. Оно намерено сделать свое собственное предложение, но его характер Майскому не раскрыт.

Несколько позже Рейтер передал: В настоящее время происходит обмен мнениями между правительствами Англии, Франции, СССР, Польши, Румынии, Югославии, Турции, Болгарии и Греции по вопросу о положении в Центральной Европе.

Английские газеты продолжали расписывать речь Чемберлена, с которой он выступил три дня назад в Бирменгеме. Сожалея о том, что Гитлер не сдержал своего обещания сохранить и гарантировать границы Чехословакии, установленные в сентябре прошлого года в Мюнхене, Чемберлен нашел нужным упомянуть, что Англия признавала и признает «особые интересы» Германии в Юго-Восточной Европе, как бы благословляя Гитлера на новые шаги в этом районе. Хотя Чемберлен ни словом не обмолвился о возможности совместного сопротивления гитлеровской агрессии, газеты продолжали сеять надежды, всячески расписывая скорее воображаемые, чем действительные, намерения и действия Лондона.

На другой день мною было записано общее мнение французской печати, что «в пределах сорока восьми часов» будет опубликована совместная франко-англо-советская декларация, осуждающая германскую политику насилия в отношении Чехословакии и предостерегающая Германию о согласованных действиях трех держав в случае любого нового насилия с ее стороны. Заинтересованным странам – Польше, Румынии, Болгарии, Греции, Турции, Югославии и скандинавским странам – будет предоставлена возможность присоединиться к этой декларации.

Однако две цитаты, выписанные в тот же день, порождали серьезные сомнения в возможность появления такой декларации. Английская «Манчестер гардиан» уверяла, что «Чемберлен все еще сопротивляется тому, чтобы Англия взяла на себя обязательства в деле создания союза или блока для отпора агрессору. Его старые предубеждения против СССР еще очень сильны». А известный американский обозреватель Пирсон сообщил в еженедельнике «Нэйшн»: «В то время как Франция и Англия обратились к СССР с запросом об оказании помощи Румынии в случае нападения на нее Германии, румынский посланник в Вашингтоне Иримеску в беседе с корреспондентами заявил, что Румыния выступит на стороне Германии против СССР. «Если Германия нападет на Румынию, она окажет ей сопротивление, – сказал посланник – Но если Германия предпочтет напасть на СССР и захочет провести свои войска по румынской территории или подводные лодки по Дунаю, чтобы напасть на советские военно-морские силы в Черном море, Румыния станет на сторону Германии».

После нескольких дней проволочек Англия и Франция объявили, что считают созыв конференции, предложенной Советским Союзом, «несвоевременным». И Берлин тут же сделал вывод. 22 марта нацистские вооруженные силы оккупировали Клайпедскую область, принадлежавшую Литве. На другой день Гитлер заставил Румынию подписать кабальное экономическое «соглашение», а еще через день потребовал от Польши согласия на присоединение Данцига к рейху и выделения «особой полосы» через «польский коридор».

В драму, которая начала разыгрываться на европейской сцене, был вскоре внесен новый неожиданный элемент. 7 апреля Италия начала военные действия против Албании. На албанское побережье высажен десант в 35 тысяч человек. Высадка поддерживалась действиями военно-морской эскадры и авиации.

Итальянское телеграфное агентство Стефани, обосновывая это вторжение, указало, что «в последние дни в Тиране и других албанских городах прошли демонстрации вооруженных банд, которые поставили под угрозу личную неприкосновенность итальянцев, проживавших в Албании».

Несколько позже Тирана передала по радио сообщение, похожее на вопль отчаяния: В течение прошлой ночи Валона подверглась ужасной бомбардировке с воздуха и моря. Сражение между албанскими солдатами, жандармами и волонтерами и итальянскими войсками носит весьма ожесточенный характер. С утра бомбардировке подвергается Дураццо. Высадившиеся в районе Дураццо итальянские войска отброшены к морю. Албанский совет министров непрерывно заседает в королевском дворце. Парламент отверг итальянский ультиматум. В городах идут демонстрации в защиту целостности и независимости Албании.

На другое утро агентство Стефани торжествующе объявило, что города Санта Каранта, Валона, Дураццо заняты итальянскими войсками и что король Зогу направил к командующему итальянскими войсками полномочных представителей. Их сопровождает итальянский военный атташе в Тиране. Полномочные представители передали командующему предложения, которые направлены в Рим для рассмотрения.

Почти на шесть часов позже Рейтера агентство Стефани сообщило 8 апреля о вступлении итальянских войск в Тирану, но зато с огромным удовлетворением добавило: В Тиране формируется правительство, которое согласно передать Албанию под покровительство дуче.

Итальянский фашистский шакал полностью копировал повадки нацистского волка!

Берлин и Рим не встретили со стороны Англии и Франции ни сопротивления, ни даже решительного осуждения. Шумливые поношения части западной печати, выражавшей мнение общественности, они попросту игнорировали. Чувствуя молчаливое одобрение правящих верхушек Англин и Франции, Гитлер стал поспешно готовиться к новым захватам. В Берлине заговорили о Данциге и «польском коридоре» – узкой территории, предоставленной по версальскому договору Польше для выхода к порту Гдыня на Балтийском море. «Коридор» отрезал Восточную Пруссию от Германии, и это было вдруг найдено нацистами «нетерпимым». По приказу Берлина покорно мирившиеся с положением жителей «свободного и независимого города» данцигские нацисты завопили о желании «вернуться» в лоно Германии, призывая Гитлера взять их под свое «покровительство», что тот и пообещал сделать.

Английское правительство также «вдруг» объявило, что готово гарантировать границы Польши, использовав для этого все средства. Франция подтвердила, что помнит о франкопольском договоре, который обязывает ее прийти на помошь Польше всеми своими вооруженными силами.

Итак, весна – она была ранней в том году – вступала в свои права на европейском континенте в обстановке резко обострившегося кризиса. Война, о которой говорили и писали тогда много, казалась неизбежной и скорой.

Глава вторая

1

Международники «Известии» были постоянно связаны с Наркоминделом. Не только его работники, но и руководители выступали на страницах газеты со своими статьями, чтобы разъяснить позицию Советского правительства по тому или иному вопросу. Мы почти ежедневно советовались с ними по материалам, подготовленным к печати. Личные отношения, возникшие между нами, помогали более точному и своевременному освещению событий, которые развертывались в то время с потрясающей быстротой и неожиданными поворотами. Иногда руководителей газеты и особенно иностранного отдела информировали о важных шагах, предпринимаемых советской дипломатией, чтобы мы могли судить, что правильно, а что неправильно в откликах зарубежной буржуазной печати, которая часто намеренно извращала политику Советского Союза.

В середине апреля Ф.И. Шпигель, вернувшись из Наркоминдела, доверительно сообщил нам, что французы, обеспокоенные агрессивным поведением фашистских главарей в Берлине и Риме, вспомнили о договоре о взаимной помощи, подписанном между Советским Союзом и Францией еще в 1935 году, и предложили возродить его в несколько измененной форме. Советское правительство отнеслось к предложению положительно, но намерено расширить его, сделав трехсторонним, включающим СССР, Францию и Англию и обязывающим их оказывать всякую, в том числе и военную, помощь как друг другу, так и странам, граничащим с Советским Союзом в случае нападения на них нацистской Германии. Соответствующее советское предложение было передано вскоре в Париж и Лондон, и мы с нетерпением ждали реакции этих столиц. И каждый раз, когда Шпигель возвращался из Наркоминдела, мы вваливались в его маленькую комнатенку в конце коридора и спрашивали:

– Что слышно из Парижа и Лондона?

– Пока ничего, – отвечал Шпигель – В Париже берегут тайну наших предложений так крепко, что даже министры ничего не знают, а об их обсуждении не может быть и речи.

– Но ведь английские газеты, ссылаясь на Париж, изложили содержание довольно полно, – напомнил один из нас, следивший за английской прессой.

– На Кузнецком мосту подозревают, что форин оффис (МИД Англии) сам проинформировал некоторые газеты, посоветовав им сослаться на Париж, – пояснил Шпигель – Полагают, что Чемберлен захотел проверить, как отнесется общественность к советской идее тройственного союза.

Хотя газеты не всегда точно отражали позицию правительств, они все же давали яркое представление о той борьбе, которая шла в правящих кругах, вырываясь время от времени наружу.

Английские газеты либерального направления – «Ньюс кроникл», «Дейли геральд», «Манчестер гардиан» – горячо поддержали идею совместных действий против возрастающей угрозы со стороны фашистских держав и требовали привлечь Советский Союз. Однако не на эти газеты равнялось правительство Чемберлена: его курс диктовался правым крылом консервативной партии, к которому принадлежал и сам премьер-министр. А правые не допускали и мысли об англо-советском сотрудничестве. Один из их лидеров лорд Мансфилд, тесно связанный с «кливденской кликой», которая добивалась сближения с Гитлером и Муссолини, высмеял утверждения, что западным державам не обойтись без помощи Советского Союза. «Утверждения о том, что никакая система безопасности не может быть полной без сотрудничества Советского Союза, – заявил он в палате лордов, – является вздором. Никому не известна ценность советской помощи». Не ограничившись этим, оратор решил припугнуть обывателей: «Кроме того, Советское правительство никогда открыто не отказывалось от своей прежней цели – мировой революции».

В конце апреля стало известно, что французское правительство под давлением Лондона отказалось принять советскне предложения, считая их слишком сложными и требующими длительного времени, тогда как обстановка диктовала необходимость быстрых и срочных решений. Вместо взаимной помощи Париж предложил такое соглашение, которое обязывало бы Советский Союз оказать Франции и Англии военную помощь, если и когда те, выполняя свои обязательства перед другими странами, окажутся в войне с Германией, но не связывало их никакими обязательствами в отношении Советского Союза, если последний, оказывая помощь соседним странам, станет жертвой германского нападения. Откровенно неприемлемые условия выдвигались Парижем и Лондоном в расчете на то, что Москва отклонит их. Это дало бы правительствам Франции и Англии основание объявить, что сотрудничество с Советским Союзом невозможно, и возложить на него вину за провал надежд на совместное обуздание гитлеровской агрессии.

В начале мая М.М. Литвинов, занимавший пост народного комиссара по иностранным делам с 1930 года, был заменен В.М. Молотовым. Неожиданная смена руководства Наркомиидела произвела на зарубежную прессу впечатление разорвавшейся бомбы. Буржуазные английские и французские газеты, избегавшие ранее даже упоминать о коллективной безопасности, в панических тонах расписали уход «защитника» и «проповедника» коллективной безопасности. Германские газеты, крупно сообщив о переменах в Наркоминделе, особо выделили еврейское происхождение бывшего наркома, и воздержались от обычных антисоветских выпадов. Они подчеркнули, что новый нарком сохранил пост Председателя Совнаркома, то есть главы правительства, и известен близостью к Сталину.

Западноевропейские и американские газеты занялись гаданием о будущем направлении советской политики, высказывая порою самые несуразные предположения. Наиболее разумную оценку дала базельская «Националь-цайтунг», выходившая в нейтральной Швейцарии. 7 мая она опубликовала большую статью, посвященную отношениям между СССР и западными державами.

«Личные изменения в советском комиссариате иностранных дел (замена Литвинова Молотовым), – говорилось в статье, – в настоящий момент означает только изменение метода. а не самой политики. Опасность изменения политики появится, если русские жесты не будут поняты в Париже и Лондоне, Россия заявила, что она готова к переговорам с западными державами. По Россия требует, чтобы с ней не обращались, так сказать, как с подозрительными людьми, с которыми делают дела, а на улице не здороваются. Россия требует от Парижа и Лондона ясной и недвусмысленной позиции и отклоняет пакты с дюжиной «но» и «если», с длинным приложением различных оговорок. Западные державы должны недвусмысленно заявить, соглашаются они с ясными и простыми русскими предложениями или нет.

Россия имеет больше основании быть недоверчивой, чем те государственные деятели, которые правят сейчас в Париже и Лондоне. Именно эти деятели несколько месяцев назад очень охотно смотрели бы на то, как Гитлер сделал бы смертельный прыжок для нападения на Россию. После Мюнхена известные люди усердно поощряли Гитлера на поход против Украины. Эти воспоминания оправдывают острое недоверие Москвы. В Москве имеются серьезные сомнения в искренности английской политики и опасения, что Лондон только пытается втравить Россию в германо-польскую войну, чтобы затем предоставить ее своей судьбе. Наиболее странной русскому правительству кажется позиция Польши и Румынии, которые жеманятся, как девушки, желая получить русскую помощь, выдвигают для ее принятия еще дюжину разных условий. Ввиду положения этих стран, их условия кажутся самоубийственными.

Западные державы должны решиться действовать с Россией без задних мыслей и скрытых намерений, или Россия сделает из их поведения свой вывод, предоставив западным державам объясняться с Гитлером наедине».

Поздно вечером 10 мая мне пришлось послать в набор статью, доставленную в редакцию специальным курьером из Кремля. Статья, переданная нам Селихом, была написана, по его словам, новым наркомом иностранных дел и одобрена «на самом верху». Статья настолько поразила меня ясностью изложения и четкостью доводов, что я выписал из нее наиболее важные фразы.

«После захвата Чехословакии и Албании аннулирование двух договоров Германией (англо-германского морского соглашения и германо-польской декларации о ненападении) и заключение военно-политического союза между Германией и Италией представляют наиболее серьезные события, в корне ухудшившие положение в Европе… На этой почве возникли переговоры между Англией и Францией, с одной стороны, и СССР, с другой стороны, об организации эффективного фронта мира против агрессии».

«СССР считал и продолжает считать, что если Франция и Англия в самом деле хотят создать барьер против агрессии в Европе, то для этого должен быть создан единый фронт взаимопомощи прежде всего между четырьмя главными державами в Европе – Англией, Францией, СССР и Польшей – или, по крайней мере, между тремя державами – Англией, Францией, СССР – с тем, чтобы эти державы, связанные между собой на началах взаимности пактом взаимопомощи, гарантировали другие государства в Восточной и Центральной Европе, находящиеся под угрозой агрессии».

«Эта ясная, в корне оборонительная и миролюбивая позиция СССР, основанная к тому же на принципе взаимности и равных обязанностей, не встретила сочувствия со стороны Англии и Франции».

И, наконец, последняя фраза статьи: «Там, где нет взаимности, нет возможности наладить настоящее сотрудничество».

Однако в Париже и особенно в Лондоне, судя по выступлениям печати, были далеки от того, чтобы договариваться с Москвой на основе взаимности и равных обязанностей. Создав впечатление готовности к переговорам с Москвой, английские и французские мюнхенцы надеялись оказать давление на Гитлера, заставив его пойти на соглашение с ними. Консервативные газеты почти прямо говорили Берлину, что переговоры с Москвой заранее обречены на провал.

Близкая к консерваторам «Стар» писала 10 мая: «Военное министерство не намерено участвовать в переговорах с Советским правительством. По мнению наших стратегов, вовсе не в национальных интересах подвергать английские военные секреты опасности разглашения в Москве. Французские генералы, по полученным сведениям, сопротивляются таким переговорам еще более энергично, чем британские».

Воскресная газета лорда Бивербрука «Санди экспресс», касаясь англо-советских переговоров, намекала весьма прозрачно, что дело не только в сопротивлении военных. «Чемберлен весьма неохотно идет на союз с Советской Россией, – писала газета 14 мая – Лишь под давлением общественного мнения он даст свое согласие, если только СССР изъявит желание подписать такое соглашение».

В тот же день известный лейборист-публицист Брейлсфорд напоминал в газете «Рейнолдс ньюс»: «Прошлое этого человека (Чемберлена) не дает оснований для доверия к нему. Подозрения неизбежны, и многие согласны в этом отношении с Москвой. Словесные гарантии, о которых говорит английское правительство, недостаточны. Соглашение станет реальностыо только тогда, когда Горт (начальник английского генерального штаба) и Гамелей (начальник французского генштаба) направятся в Москву для совещания с генштабом Ворошилова».

Спор, начатый в печати, захватил широкие круги английской общественности и скоро перекинулся в парламент, где лидеры оппозиционных партий потребовали у правительства провести прения по внешней политике. Эти прения начались 19 мая. Их открыл пожилой, но все еще энергичный и злоязыкий уэллсец Ллойд Джордж, возглавлявший английское правительство во время прошлой мировой войны и после нее. «Мы, – сказал он, – оказались в таком положении, когда решение, которое будет принято Англией, Францией и СССР в течение ближайших нескольких часов или, возможно, нескольких дней, будет иметь более глубокое значение, чем любое решение, принятое этими державами со времени 1914 года. Каждый из нас обеспокоен в ожидании нового удара фашистских стран».

Депутаты оппозиционных партий – либералы и лейбористы – приветствовали слова мудрого государственного деятеля одобрительными криками: «Слушайте! Слушайте!»

«Вся атмосфера, создавшаяся вокруг англо-советских переговоров, – продолжал Ллойд Джордж, – является доказательством того, что мы не совсем знаем, чего хотим. Имеется большое желание обойтись без СССР. Советский Союз выразил свою готовность к сотрудничеству несколько месяцев назад. Однако в течение многих месяцев мы смотрим этому могущественному дареному коню в зубы. Мы почему-то боимся русских зубов, но не боимся зубов тех хищников, которые разрывают на куски независимость одной страны за другой».

Затем Ллойд Джордж высмеял намерение правительства убедить англичан, что сотрудничество с Советским Союзом практически бесполезно. «Была развернута, – напомнил оратор, – целая клеветническая кампания относительно советской армии, советских ресурсов, возможностей СССР и т. д. Нельзя не вспомнить эпизода с Линдбергом. Линдберг пробыл в СССР около двух недель. Он не встречался ни с одним руководителем СССР. Однако, вернувшись, он сообщил, что советская армия не имеет никакой ценности, что советские заводы находятся в ужасном состоянии. Нужно сказать, что у нас нашлось много люден, которые охотно поверили ему».

Премьер-министр, выступая в конце прений, попытался свалить вину за затяжку переговоров на Москву. «Между Двумя правительствами, – сказал он, – имеется какая-то сетка, или даже, пожалуй, стена, проникнуть через которую представляется чрезвычайно трудным делом».

Ллойд Джордж: Что за трудности? Объясните!

Чемберлен: Ответ на этот вопрос, пожалуй, принес бы пользу Ллойд Джорджу, но пагубно отразился бы на политике.

(Помощник Галифакса Оливер Гарвей записал в своем дневнике 20 мая 1939 года: На пути в Женеву в поезде и на пароходе Галифакс обсуждал с нами средства преодоления трудностей в переговорах с Советами. Он сказал, что премьер-министр не хочет полного тройственного союза, хотя многие в кабинете выступают за союз. Уильям Стрэнг (из форин оффиса) и я согласны с тем, что мы должны пойти на полное соглашение, так как Советская Россия не примет ничего меньшего. Стрэнг считает, что премьер-министр и особенно Гораций Вилсон опасаются, что после этого им не возродить политику умиротворения. Он говорит, что весь № 10 (резиденция и штаб-квартира премьер-министра на Даунинг-стрит, 10) антисоветский. «Дипломатические дневники О. Гарвея» опубликованы в 1970 году).

2

21 мая наш аппарат принял тревожное сообщение Рейтера: Сегодня в 17 часов одетые в форму данцигские штурмовики совершили нападение на польский таможенный пост в Пекле, расположенный на границе между Польшей и Данцигом. Таможенные инспектора забаррикадировались в своем помещении и запросили по телефону помощь. Польский генеральный консул в Данциге передал данцигскому сенату требование польского правительства принять немедленные меры к освобождению польских таможенных чиновников в Пекле.

Берлин и Рим, взявшие курс на подготовку и развязывание европейской войны, спешили официально скрепить военно-политический союз, о котором Риббентроп договорился с Чиано в начале мая в Милане. 22 мая в моей тетради появилась следующая запись: Сегодня утром в Берлине состоялось подписание германо-итальянского договора о военно-политическом союзе. При подписании договора присутствовали с германской стороны: Гитлер, Геринг, Риббентроп, адмирал Редер, генералы Браухич и Кейтель; с итальянской – Чиано, генерал Париани и посол Аттолико. Подписали договор Риббентроп и Чиано. В договоре провозглашалось: Если против желания и надежд договорных сторон создается такое положение, что одна из них будет втянута в военный конфликт с одной или многими державами, то другая договорная сторона выступит сейчас же на помощь в качестве союзника для того, чтобы оказать помощь всеми своими военными силами – сухопутными, морскими, воздушными.

Третий агрессор – Япония, ведущая уже не первый год войну в Китае, немедленно выразила свое одобрение. 23 мая премьер-министр Хиранума заявил в парламенте, что «заключение военного союза между Германией и Италией будет способствовать улучшению международного положения, а также укреплению мира во всем мире. Мы сердечно приветствуем Германию и Италию, заключивших военный союз. Япония надеется, что в будущем ее дружеские отношения с Германией и Италией станут еще более тесными и крепкими». Газета «Цюгай Сиогио» в тот же день предсказала: «Приближается время, когда Японии в целях укрепления мира придется присоединиться к германо-итальянскому военному союзу».

А в английских политических и общественных кругах продолжали бушевать споры относительно сотрудничества с Советским Союзом. 23 мая лейбористская «Дейли геральд», призывая правительство прекратить ненужные и опасные увертки, указала: «Английский народ желает прямого и полного соглашения с Советским Союзом, ибо только оно может спасти мир от приближающейся войны. Такой пакт с Советским Союзом мог бы быть заключен в пять минут, если бы английское правительство всерьез захотело этого. Под натиском общественности оно отступило от первоначальных позиций, но еще не сказало окончательного слова. Почему? Отказываясь заключить соглашение с Советским Союзом, английское правительство ставит под угрозу жизнь английских граждан, безопасность собственной страны, а равно подвергает опасности дело европейского мира. Какие еще худшие преступления могло бы совершить это правительство?»

В спор вступил лидер части консерваторов, недовольных политикой правительства, Уинстон Черчилль. Он воспользовался услугами американской «Геральд трибюн», чтобы заявить: «Не меняя своих взглядов на коммунизм, я, однако, предпочитаю советские предложения английским и французским альтернативам. Советские предложения весьма просты, Логичны и соответствуют общим интересам. СССР правильно требует гарантий балтийским государствам и Финляндии. Интересы Англии, Франции, Польши и Советского Союза требуют обеспечения безопасности балтийских государств. Тройственный военный союз, предусматривающий гарантии всем странам, которым угрожает опасность, является практической и благоразумной политикой».

Противники англо-советского сотрудничества не сидели сложа руки и не молчали. Активный участник кливденской клики бывший английский посол в Японии Линдлей, находившийся в тесных личных отношениях с Чемберленом, отправился к депутатам – членам особого внешне-политического комитета консервативной партии, чтобы убедить их активнее поддерживать поведение правительства. «Английский престиж пострадал бы меньше, – заявил бывший посол, – если бы переговоры с Советским Союзом провалились, нежели в том случае, если бы они закончились успехом. В последнем случае за границей сложилось бы мнение, что Англия была вынуждена согласиться на союз на условиях, предложенных советской стороной».

Либеральная «Ньюс кроникл» посвятила на другой день этому заявлению свою передовую, озаглавив ее «Глупая речь». Газета писала: «Само по себе выступление Линдлея не имело бы большого значения и только лишний раз доказало бы то, что давно известно, а именно, что Линдлей – один из самых твердолобых реакционеров. Но более важным является тот факт, что премьер-министр недавно был гостем Лиидлея в его имении, и есть опасность, что за границей, где не знают о безответственности бывшего посла в Японии, могут по думать, что Линдлей выражал мнение премьер-министра».

Два дня спустя – 25 мая – мною записаны три кратких сообщения.

В министерстве иностранных дел у лорда Галифакса, сообщил Рейтер, состоялось совещание, в котором приняли участие военный министр Хор Белиша, морской – Стэихоп, авиации – Кингсли Вуд и министр-координатор обороны лорд Чэтфилд. Полагают, что на совещании обсуждались вопросы стратегии, относящиеся к предполагаемому англо-советскому пакту.

Курс акций на ныо-йоркской бирже, передал Ассошиэнтед Пресс, резко повысился, достигнув самого высокого уровня с начала марта. Повышение курса объясняется улучшением перспектив на заключение англо-советского соглашения.

Без ссылки на источник отдельно выписана короткая, но полная драматического смысла фраза: В Нью-Йорке покончил жизнь самоубийством известный немецкий антифашистский писатель Эрнст Толлер.

Благоприятная реакция нью-йоркской биржи на возможность соглашения между Англией и Советским Союзом оказалась преждевременной. Дальновидные английские политические деятели подозревали, что правительство Чемберлена уклонялось и будет уклоняться от этого соглашения. 28 мая Ллойд Джордж, не решившийся открыто сказать в парламенте, кто и почему мешает англо-советскому соглашению, опубликовал в бивербруковской «Санди экспресс» статью, в которой дал резкую оценку поведения правящей верхушки, поставившей узкогрупповые интересы выше национальных. «Как в Англии, так и во Франции, – писал ои, – консервативные элементы, стоящие у власти, и те слои, которые они представляют, с ужасом наблюдают за советскими экспериментами, особенно за советской позицией в отношении частной собственности и рабочего управления. Вот почему Чемберлен, как только пришел к власти, немедленно заключил пакт с Муссолини, в то время как на союз с СССР идет крайне неохотно. Чемберлен трижды летал в Германию, чтобы пожать руку Гитлеру, но он содрогнулся бы, если бы ему сказали в то время, что было бы более полезным полететь в Москву и поговорить со Сталиным. Чемберлен дал гарантии Польше без консультаций с генеральным штабом. Когда ему было указано, что без помощи СССР Англия попадет в ловушку, он сделал пробные и пугливые шаги по пути сближения с Советским Союзом. Проволочки, имеющие место в переговорах, были не по вине СССР, а по вине Чемберлена, который пытается обеспечить помощь Советского Союза, стараясь в то же самое время избежать всякого соприкосновения с Советским правительством».

Несколько дней спустя лейборист Адамс, сославшись на речь Чемберлена перед его поездкой в Мюнхен, в которой он подчеркивал исключительную важность личных встреч и бесед глав правительств, спросил премьер-министра в парламенте: «Не считаете ли вы целесообразным нанести официальный визит в Москву?»

Чемберлен тут же ответил категорическим «Нет!».

Всячески уклоняясь от прямых и серьезных переговоров с Москвой, английское правительство прибегло к трюку. 7 июня Чемберлен объявил в парламенте, что «в целях ускорения переговоров решено послать в Москву представителя министерства иностранных дел, который ознакомит английского посла по всем основным вопросам. Я надеюсь, что таким путем можно будет быстро завершить переговоры».

В тот же день Рейтер сообщил: В Москву поедет Уильям Стрэнг, заведующий центрально-европейским отделом министерства иностранных дел. Он в курсе всех вопросов, поэтому сумеет более точно передать Сидсу (английскому послу в Москве) инструкции английского правительства.

Иными словами, вместо премьер-министра или министра иностранных дел – а к Муссолини отправились в начале года оба – в Москву для переговоров с советскими руководителями посылали мелкого дипломатического чиновника. В Лондоне нашли нужным публично известить, что этот чиновник заранее лишен каких бы то ни было полномочий, чтобы – упаси бог! – Гитлер не подумал, будто Чемберлен замышляет вести переговоры с Советским правительством всерьез.

Впрочем, даже этот чиновник не спешил отправиться в Москву. «Полагают, сообщал Рейтер 9 июня, что Стрэнг не сможет выехать в Москву раньше следующей недели. Ему потребуется много времени для ознакомления с ходом переговоров, и, кроме того, он хочет выждать, пока выздоровеет Сиде». Однако это были только отговорки. Дипломатический корреспондент газеты «Дейли уоркер» указывал, что Стрэнг задержался в Лондоне, чтобы побеседовать с британским послом в Париже Фиппсом и британским послом в Риме Лореном, которые вызваны для этого в Лондон. Оба посла известны как сторонники мюнхенской политики, поэтому надо с подозрением отнестись к маневру английского правительства.

В тот же день французская «Тан» информировала своих читателей: Английское правительство вручило вчера французскому министерству иностранных дел через французского посла в Лондоне Корбена замечания и возражения на ответ Советского правительства. Основное затруднение, мешающее переговорам, – требование Советского правительства относительно включения балтийских государств в список стран, которым должны быть даны гарантии.

Пока Лондон и Париж вели безнадежный спор о том, гарантировать или не гарантировать границы балтийских государств, Берлин втихомолку приготовился включить их в свою орбиту. Министры иностранных дел Латвии (Мунтерс) и Эстонии (Сельтер) были приглашены, скорее, просто вызваны в Берлин, где им было предложено подписать пакты о ненападении с Германией. 7 июня оба пакта были подписаны этими министрами и Риббентропом. Вечером Риббентроп устроил большой прием, на котором Мунтерсу был вручен высший германский орден, и Гиммлер первым поздравил латвийского министра с наградой.

На другой день все германские газеты опубликовали тексты договоров, которые расценивались ими как свидетельство «провала политики окружения Германии». Оба министра заверили в своих речах, произнесенных после подписания, что Латвия и Эстония будут крепко стоять на охране своего «нейтралитета».

Вероятно, во имя этого «нейтралитета», начальник штаба сухопутных сил Германии генерал Гальдер, как сообщали берлинские газеты, посетил обе страны, побывав на эстоно-советской и латвийско-советской границе, где осматривал укрепления.

3

Напряженность, возникшая сразу после захвата германскими войсками Чехословакии, постепенно, но неуклонно возрастала, и это чувствовалось по тревожным телеграммам агентств, по сообщениям газет, которые все чаще прибегали к крупным и пугающим заголовкам. Суммируя эти сообщения и статьи, я записал 17 июня: В политических кругах Парижа все настойчивее проявляется убеждение, что в самое ближайшее время события в Европе примут критический оборот, сходный с тем, какой они имели в сентябре прошлого года. Известный обозреватель Пертинакс пишет в «Ордр»: «Передышка, каторой мы пользовались после вторжения Германии в Чехословакию и захвата Италией Албании, по-видимому, близится к концу. Многочисленные германские войска уже сконцентрированы в Словакии. На этот раз под угрозой оказалась Польша». Римский корреспондент «Журналь» передавал: «В политических кругах итальянской столицы предвидят, что европейский кризис достигнет кульминационной точки во второй половине августа или в начале сентября».

В конце июня вся Европа была взбудоражена сообщением, что польская зенитная артиллерия сбила германский военный Самолет, пролетевший над военной зоной в районе Гдыни. Сообщение было опубликовано на первых полосах всеми европейскими газетами, кроме московских, и в крикливых заголовках, какими оно сопровождалось, подчеркивался опасный характер происшествия. Берлинские газеты расценили его как «провокацию», которую Германия не собиралась терпеть.

Позиции втянутых в конфликт вокруг Данцига сторон становились все жестче, выпады в речах и газетных статьях все резче, все непримиримее.

И вдруг 30 июня в газете «Таймс», принадлежавшей Асторам, владельцам Кливдена, где собиралась известная реакционная прогитлеровская и профашистская клика, появилась передовая, намекавшая на то, что так называемый «польский коридор» не стоит не только европейской войны, но и простого ухудшения отношений между Англией и Германией. «Таймс» прямо полемизировала с министром иностранных дел Галифаксом, только что объявившим, что Англия поддержит Польшу. Когда журналисты попытались выяснить, кто же более правильно выражает политику правительства – министр иностранных дел или «Таймс», им было сказано, что официальную позицию правительства отражает речь Галифакса, но что передовая «Таймс» тоже не противоречит этой позиции.

Крики «Новый Мюнхен!» стали громче, когда бивербруковская вечерняя газета «Ивнинг стандард» рассказала, что Лондон посетил близкий сотрудник Риббентропа немецкий барон Гайр. Он встретился со сторонниками сближения Англии с Гитлером. Вернувшись после этого в Берлин, он доложил о своих встречах, а в конце июня снова прибыл в Лондон с письмом Риббентропа. В письме сообщалось, что Гитлер намерен аннексировать Данциг и, чтобы это не привело к европейской войне, надеется на сотрудничество Чемберлена. Учитывая, что у Чемберлена могут быть трудности с парламентом, Гитлер готов пообещать не предпринимать ничего до августа, когда парламент будет распущен на каникулы.

А близкая к руководству консервативной партии «Дейли телеграф» сообщила в лондонской хронике, что в Англии находится начальник английского отдела германского генштаба, приближенный к Гитлеру полковник фон Шверин. Он посетил английские военные заводы и воинские бараки в Челси. Его сопровождал член парламента – консерватор полковник Макнамара.

Почти вся первая половина июля прошла, не оставив в моей тетради следов: то ли нечего было записывать, то ли было некогда заниматься записями. Лишь в самом начале – 2 июля – сделана короткая выписка из статьи дипломатическогоко корреспондента «Санди таймс»: По сведениям английского правительства, Гитлер и его советники все еще не убеждены, что авантюра в Данциге создала бы серьезную угрозу войны. Они относятся весьма скептически к решению британского и французского правительств выполнить свои обязательства в отношении Польши.

По всей вероятности, для этого скептицизма у Берлина были серьезные основания. В середине июля, как говорится в следующей моей записи, финансовый советник английского правительства Лейт-Росс посетил Берлин и вел переговоры о возможности финансирования английским капиталом германской промышленности. Тогда же французский министр иностранных дел Бонна и германский посол в Париже Вельчек подписали очень показательное соглашение: Франция обязалась поставить Германии просимое количество железной руды, леса и другого сырья, а также согласилась включить в германскую торговую систему Чехию и Моравию как часть третьего рейха. Тем самым Париж признал их захват Германией!

Два кратких сообщения записаны мною 14 июля как доказательство расхождений между народами и правительствами Англии и Франции. Либеральная «Ньюс кроникл» опубликовала результаты опроса английского населения, которому было предложено высказаться за военный пакт Англии и Франции с СССР или против. За пакт высказались 84 процента опрошенных, против – только 9. В Париже состоялась традиционная демонстрация, посвященная взятию Бастилии. Она была очень многолюдной, проходила с большим подъемом. Корреспонденты отметили, что в разных концах шествия раздавались почти беспрерывно выкрики, часто групповые: «Единство! Единство! За международные действия пролетариата! Да здравствует антифашистский народный фронт! Советы – это мир! Без Советского Союза не может быть действенной политики мира!»

Многолюдность, мощность и организованность демонстрации вызвали у французской правящей верхушки беспокойство и раздражение. На другой же день правые газеты начали антисоветскую кампанию. Одна из газет потребовала от правительства проверить «финансовую отчетность советского представителя», чтобы убедиться, что он «вмешивается во внутренние дела Франции, финансируя газеты». «Эксельсиор» обвинила французских коммунистов в том, что они «проповедуют воину против фашистских государств любой ценой и с любым риском», и даже утверждала, что «для некоторых партий внешняя война является лишь предлогом для развязывания гражданской войны».

А напряженность, насколько она отражалась в печати, возрастала во второй половине июля день ото дня. 17 июля в Варшаву прибыл генеральный инспектор заморских сил Англии генерал Айронсайд. Объявлено, что он будет вести переговоры о военном сотрудничестве и координации действий воздушных флотов Англии, Франции и Польши. Говорят о возможности создания единого командования военных сил трех государств на случай конфликта. На другой день французская «Се суар» сообщила о том, что в Варшаву скоро направится начальник французского генштаба генерал Гамелен, чтобы «осмотреть польские военные укрепления и ознакомиться с военными возможностями Польши. Генерал будет вести переговоры не только с военными, но и с промышленниками, чтобы установить военный потенциал польской промышленности».

К вечеру того дня польское телеграфное агентство передало беседу главнокомандующего польскими вооруженными силами маршала Рыдз-Смиглы с неназванной американской журналисткой. «Польша, – сказал он, – готова вплоть до последнего человека, вплоть до последнего мужчины и женщины, драться за независимость, ибо когда мы говорим, что будем драться за Данциг, мы понимаем, что будем драться за нашу независимость. Польша не хочет войны, но для нее есть вещи худшие, чем война, одной из этих худший вещей была бы утрата независимости. Наша торговля с заграницей идет через Данциг и Гдыню. Тот, кто контролирует Данциг, контролирует и Гдыню».

После этого было записано переданное из Берлина сообщение данцигского корреспондента «Манчестер гардиан», который утверждал, что гауляйтер Данцига Форстер, вернувшись из Берхтесгадена от Гитлера, сразу же провел с местными фашистскими руководителями совещание. На нем обсуждались проекты трех декретов, якобы привезенных Форстером: первый – о желании населения Данцига присоединиться к рейху, второй – обращение к Гитлеру с просьбой включить Данциг в состав Восточной Пруссии, третий – о лишении всех поляков, прибывших в Данциг после 1920 года, права жить и работать в этом городе.

В беседе с варшавским корреспондентом «Ньюс кроникл», опубликованной 19 июля, маршал Рыдз-Смиглы подтвердил то, что сказал неизвестной американке: «Польша будет воевать из-за Данцига, если даже ей придется воевать одной». Он принял в тот же день генерала Айронсайда. Газета «Экспресс поранны», оценивая значение этого визита, напомнила о параде французских и английских войск, который состоялся несколько дней назад в Париже. «Они, – писала газета, – являются выражением согласия и военного сотрудничества народов Англии, Франции и Польши, которые составляют сейчас треугольник безопасности в Европе».

Либо в Варшаве не замечали, что происходило по ту сторону польских границ, либо не хотели замечать. В то время как тон Берлина становился более резким и угрожающим, Лондон и Париж переходили от заносчивости к заискиванию, от уклончивых и туманных рассуждений и намеков к разговорам и маневрам, возрождавшим память Мюнхена.

20 июля к городку Танненбергу в Восточной Пруссии, где в 1914 году произошло известное сражение между германскими и русскими войсками, были свезены со всей Германии выпускники военных школ, только что произведенные в офицеры. Обращаясь к ним, командующий сухопутными силами вермахта генерал Браухич упомянул о «символичности места» и, взывая к «прусскому духу», призывал молодых офицеров быть готовыми победить или «похоронить себя под вражескими батареями». Берлинские газеты, расписав это событие и речь, повторили лживые сказки о намерении Польши «захватить Восточную Пруссию» и расценили речь как «предупреждение Варшаве».

Тем не менее в Лондоне, как записано мною 22 июля, началось новое «умиротворение»: германский представитель Вольтат встретился с деятелями английского правительства. Вольтат потребовал официально признать захват Чехословакии и передать ее ценности на сумму 16 миллионов фунтов Германии. Рейхсбанку уже передано 6 миллионов фунтов.

Несколько позже Рейтер подтвердил: Германский эксперт по торговым делам Вольтат вылетел из Лондона в Берлин. В информированных кругах утверждают, что результаты его переговоров в Лондоне благоприятны. Вопросы, поставленные им, будут обсуждены английским и германским правительствами дипломатическим путем.

Политический обозреватель «Ньюс кроникл» Вернон Бартлетт, комментируя эти «удивительные переговоры», утверждал, что Англия и Франция намерены предоставить Германии заем в 100 миллионов фунтов. Со стороны правительства заявляют, что ни один министр не имеет к этому предложению отношения, но выясняется, что оно сделано главой департамента внешней торговли Хадсоном, который действительно не является министром. Хадсон тут же подтвердил корреспондентам, что сделал Вольтату предложение о крупном займе от своего имени, но признался, что сразу же доложил об этом премьер-министру, который благословил его.

Газета «Рейнолдс ньюс» сообщила, что переговоры с Вольтатом вел советник Чемберлена Гораций Вилсон, пожелавший воплотить в жизнь соглашение между Федерацией английских промышленников и германскими промышленниками, которое было заключено накануне захвата Чехословакии и приостановлено из-за этого.

Весть о новой попытке лондонских «мюнхенцев» договориться с Гитлером вызвала в Париже возбуждение, близкое к негодованию. Известный обозреватель Пертинакс писал на другой день: «Мы знаем, что в последние дни Вилсон стремился добиться финансовых, экономических и прочих льгот для гитлеровской Германии. Гитлер и Муссолини найдут и другие признаки того, что Чемберлен по-прежнему продолжает свой «опыт умиротворения и не собирается противопоставлять силу силе».

Другой известный политический обозреватель Эмиль Бюре рассказал в газете «Ордр»: «Недавно один из моих друзей заявил мне, что с Польшей случится то же, что с Чехословакией. Чемберлен выдаст Польшу Германии. Каким путем? Отказав Польше в кредитах, в которых она нуждается, а также воздержавшись от заключения англо-франко-советского пакта, чтобы потом быть в состоянии заявить: «Без Советского Союза я не мог выполнить своих обязательств». Я восстал против такого пессимизма. Однако сегодня я должен признать, что все происходящее в Лондоне свидетельствует о том, что мой друг прав».

Эти сомнения или даже неверие разделялись и некоторыми консервативными газетами. «Йоркшир пост», выражая мнение группы Идена, писала 24 июля: «Спустя четыре месяца после предоставления Польше английских гарантий переговоры с СССР, необходимые для их выполнения, зашли в тупик. В Берлине отметили ту неохоту, с какой Лондон вступил в переговоры с Москвой, отказ послать члена кабинета в Москву и длинные затяжки с ответами на замечания СССР. После отказа консультироваться с Советским правительством в 1938 году факты 1939 года могут подсказать Гитлеру, что английский кабинет не желает соглашения с СССР. Циркулируют новые слухи о попытках «умиротворения». Говорят не только о намерении представить германскому правительству кредиты и колонии, но и о том, что премьер-министр поставил целью добиться соглашения пяти держав, включая Польшу, но исключая СССР».

И в тот же день депутат-лейборист Веджвуд заявил своим избирателям: «Не будем закрывать глаза на тот факт, что в Англии имеется много людей, которые не желают союза с Россией. В Англии имеется «пятая колонна Франко», которая выступает против этого соглашения».

Проницательный, опытный, стареющий, но все еще неутомимый Ллойд Джордж, выступавший многократно за скорейшее заключение военного союза против агрессоров, опубликовал в самом конце июля статью в «Санди экспресс», которую начал с вопроса: «Кто же валяет дурака в англо-советских переговорах?» Чтобы ответить на этот вопрос, он воспроизвел почти весь календарь этих переговоров, идущих уже четыре месяца.

15 апреля английское правительство направило свое предложение Москве, и та ответила через два дня. Лондон тянул три недели, чтобы в конце их подтвердить старое предложение. Советское правительство ответило через четыре дня, предложив заключить тройственный союз и предоставив гарантии всем государствам Центральной и Восточной Европы. Лондон опять молчал две недели, затем принял предложение о военном союзе, но воздержался от гарантий прибалтийским государствам. Советское правительство ответило через несколько дней. Лондон решил послать в Москву чиновника форин оффиса для «переговоров» с самым могущественным в военном отношении правительством, помощи которого он искал в моменты крайней нужды. Этот чиновник толкается в Москве свыше месяца, торгуется из-за второстепенных деталей. Между тем Данциг медленно поглощается фашистским удавом. Может быть, этим и объясняется задержка. Эго – продуманная и намеренная задержка, которую Чемберлен намерен использовать, чтобы избежать выполнения своих обязательств (в отношении Польши).

«Почему премьер-министр и Галифакс не отправились немедленно в Москву, как только СССР изъявил согласие заключить военный союз с западными державами для обуздания агрессоров? – поставил вопрос Ллойд Джордж и сам же ответил: – Галифакс посетил Гитлера и Геринга. Чемберлен трижды летал к Гитлеру. Он поехал в Рим, чтобы подарить Муссолини официальное признание завоевания им Абиссинии и сказать, что Англия не станет мешать ему в войне в Испании. Но в более могущественную страну, которая предложила прийти на помощь Англии, они послали только чиновника министерства иностранных дел. Почему? Ответ может быть только один: Чемберлен, Галифакс, Саймон не желают никаких связей с СССР».

Это убеждение Ллойд Джорджа разделялось всей оппозицией в английском парламенте, руководителями и рядовыми членами профсоюзов, прогрессивными кругами Англии, а также Европы и Америки. Соглашаясь с его оценкой, мы воспроизвели, хотя и в общей форме, это мнение в газете-. Наши друзья в Наркоминделе были также убеждены, что «мюнхенцы» намеренно обманывают нас: ведя открытые переговоры с Москвой, они тайно пытаются договориться с Гитлером.

Глава третья

1

В середине лета – оно было а 1939 году на редкость погожим – мною впервые заинтересовались за пределами нашей редакции. Меня вызвал к себе известный многим журналистам М.И. Щербаков и почти слово в слово повторил разговор, который вела со мной прошлой осенью К.Т. Чемыхина. Он дотошно расспросил, где и как овладевал я немецким языком, насколько хорошо знаю английский и чем занимаюсь в «Известиях». В газете уже появлялись мои обзоры иностранной, прежде всего, германской печати, заметки и даже статьи, и я не без гордости сослался на них. Щербаков дал мне анкету, попросив заполнить ее тут же, затем предложил написать автобиографию. Когда я, справившись с поручением, принес ему, он бегло просмотрел написанное и удовлетворенно отложил в сторону. На мой вопрос, зачем потребовалось ему мое жизнеописание, ответил с такой же иронической усмешкой:

– Пригодится.

– Кому и зачем?

Щербаков, вдруг посерьезнев, спросил:

– Видишь, что происходит в мире?

– Вижу, – ответил я. – Судя по всему, скоро начнется война.

– Ну вот, – сказал Щербаков и, взяв папочку с моей анкетой и автобиографией, сунул в ящик стола – А спрашиваешь, кому и зачем.

– А какая связь?… – начал было я, но Щербаков не дал договорить.

– Пока никакой, – ответил он, поняв, что я хотел спросить – Просто нужно знать, кто и для чего годится…

То, что мой вызов к Щербакову как-то связан с грядущей войной, не только удивил, но и встревожил. У меня было небольшое воинское звание – комвзвода, по нынешнему – лейтенант, но Щербаков не имел никакого отношения к военному ведомству. Подумав и погадав, я вскоре отмахнулся от неприятных мыслей, не предполагая, конечно, что все последующие восемь лет моей жизни будут тесно связаны с этой войной.

Вскоре меня пригласили на Тверской бульвар, в ТАСС, где веселый и говорливый заведующий ИНОТАССом Д.Д. Монин, рассыпая шутки и анекдоты, попытался выведать у меня, что я знаю о Германии, чем интересуюсь и насколько владею немецким языком. Под конец, видимо, удовлетворенный проверкой, как бы вскользь спросил, как отнесся бы я к предложению поехать в Германию от ТАСС.

– В фашистскую Германию? – спросил я, будто была еще какая-то иная Германия, и, не ожидая подтверждения, объявил: – В фашистскую Германию не поеду.

– Другой Германии пока нет, – напомнил Монин. Сам он до недавнего времени был корреспондентом ТАСС в Праге, рассказывал советским читателям о приходе в Чехословакию нацистских оккупантов, о разгуле фашистского террора и погромах, и ему пришлось покинуть страну и вернуться в Москву, как только гитлеровцы и их ставленники окончательно установили свой «порядок». – Другой Германии пока нет, – повторил он, – и, видимо, скоро не будет.

– Не поеду! – решительно подтвердил я.

Опять вернувшись к шуткам и анекдотам, Монин проводил меня до дверей своего большого кабинета и, прощаясь, попросил все же подумать над тем, что он сказал.

Работа корреспондента ТАСС за рубежом, как просветили меня сведущие друзья, мало отличалась от той, которую делали мы в иностранном отделе «Известий». Она меня не пугала и не влекла. Правда, временами хотелось окунуться в политическую и бытовую атмосферу и особенно в соответствующую языковую среду, чтобы по-настоящему овладеть языком. Но враждебность к нацистскому режиму, которую испытывали мы тогда, исключала длительное пребывание в Германии. В газетах, получаемых нами, я искал только то, что усиливало мое отвращение и закрепляло враждебность к нацистам.

Вероятно, Монин, не дождавшись моего ответа, рассказал о нашем разговоре Щербакову, и тот снова пригласил меня.

– Я понимаю, что тебе не хочется ехать в нынешнюю Германию, – сказал он сочувственно и, не скрывая вздоха, добавил, повторяя слова Монина: – Но ведь другой Германии пока нет, а нам очень нужно знать, что в этой Германии делается.

~ Ну корреспонденты многого узнать не могут, – возразил я. – Они следят за газетами да ходят изредка в министерство иностранных дел или пропаганды на пресс-конференции, где их кормят той же ложью.

‘ – Это-то нам и нужно, – подхватил Щербаков. – Нам очень нужно знать, что они хотят навязать своему народу, а также другим странам. Они ведь пытаются мобилизовать не только германское, но и мировое общественное мнение в поддержку своей политики. Разве не так?

Щербаков совершенно правильно оценивал роль печати и радио – телевидение только начинало свои первые шаги и пока роли не играло. Даже диктаторы, решавшие важнейшие вопросы внутренней и внешней политики по своему разумению и желанию, старались расположить в пользу своих замыслов и действий широкие слои населения как внутри своих стран, так и за их пределами. При внимательном изучении этих пропагандистских шагов и мер можно было добраться до сути их намерений и целей.

– Мы тебя, конечно, не будем заставлять ехать в Германию, коль сам не хочешь, – сказал под конец Щербаков – Но ты все-таки подумай как следует об этом.

Вернувшись в редакцию, я отправился к Шпигелю советоваться. Он отрицательно покачал большой, сильно полысевшей головой.

– Только не теперь, – произнес он и показал на пачку сообщений, лежавшую на его огромном столе – Война начнется вот-вот…

То, что война неизбежна и что она может начаться в любой день, было известно всем, кто следил за событиями в Европе. Мои записи и выписки отражали нарастающую напряженность, в которой дипломатические маневры и интриги переплетались с лихорадочными военными приготовлениями, захватившими практически все европейские страны.

Английские газеты сообщили 7 августа о возвращении из Берлина владельца ряда консервативных газет лорда Кэмзли, который побывал в германской столице, чтобы, как сказал он встретившим его корреспондентам, организовать обмен статьями между английской и немецкой печатью. В Берлине он встретился с Гитлером и Геббельсом. Разговор с ними был столь важен, что Кэмзли сразу же по прибытии в Лондон направился к премьер-министру, который напутствовал его перед отъездом в Берлин. По сообщениям информированных и информировавших Рейтера кругов, Кэмзли привез предложение германского правительства о созыве конференции пяти держав (без СССР, но с участием США) для обсуждения обстановки в Европе. Лондон связался с Вашингтоном, намереваясь убедить правительство США принять участие в этой конференции. В английских правительственных кругах полагали, что такая конференция могла бы «разрешить все назревшие проблемы в удовлетворительном плане».

Французская «Эпок» опубликовала в тот же день сообщение своего берлинского корреспондента о том, что Германия быстрыми шагами приближается к кульминационному пункту своих военных приготовлений. Под ружьем уже находится 1 700 000 человек. К концу месяца это число вырастет до двух миллионов. Военное снаряжение отправляется из Гамбурга на восток, на Балтику. В начале августа в северо-западной Германии, близ голландской границы, начаты большие воздушные маневры, в которых участвуют все типы самолетов, разыгрываются воздушные бои. Начались военно-морские маневры в Балтийском море. В них участвуют новые линкоры «Гнейзенау» и «Шарнгорст», испытываются орудия этих линкоров. Проводятся маневры танковых и моторизованных соединений. Усиление военных приготовлений сказалось на снабжении горючим гражданских машин – недостаток бензина ощущается в Берлине и других городах.

На другой день английские газеты опубликовали под большими заголовками сообщения о мобилизациях и военных приготовлениях в Германии и Италии. «Таймс» добавляла, что помимо оборонительных мероприятий, которые проводятся Англией и Францией, аналогичные меры приняты другими странами. Голландия усилила свою пограничную охрану, Румыния мобилизует солдат в армию, Турция начинает военные маневры во Фракии. «Дейли телеграф» оповестила, что в европейских странах под ружьем находится уже 11 миллионов человек.

Среди этих сообщений, угрожавших трагической развязкой, комическим фарсом выглядели «переговоры», которые западные державы решили наконец начать с Москвой. Как записано в моей тетради, Чемберлен объявил в парламенте 2 августа, что английская военная миссия выедет в Москву для переговоров 5 или 6 августа. Гавас сообщил 3 августа, что французская военная миссия, которая должна направиться в Москву, выезжает завтра в Лондон для установления контакта с английской военной миссией. Обе делегации выедут в СССР 5 августа. Несколько позже Гавас уточнил свое первое сообщение. Военные миссии выедут в Москву не 5, а лишь 6 или 7 августа. Еще не установлен точный маршрут, которым отправятся миссии. Они намерены миновать Германию, поэтому используют либо воздушный, либо морской путь. Рейтер на другой день передал, что обе миссии выезжают на специально зафрахтованном пароходе из Тильбери в Ригу, откуда поездом поедут в Москву. Поздно вечером Рейтер добавил: Сегодня вечером решено изменить маршрут миссий – их пароход пойдет не в Ригу, а в Ленинград. (Миссии выехали из Лондона 8 августа, прибыли в Москву 11 и сели за стол переговоров 12 августа. Их руководители и члены были лишены каких бы то ни было полномочий, кроме поручения ознакомиться с советской точкой зрения и собрать максимально большую информацию. Им было приказано, как стало известно после войны, затянуть переговоры до 1 октября, уклоняясь от каких-либо решений или обязательств.)

Либо намеренно обманывая население, возлагавшее на эти переговоры большие надежды, либо рассчитывая оказать давление на Берлин, в Лондоне и Париже усиленно создавали впечатление, что договоренность с Советским Союзом практически достигнута, что остались лишь мелкие препятствия, после устранения которых тройственный союз, направленный против фашистской агрессии, станет действительностью, 18 августа Рейтер передал на все страны оценку московских переговоров, которую дал им близкий к английскому правительству дипломатический корреспондент «Таймс»: «Военные переговоры в Москве развиваются быстро и хорошо. В ближайшие дни будут сделаны последние шаги к заключению политической части оборонного соглашения. Распространяемые в последние дни слухи о конференции четырех держав (Англии, Франции, Германии, Италии) не повлияли на ход переговоров в Москве».

Это сообщение удивило нас. Нам было известно, что переговоры фактически уже прерваны. Английские и французские делегаты, задав советским коллегам несколько десятков вопросов и получив на них ответы, вдруг объявили, что сами не в состоянии дать ответы на вопросы советской стороны, что им надо обратиться за этим в Париж и Лондон. Они потребовали для этого четыре дня.

Тем не менее английская консервативная и правая французская печать опубликовала 20 августа явно инспирированное сообщение из Москвы о том, что французская и англинская делегации чуть ли не готовы подписать практически согласованную военную конвенцию. Известный публицист и редактор принадлежавшей, как и «Таймс», семье Асторов газеты «Обсервер» Гарвин утверждал, что московские переговоры развиваются благоприятно, но легонько журил английское правительство: «Переговоры продвигались бы еще быстрее, если бы английская и французская делегации, не имеющие таких полномочий, как их советские коллеги, не были вынуждены обращаться за разрешением различных, даже мелких вопросов каждый раз з Лондон и Париж».

Газета английских коммунистов «Дейли уоркер», разоблачая намеренный обман правительства и поддерживающей его буржуазной печати, писала в тот же день, что все это – ложь. Переговоры еще очень далеки от завершения. Политические переговоры прерваны по настоянию английского правительства, которое отозвало Стрэнга в Лондон, а военные переговоры скованы тем, что английское правительство узко ограничило полномочия своей военной делегации. Перекликаясь с «Дейли уоркер», газета кооперативной партии «Рейнольдс ньюс» дала объяснение поведению Лондона: «Английское правительство преднамеренно задерживало и задерживает заключение пакта с Советским Союзом, надеясь, что Польша пойдет на уступки Германии».

А Ллойд Джордж с прежней неудовлетворенной настойчивостью вопрошал в «Санди экспресс»: «Я хотел бы, чтобы хоть кто-нибудь дал нам убедительное и честное объяснение, почему, несмотря на невероятно усилившееся напряжение, продолжаются задержки с заключением соглашения с СССР, в руках которого находится ныне ключ к разрешению международной ситуации?»

Призрак нового «Мюнхена» уже виделся в тревожных статьях тех публицистов, которых пугала зловещая бездеятельность Лондона и Парижа. Известный французский обозреватель де Кериллис писал в газете «Эпок»: «Многие из германских лидеров, во главе с Гитлером и Риббентропом, продолжают утверждать, что если Германия нападет на Польшу, то Франция и Англия снова созовут свои парламенты, министры произнесут укоряющие речи, а дипломаты вручат ноты протеста. В Берлине полагают, что даже если Англия и Франция объявят Германии войну, то они едва ли пустят в ход все свои силы, ибо в наше парадоксальное время войны не объявляются и можно вести войну без ее объявления, как и можно объявить войну, но не вести ее. Возможно, что медлительность действий демократических держав будет такой, что Германия успеет захватить Данциг, «коридор» и Силезию. Захватив их, Гитлер снова наденет маску миротворца и предложит Франции и Англии мир и созыв большой конференции. Гитлер уверен, что англичане и французы, поставленные перед выбором – бомбы или конференция, – предпочтут конференцию». (Де Кериллис, как показали дальнейшие события, оказался проницательным пророком: когда десять дней спустя Германия напала на Польшу, Лондон и Париж объявили войну, но не вели ее более восьми месяцев, пока Гитлер не двинул свои механизированные орды на Запад, сокрушил Францию и заставил английские войска убраться с материка!)

2

В один из тех тревожных вечеров – в иностранном отделе работу начинали во второй половине дня, а к вечеру поток сообщений увеличивался – Шпигель, вернувшись с какого-то приема, таинственно поманил нас в свою комнатенку и, велев покрепче закрыть дверь, встревоженным шепотом сообщил, что в самые ближайшие дни в Москву прилетает Риббентроп.

– Риббентроп? Зачем? – почти в один голос вскричали мы.

Шпигель помолчал немного, словно колебался, выкладывать нам все, что узнал от своих друзей на Кузнецком мосту, или воздержаться. Мы и сами чувствовали, понимали, что в советско-германских отношениях назревает какой-то поворот. Уже в апреле уменьшился поток антисоветских статей, который заливал страницы фашистской печати. В мае такие статьи появлялись уже изредка, преимущественно в провинциальной печати и в газетах, находящихся под нацистским контролем в других странах. В июне они совсем прекратились. В мае, июне, а затем в июле появлялись слухи о попытках Берлина установить контакт с Москвой. Поездка в Москву эксперта германского МИД по экономическим вопросам Ю. Шнурре была преподнесена фашистской печатью как событие большого значения, хотя наши газеты ограничились буквально двумя-тремя фразами. В последнее время германские газеты стали особенно старательно и широко расписывать торговые переговоры, которые тянулись уже несколько месяцев. Используя швейцарскую печать, Берлин распускал слухи о том, что торговые переговоры привели к установлению политических контактов между правительствами Германии и Советского Союза. Американцы сообщали о лихорадочной активности германского посла в Москве Шуленбурга, который будто бы ведет с новым наркомом по иностранным делам переговоры о заключении какого-то важного политического соглашения, которое должно изменить характер германо-советских отношений.

Говорят, Гитлер поручил ему подписать пакт о ненападении между Германией и Советским Союзом, – ответил наконец Шпигель.

Наше удивление еще больше возросло.

– Гитлер поручил ему подписать пакт? Какой пакт?

– Просто пакт о ненападении, – сказал Шпигель. – Насколько мне известно, обе стороны обязуются не нападать друг на друга и не предпринимать враждебных действий, если какая-либо из сторон окажется втянутой в войну.

– А как же со Спиридоновкой? – спросил один из нас. На Спиридоновской улице, в особняке Наркоминдела, шли переговоры советской военной делегации во главе с наркомом обороны К.Е. Ворошиловым с военными делегациями Англии и Франции.

– Переговоры пока не прерваны, – ответил более осведомленный Шпигель, – но они безнадежно зашли в тупик. В Варшаве наотрез отказались от военного сотрудничества с нами и готовы оказать военное сопротивление, если наши войска во исполнение договора попробуют войти в Виленский коридор или Галицию. Бек (министр иностранных дел Польши), как говорят французы, предпочел бы скорее договориться с Берлином, чем пойти на сотрудничество с нами.

На другой день мы получили официальное сообщение о подписании в Берлине советско-германского торгового соглашения, а еще через день – 21 августа – около полуночи я, настроив, по обыкновению, радиоприемник на волну Дейче Зендер – ночью слышимость была великолепной, – вдруг услышал несколько необычно торжественные «Ахтунг! Ахтунг!» (Внимание! Внимание!). Затем тот же голос с еще большей торжественностью зачитал «безондере мельдунг» (особое сообщение): Правительство Великой германской империи и Правительство Советского Союза согласились заключить пакт о взаимном ненападении. Имперский министр иностранных дел фон Риббентроп прибудет в Москву в среду, 23 августа, для завершения переговоров.

Шпигель, выслушав мой рассказ о передаче Дейче Зендер, только возбужденно повертел головой и попросил прийти на другой день пораньше, чтобы посмотреть, как реагирует мир на это сообщение.

Оно, как, видимо, рассчитывали Риббентроп и Геббельс, попало в газеты всех европейских стран. На другой день германские газеты преподнесли его на первых полосах под самыми крупными и явно торжествующими заголовками. Буржуазные газеты других стран, ставившие под сомнение целесообразность и даже полезность соглашения с Советским Союзом, узнав о предполагаемом пакте, пришли в негодование. Они признавали право за Лондоном и Парижем вести переговоры с Гитлером, заключать сделки и подписывать договора, фактически направленные против СССР, но не допускали даже мысли о таком же праве для Москвы. Английские и французские политические деятели, призывавшие к соглашению с Гитлером, считая его носителем порядка в Европе, возмутились, узнав, что Москва пошла на соглашение с Берлином. Особенно большой шум подняли американские газеты, которые лишь несколько дней назад призывали Вашингтон и Лондон уговорить Гитлера пойти на «мирную конференцию» пяти государств, чтобы решить судьбу Европы без участия Советского Союза.

В той шумной и взволнованной разноголосице, которая заглушила 22 августа почти все остальные споры, можно было установить одно: сообщение, переданное Берлином, потрясло весь мир. «Лондон потрясен, – объявила во всю ширину полосы «Нью-Йорк таймс», – германо-советский пакт принят со злостью и остолбенением».

Английские газеты опубликовали берлинское сообщение под крупными заголовками. Рейтер передал из Вашингтона: Реакция ответственных кругов США такова, что Советское правительство, которому надоели месяцы бесплодной торговли с Англией и Францией, сыграло свою последнюю карту. Дипломатический корреспондент бивербруковской «Дейли экспресс» возложил вину на Варшаву. Известно, что Советское правительство глубоко возмущено отказом польского правительства согласиться на прохождение советских войск через польскую территорию в случае войны, даже если они будут посланы на защиту самой Польши. Польша продолжает занимать эту позицию до сих пор. Обозреватель либеральной «Ньюс кроникл» Бартлетт полагал, что виновна не только Варшава. Нельзя забывать, указал он, что за этот исход ответственно и английское правительство, которое не приняло советского предложения о сотрудничестве, сделанного в марте и апреле, и с тех пор оказывало больше внимания Германии, чем СССР.

(Оно, как стало известно после войны, продолжало попытки договориться с Гитлером. В тот день, когда Лондон узнал о предстоящей поездке Риббентропа в Москву, Чемберлен дал согласие встретиться в ту же среду, 23 августа, со вторым человеком в гитлеровской Германии – Германом Герингом. Он должен был прилететь на маленький военный аэродром Бовингдон, недалеко от загородной резиденции премьер-министра Чеккерса, встречен Горацием Вилсоном и доставлен в Чеккерс для переговоров с Чемберленом. Эти переговоры должны были решить судьбу Польши и будущих англо-германских отношений. Вилсон, английский посол в Берлине Гендерсон и шведский делец Далерус, давний друг Геринга, приготовили все для нового сговора. Однако Гитлер, не доверяя Герингу, в последний момент запретил ему лететь в Англию, считая, что достаточно оказывать давление на Чемберлена через сочувствующих Германии Гендерсона и Вилсона. Помощник Галифакса Оливер Гарвей записал тогда в своем дневнике: «Меня ужасает новая попытка Мюнхена с неизбежной продажей поляков. Гораций Вилсон трудится над этим с настойчивостью и усердием бобра».)

Вечером 22 августа Рейтер, часто игравший роль рупора английского правительства, изложил мнение своего дипломатического обозревателя, который, рассказывая о мерах, принятых правительством, вновь напомнил о желании Лондона договориться с Германией. Правительство, утверждал он, придерживается того взгляда, что в затруднениях, возникших между Германией и Польшей, нет ничего такого, что оправдывало бы применение силы, могущее повлечь за собой европейскую войну со всеми вытекающими из нее трагическими последствиями. Как уже неоднократно указывал премьер-министр, в Европе нет таких вопросов, которые не могли бы быть решены мирным путем. Английское правительство так же, как и всегда, готово оказать помощь в создании таких условий.

А еще позже было записано сообщение американского корреспондента, который сообщал за океан: В информированных берлинских кругах утверждают, что английский посол Гендерсон вылетел в Берхтесгаден к Гитлеру с планом раздела Польши. Этот план предусматривает передачу Германии Данцига, «польского коридора» и некоторых других польских территорий при условии сохранения нынешней Польши.

И почти тут же Рейтер подтвердил, что Гендерсон посетил Гитлера, которому передал «письменное сообщение английского правительства».

Уже перед уходом домой я прочитал последнюю весть, переданную ДНБ: Риббентроп в сопровождении 32 человек прибыл вечером в Кёнигсберг по пути в Москву. В Кёнигсберге делегация переночует, чтобы завтра утром вылететь дальше.

Когда на другой день я пришел в редакцию, Шпигеля в редакции не оказалось. Он отправился, как сказали мне, «встречать немцев». Вернулся он примерно через два часа несколько возбужденный, сразу же отправился к Селиху рассказать о виденном и лишь после этого позвал нас к себе. По его словам, два германских самолета приземлились на Центральном аэродроме в Москве, немцы вылезли из них и сгрудились за спиной прилизанного худого блондина с мешками под глазами: это был Риббентроп. Посол Шуленбург представил его В.М. Молотову, который приехал встречать их, итальянскому и японскому послам, работникам Наркоминдела. После короткого разговора наркома и германского министра Риббентроп сел в машину посла и поехал в германское посольство. Встречавшие его советские представители отправились по своим делам. Встреча была короткой, сдержанной, сугубо официальной.

Несколько позже нам стало известно, что в Кремле начались советско-германские переговоры. Хотя они велись в кабинете В.М. Молотова, в них участвовал И.В. Сталин, а с германской стороны посол Шуленбург и сопровождавшие Риббентропа лица. Около семи часов немцы уехали – пришло время ужина – и вернулись к десяти, чтобы продолжить переговоры. Нас предупредили, что будут «важные официальные документы», которые придется публиковать. Мы догадывались, что эти документы следует ожидать поздно ночью, полагали, что они пойдут на первую полосу, поэтому готовили номер, как обычно, особенно внимательно изучая реакции иностранной печати на сенсационный приезд Риббентропа в Москву для подписания советско-германского пакта о ненападении.

Вопреки обыкновению, мы в ту ночь, сдав в набор, а затем вычитав набранный текст коммюнике о советско-германских переговорах и договора о ненападении, не собрались в комнате Шпигеля, чтобы обсудить наиболее важные моменты документов и сделать необходимые выводы для своей работы. Хотя договор только обязывал стороны, подписавшие его, не нападать друг на друга и не участвовать во враждебных действиях, предпринятых против них третьей стороной, он означал коренной поворот как в советской, так и в германской политике. Это повергло всех нас в изумление и вызвало даже растерянность, и мы, встречаясь друг с другом взглядами, только пожимали плечами или разводили руки.

И когда на другой день было сказано, чтобы отдел приготовил передовую, а Шпигель поручил мне набросать «первый вариант» (он не любил распространенное слово «болванка»), я, естественно, обратился к нему:

– А что писать?

Вместо ответа он повел меня к Селиху, занимавшему тесную комнату рядом с секретариатом. У Селиха были давние тесные отношения с К.Е. Ворошиловым, он встречался с ним И знал, конечно, больше, чем мы. Изложив ему наши трудности, Шпигель попросил подсказать, что писать в передовой. Селих, любивший поговорить вообще и показать свою осведомленность, рассказал о том, как посланцы Гитлера хотели вписать в договор слова о германо-советской дружбе, которые были отвергнуты самим И.В. Сталиным, какие тосты произносились во время ужина и какие анекдоты рассказывались. По его словам, К.Е. Ворошилов оценил договор с Германией как «передышку», подобную той, какую Советская Россия получила в 1918 году, заключив Брестский мир. «На западных союзников надежды никакой нет, – сказал он. – Поэтому чем длительнее передышка, тем лучше для нас». Что касается передовой, к которой мы снова вернулись, то Селих посоветовал держаться текста коммюнике и договора, но не противопоставлять советско-германский договор зашедшим в тупик советско-англо-французским переговорам.

– Разве они будут продолжаться? – спросил Шпигель.

– Климент Ефремович готов продолжать их, – ответил Селих. – Но ведь это зависит и от его партнеров.

3

Буря негодования, которую разыграла в день опубликования советско-германского договора печать Западной Европы и США, оказалась менее громкой и яростной, чем мы ожидали. В визгливом потоке ругательств почти сразу послышались голоса, здраво оценивающие неожиданный и смелый шаг советского руководства, и я с удовлетворением записал их в свою тетрадь.

Известная американская журналистка Дороти Томпсон, выступая 24 августа по радио, признала, что пакт о ненападении является величайшей победой Сталина. Поездка Риббентропа в Москву показала, что Германия напугана. Советское правительство относится с недоверием к Англии и Франции и стремится к нейтралитету в предстоящей войне.

С ней перекликался не менее известный французский обозреватель Зауэрвейн, который писал в «Пари суар»: «Политика Сталина глубока и гибка. В данный момент он очевидно мстит за Мюнхен, тот самый Мюнхен, в котором урегулирование европейских проблем проходило без участия Советского Союза».

Соглашаясь с этим, «Манчестер гардиан» подчеркивала в тот же день, что события последних лет внушили Советскому правительству глубокое недоверие к французской и британской политике в отношении агрессии. Нельзя ожидать, что СССР так легко простит Чемберлену его политику, которая ставила целью вытолкнуть СССР из Европы.

Известный обозреватель Бартлетт выразился в «Ньюс кроникл» еще резче: «Новый германо-советский пакт лишний раз указывает на безрассудность британского правительства, давшего гарантии Польше и Румынии, которые оно не могло выполнить без советской помощи. Британское правительство отвергло советское предложение о совещании министров шести наиболее заинтересованных государств, сделанное еще в марте, и нашло предлоги, чтобы отклонить советское предложение о заключении пакта между Англией, СССР и Францией, сделанное в апреле. Никто не может предсказать, какой ценой крови и унижений должна заплатить Англия за антисоветские предубеждения британского правительства и его союзников».

В той же газете и в тот же день Ллойд Джордж признал, что Англия в значительной мере ответственна за создавшееся положение. «Мы топтались без толку на месте свыше пяти месяцев, потому что не хотели заключать соглашение с СССР».

Французские буржуазные газеты старались напугать Гитлера. Правая «Тан», назвав шаг Гитлера «изменой», писала: «Пакт означает отказ Германии от натиска в сторону балканских стран, от ее планов в отношении Украины и от ее надежд на выход к Черному морю, отказ от всего того, что составляло основу германской экспансии в сторону Востока. Этот шаг означает также конец антикоминтерновского пакта, направленного против Советского Союза, поскольку антикоминтерновский пакт становится теперь беспредметным».

Это же пытался проповедывать в «Пти паризьен» и Люсьен Бургес: «Московский договор аннулирует антикоминтерновский пакт и ставит Германию в совершенно новые политические условия. Неожиданная дружба между Германией и СССР наполняет удивлением японцев, испанцев, венгров и будет иметь последствием новую перегруппировку среди государств, которые видели в Германии главным образом антикоммунистическую державу».

Политическая обстановка в мире резко и решительно изменилась. Пакт, как писала американская «Джорнэл оф коммерс», повысил роль России в мире, облегчил ее положение в Европе и укрепил позиции в Азии. Американские обозреватели особо подчеркивали, что советско-германское соглашение изолирует Японию и ставит ее перед трудным решением. Япония будет вынуждена либо достигнуть соглашения с Москвой, либо существенно увеличить свои вооруженные силы на северных границах Манчжурии, а это неизбежно ослабит ее позиции в Китае.

Предсказания американских обозревателей сбылись неожиданно быстро. Через два дня японское агентство Домен Цусин передало обнародованное от имени правительства секретарем кабинета Ота заявление: «Японское правительство будет проводить самостоятельную независимую политику. В связи с новым положением, которое возникло после подписания германо-советского пакта о ненападении, правительство решило отменить ранее выработанный курс дипломатии по отношению к Европе. В настоящее время вырабатывается совершенно новый курс политики».

Новый курс нуждался в новом правительстве, и еще через два дня Домей Цусин передало сообщение: Сегодня в 9 часов утра состоялось экстренное заседание кабинета министров. Принято решение: «Кабинет Хиранума принимает на себя ответственность за то огромное влияние, которое оказало на японскую политику заключение пакта о ненападении между Германией и СССР. Вследствие этого кабинет решил выйти в отставку в полном составе». После заседания Хиранума немедленно отправился с докладом к императору. Император принял отставку правительства.

4

Тем временем Лондон продолжал лихорадочные попытки договориться с Берлином, оказывая одновременно нажим на Польшу. После встречи с Гитлером в Берггофе английский посол Гендерсон вылетел с его предложениями в Лондон. Немедленно по прибытии он был принят Чемберленом в присутствии Галифакса и постоянного заместителя министра иностранных дел Кадогана. Ответ на предложения Гитлера Чемберлен поручил писать своему советнику Вилсону. Но ответ, составленный им, оказался настолько капитулянтским, что кабинет, как рассказал в своих дневниках Оливер Гарвей, отверг его. Была выделена другая группа составителей: сам премьер-министр, Галифакс, Саймон, Батлер (заместитель Галифакса) и Кадоган. Они просидели над проектом ответа до часу ночи и разъехались по домам, не составив его. На другой день кабинет собирался несколько раз и расходился, не сумев договориться об ответе. Посол Гендерсон, которого даже в форин оффисе считали добровольным агентом Гитлера, старался воздействовать на министров в духе, угодном Берлину. Ему активно помогал Вилсон.

В этот день – 28 августа – варшавский корреспондент «Ныо-Йорк геральд трибюн» передал своей газете, что Англия и Франция только что обратились с запросом к польскому правительству о возможности компромисса между Польшей и Германией на условиях удовлетворения требований Берлина относительно Данцига и «польского коридора». Польские официальные круги пригласили представителей печати и заявили, что Польша не может принять предложения, которые сделали Англия и Франция от имени Германии. Польша, указали официальные круги, не забыла прошлогодние переговоры в Мюнхене относительно Чехословакии. Поляки не верят Чемберлену. Более того, многие поляки заявляют, что Чемберлен является более опасным врагом Польши, нежели Гитлер.

Лихорадка военных приготовлений захватила почти всю Европу. Германское радио известило 26 августа население, что с завтрашнего дня отменяется ряд пассажирских поездов, вводится десятидневный перерыв связи населения с войсками. Объявлен приказ Геринга о запрещении полетов над германской территорией всех гражданских самолетов и прекращении воздушной связи с заграницей. Почти одновременно Гавас передал из Варшавы; «По всей Польше проводится мобилизация военнообязанных. Полагают, что около миллиона человек уже находится под ружьем. Проведена реквизиция автомашин. Проводятся меры по промышленной и экономической мобилизации». Французское радио объявило, что в Париже проводятся необходимые военные приготовления. Толпы стоят у афиш, объявляющих о призыве новых категорий резервистов. У Лувра возы с сеном и стружкой – упаковываются для вывоза в безопасные места картины. Американский корреспондент сообщил, что все французские газеты публикуют указания на случай бомбежки с воздуха, и добавил, что среди населения распространено мнение, что все это – только жуткая нервотрепка, которая кончится так же, как в прошлом году – соглашением с Гитлером и триумфальным возвращением главы правительства в Париж, где его встретят с ликованием.

Правительство воспользовалось обстановкой, чтобы расправиться с коммунистами. Министр внутренних дел Сарро приказал закрыть «Юманите» и левую «Се суар», редактируемую Луи Арагоном. В Париже и окрестностях запрещены митинги коммунистов. В северных департаментах Франции произведены их аресты. В Лилле полиция произвела обыск в местном отделении общества друзей Советского Союза. Конфискованы все брошюры об СССР.

29 августа вечером Рейтер подробно изложил выступление Чемберлена в парламенте. Описав, когда и куда летал посол Гендерсон и как кабинет обсуждал гитлеровские предложения, премьер-министр воздержался от оглашения как этих предложений, так и ответа английского правительства, но сказал, что Гитлер ищет соглашения с Англией, как и Англия с ним. Затем Чемберлен сообщил, что воздушная оборона страны приведена в состояние боевой готовности, создана сеть пунктов противовоздушной обороны, эскадрильи военной авиации укомплектованы и доведены до состояния военного времени, корпус наблюдения занял свои посты, и вся служба наблюдения и оповещения находится в состоянии готовности днем и ночью. Весь британский военно-морской флот готов перейти на дислокацию военного времени.

Члены палаты общин, мало что понявшие, по словам корреспондентов, о чем велись переговоры с Гитлером и что они дали, встретили сообщение о военных приготовлениях дружными аплодисментами. Оппозиция одобрила поведение правительства. Гринвуд от имени лейбористов не выдвинул никаких возражений, воздержался от критических замечаний и пожелал правительству успеха. Лидер либералов Синклер поддержал его и, намекая на капитуляцию в Мюнхене год назад, добавил: «Мы не можем идти от одного сентября к другому».

На нью-йоркской бирже, как было сообщено немного позже агентством Ассошиэйтед Пресс, резко повысился курс акций всех важнейших отраслей промышленности, прежде всего сталелитейной, автомобильной, судостроительной и авиационной, а также нефтедобывающей и нефтеперерабатывающей. Все они тесно связаны с военным производством, и торговцы смертью, как отметил я в своей тетради, почувствовали скорую и жирную добычу!

30 августа мною, записаны лишь два коротких сообщения. Одно из Лондона: Английское, французское и польское правительства приняли предложение голландской королевы и и бельгийского короля о посредничестве в созыве конференции пяти держав – Англии, Франции, Польши, Германии и Италии. Другое из Нью-Йорка: Прибывший сюда новый английский посол лорд Лотиан заявил, что Англия стоит за «мирный пересмотр карты Европы».

В ночь с 31 августа на 1 сентября мы задержались в редакции, встревоженные и озадаченные удивившим нас сообщением берлинского радио. Поздно вечером оно почти паническим тоном объявило, что польские части атаковали два германских пограничных города, захватили радиостанции и таможни. Сначала мы не уловили, о каких городах идет речь. Но пять минут спустя радио повторило свое сообщение, а затем повторяло его снова и снова, будто хотело взбудоражить слушателей, подобно тому, как набат будоражит население, сзывая его на пожар.

Польский военный отряд, как утверждало берлинское радио, захватил радиостанцию в Глейвице и передал на польском и немецком языках воззвание браться за оружие и воевать против Германии. Другой польский отряд занял таможенное управление в Оппельне, которое удалось освободить лишь после полуторачасового боя. (Оба нападения, как достоверно установлено позже, были организованы гестапо и военной разведкой по прямому указанию Гитлера, чтобы дать ему повод обвинить Польшу в «агрессии» против Германии.)

Уже на рассвете французское радио, ссылаясь на сообщения из Варшавы, передало, что германское вторжение в Польшу началось и польская территория обстреливается артиллерией сразу во многих местах. Минут десять спустя оно было повторено с добавлением, что германская авиация бомбардировала пять польских городов. Варшавское радио вскоре уточнило, что германские войска атакуют польские границы на севере, западе и юге, что Гдыня бомбардируется с моря. Сообщение было прервано кратким предупреждением, что германские бомбардировщики приближаются к Варшаве. Вскоре Гавас подтвердил по радио: «Польские источники сообщают, что сегодня рано утром германские эскадрильи бомбардировали Варшаву. Германская авиация бомбардировала также Краков, Луцк, Гродно, Вильно, Вяла Подляска и Гдыню».

В тот день я ушел домой – на Малую Никитскую (ныне улица Качалова) уже утром. Ночью прошел дождь, и над пробуждавшейся Москвой летели низкие тучи. На пустынном Тверском бульваре шумно копошились воробьи. Москвичи только просыпались, не ведая еще, что началась война. Из окна нашей комнаты на восьмом этаже я смотрел на мокрые крыши, темные островки зелени. В сыром тумане смутно проглядывали Воробьевы горы. Дым дальнего завода сливался с низкими черными тучами. Передо мной лежала Москва, близкая и дорогая сердцу каждого русского, советского. Я боялся за нее, за москвичей, которые выбирались на мокрые улицы, недовольно оглядывая небо. Мы только начинали обеспеченно жить, и эта война несла угрозу, которая ощущалась всеми подсознательно, интуитивно.

Едва отдохнув, я пришел в редакцию около часа дня и забрал все полученные утром радиограммы. ДНБ передало обращение Гитлера к армии. Польское государство, говорилось в нем, отказалось от предложенного мной мирного урегулирования добрососедских отношений. Вместо этого оно взялось за оружие. Польша больше не хочет уважать германских границ. Чтобы положить конец этому насилию, не остается никакого другого средства, как ответить насилием на насилие.

За этим следовало сообщение о том, что германские войска перешли польскую границу в различных местах. Соединения германских военно-воздушных сил отправились бомбить военные объекты в Польше. Германский военно-морской флот взял под свою охрану Балтийское море.

После полудня ДНБ передало сжатый отчет о заседании рейхстага, которое началось в 10 часов утра в «Кроль-опере». Гитлер выступил с обычным набором лживых утверждений о непримиримости и агрессивности Польши, которая якобы начала войну против Германии, попытавшись захватить два немецких города – Глейвиц и Оппельн. Он грозил проучить «польское государство», объявив о намерении разгромить польские вооруженные силы. Он также обещал не снимать шинель до победы, «или не доживу до конца». Он тут же назначил своим преемником Геринга, а если с ним тоже «что-нибудь случится», то его преемником станет Гесс.

Я включил радиоприемник. Берлин передавал записанную на пленку речь Гитлера. Когда он сказал, что не может допустить, чтобы поляки, отказавшиеся приехать в Берлин, – «я ждал их три дня» – «порочили наше достоинство», рейхстаг бурно зааплодировал, раздались вопли: «Хайль Гитлер!» Геринг закричал: «Зиг (победа) хайль!», и весь рейхстаг подхватил, выкрикнув трижды: «Зиг хайль!»

Лондон развлекал слушателей музыкой: в эфире звучал красивый и немного грустный вальс, Париж – тоже музыка, но что-то опереточное, веселое, Стокгольм – также музыка. Вена транслировала речь Гесса, обращенную к африканским странам.

Первый день войны – она началась в 4 часа 45 минут по среднеевропейскому времени – Лондон загадочно бездействовал, Париж увлекся чиновной суетой. Перед вечером Гавас сообщил, что председатель совета министров и военный министр Даладье принял в военном министерстве начальника генштаба генерала Гамелена, морской министр принял главнокомандующего военно-морскими силами адмирала Дарлана, министр иностранных дел принял польского посла Лукасевича, председателей комиссий по иностранным делам сената и палаты Беранже и Мистлера, итальянского посла Гварилья, американского посла Буллита и английского посла Фиппса.

Вечером ДНБ передало первую военную сводку ОКВ (верховного командования вермахта): Германские войска успешно продвигаются на всех фронтах. Германская авиация в течение дня провела многочисленные налеты на польские военные объекты. Уничтожено значительное количество польских самолетов. Подвергнуты бомбардировке военные объекты в Гдыне, Кракове, Лодзи, Радоме, Демблине, Брест-Тересполе, Люблине, Луцке, Варшаве, Познани. Находившиеся на аэродромах и в ангарах польские самолеты сожжены. Нарушено движение на наиболее важных железных дорогах. Отступающие польские войска подверглись бомбардировке.

Хотя в ту ночь мы все ушли домой очень поздно, на другой день появились в редакции с утра: тревога уже не давала покоя, и все стремились узнать, что же происходит как в Польше, так и по другую сторону Германии – во Франции и Англии. Ни ДНБ, ни берлинское радио не сообщали практически ничего о ходе сражения, которое разыгралось на польской земле. Гавас рассылал свои «молнии», извещая о приемах и встречах Даладье и Боннэ с французскими военными, иностранными послами и парламентариями. Рейтер передал из Берлина загадочное сообщение о том, что в местных политических кругах (по всей видимости, речь шла об английском посольстве) указывают, что Германия не объявила войны Польше и поэтому создавшееся положение не рассматривается как состояние войны. (Даже теперь, когда более десятка польских городов подверглись бомбежке и пылали, а германские танковые колонны, сея разрушение и смерть, рвались к центру Польши, английский посол Гендерсон подсказывал своему правительству лазейку, позволявшую уклониться от выполнения обязательств по англо-польскому договору о взаимной помощи – ведь Англия обязалась помочь Польше в случае войны, а коль состояния войны нет, то нет необходимости вводить договор в действие!)

Вторая военная сводка ОКВ подтвердила, что германские танковые колонны, прорвав повсеместно польскую оборону, беспрепятственно двигались в глубь страны, разрушая коммуникации и мешая развертыванию польских войск, люфтваффе продолжала бомбить города, железные дороги, мосты. В Балтийском море германский флот топил польские суда.

5

Третьего сентября во втором часу дня мы, настроив приемник на волну Би-би-си, услышали выступление Чемберлена. Он объявил, что Англия находится в состоянии войны с Германией и обращался к немецкому народу с призывом сбросить Гитлера, после чего Англия установит с Германией дружественные отношения на основе полного признания взаимных интересов. А перед вечером Рейтер изложил речь Чемберлена в парламенте, в которой он плаксиво жаловался: «Все мои труды, все мои надежды и все то, во что я верил, разрушено. У меня осталась единственная надежда, что я сумею использовать все силы и власть, чтобы обеспечить успех того дела, ради которого мы несем такие большие жертвы».

Чемберлен крепко держался за свой пост не для того, чтобы бороться с гитлеризмом, как он выразился далее, а чтобы продолжать свою политику – попытаться использовать силу и мощь нацистской Германии для разгрома Советского Союза и удушения социалистического строя, который не давал ему покоя больше, чем что-либо на этом свете. Он и не собирался помогать Польше, надеясь, что с ее разгромом будет устранен географический барьер, отделяющий фашистскую Германию от Советского Союза. И последующие события подтвердили, что это было подлинным и самым сильным желанием Чемберлена и его реакционных единомышленников.

Уже вечером Гавас сообщил из Лондона, что там образован военный кабинет: премьер-министр Чемберлен, министр финансов Саймон, министр иностранных дел Галифакс, министр по координации обороны Чэтфилд, министр авиации Кингсли Вуд, лорд-хранитель печати Хор (все – единомышленники Чемберлена, яростные сторонники политики «умиротворения» Гитлера, реакционеры-профашисты и антисоветчики). Морским министром стал Черчилль, а военным – Хор-Белиша. Только эти двое представляли в военном кабинете консерваторов – противников этой политики.

В тот же день войну Германии объявила и Франция. Хотя союзники Польши напрасно потеряли почти три дня, не предпринимая практически ничего для помощи польской армии, все, кому не хотелось победы Гитлера, вздохнули с облегчением и надеждой: наконец Англия и Франция двинут свои вооруженные силы на Германию с запада, отвлекут какую-то часть германской авиации и тем самым окажут помощь отчаянно сражавшимся польским соединениям, страдающим больше всего от гитлеровских бомбардировщиков и штурмовиков. Несмотря на только что подписанный пакт о взаимном ненападении москвичи так же страстно, как и раньше, желали поражения фашистской военной машины: враждебность к нацизму была по-прежнему сильной и непримиримой.

Однако Лондон и Париж не спешили действовать. Усилия английского и французского правительства, помимо арестов коммунистов – тут они были решительны и быстры, – были направлены на то, чтобы создать видимость действия и обмануть свое население, требовавшее честно выполнить обязательства перед Польшей. По неведомой мне причине Гавас не передал коммюнике французского генштаба № !, но я записал все коммюнике начиная с № 2: комические па формулировкам и смешные ныне, они вызывали тогда негодование – столь неуклюжими казались попытки прикрыть пустой словесностью намеренное бездействие. В коммюнике №2, обнародованном агентством Гавас вечером 4 сентября, говорилось: На фронте наши войска приходят в постепенное соприкосновение с противником. Французские морские силы направились в назначенные пункты. Воздушные силы производят необходимые рекогносцировки. Коммюнике №3, переданное утром 5 сентября: Действия всех наземных, морских и воздушных сил разворачиваются нормально. Коммюнике № 4: «Наши войска повсюду находятся у исходной линии нашей границы между Рейном и Мозелем. Следует напомнить, что постоянные фортификационные работы на Рейне идут вдоль берега с той и другой стороны».

Гавас нашел нужным сделать 6 сентября некоторое историко-философское отступление: Если первые официальные сообщения французского генштаба отличаются лаконичностью и не успокаивают всех тех, кто в своем нетерпении желал бы найти в них уже теперь известия о решающих сражениях, то в этом нет ничего удивительного. В первые дни августа 1914 года также никакого большого сражения не произошло. Кроме того, надо принять во внимание, что война 1914 года весьма отличается от той, которая начинается теперь. В августе 1914 года речь шла о подвижной войне со стремительным нападением с той и другой стороны. Теперь наоборот. Обе вражеские армии опираются уже у самой границы на мощные укрепления – линии Мажино и Зигфрида. Поэтому военные действия в первые дни – только в соприкосновении противников.

В тот день, когда удивленные французы читали эти исторические «откровения», римские газеты торжествующе сообщили, что «французская армия не сделала ни одного выстрела на линии Мажино», и издевательски добавили, что Франция и Англия не торопятся помогать Польше.

На другой день Гавас или французский генштаб обнародовал коммюнике №7: На фронте отмечается активность с обеих сторон. Передвижение войск, предусмотренное планом, протекает нормально. Комсостав различных соединений наблюдает, согласно нашим традициям, за тем, чтобы было сделано все возможное для улучшения материального снабжения войск, моральное состояние которых великолепно. Коммюнике № 10, опубликованное вечером 8 сентября: Наши местные продвижения продолжаются в пунктах, откуда отходит противник, он разрушает укрепления, и мы встречаем минированные поля. Продолжаются разведывательные действия нашей авиации. На море наши силы несут патрульную службу, проявляя весьма большую активность.

Все последующие дни комические коммюнике французского генштаба о «передвижениях войск», об «улучшении позиций» перемежались в моей тетради с хвастливыми, не очень точными, но все же страшными в своей реальности сводками ОКВ, повествующими о развале польского сопротивления, о бегстве польского правительства из Варшавы на румынскую границу, а затем и в Румынию.

Гавас 16 сентября. Коммюнике №18: «Большая активность артиллерии по всему фронту. Противник, отступая, покинул и разрушил некоторые свои деревни». Коммюнике №19: «Сильнейший нажим французских войск на всех пунктах линии Зигфрида».

Вздорные, хоть и официальные коммюнике генштаба стали вызывать у французов не только удивление, но и раздражение.

Тогда близкая к правительству «Тан» опубликовала 17 сентября первый «обобщающий» военный обзор, в котором говорилось, что ситуация на фронте не изменилась. Счастливо завершился период, который мог быть трудным для нас. Обычно во время концентрации войск активность авиации противника весьма интенсивна. Однако этого не случилось, благодаря жертвам доблестной Польши. Привлекая на свой фронт большую часть воздушных сил Германии, Польша отводила от нас в течение этой начальной и деликатной стадии войны угрозу воздушной опасности. За эту услугу мы ей глубоко признательны.

Этой «признательностью» правящая верхушка Франции отделалась от своих договорных обязательств, данных Польше.

Уже к середине сентября всем стало ясно, что Франция и Англия предали своего союзника Польшу, даже не попытавшись прийти к ней на помощь. По германским позициям на западе не было сделано ни одного выстрела из орудия, ни одной очереди из пулемета, ни одного выстрела из винтовки. Даже для задержания германских разведывательных патрулей французским солдатам было запрещено применять огнестрельное оружие. Вооруженные силы англо-французских союзников вели себя так, что поставили германских генералов, как признал позже начальник ОКВ генерал Кейтель, «перед непостижимой оперативной загадкой». Берлинский корреспондент Юнайтед Пресс передавал: «Отсутствие военных действий на западном фронте вызывает всеобщее удивление и удовлетворение немцев. По общему мнению, Англия и Франция не намерены ввязываться в подлинную войну с Германией». Японская газета «Кокумин» первой написала, что «англо-франко-германская война является странной войной». Почти одновременно такую же оценку дала ей и американская печать. «Пассивность Англии и Франции, – писала 12 сентября «Балтимор сан», – носит странный и даже тревожный характер. Непонятно, почему Франция даже не пыталась бомбить индустриальный район Рура или хотя бы чисто военные объекты».

Пока французский генштаб дважды в день обнародовал через Гавас свои смехотворные «военные сводки», германское командование на западе в течение всех первых недель войны ежедневно повторяло: «Враждебных действий не отмечалось». За все это время, по сообщению командира германской 16-й пехотной дивизии генерала Гейнрици, его дивизия, занимавшая главный участок, потеряла двух человек: одного застрелил собственный патруль, потому что подвыпивший солдат не отозвался на пароль, другой набрел на свою мину. Был взорван один мост. Корова, «к тому же люксембургская», как нашел нужным отметить Гейнрици, перебираясь на немецкую сторону, зацепила рогом проволоку, прикрепленную к мине, и взорвала мост, заминированный германскими саперами на случай французской атаки.

Англия, обязавшаяся оказывать Польше всю возможную военную помощь, с такой же старательностью избегала делать что-либо. Многочисленная и мощная английская бомбардировочная авиация, как свидетельствовали сводки английского министерства информации, ежедневно совершала массированные налеты на Германию, сбрасывая… листовки. На требования в парламенте бомбардировать военную кузницу третьего рейха – Рур, эту, по выражению Гитлера, «ахиллесову пяту» Германии, министр авиации – «мюнхенец» Кингсли Вуд ответил категорическим отказом: «Это же частная собственность!»

Война на Западе была действительно «странной». И не просто странной. Американские газеты употребляли слово «фони», что означает «притворная», «симулированная», «фальшивая», «поддельная», «обманная». И то, что разыгрывалось на западном фронте англо-французскими союзниками, более соответствовало американскому значению этого слова.

Глава четвертая

1

Во второй половине сентября Щербаков снова вызвал меня.

– Ну как, надумал? – спросил он, едва я переступил порог его длинной и узкой комнаты.

– Пока не надумал, – ответил я, приблизившись к столу.

– Ну и тугодум же ты, – сказал Щербаков, хотя и без осуждения – А может, в армию рвешься?

Трое моих редакционных друзей уже были призваны в армию: один строевым командиром – он был, как и я, в запасе, другой – политработником, третий – в военную газету. В течение примерно десяти последних дней мы устроили трое проводов. Один за одним мои друзья утром уходили в штатском, а днем возвращались уже в военной форме, перепоясанные широкими ремнями с портупеями, новенькими кобурами с пистолетами и командирскими сумочками через плечо. Они лихо козыряли удивленно смотревшим на них сотрудникам редакции, хотя мы и понимали, что скрывается за этим быстрым перевоплощением. Нам было хорошо известно, что в армию призывались не только рядовые, прошедшие недавно службу в рядах Красной Армии и демобилизованные в последние несколько лет, но и командиры запаса, а также политработники. А теперь уже все знали, что соединения Красной Армии вступили на территорию переставшей существовать панской Польши, чтобы взять под защиту советского оружия братское население Западной Белоруссии и Западной Украины, которым угрожало фашистское порабощение.

– Я не хуже и не лучше других, – ответил я Щербакову уклончиво – Все-таки полгода командовал взводом.

– Наверно, не хуже и не лучше других, – согласился он, оглядев меня благожелательным взглядом. Немного помолчал, потом снова спросил: – А все же почему ты не хочешь поехать в Германию?

– Я уже говорил, почему. Если забыли, могу повторить.

– Не надо повторять, – сказал Щербаков – Но ведь обстановка для наших работников в Берлине изменилась.

– Я слышал об этом, – признался я – Но мое отношение к режиму не изменилось.

– Ух ты, какой ортодокс нашелся! – насмешливо произнес Щербаков – Правительство согласилось изменить свое отношение к Германии, а он, видите ли, не хочет менять своего отношения. Может быть, ты, – Щербаков вдруг сменил насмешливый тон на сердитый, – считаешь, что правительство сделало ошибку?

– Нет, правительство поступило совершенно правильно, – сказал я с подлинной убежденностью. Все, что было записано мною за прошедшие месяцы – а печать отражала политическую и дипломатическую обстановку в Европе, может быть, не всегда точно, но в общем правильно, – неопровержимо доказывало, что правящие капиталистические верхушки Англии и Франции, за спиной которых стояли руководящие монополистические круги США, надеялись и рассчитывали использовать животную ненависть нацистов и их главаря к Советскому Союзу. Зная его захватнические планы в отношении Украины, они не только науськивали Гитлера на первую социалистическую страну, но и помогали ему создать мощную военную машину и, расчищая путь на восток, пожертвовали сначала Австрией, потом Чехословакией и, наконец, Польшей.

– Ну вот, правительство поступило правильно, а выводов для себя сделать не хочешь, – определил Щербаков без укора или осуждения – ТАСС хочет усилить свое отделение в Берлине, и Монин говорит, что ты, наверно, годишься для работы там.

Когда я, вняв его доводам, согласился, Щербаков предложил мне не отлучаться далеко, а покидая редакцию, непременно говорить секретарям иностранного отдела, где меня можно найти.

Через несколько дней он позвонил мне и велел быть у него вечером, но не позже девяти часов – работали тогда не только вечерами, но и ночами. Заявившись к нему ровно в девять, я обнаружил у его двери человек восемь-десять московских журналистов, большинство которых я знал. Предусмотрительный Щербаков, решив показать нас своему руководству, выбрал из московских журналистов тех, кто, по его мнению, мог годиться для работы за границей. Затем, собрав наши документы в кожаную папку, он повел нас длинными и извилистыми коридорами туда, где собралась «авторитетная комиссия». По дощечке на двери мы сразу определили, в чьем кабинете она собралась и кто возглавляет ее.

В просторном кабинете за большим столом, поставленном перпендикулярно к обычному письменному столу, сидело несколько совершенно незнакомых, если не считать Щербакова, человек. Все были немолоды, все в шевиотовых гимнастерках с крепкими широкими поясами, в галифе и сапогах – тогда это было модно среди руководящих работников. Усадив в самом конце большого стола, они пристально и доброжелательно разглядели меня, обменялись взглядами и затем стали осторожно допрашивать: о языках, об Омске, где я работал последние годы, об «Известиях» и, наконец, о том, что я знаю о Германии, о происходящем в Европе и мире.

– Говорят, вы не только следите за событиями, но и делаете выписки и записи, – сказал один из сидевших за столом.

– Выписки и записи – это хлеб журналиста-международника, как объяснили мне, когда перевели в иностранный отдел, – сказал я – Но события развертываются так быстро, выступлений, речей, статей, сообщений так много, что записать удается самую малость.

– Ну и что же вы записали о вступлении нашей армии в западные районы Белоруссии и Украины? – полюбопытствовал другой.

Я коротко рассказал, что записано мною.

Членам комиссии понравилось то, что я сказал, и они, забыв на короткое время обо мне, стали оживленно обсуждать, насколько правильным и своевременным было решение двинуть советские войска на запад, чтобы протянуть руку помощи братским народам Белоруссии и Украины, остановить фашистскую армию как можно дальше от советских границ. Им было приятно услышать, что мотивы Советского правительства правильно поняты дальновидными людьми.

После нескольких вопросов личного характера меня отпустили, не сказав ничего. Вернувшись в приемную, я обратился к секретарю:

– Можно уходить?

– Да, да, конечно, – подтвердила она, подписав пропуск на выход.

И я опять занялся тем, чем занимался до сих пор: читал германские газеты, внимательно следил за радиопередачами, которые содержали не только сообщения самих телеграфных агентств, но и составленные ими обзоры прессы. 7 октября я записал переданный Юнайтед Пресс обзор швейцарского еженедельника «Вельтвохе»: «Война на Востоке окончена. Правда, волнение, вызванное ею, не вошло еще в нормальное русло. Сейчас инициатива находится уже не в руках Германии, а у русских. Сталин делает честь своему имени, доказав, что он действительно является человеком из стали, до чего не могут дорасти неврастеники, типа Гитлера и Риббентропа. Положение дел на Востоке, как мы узнали из авторитетного источника, вызывает в третьей империи огорчения. Германия получила от польской добычи большую, но трудно переваримую часть, тогда как Россия ограничилась районами с украинским и белорусским населением. Россия обеспечивает себе решающие пункты и гавани на Балтийском море, нефтяные районы и часть Галиции, которая открывает путь к Румынии и Венгрии. Русские ждали 20 лет, без жалоб на поражение и навязанные им договора (о присоединении Западной Белоруссии и Западной Украины к Польше Пилсудского), как это делали немцы и итальянцы. И когда час России настал, русские не стали кричать о своих требованиях – они только действовали и делали это с такой спокойной уверенностью и решительностью, что против их выступления не было возражений. Если мы констатируем это превосходство русских, то это ни в коем случае не означает, что мы рады этому превосходству. Нет, мы это утверждаем только потому, что знаем, как важно видеть вещи такими, какие они есть, а не такими, как это хотелось бы».

Было ясно, что восхваление «русского превосходства», появившееся в бернской газете, связанной с английским посольством, предназначалось, прежде всего, для того, чтобы распалить «неврастеников, типа Гитлера и Риббентропа» и заставить их не просто вспомнить о своей ненависти к Советскому Союзу, но и вернуться к своему старому курсу, пока не поздно. В том же духе и с той же затаенной надеждой днем позже внешнеполитический редактор французской «Пари суар» Зауэрвейн поместил в «Нью-Йорк таймс», одинаково враждебной к Германии и Советскому Союзу, статью, в которой писал, что история может назвать первый месяц нынешней войны месяцем победы русских. Германия завоевала Польшу, но разделила добычу с Советским Союзом, который, не понеся никаких потерь, получил власть над восточной частью Центральной Европы. Советский Союз уничтожил германскую гегемонию в Прибалтике, предотвратил германское продвижение на Балканы и предохранил от германского влияния Турцию. Хотя Германия пошла на большие уступки Советскому Союзу, тем не менее она не обеспечила свой восточный фланг, где должна ожидать различные сюрпризы.

В Берлине поняли эти замыслы и попытались ответить на них тем же: натравливанием западных держав на Советский Союз. Они использовали итальянскую «Авенире» – между Италией и Англией сохранились сердечные отношения, – которая писала: «Тень России надвигается на Британскую империю со всех сторон. Эстония, Латвия и Литва уже находятся под наблюдением моторизованных дивизий, военных кораблей и авиации Москвы. Советы оказывают давление на Финляндию, угрожая Швеции и Норвегии. СССР вскоре спустится вдоль скандинавских берегов в Северное море, где вместе с Германией осуществит задачу окружения Европы. На юге и востоке европейского континента советские войска расположились вдоль границ Румынии и Венгрии. Русские мечтают о Босфоре. В Азии уже говорят о возможности перехода границ русскими, которые стремятся к Индии. Перед лицом надвигающейся со всех сторон большевистской бури останется ли Англия долгое время безразличной и неактивной?»

Неожиданное развитие событий на востоке Европы озадачило и обеспокоило капиталистическую верхушку Запада, обнаружившую, что ставка на гитлеризм, как главную надежду на сокрушение социалистического строя, оказалась битой, благодаря проницательности советского руководства. Первыми эту озабоченность проявили в цитадели мирового финансового капитала – Нью-Йорке. Еще в самом конце сентября президент херстовского телеграфного агентства Юнайтед Пресс Бэйли, вернувшись из Лондона, где он встречался с Чемберленом, Макмиланом (министром информации, крупным издателем), лордом Кэмрозом (владельцем ряда газет, братом лорда Кэмзли, недавно посетившим Гитлера), лордом Астором (владельцем «Таймс» и одним из вдохновителей мюнхенской политики), устроил большую пресс-конференцию.

«В Англии имеются влиятельные элементы, которые пытаются найти возможность заключить мир с Германией, – сказал он – Эти элементы полагают, что стратегия Советского Союза заключается в том, чтобы вызвать настоящую войну между Германией и Англией и Францией и таким образом добиться их взаимного уничтожения. Поэтому Англия должна сделать все, чтобы не попасть в эту ловушку».

Три дня спустя – 3 октября – «Таймс» опубликовала передовую статью, в которой проповедывались те же идеи. На другой день Рейтер передал из Мадрида, что генерал Франко собрал у себя представителей печати и, видимо, излагая надежды Берлина, заявил им: «Принимая во внимание все, что уже произошло, необходимо прийти к быстрому мирному соглашению, чтобы избежать еще большего вреда. Зло должно быть сведено к минимуму, чтобы оно не пришло к нам с Востока и не ухудшило и без того плохое положение Запада. Это можно не допустить, лишь установив мир на Западе. Германия должна остаться достаточно прочным барьером, чтобы не дать Европе ориентироваться на политические и социальные идеи великой и растущей России».

Далекий от Франко и фашистов Уолтер Липпман выразил страхи капиталистической верхушки более прямо и резко. 14 октября он писал в «Нью-Йорк геральд трибюн»: «До прошлого года между Европой и большевизмом существовал барьер независимых государств. Германские фашисты уничтожили этот барьер. Необходимо восстановить Польшу и Чехословакию как барьер против большевизма. Но это невозможно сделать иначе как под германским протекторатом. Германия и Европа не будут находиться в безопасности до тех пор, пока Германия, которая лишь одна в состоянии стать защитницей границ европейских государств, не возьмет на себя эту миссию».

Короче говоря, главарям нацистской Германии предлагали вернуться к своей старой главной роли – быть опорой реакции и контрреволюции в Европе, стать орудием давних планов сокрушения и ликвидации первой социалистической державы.

Тем временем Советский Союз укреплял свои позиции на Балтийском море, заключая договора о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи с Эстонией, Латвией и Литвой. Во время второго приезда Риббентропа в Москву в самом конце сентября Советское правительство предложило переселить немецкое население из прибалтийских стран в Германию, и Берлин согласился на это. Сообщая о начале переговоров между соответствующими сторонами, бюллетень германского МИДа «Дейче дипломатиш политише корреспонденц» писал 10 октября: «Переговоры Германии с Латвией и Эстонией свидетельствуют о том, что Германия не намерена использовать немцев, живущих за границей, для своих империалистических целей. Германия считает, что сейчас наиболее благоприятный момент для возвращения немцев из балтийских стран на родину».

Эта весть вызвала в Риме загадочное злорадство. «Один из наиболее крупных фактов нынешнего кризиса, – отмечала газета «Телеграфо», – состоит в том, что балтийским баронам пришел конец. Если говорить более ясно, пришел конец тысячелетнему германскому влиянию в балтийских странах, которое осуществлялось через аристократов и крупных собственников».

2

Недели через две после вечерней встречи с «авторитетной комиссией» в редакцию «Известий» доставили пакет, в котором неведомый мне начальник личного стола ТАСС предлагал немедленно явиться к нему «для оформления». Когда же я игнорировал строгое предписание, меня начал искать по телефону сам ответственный руководитель ТАСС Я.С. Хавинсон. Поздно вечером нас соединили, он коротко сообщил, что «решение состоялось» и мне следует завтра же зайти к нему. На вопрос, что за решение, он так же коротко ответил:

– Приходите завтра часам к двенадцати, я вам все расскажу.

На другой день, направляясь к нему, я встретил у тассовского лифта рослого человека в полувоенной одежде и штатском пальто, в котором узнал одного из членов комиссии: он задавал вопросов больше всех и интересовался, действительно ли я делаю записи и выписки. Это был Хавинсон. Узнав, что я иду к нему, он взял меня под руку и потащил к выходной двери. Не говоря ни слова, распахнул дверь стоявшей у подъезда машины и посадил меня на заднее сиденье, сел рядом и, приказав шоферу ехать, повернулся ко мне.

– Извините, – сказал он – У меня нет времени задерживаться с вами, а проинформировать нужно.

И пока машина добиралась по Тверскому бульвару до Пушкинской площади, а потом неслась вниз по улице Горького, Хавинсон рассказал, что решено направить меня не в Берлин, а в Стокгольм.

– Но я же согласился на Берлин.

– И мы хотели, чтобы вы поехали в Берлин, – признался Хавинсон – Но обстановка изменилась, и было решено поменять вам адрес.

– Я никогда не занимался Швецией и даже не интересовался ею, – напомнил я, не скрывая разочарования и недовольства.

– Дело не в Швеции, – возразил Хавинсон – Стокгольм ныне – одна из главных наблюдательных вышек, с которой можно видеть, что делается в Европе, а Швеция – нейтральная страна, с которой связаны обе воюющие стороны. И вы по-прежнему будет заниматься Германией, а может быть, некоторыми другими странами.

– Какими другими странами?

– Пока трудно сказать, – ответил Хавинсон – Война только началась, и никто не знает, как она будет развиваться дальше. Она может двинуться на запад, а может быть, на север или юг. При любом повороте событий Стокгольм останется очень важной наблюдательной вышкой.

– Если Швеция останется нейтральной.

– Да, конечно, если она останется нейтральной, – согласился Хавинсон, вылезая из машины. Приказав шоферу отвезти меня в «Известия», он наклонился к открытой дверце: – А вы начинайте готовиться к отъезду. Время терять нельзя.

Книг о Швеции, а также людей, которые знали бы страну, с которой была тесно и долго связана русская история, было мало. Не нашлось на русском языке и учебника шведского языка. Мне пришлось знакомиться с ним по английской книжке, оказавшейся у моей кратковременной учительницы. Шведка, прожившая в Москве около десяти лет, она плохо говорила по-русски и мало знала английский, поэтому изучение шведского языка, за что я взялся сразу же, подвигалось туго. Все же я зазубрил десятка два-три самых ходовых фраз, с помощью которых мог приветствовать людей по утрам, прощаться, благодарить и даже спрашивать самое необходимое.

Пути сообщений были нарушены войной, и, чтобы поездка не задерживалась, одновременно готовилось несколько маршрутов – через Германию, Финляндию и Латвию. По всем направлениям запрашивались визы, заполнялись и посылались анкеты, рассылались фотокарточки. Прямая авиационная связь между Москвой и Стокгольмом, прекратившаяся во время военных действий в Польше, возобновилась вновь, но она могла прерваться в любой день. Тем не менее, помимо железнодорожных билетов через Хельсинки и Берлин, был заказан авиационный билет на Стокгольм через Ригу.

Перед отъездом из Москвы, по просьбе Хавинсона, меня приняли в Наркоминделе – в отделе скандинавских стран, в отделе печати и заместитель наркома, ведающий этим районом. Среди «скандинавов» не оказалось никого, кто работал бы в Стокгольме, и они не могли поделиться со мной опытом. Отдел печати совсем недавно возглавил профессор философии, который имел очень смутное представление о печати вообще и совсем никакого о шведской, в чем он признался мне с обаятельной откровенностью. Его два молодых и веселых помощника еще ни разу не пересекали границ и давать советы человеку, который собирался это сделать, не решались. Поболтав о том о сем, все трое просто пожелали мне счастливого пути и успеха.

Заместитель наркома разговаривал со мной стоя у пюпитра: говорил, по привычке очень занятых людей, перелистывая какие-то бумаги, не глядя на собеседника. Он знал, что положение на Севере Европы резко обострилось, что отношения между СССР и Финляндией достигли крайнего напряжения и это привело к обострению наших отношений с Швецией, Норвегией и Данией, поддержавших финскую позицию. И все же ни словом не обмолвился о том, что меня ожидает.

Долгая, обстоятельная и важная для меня беседа состоялась в ночь перед отлетом из Москвы с ответственным руководителем ТАСС Я.С. Хавинсоном. Он напомнил мне, что я столкнусь в Швеции с очень сложной обстановкой: Швеция, как и другие скандинавские страны, оказывает политическую и дипломатическую поддержку финскому руководству, которое взяло курс на то, чтобы переговоры, предложенные Советским Союзом, превратить в конфликт. На просьбу Советского правительства совместно, в добрососедском духе обсудить вопрос об обеспечении взаимной безопасности оно прислало в Москву своего посланника в Швеции Паасикиви, а в помощь ему выделило финского военного атташе в Москве и мелкого посольского чиновника. Советское правительство, придавая этим переговорам важное значение, поручило вести их И.В. Сталину, В.М. Молотову, А.А. Жданову. Лишь в самое последнее время из Хельсинки прислали социал-демократа, но яростного антисоветчика, министра финансов Таннера, который занял, в отличие от Паасикиви, непримиримую и даже вызывающую позицию.

По сообщениям иностранных газет я знал, что Советский Союз предлагал несколько отодвинуть лежавшую почти рядом с Ленинградом финскую границу, передать ему необитаемые острова напротив Кронштадта и некоторые участки берега па севере для обороны Мурманска – всего около 3000 квадратных километров (фактически 2761 кв. км). Взамен он отдавал значительную часть своей территории в других местах общей площадью более пяти с половиной тысяч квадратных километров. Советское правительство готово было также гарантировать особым договором безопасность Финляндии, обязываясь не посягать на ее независимость и нейтралитет.

То ли испытывая терпение советских участников переговоров, то ли стремясь осложнить их, Таннер, говоривший, как и Паасикиви, прекрасно по-русски, предложил вести переговоры по-немецки или по-английски. Когда ему указали, что это не практично и не разумно, он охотно согласился, но в Хельсинки сообщил, что в Москве не признают иных языков, кроме русского.

Выслушав советские предложения во второй или третий раз, Таннер отказался обсуждать их. Он заявил, что только правительство правомочно высказать мнение по этим предложениям, и уехал. Вместо ответа на советские предложения премьер-министр Рюти, Таннер, министр иностранных дел Эркко развернули ожесточенную антисоветскую кампанию, которая в некоторых газетах приняла характер хулиганского поношения русских, «москалей». Одна газета вышла с заголовком на всю первую полосу: «Лучше умереть, сражаясь, чем задохнуться в русской грязи». Страна превращается в военный лагерь, под ружье призваны 25 возрастов, в городах проводятся пробные затемнения.

– В Москве еще надеются, что здравый смысл возьмет верх, – заключил Хавинсон, рассказав об обстановке в Финляндии, – но я не верю в это. У меня создалось впечатление, что кто-то умышленно и беспощадно загоняет эту страну в тупик, из которого не может быть иного выхода, кроме войны.

– Кто?

Хавинсон только пожал плечами, затем осторожно предположил:

– Скорее всего, кто-то за пределами Финляндии, а Рюти, Таннер, Эркко усердно помогают им.

Хотя все, что сказал ответственный руководитель ТАСС, было интересно и важно, я не понимал, какое это имеет отношение ко мне, к моей предстоящей работе.

– Самое прямое! – объявил Хавинсон, выслушав мой вопрос – Дальнейшее обострение советско-финских отношений может привести к удалению наших дипломатов и всех других работников из Хельсинки, и стокгольмскому пункту ТАСС придется взять на себя освещение всего, что будет происходить в Финляндии. Понимаете? – Хавинсон остановился, чтобы я вдумался в то, что услышал – Всего! Стокгольм близко к Хельсинки, шведы лучше всего осведомлены о том, что происходило и происходит там, и мы считаем, что именно вам надо взять на себя обязанности корреспондента по Финляндии, если нашему корреспонденту в Хельсинки придется покинуть финскую столицу.

– Это будет четвертая страна, – напомнил я Хавинсону. Уже после назначения в Стокгольм мне добавили Норвегию и Данию, где вовсе не было корреспондентов ТАСС (в Стокгольме обязанности нашего корреспондента выполнял шведский журналист-коммунист).

– Если обстановка сложится действительно так, как я ожидаю, мы непременно пришлем в Стокгольм еще двух-трех человек, – пообещал Хавинсон – А вы ищите там людей, которые помогли бы вам освещать жизнь не только Швеции, но и Норвегии и Дании – Он подумал немного и подчеркнуто добавил: – И Финляндии! Непременно и Финляндии! Они могут потребоваться вам сразу же!

Гнетущее чувство, вызванное ожидавшей меня неизвестностью, усиливалось сознанием тяжелого и, может быть, непосильного бремени, которое свалилось на плечи человека со столь ограниченным жизненным и журналистским опытом. Возвращаясь около трех часов ночи домой, я очень жалел, что позволил Щербакову уговорить меня поехать в Берлин. Вместо одной Германии на моей ответственности оказались три страны с вероятной перспективой, что к ним прибавится четвертая – самая трудная и тревожная.

Друзья, которых я пригласил, приготовив все необходимое для проводов за границу, давно поели и попили все, и одни разошлись по домам, другие уснули тут же. Запасливые соседи-грузины – они издавали в Москве «Ведомости Верховного Совета СССР» на грузинском языке – принесли бурдюк вина, привезенного накануне из Грузин, и мы попытались придать проводам должный характер в те два-три часа, оставшиеся до моего отъезда.

Ночью в Москве выпал первый снег, и улицы, по которым мы ехали на Центральный аэродром, были совсем белыми. Снегом был занесен и аэродром. Шведский самолет, на котором я улетал, прокатился по стартовой дорожке два раза, прежде чем разогнался и взлетел. Развернувшись над заснеженной Москвой, он взял курс на северо-запад. Пустынный аэродром Великих Лук, где самолет опустился, был залит дождем, под дождем оказалась и Рига, а затем и Балтийское море.

В Стокгольм мы прилетели уже вечером. На вокзале аэродрома Бромма – он расположен на окраине шведской столицы – меня встретил первый секретарь полпредства Сысоев, провел через таможню и иммиграционную полицию. Полицейским оказался некий… Петров (позже я убедился, что белоэмигрантов много не только в шведской полиции). Он знал Сысоева, поощрительно улыбнулся мне и сделал рукой жест, словно приглашал вступить на землю Стокгольма.

Полпредская машина доставила нас в центр столицы – движение в Швеции было левым, и езда по «неправильной стороне» тревожила меня, заставляя время от времени вскрикивать: «Осторожно! Встречная машина!» Сысоев помог мне поселиться в гостинице «Еден» (Рай), оставил схему, как найти полпредство, и уехал. Утомленный долгим и трудным полетом – над Балтийским морем летчики, опасаясь неожиданного нападения самолетов воюющих держав, вели самолет, едва не задевая крутые, с белыми гребнями волны, – я тут же уснул. Только утром увидел, что перед отелем лежит большой, по осеннему голый и черный парк, а совсем недалеко расположена площадь, по которой часто снуют трамваи, – это была одна из главных столичных площадей, откуда начиналась самая известная улица Кунггатан (Королевская).

Обогнув парк, я нашел улицу, на которой находилось полпредство, и издали увидел его светло-серый дом: напротив него и у ворот торчали в черных шинелях и фуражках полицейские. Не дожидаясь исхода переговоров, Маннергейм, Рюти, Таннер и Эркко старались разжечь во всех скандинавских странах вражду к Советскому Союзу и поднять волну антисоветских выступлений, рассчитывая с их помощью оказать давление на Советское правительство. В соседней Швеции эта волна была особенно высока и бурна. Демонстранты уже не раз приходили к советскому полпредству, устраивали митинги под его окнами, забрасывали камнями, помидорами, яйцами и даже пытались штурмовать полпредские ворота, и правительство распорядилось усилить его охрану.

Полпред Александра Михайловна Коллонтай, знавшая о приезде нового корреспондента ТАСС, передала через швейцара, чтобы я, как только появлюсь, немедленно поднялся к ней. В маленьком кабинете на втором этаже из-за стола, стоявшего боком к окну, поднялась пожилая женщина в темном платье, подала мне маленькую руку и неожиданно крепко сжала мои пальцы. Сев снова за стол, А.М. Коллонтай тронула пальцами сильно поседевшие, но еще густые кудри, затем склонилась немного над столом, внимательно рассматривая молодого человека, присланного в качестве нового корреспондента ТАСС. Осторожно она расспросила, чем я занимался в Москве, а также до приезда в Москву, озадаченно собрала морщины на своем высоком лбу, услышав, что еще недавно я трудился в сибирской провинции, а до этого был просто студентом.

– Ну а как с языком?

Недоверчиво выслушав мой ответ, сказала строго, будто приказывая:

– Надо заняться шведским. Немецкий или английский помогут вам объясняться с чиновниками и вашими коллегами-журналистами, но без шведского языка не обойтись.

Она тут же подсоединила отключенный на время разговора телефон и сказала кому-то, чтобы новому корреспонденту ТАСС пригласили учительницу шведского языка – она назвала ее имя – и чтобы завтра же к девяти часам учительница пришла и начала заниматься. Это была не только помощь, но и распоряжение, от которого нельзя было уклониться. (А.М. Коллонтай, владевшая с детства основными европейскими языками, требовала от всех серьезного отношения к языку как главному средству общения, без которого зарубежный работник мало полезен, и не раз спрашивала не только меня, но и учительницу, как продвигается освоение шведского языка. Знание основ немецкого и английского языков сильно помогло мне, и через три месяца я уже мог читать шведские газеты самостоятельно, хотя разговорной речью с ее «музыкальным ударением» владел плохо.)

С той же осторожностью Александра Михайловна выяснила у меня, не собирается ли ТАСС освободиться от своего работника-шведа, и, узнав, что такого намерения нет, тут же распорядилась позвать его.

Швед вскоре явился. Его звали Кнут Бекстрем. Высокий и худой мужчина с узкими, отвислыми плечами, бледным и продолговатым лицом, он попытался вытянуться и откинуть плечи, когда полпред представила ему нового начальника, и уставился на меня светлыми встревоженными глазами. Он понимал по-русски, но говорить не мог, и мы тут же перешли на немецкий.

Бекстрем рассказал полпреду, как он делал обычно почти каждое утро, что опубликовано в шведских газетах. Она читала их сама, но не все, а хотела знать, что пишут другие. Газеты предсказывали в тот день неизбежность скорой войны между Финляндией и Советским Союзом. Основные силы финской армии уже сосредоточены на южной границе от Ладоги до Финского залива. В помощь им перебрасываются мобилизованные вспомогательные военные формирования. По всей стране введено военное положение, и вся власть сосредоточена в руках главнокомандующего Маннергейма. Казармы и школы переполнены призванными резервистами. Продолжается эвакуация столицы. Поезда, идущие на север, забиты, билеты на самолеты и пароходы раскуплены на месяцы вперед. В Хельсинки усиленно раздувается военная истерия. Государственные деятели и газеты кричат, что Финляндия намерена и будет воевать, но не отдаст даже малого куска своей территории. Газеты создают впечатление, что весь мир готов оказать ей любую помощь.

И в самой Швеции ведутся активные военные приготовления: все авиационные и противовоздушные соединения, расположенные в северной части страны, приведены в состояние полной боевой готовности.

А.М. Коллонтай выслушала сообщение Бекстрема в сосредоточенном молчании, задала несколько вопросов, показав, что знает обстановку хорошо, затем отпустила нас, посоветовав мне сразу же приступить к делу. Мы отправились в пункт ТАСС, расположенный на Карлавеген, в пяти минутах ходьбы от полпредства. Вместе с Бекстремом мы просмотрели вечерние газеты – они выходят в полдень, а затем через каждые два-три часа появляются новые издания с дополнительными новостями.

Вечерние газеты, ссылаясь на сообщения из Хельсинки, указывали, что накануне президент Финляндии Каллио подписал декрет, согласно которому Маннергейм назначен «защитником Финляндии» с исключительными полномочиями, фактически делающими его диктатором. Газеты подробно излагали речь, которую министр иностранных дел Эркко произнес также накануне вечером в театре. К изложению воинственной речи Эркко газеты подверстали сообщение из Нью-Йорка о том, что финский военный атташе в США заявил, что Финляндия ведет переговоры о закупке американских военных самолетов. Финны намерены закупить в США более 800 самолетов.

Перед вечером Бекстрем, уходивший куда-то по своим делам, вернулся обеспокоенный. На Кунггатан он видел большую, шумную толпу, которая двигалась в сторону здания ЦК компартии Швеции и редакции партийной газеты «Ню даг» с антикоммунистическими и антисоветскими плакатами и лозунгами. Среди демонстрантов было много студентов – они носят особые фуражки – и солдат в форме. На обратном пути Бекстрем заметил, что входы на улицу Виллагатан, где расположено наше полпредство, закрыты сильными нарядами полиции со стороны Карлавеген и Валхаллавеген. Полиция приготовилась, узнав, вероятно, о намерении организаторов привести демонстрантов к советскому представительству. И они действительно пришли, долго шумели у входа на Виллагатан со стороны Карлавеген, требовали у полицейских, перегородивших улицу, пропустить их к «рюска легашун» (русской миссии) и разошлись часов в десять вечера.

Через несколько дней А.М. Коллонтай повезла меня в министерство иностранных дел, чтобы представить руководителю отдела печати. В ее машине, хотя и с зачехленным флажком, мы подкатили к подъезду старого каменного здания рядом с парламентом, поднялись по широкой мраморной лестнице на четвертый этаж – лифта в доме не было – и вошли в просторный и холодный кабинет «шефа прессы». Встретивший нас пожилой мужчина услужливо подвинул кресло гостье, величая ее Вашим превосходительством, и показал мне на свободный стул у стола. Спросив, на каком языке говорит молодой гость, он легко заговорил на немецком, задав несколько обычных в таких случаях вопросов, понравилась ли мне Швеция, которую я еще не видел, что думаю о погоде – она напоминала ленинградскую – и, наконец, обращаясь к полпреду, начал жаловаться на несчастную участь малых государств, которым приходится расплачиваться за действия великих держав, хотя они лишены какой бы то ни было возможности оказать на них влияние.

Вероятно, услышав в этих жалобах упрек по адресу своего правительства, А.М. Коллонтай сдержанно заметила, что правительства великих держав иногда вынуждены действовать, чтобы позаботиться о своих интересах, исходя именно из того, что некоторые малые государства слишком охотно предоставляют себя в распоряжение других великих держав. Дипломат возразил, что малые государства больше всего стремятся к тому, чтобы не предоставлять себя в распоряжение великих держав, потому что это противоречит национальным интересам и будущему малых государств. На это полпред напомнила, что иногда правительства малых государств поступаются национальными интересами или понимают их неправильно.

Словом, спор шел о назревавшем финско-советском конфликте, хотя ни Финляндия, ни Советский Союз не были названы. Упреки были полпреду знакомы, и она легко поставила «шефа прессы» на его место.

По пути назад она рассказала, что Швеция тяжело переживает войну между Германией и Англией.

– Тут имеются две крупные и сильные фракции – проанглийская и пронемецкая, – сказала Александра Михайловна – Каждая фракция хотела бы, чтобы Швеция была на стороне той державы, которой она сочувствует, однако каждая достаточно сильна, чтобы воспрепятствовать притязаниям и замыслам другой фракции. Но обе фракции едины в своем отношении к финнам и нам. Финляндия – северная страна, близкая соседка и когда-то часть Швеции, отнятая у нее Россией. Антирусские чувства здесь всегда были сильны, они как бы тлели под пеплом времени. Усиленные враждой к Советскому Союзу, они прорвались теперь наружу.

– А правительство?

– Правительство стремится к нейтралитету, но верхушка правящей социал-демократической партии раскололась, и пока трудно сказать, кто победит – премьер-министр Ганссон него единомышленники или их многочисленные и влиятельные противники…

Затем, следуя совету полпреда, я посетил Шведское телеграфное агентство ТТ (тиднинген-телеграммен), где встретился с его директором Рейтерсвердом. Уже немолодой, но еще крепкий мужчина с густой, поседевшей только на висках шевелюрой, Рейтерсверд, владевший одинаково хорошо немецким и английским и говоривший немного по-русски, признался, что в молодые годы служил на флоте, был военно-морским атташе в Петербурге, дослужился до капитана, а последние десять лет занимался журналистикой. Между ТТ и ТАСС были давние деловые отношения, которые он намеревался сохранить, несмотря на «возможные осложнения». Он не скрывал, что осуждает действия нацистской Германии, считал советско-германский договор о ненападении «временной мерой» и предсказывал, что исход начавшейся в Европе войны будет решен Соединенными Штатами Америки и Советским Союзом. Рейтерсверд был уверен, что обе великие державы будут втянуты в войну, хотят они этого или нет.

– Война, как и любое большое стихийное бедствие, – сказал он, – развивается по своим законам, которые не подвластны ни людям, ни правительствам. Каждый может столкнуть вниз камень, лежащий на вершине горы, а уж куда он покатится и что увлечет за собой – это зависит только от камня, то есть от стихии.

Рейтерсверд обещал оказывать мне посильную помощь и, встречаясь время от времени со мной, рассказывал кое-что важное и нужное мне. Он никогда не говорил ничего, что могло бы затронуть интересы Швеции, Финляндии или другой скандинавской страны. Избегал он говорить и об Англии: он учился в английском военно-морском колледже и не скрывал проанглийских симпатий. Но директор ТТ охотно делился новостями о Германии, о замыслах Берлина в отношении стран Юго-Восточной Европы и об антисоветских настроениях в нацистской верхушке.

После ТТ я посетил Скандинавское телеграфное бюро (СТБ), которое также снабжало ТАСС информацией. Меня принял директор и главный редактор бюро Лингрен, удививший меня неожиданной дружественностью. Пожилой широкоплечий толстый человек с лысиной во всю большую голову усадил меня за маленький стол, угостил кофе и даже предложил коньяку. Когда я обратил его внимание на то, что Скандинавское телеграфное бюро передает из Хельсинки информацию, которая выгодно отличается от сообщений ТТ и корреспондентов шведских газет своей объективностью, Лингрен заверил меня, что всегда стремился и стремится быть точным и объективным.

Он выразил готовность усилить поток информации из Хельсинки специально для стокгольмского пункта ТАСС, поставив условием повышение платы за дополнительные сообщения. Вскоре я узнал, что СТБ финансируется германским посольством, но от соглашения с Лингреном не отказался: до самого конца конфликта его информация из Финляндии была полней и объективней.

Обстановка на севере Европы быстро обострялась, объем работы корреспондентского пункта в Стокгольме возрастал в такой же мере. Хавинсон сдержал свое обещание «подкрепить» нас. Сначала в Стокгольме появился В. Корягин, который стал заниматься норвежской прессой, а через несколько месяцев переехал в Осло, освободив нас целиком от норвежских дел. За Корягиным приехала А. Круглова (3. Рыбкина). А.М. Коллонтай отдала нам своего личного секретаря – немку А. Дабберт. Вместе с финским переводчиком и секретарем-машинисткой нас оказалось семеро. Корреспондентский пункт был преобразован в отделение ТАСС, его заведующим назначили меня.

Глава пятая

1

Уже в первые дни я почувствовал, что столица нейтральной Швеции охвачена каким-то лихорадочным напряжением. В скалах, которых много в городе и на окраинах, с утра и до вечера раздавались громкие, подобные пулеметным, очереди отбойных молотков, вгрызавшихся в камень: строились бомбоубежища. На холмах вокруг Стокгольма ставились зенитки, рылись траншеи и укрытия для размещения их команд. Город кишел иностранцами. В отеле «Еден», где я жил, – он был доступен по цене и находился почти в центре столицы – моими соседями оказались грек, канадский поляк, два американца, японец, два француза, несколько немцев и англичан. Мы редко видели друг друга днями и вечерами, но по утрам собирались в кафе на втором этаже (завтрак входил в стоимость номера): граждане враждующих стран «не замечали» своих противников, нейтралы разговаривали как между собой, так и с ними.

Знакомясь с городом и его жителями, я открывал, что в нейтральной стране мало кто нейтрален. Одни давали понять, что осуждают захват Германией Польши, как и наше соглашение с Берлином. Они охотно говорили о кознях немцев в Скандинавии и с готовностью передавали все, что было сказано плохого о нас нацистами или их шведскими пособниками. Другие так же не скрывали своего отрицательного отношения к Англии, которая, толкнув Польшу на войну с Германией, даже не пыталась оказать жертве фашистского нападения какую бы то ни было помощь. Они охотно говорили о вероломстве английского правительства, пытавшегося втянуть в войну Советский Союз, но отказавшегося заключить с ним договор о взаимной помощи.

Новичку трудно было определить, насколько сильны эти, как выразилась А.М. Коллонтай, прогерманская и проанглийская фракции. Да, наверно, и сами шведы не знали этого: ведь списки фракций, если и составлялись кем-либо, никогда не оглашались. Однако, как человек, в обязанности которого входило ежедневно внимательно просматривать шведские газеты, я мог скоро отметить, а потом и твердо установить, что они разделились на два четких лагеря. «Дагенс нюхетер», «Социал-демократен», «Моргон тиднинген», провинциальные, но влиятельные «Гётеборге хандельс тиднинген» и «Эребру курирен» поддерживают политику Великобритании и выступают по многим вопросам международной политики в духе английской печати, близкой к правительству Чемберлена. Столь же явно газеты «Свенска дагбладет», «Стокгольме тиднинген», «Афтонбладет» и некоторые провинциальные газеты поддерживали и популяризовали политику Германии, публикуя такие статьи, будто они вышли из-под пера самого Геббельса или редактировались его сотрудниками.

Шведские газеты выражали не столько взгляды своих редакторов, сколько интересы владельцев и тех финансово-промышленных групп, которые стояли за ними. Тихий и усердный Кнут Бекстрем, оказавший мне в те первые недели и месяцы поистине неоценимую помощь, рассказал, что за владельцами «Дагенс нюхетер» Бонниерами стоят банкиры Валленберги, тесно связанные с английскими и американскими монополиями. Газета «Гётеборге хандельс тиднинген», которую редактировал профессор Сегерстед, была рупором судостроительных компаний, связанных также через банкиров Валленбергов с Англией, чьи интересы неутомимый и ядовитый профессор отстаивал с такой страстностью. Стоявший за «Свенска дагбладет» один из крупнейших банков страны «Свенска хандельбанкен» был орудием германского проникновения в экономику Швеции, прежде всего захвата шведской горнорудной промышленности: большая часть железной руды из Кируны поставлялась в Германию. Торстен Крейгер, владевший «Стокгольме тиднинген» и «Афтонбладет», сохранил связи с германскими компаниями и после самоубийства его брата – «спичечного короля» Ивара. Один из английских корреспондентов уверял меня, что Торстен Крейгер связан с германской разведкой, выполняя обязанности «советника» по делам скандинавских стран.

В то время как проанглийское и прогерманское поведение газет определялось интересами и связями промышленно-финансовых групп, статьи, информация, другие выступления на их страницах вдохновлялись и направлялись вполне конкретными лицами, представлявшими в шведской столице враждующие между собой державы. По совету А.М. Коллонтай я познакомился с ними как только представилась возможность.

Сначала я отправился к человеку, который ведал печатью в германском посольстве в Швеции. Его звали Гроссман, и он находился не в посольстве, а в одной из двух «башен» – узких многоэтажных домов, стоявших друг против друга на Кунггатан, на самом верхнем этаже. От иностранных корреспондентов в Стокгольме, с которыми меня познакомили, я знал, что Гроссман приехал в Швецию около двадцати лет назад, окончил университет в Уппсале, женился на дочери шведского помещика и с помощью тестя (кое-кто утверждал, что с помощью германской разведки) обзавелся своим небольшим имением недалеко от Стокгольма. Он породнился или подружился с многими высшими правительственными чиновниками, генералами и дельцами и был, как выражались знатоки, «своим человеком в верхах».

Гроссман, охотно согласившийся принять нас, выглядел шведом не только по одежде, но и по обличию. Намереваясь просветить новичка, пожелавшего узнать мнение «опытного человека» о шведской печати, Гроссман разделил ее на две части: «объективную», «добросовестную» и «лживую», «тенденциозную». К «объективной» и «добросовестной» он, как и следовало ожидать, отнес все известные мне прогерманские газеты, к «лживой» и «тенденциозной» – проанглийские газеты. Внешнеполитического редактора «Дагенс нюхетер» Бикмана он назвал «слепым проповедникам английских идей», редактора «Социал-демократен» Хёглунда – «немцененавистником», профессора Сегерстеда – «английским агентом». Когда Гроссман, расхваливая редактора «Свенска дагбладет» Нурденссона, назвал его «самым дальновидным», я спросил собеседника, чем можно объяснить появление на страницах этой газеты столь яростных антисоветских статей.

– Это же просто! – воскликнул Гроссман – Все шведы настроены антирусски. Поражения Карла XII в России ознаменовали начало конца великой Швеции, завоевания которой по ту сторону Балтийского моря простирались до границ Турции, и шведы не могут забыть этого до сих пор.

Гроссман посмотрел на меня с вопрошающей улыбкой: достаточно ли убедительно разъяснил? Затем, продолжая улыбаться, спросил:

– Вы, наверно, успели заметить, что «Свенска дагбладет» не одинока. В «Дагенс нюхетер», «Социал-демократен», «Гётеборге хандельс тиднинген» антисоветских статей не меньше и по ярости они не уступают статьям Нурденссона.

Я признался, что заметил, и добавил, что иногда у меня создается впечатление, будто антисоветские выступления этих газет координируются кем-то: либо целый заряд в один и тот же день, либо выстрелы один за другим.

– Конечно, координируются, – подхватил Гроссман – Как против вас, так и против нас.

– Кем?

– Господином Теннантом! Кем же еще? – Гроссман рассмеялся. Перестав смеяться, спросил: – Вы еще не встречались с ним?

Я отрицательно покачал головой, а Гроссман почти восхищенно проговорил:

– Хитрая бестия!

– Вы знаете его?

– Да, – подтвердил Гросман – Он учился здесь, в Уппсале, но уехал в Англию и только недавно вернулся. Раньше у него были большие связи, и Теннант быстро восстановил их. Поинтересуйтесь им…

Я не признался, что уже не только интересовался Теннантом, но и пытался встретиться с ним. Англичанин приехал в Стокгольм после меня, и я обратил внимание на то, что все проанглийские газеты заметили его приезд, несмотря на Мизерность его официальной должности: пресс-атташе британского посольства. Директор Скандинавского телеграфного бюро Лингрен, у которого я побывал как раз в те дни, объяснил мне, что «настоящий вес» Теннанта много больше: он не только офицер Интеллидженс сервис, но и родственник леди Астор, хозяйки Кливдена, где собиралась известная «кливденская клика», определявшая и направлявшая политику «умиротворения» Гитлера, которую проводило правительство Чемберлена.

Попытка связаться с Теннантом по телефону, чтобы договориться о встрече, не удалась. Трубку сняла женщина, спросила, кто звонит, попросила подождать, а через минуту-две выразила сожаление, что мистер Теннант занят, и предложила оставить «послание». Однако «послание» – просьба принять корреспондента ТАСС – осталось без ответа. Когда мы позвонили, чтобы напомнить о своем «послании», женщина захотела узнать, что корреспондент намеревается делать – брать интервью? Получив заверение, что интервью не требуется, женщина стала допытываться, зачем нужно советскому корреспонденту навещать пресс-атташе британского посольства.

– Просто встретиться, познакомиться, поговорить.

– Мистер Теннант намерен устроить в недалеком будущем пресс-конференцию, – ответила женщина, – тогда вы сможете познакомиться с ним.

Было ясно, что Теннант не хочет встречаться с нами, и мы решили оставить его в покое. А некоторое время спустя получили первый номер еженедельной газеты «Нюхетер фрон Стурбританиен» («Новости из Великобритании»), которую начал издавать отдел прессы британского посольства. Газета рассылалась бесплатно и была заполнена выдержками из английских газет, содержавшими больше выпадов против Советского Союза, с которым Великобритания сохраняла нормальные отношения, чем против Германии, с которой воевала.

Хотя враждебное отношение правительства Чемберлена к Советскому Союзу не было для нас новостью, А.М. Коллонтай обратила внимание отдела печати шведского министерства иностранных дел на появление нового антисоветского издания, а мне поручила еще раз попытаться встретиться с редактором новой газеты. К моему большому удивлению, женщина, попросив, как обычно, подождать, через минуту объявила, что «мистер Теннант будет рад принять корреспондента ТАСС», и указала день и час.

И в условленное время я появился в приемной пресс-атташе британского посольства, который, так же как и его германский коллега, разместился не в посольстве, а в просторном и выгодно расположенном помещении на одной из главных улиц. Теннант оказался типичным англичанином – высоким, худолицым и узкоплечим, с втянутым животом и длинными тонкими руками. Изобразив официальную улыбку, то есть растянув тонкие губы, он пожал мою руку, сказал, что рад познакомиться, и пригласил сесть за столик, стоявший у большого окна. Настойчиво, хотя и с улыбкой, расспрашивая меня, он упрямо уклонялся от моих вопросов. О шведской прессе говорить не хотел, потому что приехал недавно, знал ее плохо, хотя у него и создалось впечатление, что добрая половина шведских газет находится «под опытным контролем герра Гроссмана», с которым корреспондент ТАСС, наверно, уже знаком. Поведение шведского правительства он обсуждать не хотел ввиду своего официального положения, но оно кажется ему, по меньшей мере, непоследовательным: «оно нейтрально на стороне Германии». В чем это проявляется? Ну хотя бы в том, что практически вся кирунская железная руда поставляется Швецией Германии, без чего германская военная промышленность не могла бы работать ни одного дня, а остановись она – прекратятся гитлеровские завоевания. Не мог он также ничего сказать и о «странной войне» на Западе: штатским людям трудно судить о военной стратегии.

Практически не сказав ничего, Теннант захотел узнать мнение гостя, насколько крепки и долговечны советско-германские отношения. Выслушав ответ с недоверчивой усмешкой, хозяин поднялся, взял со своего письменного стола брошюру и положил перед собой.

– В этой книжице, – сказал Теннант, прижав брошюру растопыренными пальцами, – изложены причины войны, как мы их понимаем, но для вас, русских, она должна представлять особый интерес. В ней есть кое-что, затрагивающее вас непосредственно. Возьмите ее.

Теннант двинул брошюру через стол ко мне. Она была на английском языке и называлась «За что мы сражаемся». Составило и издало брошюру министерство информации Великобритании. Помимо краткого изложения политики Великобритании в предвоенные годы и перечня усилий, предпринятых правительством Чемберлена, чтобы договориться с Германией и сохранить в Европе мир, брошюра содержала многочисленные выдержки из «Майн кампф», речей и заявлений Гитлера, в которых тот излагал свои кровожадные замыслы в отношении Советского Союза.

– Мы намерены издать эту брошюру на шведском языке, – признался Теннант.

– Зачем?

– Пусть шведы знают нашу точку зрения. Да и познакомятся с намерениями Гитлера в отношении русских.

– Но зачем вам это нужно?

Теннант снова растянул тонкие губы в улыбке:

– Мы хотим, чтобы они знали истину…

Полпред, перелистав принесенную мною брошюру, оценила:

– Это английский ответ на попытки немцев убедить Швецию, что ей следует пойти с Германией, на стороне которой Россия, а вместе они сильнее западных союзников. Гюнтер (министр иностранных дел) уже спрашивал меня, насколько достоверны намеки принца Вида (германского посла в Стокгольме), что немецкая политика в Скандинавии поддерживается Москвой, и мне пришлось заверить его, что мы стояли и стоим за то, чтобы Швеция была нейтральной…

Пресс-атташе французского посольства Сержа де Шессена я посетил по совету полпреда, порекомендовавшей мне вступить в Ассоциацию иностранной прессы, а Шессен был ее председателем. Французское правительство относилось тогда к Советскому Союзу с откровенной враждебностью, буржуазная печать поливала нас грязью. Шессен, отражая эту враждебность, принял меня высокомерно, попытался читать нотации. Узнав, что я пришел к нему как председателю международной организации, несколько сбавил тон и взял у меня заявление с просьбой принять в ассоциацию. Однако сделал все возможное, чтобы не допустить меня в ассоциацию, и моя просьба была отвергнута.

2

Мокрым, холодным утром, пересекая с угла на угол центральный парк Хемгорден, я увидел на спинке парковой скамьи рекламный плакат размером с газету с тремя огромными словами «Финска-рюска кригет» («финско-русская война»). Рядом лежала пачка свежих газет и стояла коробка с мелочью. Газетчик разносил газеты и коробки по парку, оставлял на скамьях, и желающие, проходя мимо, брали газеты, бросая монеты в коробку. Взяв газету, я тут же развернул ее. Хотя я лишь начал заниматься шведским языком, понять самое важное, набранное крупным шрифтом было не трудно: прошлой ночью начались военные действия между Финляндией и Советским Союзом.

Я побежал в расположенный недалеко от парка корреспондентский пункт ТАСС, где Бекстрем уже сидел над пачкой газет, разложенных в удобном для совместного просмотра порядке. Торопливо просмотрев их, мы отобрали все поступившие из Хельсинки сообщения и стали передавать в Москву, понимая, что работа корреспондента ТАСС в финской столице прекращена, полпредство, как и другие советские учреждения, блокировано, а работники изолированы или даже интернированы. На нас ложилась обязанность, как предупреждал меня ответственный руководитель ТАСС в ночь перед отъездом из Москвы, освещать все, что происходит и будет происходить в Финляндии.

Вечерние газеты – они вышли 1 декабря еще до полудня – принесли новые сообщения о расширении военных действий, а последующие издания – они выходили одно за другим – добавляли что-то к тому, что уже было передано нами в Москву, и мы слали дополнения. Последнее издание – нам пришлось сбегать за ним в центр города – появилось около полуночи, и мы передали последнее сообщение после часа ночи.

На другой день рано утром, прежде чем идти в корреспондентский пункт, я забежал на расположенную почти рядом с моим отелем площадь – она называется Стуре (Великая, хотя по размерам ее следовало бы звать Пятачком) – и забрал газеты (почта доставляла их нам обычно между восьмью и девятью часами). Первые страницы были забиты многочисленными сообщениями из Хельсинки, куда газеты заранее послали своих наиболее опытных корреспондентов, которых уже именовали «военными». Помимо описаний бомбежки Хельсинки с воздуха, отличавшихся удивительной противоречивостью (на самом деле, бомбили аэродром), «военные корреспонденты» сообщали, что на Карельском перешейке завязались бои между наступающими и обороняющимися и что на севере атакующие делают попытку захватить порт Петсамо на берегу Баренцева моря.

Вместе с Бекстремом мы сделали обзор всех полученных нами утренних газет, передав почти полностью описания военных действий, как их изображали, по желанию финского командования, послушные журналисты. Затем, еще раз перечитав газеты, составили обзор о реакции шведской прессы на начало финско-советской войны. Едва успев послать его, бросились за вечерними газетами, снова передавая в Москву все новые и новые сообщения. Повторные издания газет заставляли нас посылать дополнения, последние из которых были переданы опять за полночь.

На третий день все повторилось. И на четвертый, и на пятый. И продолжалось сто четыре дня, пока шла финско-советская война.

Почти все иностранные корреспонденты в Стокгольме, с которыми я познакомился в первые недели, ринулись в Хельсинки. Многие сообщения, посланные ими в свои газеты, перепечатывались шведской прессой, и нам пришлось следить также за ними, выбирать наиболее важные и передавать в Москву, не полагаясь на то, что корреспонденты ТАСС в соответствующих странах вовремя выловят их: у всех было достаточно своих забот.

Тон почти всех военных сообщений из Хельсинки, вдохновленный или подсказанный финским главным командованием, был хвастливым и даже заносчивым. Вся Финляндия уже была поставлена под ружье, что позволило мобилизовать более полумиллиона прошедших подготовку солдат. На помощь армии брошен весь шуцкор (военизированные отряды фашистского движения), насчитывающий двести тысяч человек, а также его женский вспомогательный корпус «лотте-сваард» – около ста тысяч человек. Почти милионная армия! Слепо следуя за официальными коммюнике и «разъяснениями» представителей ставки главного командования, корреспонденты уверяли своих читателей, что хорошо подготовленная армия сумеет удержать свои военные укрепления на Карельском перешейке столько месяцев или даже лет, сколько потребуется. Эти укрепления построены по типу линии Мажино, совершенствовались германскими и английскими военными инженерами, инспектировались весной 1939 года начальником штаба германских сухопутных сил генералом Гальдером, а несколько недель спустя английским генералом Кёрком, который в свое время был главным советником при их сооружении. По словам офицеров штаба Маннергейма, оба генерала признали укрепления «неодолимыми» и «непробиваемыми».

Линия Маннергейма, как именовались эти укрепления во всех сообщениях, с запада прикрывалась Финским заливом, с востока – Ладожским озером, опиралась на многочисленные озера и реки с скалистыми берегами и была усеяна бетонно-гранитными двухэтажными казематами, спрятанными в камне и граните артиллерийскими батареями, долговременными огневыми точками. Корреспонденты единодушно ссылались на то, что германская армия, перебросив почти все свои силы с востока на запад, все еще не осмеливается атаковать линию Мажино, за которой укрылись французы, а французская армия не решилась атаковать линию Зигфрида даже тогда, когда все танковые соединения вермахта, его основные силы и вся авиация были заняты военными действиями в Польше. Все предсказывали, что Красная Армия также не решится атаковать линию Маннергейма. Более того, первая линия финских укреплений расположена всего в 30 километрах от Ленинграда, и это дает возможность Маннергейму подвергнуть второй по величине город Советского Союза с населением более трех миллионов человек обстрелу из дальнобойных орудий и разрушить с воздуха единственный железнодорожный мост через Неву, который находится тоже в Ленинграде.

Хвастливый и заносчиво-уверенный тон несколько изменился лишь к концу первой недели. Наступающие на Карельском перешейке советские войска преодолели первую линию укреплений и расширили плацдарм для накопления сил и техники. На севере они заняли Петсамо – порт, где могли укрыться подводные лодки противника. С севера войска двинулись на юг по дороге на Рованиеми. За арктическим кругом 23 часа в сутки дарила ночь, и наступающие освещали себе путь в снегах прожекторами, что вызвало у финнов, как отмечали корреспонденты, переполох. На восточном фронте, протяженностью почти 1000 километров, начали наступление несколько колонн советских войск, двинувшихся в западном направлении из Кандалакши, Кеми, Ухты, Репола, Вогозера и Петрозаводска. Наступающие из Кандалакши, Ухты, Кеми, Репола колонны стремились перерезать Финляндию в самом узком месте, выйти к Ботническому заливу и прервать всякую сухопутную связь страны с соседней Швецией, захватив железную дорогу Торнео – Оулу. В сообщениях из Хельсинки появились панические нотки, когда к концу первой недели наступающая из Кандалакши колонна захватила город Салла, а несколько дней позже были заняты города Суомасалми, Суоярви, Салми и Питкаранта. Сами по себе они не представляли большого стратегического значения, но их захват облегчал продвижение к железным и шоссейным дорогам, ведущим к узкой части Финляндии.

Те же представители ставки главного командования, которые вдохновили «военных корреспондентов» на заносчивые предсказания, заговорили о серьезной опасности, создавшейся для этой «талии» страны: наступающие советские колонны, достигнув берегов Ботнического залива, могли выйти к шведской границе. Намек был подхвачен не только корреспондентами в Хельсинки, но и редакторами в Стокгольме, и страницы буржуазных газет заполнились воплями об «опасности», которая якобы неотвратимо надвигалась на Швецию из снежных просторов Финляндии.

Маннергейм, как стало известно «военным корреспондентам» – они рассказали об этом позже, – перебросил на север свои резервы, которые держал на случай атаки укреплений на Карельском перешейке, стараясь обезопасить узкую и беспомощную «талию». В его распоряжении была небольшая, не вполне подходящая для этой цели сеть железных дорог.

Страшные морозы, ударившие во второй половине декабря – зима 1940 года была одной из самых холодных во всей Европе, а в Финляндии самая холодная за последние 70 лег (35-40 градусов на юге, 50 – в районе Салла), – дополнились, скоро буйными многодневными метелями. Техника, какой располагали наступающие, оказалась скованной: замерзало, как сообщали корреспонденты, даже специально приготовленное, но рассчитанное на меньшие холода, горючее. Лыжные части финской армии вышли на коммуникации далеко продвинувшихся колонн и в нескольких случаях перерезали их. Наступавшие советские войска заняли круговую оборону, мелкие части или группы солдат были либо уничтожены финскими лыжниками, либо взяты в плен.

Наступление на линию Маннергейма, которое считалось, по оценкам военных корреспондентов, невозможным, развернулось в начале второй декады февраля и продолжалось до полного крушения финского сопротивления. Невзирая на холод – морозы превышали 30 градусов, советская пехота, поддерживаемая артиллерией, авиацией, танками, беспрерывно атаковала финские укрепления, ликвидируя гнездо за гнездом. Наступающие захватили укрепленный район Котинен, о чем было сообщено в коммюнике советского командования. Эго сообщение было названо финским правительством «фантастическим и смешным», и шведские газеты преподнесли эту оценку самыми крупными буквами, утверждая, что советское командование прибегает к «сочинительству в целях поднятия морали своих солдат». Английские корреспонденты утверждали в те дни, что если Красная Армия будет наступать на Карельском перешейке нынешними темпами, ей потребуется, по меньшей мере, 100 дней, чтобы достичь Выборга. «Военные обозреватели» – майоры, полковники и даже генералы от письменного стола – продолжали предсказывать, что главная опасность грозит «талии», где получившие подкрепление и снаряжение колонны могут начать наступление в направлении Ботнического залива, как только позволит погода.

Хвастливо-заносчивый тон, подсказанный шведской и другой буржуазной печати финским командованием, продолжался до тех пор, пока наступающие не достигли западного берега Выборгского залива, окружили крепость Койвисто и заставили ее сдаться. Вскоре они подошли к окрестностям Выборга. Судьба города была предрешена, но его падение было задержано… метелью. Почти целую неделю на всем Карельском перешейке бушевала страшнейшая метель, слепившая пехоту, артиллеристов, приковавшая к земле самолеты. Сразу же, как только метель стихла, наступление возобновилось. Выборг был окружен, Саклиярви взято, в линии Маннергейма появились не только огромные «вдавлины», но и проломы. Советские войска вышли на финский берег в районе крепости Котка, блокировали ее и двинулись дальше, угрожая отрезать Выборг от центра страны.

Хотя «военные корреспонденты» продолжали с прежним азартом описывать сражения на Карельском перешейке в угодном финскому командованию духе, первые страницы газет оказались в начале марта заполнены слухами о том, что между Москвой и Хельсинки при посредничестве Стокгольма начались переговоры. Репортеры, а также иностранные корреспонденты, вернувшиеся из Финляндии в Швецию, стали охотиться за советским полпредом и финским посланником, стараясь засечь их встречи. Появление в Стокгольме финского министра Паасикиви, который осенью вел переговоры в Москве, вызвало столь большую волну слухов, что они вытеснили почти все с первых страниц. Советские условия мира были переданы в Хельсинки в самом начале марта на предмет рассмотрения. Вместо обсуждения их с соответствующими советскими представителями Рюти и заменивший Эркко на посту министра иностранных дел Таннер попытались использовать эти условия для давления на Швецию с целью заставить ее вступить в войну.

И во время переговоров – это мне было известно от А.М. Коллонтай – Рюти и Таннер добивались вмешательства шведского правительства на их стороне. Благодаря их намеренным стараниям, секретные условия мира «просочились» в западную печать, поднявшую пропагандистско-клеветническую кампанию против Советского Союза.

Когда мирный договор был подписан и на всем фронте воцарилась, наконец, тишина, печать, следуя за финской пропагандой, которой дирижировал Таннер, стала лить слезы по поводу «жестких условий» мира.

Подогревая антисоветские чувства, правительство Рюти-Таннера объявило по случаю заключения мира траур, мирный договор был опубликован всеми финскими газетами в жирной черной рамке. Их примеру последовали некоторые шведские газеты.

Вскоре мы узнали, что вместе с вновь назначенным советским полпредом в Хельсинки вернулся корреспондент ТАСС. С облегчением сложив с себя обязанности освещать то, что происходило в Финляндии, мы подвели итоги своего труда за три с половиной месяца. Перечень переданных нами «финских» материалов занял 25 страниц плотного текста.

3

Еще до начала военных действий в Финляндии правящие круги Швеции, вся буржуазная печать, правое крыло социал-демократической партии, руководство профсоюзов, все буржуазные партии и общественные организации, а также офицерский корпус вооруженных сил заняли резко антисоветские позиции. Хотя правительство официально и формально объявило о нейтралитете Швеции, оно было на стороне воинственной финской верхушки, которая намеренно и хладнокровно предпочла пойти на военное столкновение с Советским Союзом, нежели принять его предложение о некотором изменении границы, обеспечивающем безопасность Ленинграда. Взамен Финляндии предлагалась щедрая территориальная компенсация и гарантия независимости, безопасности и нейтралитета.

Едва узнав о желании Москвы вступить с Хельсинки в переговоры, шведское правительство дало указание своим посланникам в Берлине, Лондоне, Риме, Париже и Вашингтоне обратить внимание соответствующих правительств на осложнения, которые могут возникнуть. По инициативе Стокгольма посланники Швеции, Дании и Норвегии предприняли несколько дней спустя совместный демарш в Москве, а неделей позже шведский король собрал в Стокгольме глав всех северных государств вместе с министрами иностранных дел, чтобы договориться о единой позиции. Во время этой встречи финский министр иностранных дел Эркко поставил перед шведскими участниками вопрос о совместной военной обороне Аландских островов, которые вооружались финнами вопреки международным соглашениям. Премьер-министр Пер Альбин Ганссон ответил отказом, заявив, что шведские войска не будут посланы за пределы страны. 1 декабря финское правительство официально предложило Швеции принять участие в военных действиях против Советского Союза, взяв на себя оборону Аландских островов, и снова шведское правительство ответило отказом решиться на действия, означающие вовлечение Швеции В финско-советскую войну.

Во всем остальном Швеция была готова помогать и помогала реакционной, воинственной верхушке Финляндии от первого до последнего дня войны. Разжигание военной истерии в шведской печати, в парламенте, среди общественности росло с таким же лихорадочным напряжением, с каким шли военные приготовления в Финляндии. Общественность готовилась пропагандистами к войне с таким яростным поношением Советского Союза, будто вторжение советских войск угрожало самой Швеции. Созданный за кулисами многочисленный и влиятельный «комитет помощи Финляндии» начал работать 1 декабря – на второй день начала военных действий. Почти одновременно по всей Швеции открылись 47 пунктов по вербовке добровольцев. Во главе их стали офицеры шведской армии, получившие тут же «отпуск» из своих частей. Военное бюро «комитета помощи» возглавил подполковник Тамм, стокгольмское отделение по вербовке добровольцев – майор Винге.

Пользуясь тем, что как по одежде, так и по обличию меня принимали за южного шведа, я посещал эти вербовочные бюро, становясь иногда в очереди и прислушиваясь к разговорам «добровольцев». Многие из них были офицерами и солдатами шведской армии, желавшими «подзаработать»: добровольцам платили в Финляндии значительно больше, чем в своей армии. Были среди них и недавние солдаты, уволенные из армии, но не сумевшие найти работу, а также молодые искатели приключений. Чтобы поднять их дух, на стенах вербовочных бюро висели красочные картинки, изображавшие Карельский перешеек с бетонированными казематами, из амбразур которых торчали стволы огромных пушек.

Уже через две недели было объявлено, что количество добровольцев перевалило 10 тысяч и что они поспешно экипируются и вооружаются для отправки в Финляндию. За ними должны были вскоре последовать еще два корпуса добровольцев. Командование добровольцами принял на себя генерал-майор шведской армии Линдер, который носил также звание генерал-лейтенанта финской армии, присвоенное ему за подавление восстания финских рабочих в 1918 году. Своим начальником штаба он назначил подполковника шведской армии Эренсверда, а адъютантом – камергера короля лейтенанта Рюдбека.

Вместе с добровольцами и помимо них в Финляндию посылалось большое количество оружия – самолеты, зенитные и противотанковые пушки, снаряды, мины. Заводы Бофорса, имевшие свои филиалы в Финляндии, переключились целиком на снабжение своими пушками финского фронта. (После окончания финско-советской войны было официально сообщено, что Швеция послала Маннергейму 70 истребителей, 90 тыс. винтовок, 42 млн. патронов, 75 противотанковых пушек, 150 зениток, 100 тяжелых орудий.) Через шведскую территорию доставлялось оружие из обоих враждующих в Европе лагерей: английское и германское, французское и итальянское, а также датское, голландское, бельгийское.

Германского и итальянского оружия посылалось через Швецию так много, что я, совершив поездку на север страны, послал об этом большое сообщение в Москву. Оно было опубликовано в наших газетах. Берлин опроверг его как «не соответствующее действительности», но посылку оружия сократил. Итальянцы продолжали слать оружие до конца войны.

Помимо ежедневных обзоров шведской печати, которая не только чернила и поносила нас с возрастающим ожесточением и злобой, но и воспроизводила на своих страницах антисоветские выпады и поношения практически печати всего капиталистического мира, мы внимательно следили за всеми массовыми выступлениями, организуемыми антисоветскими кругами. Я старался не пропускать заседаний риксдага (парламента), где усиливалась борьба за отказ Швеции от нейтралитета и за ее более активное участие в войне (сторонники этого так и назывались «активистами»). Вместе с Бекстремом мы посещали митинги, на которых «активисты» стремились найти поддержку своему курсу, следили за демонстрациями, чтобы оценить не только количество и состав их участников, но и определить новые зигзаги в направлениях антисоветской пропаганды. Через митинги и демонстрации «активисты» пытались оказать давление на правительство, на короля, и мы стремились знать, насколько сильна поддержка, которую встречают оголтело-антисоветские круги.

12 января мне пришлось присутствовать на открытии очередной сессии риксдага, на которой редактор газеты социал-демократической партии «Социал-демократен» Хёглунд подверг критике политику нейтралитета. Его вяло поддержали несколько ораторов, но их выступления не произвели впечатления. Бывалые парламентские корреспонденты объяснили мне, что Хёглунд – друг «вождя активистов» Сандлера, бывшего министра иностранных дел, выведенного Ганссоном из правительства, произвел «лишь пробный выстрел», чтобы посмотреть, какова будет реакция, и что «настоящая перестрелка» между «активистами» и правительством произойдет совсем скоро.

18 января «активисты» собрали в самом большом зале Стокгольма – Аудиториуме митинг, превращенный Сандлером и его единомышленниками в шумную, временами истеричную антисоветскую демонстрацию. Рассказав о своей поездке в Финляндию, он подчеркнул, что между Маннергеймом и «рабочими вождями» – имелся в виду Таннер, – установилось «дружеское сотрудничество». Поддерживая его, Хёглунд заявил, что «судьба Швеции решается на Карельском перешейке», и упрекнул правительство, которое, по его словам, «не понимает, что эта борьба касается нашей жизни, существования нашей нации». Его злобные грязные выпады против России, против русских вызывали одобрительный вой и аплодисменты.

Через день я снова сидел на балконе риксдага, прислушиваясь к нудной размеренной речи Сандлера, который доказывал то, что с такой громкой ненавистью было провозглашено Хёглундом в Аудиториуме. Сандлер шел немного дальше: намекал, что правительство, не понимающее, что борьба в Финляндии определит будущее Швеции, должно быть заменено другим, более смелым, дальновидным и готовым проводить «активную политику». Он сорвал шумные и долгие аплодисменты, Ораторы, выступая один за одним, восхваляли «мужество», «последовательность» и «решительность» Сандлера, и к началу вечера, записав около десятка таких выступлений, я забеспокоился и даже спросил соседа – шведского журналиста: неужели Швеция вступит в войну?

– Не волнуйтесь, – ответил опытный парламентский корреспондент, знавший расстановку сил в риксдаге – Сандлера поддерживает мелкота. Подождем, что скажет крупная артиллерия, то есть лидеры фракций…

Руководитель социал-демократической фракции Окерберг, выступивший уже вечером, назвал Сандлера «опасным человеком» и обвинил его в нелояльности не только к социал-демократическому правительству, но и к своей партии, которая высказалась за политику нейтралитета. Бывший министр и представитель Швеции в Лиге наций Унден отмежевался от Сандлера, считая его предложения рискованными. Известный адвокат и видный деятель социал-демократической партии Брантинг сказал: «Если Швеция будет втянута в эту войну, то она станет ареной большой европейской войны». Руководители консервативной и крестьянской партии присоединились к этим выступлениям, заявив, что они поддерживают нейтральную политику нынешнего правительства. «Правительство же, – писала на другой день осведомленная стокгольмская газета, изложив эти прения, – является сторонником такого нейтралитета, который приносит Финляндии много больше пользы, чем шумная возня активистов».

Наскоки Сапдлера, Хёглунда – он был не только редактором центрального органа партии, но и руководителем ее столичной организации – вызвали беспокойство Ганссона и его сторонников. В начале февраля они собрали секретное совещание. Хотя самого Ганссона не было, участники совещания единодушно высказались против намерения правого крыла партии во главе с Сандлером и Хёглундом вовлечь Швецию в войну с Советским Союзом. Министр финансов Вигфорс резко критиковал поведение Сандлера, назвав его вольным или невольным агентом англо-французского блока, который хотел бы развязать руками шведов еще один фронт войны. Призвав помогать Маннергейму всем, чем можно, Вигфорс решительно настаивал на том, чтобы не провоцировать новых военных столкновений на Севере Европы. Редактор газеты «Норра социал-демократен» Ловгрен рассказал, что даже слухи о возможности шведско-советского конфликта породили у жителей северных районов страны панические настроения: советская авиация, разрушив мосты на дорогах – а это сделать легко, – может отрезать север от юга.

Во второй половине февраля директор Шведского телеграфного агентства Рейтерсверд, приглашенный мною на обед в «Гранд-отель», рассказал, что в течение первой половины месяца финское правительство трижды обращалось к Швеции с просьбой прислать воинские части. В самом начале февраля премьер-министр Рюти просил Ганссона о помощи и получил отказ, пять дней спустя Таннер посетил Стокгольм с той же просьбой и вернулся с тем же результатом. В середине февраля Рюти уполномочил Таннера официально от имени правительства и Маннергейма отправиться еще раз в шведскую столицу. Ганссон пригласил к себе министра иностранных дел Гюнтера и военного министра Шельда, чтобы в их присутствии выслушать требование Таннера прислать войска, а выслушав, отказать ему. Премьер-министр хотел, по словам Рейтерсверда, рассеять тем самым распускаемые «активистами» слухи о том, что правительство раскололось по вопросу о военной помощи финнам. «Активисты» утверждали, что военный министр, как и армия, готовы вмешаться в финско-советский конфликт всеми силами, какими располагает страна.

Сразу же после обеда я поспешил к полпреду и рассказал об услышанном.

– Рейтерсверд близок к Ганссону, – сказала А.М. Коллонтай, – и то, что он сказал, наверно, правда. Премьер-министр хочет удержать Швецию вне войны, но давление на него все увеличивается…

Четыре дня спустя Шведское телеграфное агентство распространило официальное сообщение о том, что финский министр иностранных дел просил военной помощи и что шведское правительство подтвердило свою позицию, объявленную месяц назад: войска посланы не будут.

Эго сообщение вызвало новую волну митингов и демонстраций по всей стране. В то время как сторонники правительства отмалчивались, опасаясь быть подвергнутыми поношению в печати, его противники носились по Швеции, проводили собрание за собранием, вербовали добровольцев, устраивали сборы средств и призывали к военному вмешательству. 20 февраля в Стокгольме были собраны «активисты» со всех углов страны – почти 700 человек. Перед ними с яростными антисоветскими речами выступили Сандлер, профессор Монтгомери, полковник Братт, командор Эберг, майор Вестринг. От имени всех «активистов» они обратились к молодежи Швеции с призывом «пополнить редеющие ряды защитников линии Маннергейма».

Во всей шведской печати снова развернулась шумная кампания. Проанглийские газеты, действуя по подсказке Теннанта, в один голос требовали удаления Ганссона из правительства, обвиняя его в «самовластии», в желании единолично направлять политику Швеции, предопределяя тем самым ее будущую судьбу, не обращаясь к риксдагу. Газеты достаточно открыто намекали, что Англия и Франция, победа которых объявлялась ими несомненной, никогда не простят шведам их «нынешнего бездействия».

Накал этой кампании был столь ожесточен и яростен, что социал-демократическая фракция риксдага нашла нужным принять и обнародовать особую резолюцию с одобрением политики правительства и лично премьер-министра. По просьбе Ганссона король, обычно воздерживавшийся от вмешательства в политическую борьбу, сделал публичное заявление: одобрил поведение своего правительства и его политику.

Военный обозреватель «Дагенс нюхетер» полковник Братт вместе с профессором Анлундом, активным проповедником шведского вмешательства в финско-советскую войну, опубликовали в те дни книжку «Судьба Финляндии – судьба Швеции», в которой призывали немедленно вступить в эту войну. Они доказывали, что Швеции легче и лучше всего «оборонять свои границы» на Карельском перешейке: отразив там наступление Красной Армии, можно «отогнать русских так далеко, чтобы они в будущем не были бы опасны для нас, как и для финнов». Все газеты, проповедовавшие вмешательство, опубликовали из книжки большие выдержки, соглашаясь с доводами авторов и поддерживая их призыв. Некоторые газеты, в первую очередь коммунистическая «Нюдаг», выступили против авторов, назвав их призывы «опасными» и даже «провокационными», угрожающими вовлечь Швецию в большую европейскую войну.

Мы, передав в Москву значительные выдержки из этой книжки, составили обстоятельный обзор «Воевать или не воевать?», показывающий, что в шведском общественном мнении, как оно представлено печатью, наметился явный раскол. Все проанглийские, включая троцкистские, газеты и часть пронемецких столичных газет поддерживали военное вмешательство, другие осуждали эти призывы, ссылаясь па то, что шведы поддерживают политику Ганссона и не хотят участвовать в войне против Советского Союза. Даже Хёглунд вынужден был написать в «Социал-демократен», что «наш народ совершенно единодушен в сохранении политики нейтралитета, проводимой правительством».

На другой день Стокгольм был полон слухов о новой попытке «активистов» свергнуть Ганссона. Сандлер, собрав своих сторонников в руководстве социал-демократической партии на секретное совещание, предложил выдвинуть в премьер-министры председателя Объединения профсоюзов Линдберга, ярого «активиста» и интервента. Точно подтверждая эти слухи, газета «Эребру курирен» опубликовала статью своего редактора, руководителя парламентской фракции социал-демократов и близкого Ганссону человека Окерберга, в которой писалось, что фракция «осуждала и осуждает авантюры, опасные для Швеции, и отвергает их».

Сразу же после этого появились слухи о готовящемся выступлении военных, требовавших вмешательства Швеции в войну. Военные будто бы намеревались свергнуть нынешнее правительство и низложить короля, поддерживавшего Ганссона. Королем готовились провозгласить кронпринца, который должен был поручить военным образовать чисто военное правительство. Напряжение возрастало не только с каждым днем, но и с каждым часом, достигнув в самом конце февраля наивысшей точки, когда весь Стокгольм был взбудоражен слухами, что некий, неназванный офицер стрелял в премьер-министра, но промахнулся.

В один из тех дней меня остановил на Большой площади директор Лингрен.

– Знаете, – полушепотом обратился он ко мне, – английский и французский посланники посетили вчера Гюнтера. Приходили к нему раздельно, а требование предъявили одно.

– Какое требование?

Лингрен еще более понизил голос:

– Пропустить объединенные англо-французские войска через шведскую территорию в Финляндию.

– И что же сказал им Гюнтер?

– Отказал. Решительно отказал! По крайней мере, так мне сказали…

Я поблагодарил Лингрена за сообщение, хотя и засомневался в его достоверности. Но через несколько дней газеты, опекаемые Теннантом, подтвердили сообщение. Профессор Сегерстед опубликовал в «Гётеборге хандельс тиднинген» статью, в которой, коротко изложив требование Англии и Франции, обрушился на правительство за его отказ пропустить англо-французские войска. Сегерстед утверждал, что Швеция обманывает себя, рассчитывая избежать участия в большой войне, и призывал «мужественных людей» действовать пока не поздно, намекая на то, что «слабое правительство» должно быть заменено «дальновидным, смелым, решительным».

Это был явный призыв к свержению правительства. Оно ответило на него через газету «Эребру курнрен» статьей редактора Окерберга, который указывал, что западные державы, бездействующие на германском фронте уже больше шести месяцев, решили «превратить Финляндию в филиал большой войны или, правильнее сказать, в главный фронт этой войны», а это грозит тем, что вся Скандинавия превратится в «главное поле сражений между враждующими лагерями».

4

Мир, наступивший в полдень 13 марта 1940 года между Финляндией и Советским Союзом, горько оплакивался, злобно осуждался и рисовался самыми черными красками не только в Швеции, но и в Англии, Франции, США, Италии и других странах, и чем дальше лежала от фронтов военных действий страна, тем громче вопли, ожесточеннее поношение. Жалели не о разгроме Красной Армией линии Маннергейма, а о крахе расчетов и планов переместить главный фронт европейской войны в Скандинавию, а особенно о провале надежд капиталистической верхушки Запада превратить войну между «демократиями» и фашизмом в войну всех капиталистических государств против единственной социалистической страны. Шведские буржуазные газеты, бушевавшие от возмущения поведением финнов, согласившихся на условия мира, и своего правительства, оказавшего содействие мирным переговорам, широко воспроизводили на своих страницах негодующие отклики иностранной печати, и нам пришлось читать их, переводить и передавать в Москву, завершая то, что было в течение последних месяцев непременной частью нашей работы.

Мы постоянно следили за отношением других стран к событиям в Финляндии, хотя, безусловно, только в топ мере, в какой это отражалось в доступной нам печати, Пока шли первые советско-финские переговоры в Москве, вся капиталистическая печать всячески подталкивала правительство Рюти – Таннера – Эркко на сопротивление, уговаривая не соглашаться на добрососедское решение пограничного вопроса. Почти все газеты обошла знаменитая фраза, написанная лондонским «Таймс» еще в 1919 году: «Финляндия – ключ к Петрограду, Петроград – ключ к Москве». Военные обозреватели и политические комментаторы изо дня в день выпячивали тот факт, что финская граница проходит в 30 километрах от Ленинграда, а это позволяет финскому командованию держать под дулами своей дальнобойной артиллерии второй по величине город Советского Союза. Обозреватели и комментаторы единодушно советовали Маннергейму не выпускать этот козырь из своих рук и активнее пользоваться им. Особое старание в разжигании антисоветской вражды показала в течение всех осенних и зимних месяцев фашистская итальянская пропаганда. Римские газеты исходили пеной антисоветского бешенства изо дня в день, из недели в неделю.

Когда переговоры сорвались и начались военные действия, англо-французская печать почти не скрывала ликования. Лондон и Париж развили лихорадочную деятельность, чтобы изолировать Советский Союз и восстановить против него общественное мнение.

«Антисоветский поход», вдохновленный английскими «умиротворителями» и объявленный Лигой наций, вызвал особый раж в правящих кругах Франции, вооруженные силы которой после объявления войны Германии еще не сделали ни одного выстрела через франко-германскую границу.

В середине декабря газета «Дагенс нюхетер» опубликовала пространное сообщение своего парижского корреспондента под крупным заголовком «Советский Союз – главная опасность». Рассказав об антисоветской истерии в Париже, корреспондент писал: «Вопрос о том, кто для союзников является врагом номер один – Германия или Советский Союз, оживленно обсуждается в правительственных кругах, парламенте и печати Франции. Одну из точек зрения, которую, видимо, разделяет правительство, сформулировал министр внутренних дел Альбер Сарро в своем последнем выступлении в парламенте. «Единственная опасность, которой нам надо на самом деле бояться, – сказал он, – это большевизм. Германская опасность по сравнению с ней – ничто. Мы могли бы договориться с Германией».

Наиболее оголтелые реакционеры возмечтали воспользоваться создавшейся обстановкой, чтобы – не больше, не меньше – повернуть ход истории вспять. Французская «Фигаро» требовала немедленно вмешаться на стороне Маннергейма всеми силами, какие могли собрать «западные демократии». «Если бы финны, поддержанные нами и англичанами, – писала эта газета, – смогли вновь занять Петсамо и держать Мурманск под огнем своих орудий и бомб, если бы финны получили все необходимое для наступления и занятия Ленинграда, то это могло бы закончиться возвращением к тем временам, когда он назывался Санкт-Петербургом. Могут сказать, что легче вообразить такие операции и подобное развитие событий, чем добиться их осуществления. Но можно также сказать, что легче зависеть от событий, чем руководить ими. Самое главное сейчас – воспользоваться представившимся случаем, так как такие возможности быстро проходят».

Другая такая же реакционная «Матэн», сославшись на маршала Жоффа, призывавшего «действовать и идти вперед, ибо неизвестно, где нас ожидает успех», предсказывала, что этот неведомый успех ожидает союзников на севере. «Надо выступить против коммунизма, – провозглашала газета, – и покончить с ним!»

Близкая к французскому правительству газета «Тан» обнародовала в те дни «особый план», предусматривающий одновременное выступление союзников на севере и на юге Европы. Действия на севере должны втянуть все скандинавские страны в войну, а операции на юге непременно втянут в эту войну «все черноморские державы». Благодаря этому, полагала «Тан», «положение в Европе изменится, и конфликт примет настоящий вид».

Шведские газеты, обратив внимание на «особый план», с которым носились в Париже, перепечатали из выходящей в Брюсселе газеты «Либр бельжик» статью Поля Строя, которая так и называлась: «К расширению театра военных действий». Излагая замыслы «официальных кругов» Франции, он писал: «Они пришли к убеждению, что воевать на Западе, где имеются стальные линии обороны, невозможно. Следовательно, надо искать другие районы, где может решиться вопрос о победе. Появившийся в «Тан» план военной помощи Финляндии говорит о предстоящем большом выступлении союзников против СССР. Как это ни парадоксально, но в том, чтобы Финляндия была втянута в войну, заинтересованы обе враждующие стороны: Германия потому, что это обеспечивает ей военный союз с СССР, союзники потому, что в этом случае будет решен вопрос о позиции северных стран. Со стратегической точки зрения, союзники получают восточный фронт, чего так страстно желают французы. С дипломатической точки зрения, в войну вовлекаются нейтральные страны. Крестовый поход против Советов обеспечит им, как надеются союзники, поддержку большинства нейтральных стран. В этом случае наша (бельгийская) безопасность будет больше обеспеченной, ибо вопрос о победе будет решаться на Востоке. Пламя войны удалится от наших границ».

20 декабря «Дагенс нюхетер», ссылаясь на официальное англо-французское коммюнике, опубликовала сообщение из Парижа, что там днем раньше состоялось заседание верховного военного совета союзников. Францию представляли Даладье, ла Шамбр, де Риб, генерал Гамелен, адмирал Дарлан, Англию – Чемберлен, Галифакс, Четфилд, генерал Айронсайд. Отметив, что заседание было секретным, корреспондент газеты нашел нужным добавить, что внимание его участников было, как подчеркивается полуофициально, больше всего уделено положению на севере Европы, где намечены совместные англо-французские действия.

Через несколько дней на приеме, устроенном немцами по случаю показа антифранцузского фильма «Бель ами», ко мне подошел Вагенер, корреспондент «Фелькишер беобахгер», е которым я уже не раз встречался, и без всяких предисловий рассказал, что Берлин располагает полным протоколом заседания верховного совета союзников. Союзники договорились послать в Финляндию экспедиционный корпус в 75-100 тысяч человек, который должен высадиться в Нарвике, двинуться по железной дороге на юг и пройти по шведской территории. Предполагается, что Швеция и Норвегия, выполняя «рекомендации» совета Лиги наций, окажут Англии и Франции содействие.

Вскоре эти планы западных союзников стали известны печати. Газета «Манчестер гардиан» изложила их в статье, которую перепечатала полученная нами газета датских национал-социалистов «Нордшлезише цайтунг». Касаясь намерения Лондона и Парижа вмешаться в финско-советский конфликт, «Манчестер гардиан» указывала: «Однако в осуществлении этих планов Англия встречается с трудностями практического порядка. После занятия советскими войсками Петсамо Англия лишилась прямой связи с Финляндией. Транзит через Скандинавию – единственный путь, по которому можно послать вооруженные силы, нелегок. Английская дипломатия срочно принялась за дело, чтобы заставить северные страны прийти к быстрым решениям. Им дано обещание, что Великобритания гарантирует обе страны от возможного русского или германского нападения. Но в Стокгольме и Осло опасаются, что принятие английских гарантий послужит для Москвы и Берлина основанием обвинить Норвегию и Швецию в том, что они включились в фронт Антанты».

Шведское телеграфное агентство передало из Нью-Йорка выдержки из статьи военного обозревателя «Нью-Йорк таймс» Болдуина, посвященной намерениям союзников на Севере Европы. «Финский конфликт, – утверждал он, – не только политически, но и стратегически связан с войной на Западе. Скандинавия является левым флангом западного фронта, и этот фланг может оказаться решающим». Еще яснее выразился лондонский корреспондент этой газеты Авгур (под этим псевдонимом скрывался русский белоэмигрант В. Поляков). «Втягивание Советского Союза в большую войну поможет Англии выполнить ее главную задачу. Даже больше: втянуть в эту войну Россию – значит втянуть в нее весь Север, что заставит Швецию прекратить поставки железной руды Германии. Именно поэтому Англия готова дать Швеции свои гарантии».

Шведские «активисты» и близкие им газеты немедленно подхватывали и широко распространяли подобные сообщения и слухи, выдавая их за подлинные намерения и планы союзников. То, что западные союзники желали вести войну чужими руками и на чужой земле, – в этом, наверно, никто не сомневался. Париж и Лондон создавали огромную франко-английскую армию под командованием генерала Вейгана в Сирии, намереваясь – и объявив об этом открыто – двинуть ее через Турцию на захват советского Кавказа. Они планировали – и шумно кричали об этом – послать крупную объединенную эскадру в Черное море, чтобы заставить черноморские страны ввязаться в войну. Они начали создавать – тоже с большой пропагандистской шумихой – франко-английский экспедиционный корпус для высадки на Севере Европы. Явное нежелание вести войну на западном фронте, где с начала сентября прошлого года в полном бездействии стояли друг против друга армии враждующих государств, показывало, что Лондон, Париж и Берлин ищут какого-то иного решения.

Знакомые шведы рассказали, что представители объединенного англо-французского командования проследовала через Стокгольм в Хельсинки, а оттуда в ставку Маннергейма в южной Финляндии. Они пробыли там почти месяц, обсуждая «планы помощи» союзников. На обратном пути они опять остановились в Стокгольме. Нам стало известно, что посланцы англо-французского командования встретились со шведскими «активистами» и рассказали им о намерении союзников оказать помощь Маннергейму в самом скором будущем, подчеркнув, что пути и масштабы помощи одобрены самим старым фельдмаршалом. Посланцы генералов Гамелена и Горта не входили в «детали», а они-то, как выяснилось полгода спустя, когда Берлин опубликовал захваченные французские документы, представляли для шведов особое, можно сказать, жизненно-важное значение. Западные союзники намеревались – и Маннергейм одобрил это – высадить свои вооруженные силы на севере Скандинавии с одновременным захватом не только Петсамо, но и северных портов Норвегии, продвинуть франко-англнйекые войска не только на юг Финляндии, но и на шведскую территорию с целью скорейшего захвата всего района Елливара, где добывалась железная руда. Под ширмой помощи планировалось нарушение нейтралитета Норвегии и Швеции, захват и оккупация их портов, железных дорог и наиболее важных в военном и экономическом отношении районов.

Эти разработанные совместно с Маннергеймом планы обсуждались высшим военным советом союзников в начале февраля. Обсуждение велось секретно, но суть замысла стала известна многочисленным агентам Берлина во Франции, и вскоре близкая к немцам шведская печать воспроизвела эти замыслы на своих страницах: Франция готовилась поставить северные страны перед выбором – либо они пропустят войска союзников добровольно, позволят им занять нужные порты, города, районы, либо союзники вторгнутся силой и займут все, что им нужно, тоже силой.

(Согласно рассекреченным в 1970 году протоколам британского военного кабинета, еще 10 января 1940 года Черчилль, тогда морской министр, предложил вторгнуться в скандинавские страны с целью захвата шведской железной руды: «Мы не должны обманызать себя, что можем остановить поставку руды (Германии) простыми угрозами. Мы очень выиграли бы, если бы скандинавские страны были вовлечены в конфликт с Германией и война распространилась на Скандинавию». Его поддержал министр по координация обороны Четфилд: «Мы должны дать им (скандинавским странам) ясно понять, что пошлем свои войска, нравится им это или нет». Военный кабинет согласился с их доводами).

Во второй половине февраля первые полосы почти всех газет облетела новость: английский флот появился в Баренцевом море, угрожая закрыть доступ не только в Петсамо, но и Мурманск. Проанглийские газеты одобрили эту «сторожевую службу» английского флота, а пронемецкие подняли крик об опасности скорого вторжения союзников и требовали от правительства решительных мер для защиты нейтралитета Швеции.

В самом начале марта мы узнали, что председатель совета министров Франции Даладье, действуя через голову шведского правительства, обратился к королю Швеции и, сообщив ему, что 100-тысячный франко-английский корпус готов к посадке на транспортные суда и к отплытию в районы высадки, просил дать соответствующим шведским властям указание пропустить эти войска через шведскую территорию. По совету правительства, король, отвечая Даладье, выразил «настойчивое пожелание», чтобы франко-английские войска на суда не садились и к чужим берегам не отправлялись, поскольку это может привести к трагическим последствиям. Король добавил, что стороны, участвующие в конфликте, установили между собой контакт с целью достижения мира.

В тот же день английский посланник Маллет посетил министра иностранных дел Гюнтера и сказал, что английское правительство хотело бы добровольного согласия Швеции на пропуск экспедиционного корпуса. В случае согласия на это, Англия готова дать Швеции гарантии и даже приняла меры, чтобы немедленно выполнить их. Сразу же после английского посланника к министру пришел французский посланник де Флюри, повторивший как требование, так и заверения своего английского коллеги. Гюнтер доложил об этом Ганссону, а через день вызвал посланников раздельно и объявил им, что шведское правительство не давало и не дает согласия на пропуск англо-французских войск через территорию Швеции и окажет сопротивление их насильственному вторжению.

Всю первую неделю марта шведские газеты были заняты расписыванием слухов о частых и загадочных встречах Гюнтера с советским полпредом – его всегда и везде называли посланником – и финским посланником, а также английским и французским посланниками. В один день первые страницы всех газет заполнялись слухами о финско-советских мирных переговорах, на другой день они вытеснялись слухами об экспедиционном англо-французском корпусе, готовом двинуться в окружении огромной армады к берегам Скандинавии. Сегодня намекали на возможность скорого заключения мира, завтра – на вероятность немедленной высадки войск союзников и расширения войны.

6 марта финское правительство попросило Стокгольм передать в Москву, что финская делегация готова вылететь в советскую столицу для переговоров о мире. Гюнтер известил об этом посланников Англии и Франции, добавив, что шведское правительство содействует скорейшему окончанию военных действий. Приняв сообщение к сведению, Маллет и де Флюри вновь повторили свое требование пропустить англо-французские войска и опять получили отказ. Тем не менее через три дня английский посланник снова заявился к Гюнтеру и сказал, что финское правительство якобы только что обратилось к Англии с настоятельной просьбой немедленно требовать от Швеции пропуска союзных войск.

Эго требование и особенно ссылка на просьбу финского правительства показались министру, как он сам признался несколько позже, докладывая риксдагу, подозрительными. Шведский посланник в Москве Ассарсон только что доложил об успешном ходе финско-советских переговоров, которые вели с советскими руководителями Рюти, Паасикнви и генерал Вальден. Опасаясь, что Таннер, оставшийся в Хельсинки во главе правительства, проявил самоуправство, не поставив шведов в известность, Гюнтер тут же связался с Хельсинки и узнал, что ни Таннер, ни кто-либо другой с такой просьбой к союзникам в последние дни не обращался. Более того, министру намекнули, что подписание мирного договора ожидается в ближайшие часы. Вызвав к себе еще раз обоих посланников, Гюнтер посоветовал им подождать до утра. А вечером было объявлено, что договор подписан.

Погашение очага войны на Севере Европы было серьезным ударом для Лондона, Парижа, Нью-Йорка, а также для Берлина и Рима. Хотя послушная герру Гроссману шведская печать бурно негодовала, сам Берлин хранил молчание. Берлинские газеты не опубликовали посланное Гитлеру обращение немцев, живущих в Финляндии, и финнов, награжденных немецкими орденами, прислать Маннергейму помощь во имя «спасения германской культуры на Севере», хотя шведские газеты напечатали его на первых страницах. Верхушка Италии, склонная к вспышкопускательским заявлениям и демагогическим выступлениям, высокопарно осудила заключение мира, а фашистская печать разразилась такой руганью, что кое в чем превзошла даже французскую буржуазную прессу. В Париже оплакивали конец войны в Финляндии, как национальное бедствие. В Лондоне старались опорочить мир с холодным возмущением и презрением.

Причины возмущения и негодования союзников были понятны если не всем, то многим. На второй день после установления мира газета «Нью-Йорк таймс», касаясь действительных намерений Лондона и Парижа, указывала: «По-видимому, англо-французский корпус высадился бы в Нарвике с согласия или без согласия скандинавских правительств. Эти войска оказались бы в непосредственной близости ог шведских железорудных месторождений. Предлог для такой интервенции теперь уже находится позади. Однако остаётся фактом, что в течение двух месяцев Англия и Франция обсуждали вопрос о создании северного фронта. Швеция и Норвегия отказались дать разрешение на пропуск этих войск, поскольку это неминуемо превратило бы их территорию в театр военных действий большой войны».

Неделю спустя шведские газеты опубликовали пространные сообщения из Лондона о выступлении 19 марта в английском парламенте премьер-министра Чемберлена, который подтвердил, что одобренный Маннергеймом план посылки войск был действительно рассмотрен и утвержден верховным военным советом союзников 2 февраля и что армия в составе 100 тысяч человек была готова к отправке в начале марта – за два месяца до срока, указанного Маннергеймом. (Маннергейм заверил союзников, что удержит Карельский перешеек до весенней распутицы, а в мае начнет наступление на Ленинград «и дальше»). Согласно плану, финское правительство должно было обнародовать около 5 марта открытое обращение к союзникам с призывом о присылке военной помощи. После этого союзники сами обратились бы к Швеции и Норвегии с требованием пропустить войска. И хотя финское правительство не обратилось к союзникам с просьбой, Лондон и Париж начали переговоры с Швецией и Норвегией о пропуске войск. Несмотря на то что правительства обеих стран отказались согласиться на это, приготовления к высадке продолжались полным ходом.

Всю вину за срыв этого военного мероприятия Чемберлен возлагал на финнов, которые предпочли начать переговоры с Москвой, вместо того чтобы публично обратиться к союзникам с призывом о помощи, и на правительства Швеции и Норвегии, отказавшиеся пропустить войска союзников. Он уверял депутатов парламента, что «правительства Его величества» руководствовалось только «гуманными соображениями», не преследуя никаких иных целей. (В эти уверения мало кто верил даже тогда, а опубликованные в 1971 году английские секретные документы подтвердили, что Чемберлен лгал. 12 марта, когда в Москве уже готовились сесть за стол, чтобы подписать мирный договор, военный кабинет Великобритании обсуждал план вторжения в Скандинавию, который ставил главной целью вовлечение Норвегии и Швеции в войну на стороне союзников и захват шведской железной руды. В течение первых месяцев 1940 года почти все заседания военного кабинета были посвящены рассмотрению положения на Севере Европы, где предполагалось развернуть широкие военные действия с одновременным нападением на Кавказ). Выступление Чемберлена и поведение правительства были одобрены дружными аплодисментами депутатов парламента – консерваторов.

Усердный, хотя и бездарный союзник Чемберлена Даладье не сумел преподнести провал авантюры в Скандинавии как «победу», и крикливый проповедник «северной войны» оказался ее жертвой. 21 марта шведские газеты широко и не без злорадства сообщили, что Даладье смещен с поста главы французского правительства и заменен Полем Рейно.

Эхо закончившейся финско-советской войны еще катилось по скандинавским странам, когда шведские газеты, а также общественные деятели и министры занялись изучением новой обстановки, возникшей на Севере Европы. Авторы газетных статей и ораторы сразу же разделились на два лагеря: в то время, как одни заговорили о необходимости создания «северного оборонительного союза», опирающегося на поддержку «западных демократий», другие стали проповедовать необходимость сближения с Германией и требовать «переориентации» шведской политики на Берлин.

Глава шестая

1

Уже на второй день после наступления мира, составляя обзор шведской печати, мы, отметив ее прежний резко антисоветский гон, указали на первые признаки этого размежевания. Все проанглийские газеты во главе с «Дагене нюхетер», «Социал-демократен» и «Гётеборге хандельс тиднинген» начали писать о «северном оборонительном союзе». Тон задал военный обозреватель «Дагенс нюхетер» полковник Братт, опубликовавший большую статью, в которой доказывал, что «русской опасности» можно противопоставить силу всех скандинавских стран.

Через день количество статей, пропагандирующих этот союз, увеличилось. Их авторы нашли нужным поведать читателям, что «идейным отцом» союза является лидер шведских «активистов» Сандлер. Прогерманские газеты «Свеиска дагбладет», «Стокгольме тиднинген».

«Афтонбладет» с таким же усердием доказывали, что никакой союз северных стран не спасет их от нападения великих держав и что их безопасность может быть гарантирована только могущественной страной, расположенной по ту сторону Балтийского моря, – Германией.

На четвертый день мира «активисты» устроили многолюдный, шумный и крикливый до истеричности митинг в Аудиториуме, запись которого мы передали в Москву в тот же вечер. Большую сцену заняли самые реакционные военные – генерал Окерман и его сын капитан Окерман, капитан морских сил Линд аф Гагебю, подполковник военно-воздушных сил Шюберг вместе с лидерами правых социал-демократов Сандлером и Хёглундом, а также главарем шведских троцкистов Флюгом. Над сценой водрузили огромный плакат-призыв: «Спасем Север от русской опасности, объединим наши силы!» Пресловутая «русская», – именно русская, а не советская, – «опасность» была главным содержанием всех речей и выкриков. Она же легла в основу призыва, с которым обратились собравшиеся ко всем скандинавам, убеждая их поддержать движение за создание «северного оборонительного союза».

Тремя днями позже такой же митинг состоялся в самом большом зале города Упсала, где я оказался случайно. Перед собравшимися помимо взвинченно-озлобленного Хёглунда – ренегаты всегда более яростны в своей ненависти к тому, что когда-то разделяли, – перед собравшимися выступил профессор Нюберг, которого считали «главным активистом» среди профессоров и преподавателей упсальского университета. Под шумные одобрительные выкрики он несколько раз провозглашал, что «Россия была нашим врагом, а сейчас представляет главную, смертельную опасность для Швеции». Следуя за полковником Браттом, он призывал встретить эту «опасность» объединением всех сил Севера.

Подогретые или даже воспаленные этой речью другие ораторы пошли дальше: резко осудив свое правительство, которое не только не вступило в финско-советскую войну, но и содействовало мирным переговорам, они потребовали смещения и замены министров, а если риксдаг не окажет им поддержку, то его роспуска и даже замены парламентского строя другим. Из разных углов большого зала понеслись выкрики: «Военных к власти!», «Сандлера в премьеры!», «Ганссона – в Сибирь!»

Этому шумному напору газетных писак, крикунов, демагогов, а иногда просто наемников иностранных посольств правительство попыталось противопоставить свои доводы. Премьер-министр Ганссон выступил с большой речью в Стокгольме, военный министр Шельд – в Карлстаде, министр юстиции Вестман – в Мальмё и министр культуры Багге – в Иенчепинге. Все они доказывали, что вступление Швеции в войну было бы катастрофой для страны, территория которой превратилась бы в арену большой войны со всеми страшными последствиями. Министр-либерал Андерсон, выступая в Муре и опровергая распространяемые «активистами» слухи о схватках между министрами, заявил:

– В шведском правительстве все время царило согласие по вопросу о том, что Швеция должна занимать нейтральную позицию в войне между Финляндией и Россией. Подавляющее большинство риксдага было такого же мнения. У нас были серьезные основания подозревать, что желание западных держав помочь Финляндии было продиктовано не столько дружелюбием к этой стране, сколько иными соображениями. Очень большую роль играло стремление втянуть Скандинавию в войну на их стороне.

Впрочем, и министры, подхватив идею Сандлера о «северном оборонительном союзе», усердно доказывали огромные преимущества объединения сил всех скандинавских стран против возможного «русского продвижения дальше». Эти доводы сопровождались антисоветскими выпадами и раздуванием антикоммунистической истерии. Через неделю после окончания войны правительство приняло вдруг решение запретить перевозку по государственным железным дорогам, на государственных машинах, а почте доставку коммунистических газет «Ню даг», «Арбетар тиднинген», «Норшенсфламман», «Сюд свенска курир» и комсомольской «Стормклокан». Запрещение вступало в силу немедленно и должно было сохраняться шесть месяцев.

Антикоммунистам этого показалось мало. В Лулео, на севере Швеции, они решили нанести свой удар. Поздно вечером преступники, закрыв снаружи все двери редакции газеты «Норшенсфламман», подожгли здание сразу со всех сторон. Вместе с типографскими машинами и редакционными столами сгорел редактор газеты, не сумевший вырваться из горящего дома. Начальник полиции Лулео Халльберг, начав расследование, тут же «установил», что пожар возник по вине сгоревшего редактора. Однако коммунисты, располагавшие достоверными доказательствами, объявили, что поджог осуществлен группой военных и полицейских, что план поджога разработан самим начальником полиции и начальником разведывательного отдела штаба северного военного округа капитаном Сванбомом. Министр юстиции отстранил Халльберга от расследования, поручив следствие начальнику полиции провинции Норботен Даниельсону.

Одновременно с антисоветской и антикоммунистической бурей, продолжавшей бушевать в Швеции, появилась волна слухов о возможном скором заключении мира на континенте. «Стокгольме тиднинген», хозяин которой Торстен Крейге;) был тесно связан с немцами, особенно с Гроссманом, опубликовала 23 марта большую статью, в которой желательность «северного оборонительного союза» оправдывалась возникновением «тупика в войне между Германией и западными союзниками». Рядом с этой статьей пронемецкая газета опубликовала пространное сообщение из Рима о переговорах, которые вели с лидерами фашистской Италии заместитель государственного секретаря США Самнер Уэллес и министр иностранных дел Германии Риббентроп. Специальный посланец американского президента, прибывший в Италию на том же пароходе «Рекс», который доставил в Европу и шведского промышленника Веннер-Грена, имел поручение выяснить возможности и условия заключения мира в Европе. После длительных бесед с Муссолини и Чиаио, Уэллес отправился в Берлин, где встретился с Гитлером, Герингом и Риббентропом. Затем он посетил Париж и Лондон, обсуждая тот же вопрос, и вернулся опять в Рим.

Корреспондент утверждал, что американский дипломат уехал в США «полный надежды, что ожидаемое кровавое столкновение может быть предотвращено». По его словам, итальянцы якобы заверили Уэллеса, что Гитлер готов начать переговоры о мире при условии, что Англия и Франция не будут мешать ему на востоке Европы. Американскому посланцу было сказано, что Риббентроп сообщил им о твердом намерении Гитлера «заняться освоением Украины», и, пока это «освоение» будет продолжаться, он будто бы «оставит западные страны в покое».

Другие шведские газеты уделили необычному вояжу Уэллеса также большое внимание и даже связали встречу Гитлера с Муссолини, состоявшуюся 18 марта на Бреннерском перевале, с возможными переговорами о мире. Снова появились намеки, что шведские дельцы пытаются играть роль посредников, подобно той, какую сыграл перед войной промышленник Далерус. Лондонский корреспондент «Дагенс нюхетер», рассказывая о пребывании Уэллеса в английской столице, отметил, что усердные старания американца ветречены в Англии по-разному. Судя по намекам английской прессы, Уэллсе нашел внимательных слушателей в лице премьер-министра (Чемберлена) и министра иностранных дел (Галифакса), готовых вернуться к «политике умиротворения». В кругах лейбористов намерения Уэллеса вызвали подозрения и недоверие, а его план разоружения в условиях войны отвергнут не только военными, но и общественными деятелями, как рискованный и нереальный.

В самом конце марта шведские газеты опубликовали сообщение о том, что в Лондоне состоялось очередное – шестое заседание верховного совета союзников, в котором со стороны Франции принял участие новый глава правительства Рейно. Опубликовав коммюнике с обычными и пустыми словами о координации усилий, лондонские корреспонденты шведских газет единодушно отметили странный факт: английская печать, «забыв» об армиях, стоявших друг против друга на франко-германской границе, заговорила шумно и откровенно о скором открытии «второго фронта»… на Кавказе. Излагая мнения и взгляды английских обозревателей, гадавших, как лучше нанести удар по Советскому Союзу, шведские газеты воспроизвели различные варианты нападения на СССР, прежде всего на его нефтепромыслы в районе Баку.

(Нам это казалось тогда чистейшей фантастикой, рожденной в воспаленном мозгу антисоветских писак. Но они, как стало ясно после рассекречивания протоколов английского военного кабинета, опирались на совершенно достоверные сведения. 29 марта 1940 года Чемберлен, докладывая коллегам по военному кабинету о результатах заседаний верховного военного совета союзников, сказал, что «премьер-министр Рейно придерживается взгляда, что разрушение нефтепромыслов в Баку будет надежной, решающей и легкой операцией». По словам Чемберлена, Рейно полностью согласился с соображениями, выдвинутыми английским военным кабинетом. Эти «соображения» были рассмотрены и одобрены, как следует из тех же рассекреченных протоколов, еще 12 марта. «Наиболее эффективным путем, каким можно нанести удар России, было бы нападение на кавказские нефтепромыслы. Штаб военно-воздушных сил считает, что три эскадрильи бомбардировщиков, действующие от шести недель до трех месяцев, могли бы полностью вывести из строя нефтепромыслы. Жертвы среди гражданского населения неизбежны. Пока на Ближнем Востоке нет подходящих для этой цели эскадрилий, но необходимые самолеты могут быть посланы туда, хотя только за счет ослабления воздушных сил ® самой Англии и сокращения ударной силы на случай германского вторжения в Бельгию и Голландию».)

С тем же злорадством, но более широко воспроизводились писания французских газет, которые с каким-то патологическим неистовством расписывали возможность и даже неизбежность войны между Советским Союзом и Турцией. Несмотря на неоднократные заявления турецкого премьер-министра Сейдами и министра иностранных дел Сараджоглу, что советско-турецкие отношения были нормальными и остаются нормальными, французские правые газеты почти ежедневно сообщали о концентрации советских войск на турецкой и иранской границах. Мало того, они сообщили, что Гитлер послал на помощь этим войскам две свои дивизии – приводились их номера и названия, а также сообщалось об их «продвижении» через южные советские города – Ростов, Армавир, Владикавказ. Совершенно несуразными красками расписывалась мощь объединенной франко-английской армии на Ближнем Востоке под командованием генералов Вейгана и Уэйвелла. Силы, которые собирались там, по уверениям легких на перо обозревателей, достигали миллиона человек: 400 тысяч французов, 80 тысяч англичан и «возможно» 500 тысяч турок.

Выдавая желаемое за действительное, воинственные верхушки Англии и Франции настолько увлеклись своими фантастическими надеждами и расчетами, что совсем не заметили опасность у себя под носом. 6 апреля шведские газеты опубликовали сообщение Гавас о том, что германские войска, размещенные еще с октября прошлого года вдоль побережья Северного и Балтийского морей от Вильгельмсгафена до Кёнигсберга, беспрерывно проводят учения по посадке на суда и высадке на берег. Замечено, что в последние дни не только увеличилось количество соединений, но и участились учения по посадке и высадке. Агентство ссылалось «на проницательные официальные круги», которые полагали, что «дело идет лишь о новом немецком блефе. Он предназначен для того, чтобы усилить германское дипломатическое давление либо на скандинавские страны, либо на Голландию».

Через два дня германские войска высадились в Дании и Норвегии.

2

9 апреля Кнут Бекстрем, живший на окраине Стокгольма, разбудил меня телефонным звонком на рассвете. Потеряв свою обычную флегматичность, он взволнованно рассказал, что, бреясь и включив, как всегда, радиоприемник, услышал испугавшую его новость: прошлой ночью германские войска высадились в Дании и Норвегии. Шведское радио сослалось на радио Осло и Копенгагена. Владевший датским и норвежским языками, Бекстрем тут же переключил приемник на Копенгаген, но радио датской столицы молчало. (Немецкие войска, как оказалось, уже заняли радиостанцию, и она еще ночью прекратила вещание, известив слушателей, что занята германскими солдатами). Тогда Бекстрем настроил свой приемник на Осло. Норвежское радио действовало. Отрывочные и путаные сообщения о высадке германских войск в норвежских портах перемежались с призывами к жителям столицы во время налетов бомбардировщиков прятаться в убежищах, а после налетов покидать Осло.

Я тут же бросился к радиоприемнику. Через каждые десять минут стокгольмское радио, ловившее передачи датских и норвежских радиостанций, сообщало о ходе германского вторжения. Военные корабли Германии, вошедшие в Большой бельт, высадили войска в прибрежных датских городах Корсере и Нюборге. Три германских крейсера вошли в гавань Копенгагена. Сухопутные силы вермахта перешли в Шлезвиге датскую границу и двинулись на север, занимая Ютландию. В Орхусе и Фридриксхавне войска высажены с военных кораблей. В Норвегии германскими войсками, высадившимися с военных кораблей или транспортов, заняты города Тронхейм, Берген, Нарвик. Между фортами, охраняющими подход по Осло-фиорду к столице, и германскими военными кораблями развернулось артиллерийское сражение. Один из кораблей нападающих потоплен. Вскоре стало известно, что взорвался и пошел ко дну недавно построенный тяжелый крейсер «Блюхер». Его командир контр-адмирал Кумметц, бросив корабль и его команду (1600 человек), вплавь добрался до берега, где и был пленен норвежцами.

В 8 часов утра радио Осло передало и повторило дважды пространное сообщение, которое мы записали и тут же отправили в Москву. Германские вооруженные силы ровно в три часа по среднеевропейскому времени атаковали расположенные далеко друг от друга портовые города Ставангер, Берген, Тронхейм, Нарвик, а также крепость Хортен, прикрывающую Осло со стороны фиорда. В четыре часа утра германский посол Бренер разбудил министра иностранных дел Кута, потребовав принять его для вручения важного документа. Прибыв к министру час спустя, посол передал устнее, а затем и письменное требование германского правительства не оказывать сопротивления высаживающимся германским войскам и подчиниться распоряжениям германской военной администрации. Министр, выслушав германский ультиматум, заявил, что ответ может дать только норвежское правительство.

Правительство собралось немедленно, обсудило германские требования и после консультации с королем отвергло их. Министрам уже было известно, что войска вторжения захватили порты и подавили сопротивление в пяти основных норвежских городах. Правительство решило также немедленно покинуть вместе с королем Осло и избрать резиденцией правительства и короля город Хамар, расположенный в глубине страны.

Военным кораблям Гитлера, на борту которых находилась пехотная дивизия, не удалось захватить с моря столицу. Осло был без боя и сопротивления занят уже днем пятью ротами парашютистов, высаженных на столичном аэродроме Форнебю. Покинув самолеты, десантники построились в колонну и двинулись в Осло с оркестром впереди. Батареи крепости Кристиансанда отогнали германские корабли от берега, и тогда на крепость были брошены бомбардировщики, заставившие батареи замолчать. Лишь после этого корабли подошли к пристани.

Несколько позже стали поступать бюллетени Шведского телеграфного агенства ТТ с полученными им по радио сообщениями иностранных телеграфных агентств. Первым пришло краткое и, безусловно, заранее заготовленное сообщение ДНБ: Для того чтобы оказать сопротивление происходящему в настоящее время нападению на нейтральные Данию и Норвегию (намек на минирование их вод английскими кораблями), германское верховное командование взяло под свою военную защиту оба эти государства. В соответствии с этим сегодня утром вступили и высадились на территории обеих стран крупные германские силы всех родов оружия. В целях обеспечения этих операций поставлены минные заграждения на большом пространстве.

Вслед за этим Рейтер передал: Английское министерство иностранных дел только что сделало заявление, что английское и французское правительства решили оказать Норвегии, подвергнувшейся нападению германских вооруженных сил, всестороннюю помощь. Англия и Франция готовы вести войну в полном сотрудничестве с Норвегией. Необходимые военные мероприятия на суше и море будут предприниматься совместно. Англия и Франция окажут помощь Норвегии как самолетами, так и военными кораблями и войсками.

В своей телеграмме из Вашингтона Ассошиэйтед Пресс изложил официальное заявление, в котором говорилось: Американский посланник в Осло Гарриман (женщина) телеграфировала ночью, что министр иностранных дел Норвегии информировал ее о начале германского вторжения и что Норвегия находится в состоянии войны с Германией. Английский посланник в Осло обратился к американскому посланнику с просьбой представлять интересы Англии, поскольку английская миссия эвакуируется из норвежской столицы. Посланнику дано указание удовлетворить английскую просьбу.

За этим следовала телеграмма ДНБ со вторым сообщением верховного командования германских вооруженных сил: Германские моторизованные части, перешедшие германо-датскую границу в районе Фленсбурга и Тондерна, продвигаются на север, пройдя Апенраде и Эсбьер. Германские войска, высадившиеся на рассвете в Копенгагене, заняли крепость и радиостанцию. С восьми часов утра весь город в немецких руках. (Позже стало известно, что датские вооруженные силы не сделали далее попытки оказать сопротивление. Лишь охрана королевского дворца Амалиенборг отказалась пропустить в неположенные часы непрошеных гостей, к тому же вооруженных и в иностранной военной форме. «Гости» решили разоружить охрану. Один из датчан выстрелил и убил немецкого солдата, немецкий офицер выстрелил в датчанина и ранил его).

Почти тут же пришло сообщение другого германского агентства Трансоцеан, якобы из Копенгагена: Датский король и правительство обратились к населению с призывом сохранять спокойствие и порядок. Король и правительство сообщили населению, что против своей воли приняли германские требования и дали соответствующие указания датским войскам и сейчас германские войска действуют согласованно с датскими войсками, которые не оказывают им сопротивления.

Несколько позже Шведское телеграфное агентство ТТ передало перехваченное им выступление по датскому радио премьер-министра Стаунинга.

– Прошлой ночью, – заявил он, – мы узнали, что германские войска перешли германо-датскую границу, а также высадились в портовых городах, включая Копенгаген. Германские бомбардировщики появились над нашей столицей и летали над ней, пока правительство обсуждало германское требование об отказе от сопротивления. Правительство вынуждено было принять германское требование о несопротивлении продвижению германских войск в Данию.

Корреспондент ТТ в шведском городе Хельсингборге, расположенном напротив Копенгагена, передал рассказы встреченных им первых датских беженцев: Они в один голос утверждали, что при занятии германскими войсками датской столицы не было оказано никакого сопротивления. Военные транспорты с германскими солдатами на борту прошли под носом батарей форта, охраняющего вход в копенгагенский порт, пришвартовались на рассвете рядом с Цитаделью, где находится датский генеральный штаб, и королевским дворцом. С рассветом войска стали высаживаться и занимать важнейшие пункты столицы, не встречая сопротивления со стороны армии. От себя корреспондент добавлял, что из Хельсингборга хорошо видны германские военные корабли в копенгагенском порту, а также у пассажирской пристани, расположенной у самой крепости. Датский флаг, развевавшийся над древним замком Хельсиньер («замок Гамлета»), около которого размещены мощные батареи береговой обороны, способные закупорить пролив Зунд, заменен германским флагом с большой черной свастикой в центре. Жители Хельсингборга толпятся на набережной, стараясь рассмотреть через пролив, что же происходит вокруг знаменитого замка.

Его яркое описание настолько увлекло меня, что, передав к вечеру все поступившие от Шведского телеграфного агентства сообщения в Москву, я отправился ночным поездом в Мальмё, ранним утром пересел на местный поезд и скоро оказался на набережной Хельсингборга. День был ветреный, холодный, но солнечный, и Хельсиньер с его мрачно-серым замком, отгороженным от моря огромным каменным валом, – в нем-то и расположены береговые батареи – был действительно виден как на ладони. В бинокли или подзорные трубы, которыми каждый мог воспользоваться за Юёре, можно было рассмотреть не только германские флаги – они были на главной башне замка и на батареях, – но и поставленные у замка грязно-зеленые броневики и машины оккупантов.

Среди многочисленных любопытных, высыпавших на берег, я оказался не единственным журналистом: раньше меня туда приехали корреспондент Юнайтед Пресс Роджерс, с которым мы уже не раз встречались, и корреспондент лондонской «Дейли мейл» Хыонис. Роджерс был, как обычно, жизнерадостен – США оставались нейтральными и даже усердно пытались играть роль посредника между Германией и западными союзниками. Хыонис казался подавленным. Лишь пять дней назад Чемберлен объявил в парламенте, что «Гитлер опоздал на пароход», то есть упустил возможность. Хыонис знал, что Англия готовилась к большим военным операциям в Скандинавии, но Германия опередила ее, захватив одним ударом важнейшие позиции, обеспечившие ей как крепкий правый фланг, так и постоянные поставки через норвежские воды шведской железной руды. (Это было 10 апреля 1940 года – на второй день, когда, как считают историки, началась «настоящая война» между Германией и западными союзниками. Ровно пять лет и один месяц спустя – 10 мая 1945 года, в такой же ветреный, но солнечный день я стоял на валу, опоясывающем замок Хельсиньер, и смотрел через пролив на Хельсингборг, млеющий под лучами полуденного майского солнца. Над замком снова развевался датский флаг, но на батареях плескались на ветру английские флаги, а у стен «замка Гамлета» стояли защитного цвета английские танки, броневики и машины. Начав описывать германо-англо-французскую войну с одного берега Зунда, я закончил это дело уже в роли военного корреспондента в войсках англо-американских союзников на другом берегу Зунда. В его водах мы торжественно утопили наши спасительные, но смертельно надоевшие стальные каски.)

В мое отсутствие Бекстрем передал в Москву пространное сообщение о том, что в Осло, оккупированном германскими войсками, создано новое правительство во главе с Видку ном Квислингом. Выступив по радио, Квислинг объявил, что правительство Ныогорсвольда, покинувшее столицу, считается распущенным и что вместо него создано правительство «национального единения» (так называлась фашистская партия Квислинга). Помимо обязанностей премьера Квислинг взял также портфель министра иностранных дел, министром обороны назначен майор Вослев, социального обеспечения – Гульбранд-Лунде, юстиции – Юнас-Ли, труда – Сканске. Квислинг призвал все части норвежской армии сложить оружие и не оказывать немцам сопротивления.

Был передан также рассказ бежавшего из Нарвика шведа о том, как два германских эсминца, вошедшие в фиорд, без всякого предупреждения торпедировали два стоявших на якорях норвежских военных корабля, которые тут же пошли ко дну вместе со своими командами. После этого с германских гражданских судов, оказавшихся военными транспортами, были высажены две тысячи солдат, и они в течение ночи заняли весь город.

Лондонский корреспондент ТТ сообщил, что, кроме заявления о намерении Англии оказать помощь Норвегии, пока ничего неизвестно. Угрозы военно-морского министра Черчилля, что любой германский военный корабль, который осмелится появиться в норвежских или датских водах, будет немедленно потоплен, остались пустыми словами.

То, что английские и французские руководители не собирались оказать серьезное сопротивление германским вооруженным силам в Скандинавии, подтвердил белградский корреспондент Ассошиэйтед Пресс, телеграмма которого оказалась у нас вечером. По сообщениям из Афин, в Эгейском море концентрировались значительные морские силы Англии, которые, как полагают, предназначены для того, чтобы проложить себе путь через Дарданеллы в Черное море и оказать поддержку сухопутным и воздушным силам, собираемым Англией и Францией на Ближнем Востоке для действий против России. Французский главнокомандующий этими силами генерал Вейган вылетел из Парижа в Бейрут. Подчиненная ему 250-тысячная французская армия, а также соединения английских колониальных войск готовы к немедленному выступлению против советского Кавказа и других южных районов России.

Эго сообщение, как и описание своей поездки на юг Швеции, охваченной тревогой, возбуждением и ажиотажем, я отнес на телеграф далеко за полночь и, вернувшись домой, отправился спать со спокойным сознанием исполненного журналистского долга. Утром, поднявшись, как обычно, рано и просмотрев шведские центральные и провинциальные газеты – они третий день были забиты описаниями событии в Норвегии и Дании, – составил вместе с Бекстремом обзор. Газеты отмечали, что Лондон и Париж не ожидали этого немецкого удара. Проанглийские газеты оценивали события как, используя слова «Дагенс нюхетер», «самую темную главу в истории северных стран». Уделяя исключительно большое внимание позиции Советского Союза, почти все газеты подчеркивали, что Финляндия, оказавшись под защитой СССР, сейчас спокойна за свою судьбу, чего Швеция не испытывает и не может .испытывать. В течение дня мы собирали все известия, сообщения, даже слухи о том, что происходит в Норвегии, – Дания была полностью отрезана от всего мира, кроме Германии, и оккупированная страна, как казалось, погрузилась на четыре года в небытие, – торопливо излагали на бумаге, отстукивали на машинках и относили на телеграф в твердой уверенности, что наши телеграммы ложатся на стол редакторов ТАСС в Москве через два-три часа.

Но ничего подобного не было. Перед вечером 11 апреля меня вызвали в полпредство, и озадаченная А.М. Коллонтаи положила передо мной гневный запрос Я.С. Хавинсона с добавлением сурового нагоняя: «Почему стокгольмское отделение прекратило работу в самый горячий период? С момента немецкого вторжения в Скандинавию мы не получаем от вас ничего. Ваше неумение оценить важность освещения этих событий из Стокгольма равнозначно политической слепоте. Немедленно дайте объяснение и сосредоточьте все внимание на подробном освещении событий в Скандинавии».

Я был озадачен еще больше, чем полпред, и даже расстроился: мы приложили столько стараний, чтобы информировать Москву вовремя и широко! Я тут же составил объяснение. Объяснение пришло в Москву также с опозданием. Но одновременно в ТАСС была доставлена огромная кипа телеграмм, начиная с утра 9 апреля до вечера 12 апреля. Как выяснилось, германское командование, готовя вторжение в скандинавские страны, предусматривало разорвать и прекратить всякие связи этих стран с внешним миром. Германские саперы в первый же час оккупации Копенгагена отключили кабель, связывающий Данию с Англией, Европой и Америкой, а через Данию шли все коммуникации Скандинавии. Телефонная связь через Берлин, которой мы иногда пользовались, была также прервана, а все телеграммы, включая посольские депеши, шедшие через Германию, задерживались в Берлине до особого распоряжения военного командования, 13 апреля, составляя обзор шведской печати, мы подробно изложили рассказ неназванного норвежского офицера, сообщившего, что генеральный штаб Норвегии за неделю знал о готовящемся германском вторжении и вовремя информировал англичан. Норвежские сторожевые суда наблюдали за продвижением большого числа германских судов вдоль берега Норвегии, который, как известно, вытянулся более чем на две тысячи километров. С судна, налетевшего на мину и пошедшего ко дну, были выловлены солдаты, рассказавшие норвежским офицерам о планах германского вторжения. Офицер не мог объяснить, почему норвежская армия не была поднята по тревоге, не мог он и сказать, почему никто не пытался помешать германским парашютистам и десантникам высадиться в столичном порту и без единого выстрела занять Осло.

Этот офицер утверждал также, что правительство Квислинга было сформировано за четыре дня до германского вторжения. Глава нового норвежского правительства, бывший офицер генштаба, был военным атташе в Петрограде в 1918-1919 годах, а в 1927-1929 годах представлял в Москве английские интересы, когда отношения между Англией и СССР были прерваны Лондоном. Более десяти лет Квислинг был платным английским агентом и выполнял поручения своих английских хозяев не только в Москве, но и в Женеве. После прихода нацистов к власти в Германии сменил хозяев, на германские деньги основал партию «Национальное единение», провозгласив «нордическое родство» с немцами и объявив себя союзником гитлеровской Германии.

В обзоре печати 14 апреля мы особо подчеркнули удивление и недовольство шведских газет поведением англо-французских союзников. Не скрывая раздражения, «Сзенска дагбладет» указывала, что Англия и Франция, поднявшие такой шум о помощи Финляндии и яростно поносившие скандинавские страны за нежелание оказать им содействие з этом деле, ничего не сделали, чтобы протянуть руку помощи Норвегии. Газеты воспроизвели на видных местах критическое замечание лондонского корреспондента «Нью-Йорк таймс» по адресу английского военно-морского министра: Речь Черчилля о германском вторжении в Норвегию и Данию и особенно об английских контрмерах глубоко разочаровала членов парламента и население страны. «Этот мастер риторики, – язвительно добавил корреспондент, – применил в своей речи все ораторские трюки. Он поднимал руки к потолку, стучал кулаком по столу, делал длинные паузы, однако вызвать энтузиазм у слушателей так и не смог».

Газетные обозреватели отметили, хотя и с большой сдержанностью, различие в поведении королей-братьев: Кристиана X, датского короля, капитулировавшего перед немцами (он даже поздравил германского генерала Химера с «блестяще выполненной работой») и норвежского короля Хаакона VII. Отказавшись капитулировать, он бежал вместе с правительством в город Эльверум, на шведской границе, и призвал народ к сопротивлению оккупантам.

Несколько дней спустя лондонский корреспондент ТТ сообщил, что в английской столице торжественно объявлено об успешной высадке английских войск на норвежской земле. Поддерживаемые флотом войска захватили два порта – Намсус и Ондальснес. Мы бросились искать их на большой карте Скандинавии, висевшей в моем кабинете, и, обнаружив названия после длительного обшаривания глазами изрезанного фиордами берега Норвегии, разразились смехом: это были две рыбацкие деревушки, и в их «порты» могли войти только лодчонки. Высадившиеся войска, предназначенные для захвата порта Тронхейм, не сумели продвинуться дальше окружавших деревушки гор и, проведя на норвежской земле менее двух недель, эвакуировались, отправившись туда, откуда прибыли. Они увезли с собой короля, правительство, лидеров партий и 20 грузовиков золота.

Попытки английского флота отнять у немцев Нарвик привели к необычным и новым тогда сражениям между военными кораблями и бомбардировщиками. Германская авиация, действуя с захваченных армией аэродромов, нанесла ряд серьезных ударов по английскому флоту, научив военных моряков бояться приближения к норвежским берегам. И хотя после болезненных потерь англичане в конце концов захватили Нарвик, они продержались в нем немногим более недели. Вынужденные эвакуироваться, они снова призвали на помощь свой флот, приславший на этот раз вместе с кораблями авианосец «Глориес». Его летчики оказали героическое сопротивление налетам гитлеровской люфтваффе, но сам авианосец был потоплен.

На другой день норвежское правительство, объявившее в Лондоне о готовности продолжать борьбу, приказало частям и группам солдат прекратить организованное сопротивление германским захватчикам.

3

Захват Дании и Норвегии германскими войсками был для шведов неожиданным ударом, который поверг их в состояние смятения и страха, горя и отчаяния. В одну ночь были почти полностью прерваны или невероятно осложнены давние и тесные государственные связи между Швецией и этими скандинавскими странами – с Норвегией она была до начала XX века в одной унии под единой короной, – а также многочисленные и многообразные деловые, культурные и даже семейные узы. И все же Швеция не двинула даже пальцем, чтобы помочь своим ближайшим соседям. Ни один «доброволец» не был послан в Норвегию, где шли хотя и запоздалые, но ожесточенные схватки между германскими войсками и отдельными частями норвежской армии или группами солдат. Ни одна зенитка и ни одна противотанковая пушка Боффорса не были переброшены через шведско-норвежскую границу и ни один ящик снарядов или патронов не был доставлен отступившим в глубину страны или в горы норвежским патриотам. Даже воинственно-крикливые газетные стратеги, истратившие столько смешанных с ядом чернил, чтобы расписать «русскую агрессию» в Финляндии, не осмелились осудить захват Германией двух скандинавских стран с тем яростным ожесточением, с каким они осуждали желание Советского Союза отодвинуть на несколько километров советско-финскую границу, с которой на второй по величине советский город нацеливались сотни дальнобойных, крупнокалиберных пушек. Военные действия, вспыхнувшие в разных местах норвежского побережья, описывались с удивительной бесстрастностью, будто речь шла о пограничном конфликте между дальними латиноамериканскими странами.

Швеция была не на шутку напугана решительным и наглым шагом Гитлера. Хотя правительство 10 апреля объявило о готовности защищать свой нейтралитет, военное командование знало, что у него мало возможностей оказать должное сопротивление германскому вторжению: обороноспособность страны была серьезно ослаблена переброской значительной части военной авиации, противовоздушной и наземной артиллерии, а также всех видов снаряжения Маннергейму. Не были ослаблены лишь военно-морские силы да береговая оборона, но адмиральско-офицерский состав их был ненадежен.

На четвертый день после германского вторжения мы обратили внимание на то, что во всех проанглийских газетах появились статьи, призывающие очистить Швецию от людей, подобных Квислингу. (Не трогая его берлинских хозяев, шведские журналисты поносили их норвежского наемника последними словами). На другой день – 13 апреля появились слухи о военном заговоре. Одни утверждали, что заговор раскрыт и заговорщики обезврежены, другие говорили, что заговор только готовится и что его надо ждать со дня на день или даже с часа на час.

По ранее достигнутой договоренности мы встретились 15 апреля с Рейтерсвердом в его кабинете в Шведском телеграфном агентстве. Хотя директор ТТ был в тот день очень занят, он все же не захотел отложить обед, на который я пригласил его еще в начале месяца, и мы отправились в такси за город, на маленький островок Лидингён, знаменитый тем, что на самом краю высокой скалы стоял ресторан с великолепным видом на море. Почти всю дорогу Рейтерсверд молчал, мрачно разглядывая лихорадочные военные приготовления на улицах столицы: нижние этажи зданий укрывались мешками с песком, стекла окон перекрещивались бумажными лентами, на стенах домов рисовались жирные белые стрелы со словами «Убежище». У тротуаров размещались крупные железобетонные трубы, в которых могли, скрючившись, спрятаться жители столицы, застигнутые тревогой на улицах.

За столом Рейтерсверд, с которым мы, естественно, обсудили трагически осложнившуюся обстановку в Скандинавии, как бы между прочим заметил, что мой знакомый Вагенер – он был не только корреспондентом главной гитлеровской газеты в Стокгольме, но и ляндесляйтером, то есть руководителем всех немецких нацистов в Швеции, – недавно сказал заведующему иностранным отделом ТТ Мальгрену, что положение Швеции было бы много лучше, если бы на смену нынешней проанглийской верхушке в Стокгольме пришли другие руководители. Желание Берлина заменить возглавляемое социал-демократами правительство Швеции другим, более правым и теснее связанным с Германией, было давно известно, и я не обратил сначала особого внимания на намек Рейтерсверда, хотя вскоре вспомнил о нем.

После обеда Рейтерсверд, отказавшись от моего предложения вызвать такси, пригласил меня немного пройтись, чтобы подышать свежим воздухом. День был по-весеннему яркий и теплый, я охотно согласился. Мы спустились к длинному мосту, переброшенному через узкий заливчик, отделяющий островок от Стокгольма, и пошли по немного приподнятому дощатому настилу, наслаждаясь легким морским ветром и солнцем. И пока мы перебирались на «материк», Рейтерсверд рассказал о том, что Берлин, не решаясь напасть на Швецию открыто, вознамерился захватить ее с помощью внутреннего переворота, который должны были произвести прогермански и даже профашистски настроенные офицеры шведской армии и флота. Во главе заговора стоял вице-адмирал Тамм. По его приказу военные корабли, вошедшие в фиорд, соединяющий Балтийское море с озером Маларён – на нем расположен Стокгольм, – должны были высадить в ночь с 10 на 11 апреля офицеров и матросов, которым следовало арестовать премьер-министра Ганссона и его правительство. Прогермански и профашистски настроенные офицеры столичного гарнизона должны были оказать морякам помощь, блокировав военное министерство, полицию и верные правительству части.

Правительство, по словам Рейтерсверда, узнало о заговоре заблаговременно и сумело сорвать его с помощью генерального штаба. Не говоря прямо, Рейтерсверд дал понять, что о заговоре пронюхала английская разведка через своих агентов во флоте. Узнав о готовящемся заговоре, англичане проинформировали начальника контрразведки, а тот доложил начальнику генерального штаба. Премьер-министр, получив сообщение о заговоре, тут же информировал короля. Было принято решение арестовать вице-адмирала Тамма и близких ему морских офицеров. Произведены аресты и среди офицеров стокгольмского гарнизона.

В своем рассказе Рейтерсверд не раз употреблял слова «якобы», «будто бы», «говорят», «как я слышал», стараясь подчеркнуть, что не располагает достоверными сведениями, хотя и не имеет особых оснований сомневаться в них. Он явно хотел создать впечатление, что Берлин намеревался использовать в Швеции свою «пятую колонну», то есть созданную нацистами или близкими к ним людьми агентуру, и совершить тем самым «косвенную агрессию», против чего Советский Союз неоднократно выступал.

Пока Швеция и особенно Стокгольм занимались лихорадочными военными приготовлениями – мобилизацией и отправкой мобилизованных на юг страны, поспешным расширением бомбоубежищ, установкой зениток даже в центре города, постройкой завалов и противотанковых гнезд на дорогах, ведущих в столицу, – поползли новые, еще более тревожные слухи. Утверждалось, что германский посланник Вид потребовал от шведского правительства разрешения перевозить по шведским железным и шоссейным дорогам вооружение, боеприпасы и другие военные материалы германским войскам, сражавшимся в Норвегии. Мало того, Берлин пожелал, чтобы Швеция предоставила свои аэродромы люфтваффе – гитлеровской авиации. Рассказывалось также, что немцы готовятся к захвату не только железно-рудного района Кируны, но и широкой полосы вдоль дороги от Лулео, на берегу Ботнического залива, до Кируны. «Знатоки» уверяли, что правительство согласилось или готово согласиться предоставить шведские дороги для перевозки германского военного снаряжения, но только в закрытых вагонах и грузовиках; готово оно пропустить и солдат, но только одетых в штатское – то есть на таких условиях, на каких пропускались английские военные материалы и «добровольцы» в Финляндию.

Словно подтверждая эти слухи и придавая им характер достоверности, проанглийские газеты, дирижируемые Теннантом, развернули вдруг пропагандистскую кампанию против правительства. Одни завуалированно, другие совершенно откровенно требовали его «удаления» и замены другим, которое сумело бы правильно «учесть интересы» Швеции и «принять должные решения». Наиболее ярко желания и замыслы проанглийских кругов выразил профессор Сегерстед, известный всем своей преданностью Англии. В статье, опубликованной 22 апреля в «Гётеборге хандельс тиднинген», он писал: «Хотя мы не ставим вопрос о честности человека, который прежде всего отвечает за нашу внешнюю политику, мы, тем не менее, думаем, что он (Ганссон) оказал бы Швеции большую услугу, если бы покинул свой пост. В нынешней трудной и сложной обстановке на посту премьер-министра нужно иметь человека более твердого и дальновидного».

Однако за спиной правительства, объявившего о готовности защищать нейтралитет страны, собрались и объединились все национальные силы. Шведские «активисты», поносившие в антисоветском раже последние шесть месяцев правительство за отказ вмешаться в финско-советскую войну, умолкли и исчезли с политической арены, как будто растворились в воздухе. Оба вождя «активистов» Сандлер и Хёглунд «заболели». Какой-то недуг свалил и их многочисленных крикливых последователей. Шведский «активизм», выросший и поднявшийся на разжигании вражды и ненависти к Советскому Союзу, стал, как сказал мне однажды Мальгрен, «первой шведской жертвой германского нападения на Скандинавию». Моментально утихла начавшаяся было драка между консервативной правой партией и социал-демократами. Социал-демократы поспешно сняли только что выдвинутый лозунг о справедливом распределении бремени военных расходов между богатыми и бедными. Было заранее и торжественно объявлено, что лидеры всех партий – консерваторов, либералов, социал-демократов вместе с руководителями профсоюзов договорились провести первомайскую демонстрацию в Стокгольме совместно и под одним лозунгом – защиты нейтралитета Швеции. Главным оратором от всех партий и профсоюзов был выдвинут премьер-министр Пер Альбин Ганссон.

Дыхание близкой войны отравило весеннюю атмосферу столицы, только что пережившей суровую, необычайно холодную зиму. Экономическое положение страны оказалось катастрофически тяжелым. Торговля с западноевропейскими странами и Америкой полностью прекратилась. Торговые суда либо застряли в портах воюющих держав, либо поставлены на прикол у шведских пристаней. Экспорт шведской железной руды, шедший через Нарвик, полностью прекратился. Лесная и целлюлозная промышленность северной Швеции, работавшая на Англию и Америку, почти полностью остановилась. Внешняя торговля Швеции, игравшая значительную роль в ее экономике, сократилась за две недели германского вторжения в Скандинавию на 60 процентов. И финансовое положение страны было отчаянным.

Напряжение, царившее в стране, а также житейские трудности, рожденные обстановкой, заставили богатых шведов бежать подальше от опасности. Первым сбежал из Стокгольма и из Швеции один из самых богатых ее жителей – крупный миллионер-промышленник Веннер-Грен. За ним последовали члены семьи миллионеров Бонниер. Владельцы проанглийской «Дагенс шохетер» опасались нацистских репрессий. Банкиры Валленберги уже давно наслаждались гостеприимством далекой от войны Америки. Миллионеры, банкиры и дельцы помельче покинули столицу, надеясь избежать ужасавших их бомбежек, спрятавшись в мелких городках или поселках. Большинство их направилось – куда бы вы думали? – на север Швеции, к финской границе и в Финляндию. Даже оголтелые антисоветчики поняли наконец, что эта северная страна, получив советские гарантии безопасности, стала самым спокойным местом, где можно было действительно не бояться неожиданных бомбардировок или непрошеного вторжения иностранных войск.

4

В двадцатых числах апреля пришло телеграфное распоряжение Я.С. Хавинсона, обязывавшее меня немедленно пробыть в Москву.

Мы тут же приняли меры, чтобы попасть на первый же шведский самолет, летящий в Москву (они летали раз в неделю), и через четыре дня я уже был на Центральном аэродроме в Москве, откуда я улетел почти полгода назад. У входа в вокзал меня встретили два работника ТАСС, быстро провели через паспортный и таможенный контроль и, посадив в старый «зис», доставили прямо на Тверской бульвар к ответственному руководителю ТАСС.

– Зачем вызвали меня? – спросил я сразу, как только мы уселись у его стола. Я задавал этот вопрос своим спутникам, но они не ответили, уверяя, что ничего не знают. Я не поверил им, но настаивать не стал: не хотят говорить – пусть не говорят! Когда же и Хавинсон ответил, что не знает, зачем меня вызвали, я просто растерялся.

– Мне было предложено вызвать вас в Москву, – смущенно проговорил он.

– Но кто предложил вызвать меня?

Хавинсон сделал вид, что не расслышал вопроса, и тут же заговорил, что мне надо отправиться в гостиницу и не покидать ее, пока за мной не приедут.

Те же два спутника, ждавшие в приемной ответственного руководителя, отвезли меня в «Новомосковскую» (ныне «Бухарест») и поселили в номере с видом на Москву-реку, собор Василия Блаженного и часть Кремля со Спасской башней. Меня снабдили деньгами, а с рестораном договорились, чтобы обитателю такого-то номера доставляли пищу по его требованию.

Три дня прожил я в «Новомосковской», не переступая ее внешнего порога, а на четвертый день около полудня пришла машина, которая доставила меня к боковому подъезду дома на углу улицы Дзержинского и Кузнецкого моста. Поднявшись в лифте и миновав небольшой коридор, я оказался в приемной наркома иностранных дел.

В.М. Молотов, принявший меня вскоре, внимательно, даже изучающе посмотрел и, не скрывая разочарования, спросил:

– Сколько же вам лет?

– Недавно исполнилось двадцать девять.

Нарком недоверчиво покачал большой головой с сильно поредевшими и поседевшими волосами.

– Больше двадцати двух, двадцати трех лет я бы вам не дал.

Он коротко расспросил обо мне самом, потом перешел к обстановке в Скандинавии и попросил рассказать о реакции в Швеции на германское вторжение в соседние страны, о поведении социал-демократического руководства: смирятся шведские социал-демократы с нацистами, как смирились датские, или нет? Затем он поинтересовался, как отнеслись в Швеции к недавней статье в «Известиях» о позиции малых нейтральных стран в европейской войне.

Шведские газеты по-разному изложили статью «Известий» и сделали разные выводы. Прогерманские газеты, в частности «Стогкольмс тиднинген», увидели в ней отрицание за малыми странами права на нейтралитет, коль они не в состоянии обеспечить его собственными силами. Газета Торстена Крейгера откровенно намекала, что этот нейтралитет шведам удастся сохранить лишь «под покровительством» великой державы, только что блестяще показавшей свою военную силу, искусство предвидения и мастерство исполнения стратегического замысла. Проанглийским газетам показалось, что «Известия» осуждают «нейтралитет во имя нейтралитета». Они также прозрачно намекали, что хорош только нейтралитет, который «служит демократии», то есть интересам англо-французских союзников, хотя те и потерпели в Скандинавии сокрушительное поражение. Некоторые другие газеты проявили на этот раз больше объективности и независимости. Они поняли достаточно хорошо, что, несмотря на резкую критику англо-французского военного блока, еще раз попытавшегося втянуть Скандинавию в войну на своей стороне, «Известия», а следовательно, и Москва против расширения европейской войны, против вовлечения в нее новых стран и народов.

– А что вы сами думаете о статье? – спросил нарком, выслушав мое описание позиции, занятой разными направлениями шведской печати.

– Я считаю, что статья в общем правильная.

– Только «в общем»? Почему?

– Думаю, надо было яснее и четче сказать, что мы – против любого расширения войны и что мы – за сохранение скандинавскими странами, особенно Швецией, нейтралитета. Это лишило бы противников нейтралитета в Швеции возможности толковать статью «Известий» как им хочется.

Нарком сверкнул на меня стеклышками пенсне и сухо заметил:

– Как бы мы ни написали, они все равно истолковали бы статью, как им хочется. Это дело не неясности нашей статьи, а их политических интересов. Да и не все и не всегда надо говорить в дипломатии четко и ясно. (Навестив несколько позже иностранный отдел «Известий», я узнал, что статью написал сам нарком и что ее читали и одобрили «на самом верху».)

После короткого перерыва в разговоре – помощник шепнул что-то на ухо наркому, и он быстро вышел в соседнюю комнату, чтобы поговорить по телефону без постороннего слушателя, – В.М. Молотов спросил меня, насколько хорошо информирована шведская печать и как широко и быстро освещает она международные события и особенно обстановку в Англии, Франции и США, а также в Германии и других европейских странах. Я рассказал, что богатые и тесно связанные с еще более богатыми промышленными компаниями и банками шведские газеты располагают сетью квалифицированных и хорошо осведомленных корреспондентов в Лондоне, Париже, Берлине и Нью-Йорке, что их информация разнообразна, хотя часто необъективна, и что, следя за их сообщениями и статьями, нетрудно создать, может быть, не всегда глубокую, но достаточно широкую картину того, что происходит в этих странах.

– А каковы позиции Шведского телеграфного агентства?

Я сказал, что, по моему мнению, позиции ТТ слабее, чем совокупные позиции шведских газет. Директор Рейтерсверд не раз жаловался мне на недостаток средств: газеты, создавшие когда-то на паях телеграфное агентство, ныне не очень заботятся о том, чтобы оно шире развертывало свою деятельность, а желание директора служить правительству, политику которого он одобрял и поддерживал, настроило против него издателей и редакторов как проанглийских, так и прогерманских газет.

– Говорят, что у вас хорошие отношения с руководителем Шведского телеграфного агентства?

Я подтвердил, что у ТАСС хорошие деловые отношения с ТТ и что мне удалось установить личные связи как с Рейтерсвердом, так и с заведующим иностранным отделом Мальгреном: оба старались помочь мне чем могли.

Нарком задал еще несколько вопросов и отпустил меня, предупредив, чтобы я не покидал пока Москвы: по всей вероятности, мне придется прийти сюда еще раз после праздника.

Встреча состоялась почти в канун Первомая, и я полагал, что несколько дней могу быть свободным. Однако Я.С. Хавинсон, выслушав мой рассказ о разговоре в Наркоминделе, дал мне лишь один «вольный день» – 1 Мая. По своему опыту он знал, что В.М. Молотов вызывал работников и в праздничные дни, поэтому хотел, чтобы со 2 мая я не отлучался из «Новомосковской» и был готов к повторному вызову.

Каждое утро мне доставляли из ТАСС московские газеты, а также копии обзоров, сообщений и телеграмм, которые присылало стокгольмское отделение. Я был обрадован, увидев официальное сообщение ТАСС, в котором четко и ясно говорилось, что Советский Союз определенно заинтересован в сохранении Швецией своего нейтралитета и осуждает любые попытки нарушить его. Это сообщение было весьма кстати. Оно прозвучало как решительная поддержка позиции шведского правительства и премьер-министра Ганссона, который воспользовался мощной и сплоченной первомайской демонстрацией в Стокгольме, чтобы вновь подтвердить готовность Швеции соблюдать и защищать свой нейтралитет всеми силами и средствами. Почти все газеты, кроме прогерманских, изложили сообщение ТАСС, сопроводив его благожелательными комментариями. Даже газета «Нью даглигт аллеханда», которую называли личным органом руководителя правой консервативной партии Багге, выступила со статьей, призывающей к укреплению связей, прежде всего торговых, с Советским Союзом. За ней последовали газета недавнего «активиста»-антисоветчика профессора Сегерстеда «Гётеборге хандель тиднинген» и журнал деловых кругов «Свенска экспорт». Оба нашли нужным указать, что советские торговые организации всегда были безукоризненно точны и надежны в выполнении своих обязательств. (Возможно, что мои замечания о недостаточной ясности и четкости статьи в «Известиях» сыграли какую-то роль, но решающими были, наверно, настойчивые советы А.М. Коллонтай, которая, как сказала она мне, отправила не одну телеграмму в Москву, настаивая открыто поддержать Швецию.)

Прошел Первомай, прошли второе, третье, четвертое, пятое мая, а я продолжал сидеть в «Новомосковской», ожидая вызова или распоряжения вернуться в Стокгольм. Дважды ездил в ТАСС, стараясь выведать у ответственного руководителя, кто или что задерживает меня в Москве. Он повторял: «Ждите! Ждите!» – и мимоходом, не входя в подробности, объяснял, что обстановка на Балканах и Средиземном море резко обострилась, крупные силы английского флота, сосредоточенные в восточной части Средиземного моря, получили новые пополнения, напряжение на Балканах возросло, а переодетые в штатское английские и французские офицеры в больших чинах недавно осмотрели турецкие военные аэродромы в Эрзеруме и Карсе, по всей вероятности, изучая возможности их использования для бомбежки авиацией союзников нефтепромыслов Баку, а также Батуми и Туапсе, о чем французская, английская и американская печать кричали уже столько недель подряд.

– Им, – ответственный руководитель многозначительно поднял глаза к потолку, – им сейчас не до вас.

Тем не менее, нарком иностранных дел нашел 6 мая утром время, чтобы вызвать меня в Наркоминдел еще раз. Другая машина доставила меня к тому же подъезду, тот же лифт вознес на нужный этаж, и я опять оказался в знакомом кабинете с большим столом, на котором не было никаких бумаг. Указав на кресло, стоявшее у стола, нарком спросил, как я понимаю нынешнюю международную обстановку. По моему разумению, обстановка в Европе стала еще более опасной, все говорило за то, что приближалось серьезное военное столкновение и новая вспышка военных действий, безусловно, захватит новые страны, причем оба враждующих лагеря охотно вовлекли бы в войну и нас.

В.М. Молотов наклонил голову в знак согласия. Не задав других вопросов, он заговорил о том, что нам очень важно сделать Стокгольм источником широкой оперативной информации на тот случай, если развитие войны – надо быть готовыми ко всему – помешает нам получать информацию из Лондона, Парижа, а может быть, даже из Нью-Йорка. Я тут же напомнил, что мы старались, составляя обзоры шведской прессы, не упускать ничего, что писалось в шведских газетах о делах или замыслах правящих кругов Англии и Франции, Германии и Италии. Нарком поморщился.

– Этого мало. Потребуется много больше информации. Самой различной информации, по характеру и объему. Особенно, если наши нынешние источники информации закроются. Вы допускаете такую возможность?

– Конечно, – быстро согласился я, вспомнив, что шведские газеты много раз писали о возможности войны англо-французского блока против Советского Союза и приводили многочисленные и развязные призывы реакционных писак «ударить» по СССР на севере или юге, а еще лучше – и на севере и на юге. Это привело бы к разрыву отношений и закрытию всех советских учреждений, включая отделения и корреспондентские пункты ТАСС.

Вернувшись к нашим связям с Шведским телеграфным агентством, В.М. Молотов спросил: могло бы оно увеличить свою информацию из столиц западноевропейских государств и США?

– За соответствующую плату, конечно, – добавил он – Вы же платите ему что-то за информацию?

– Не очень много, в соответствии с соглашением между телеграфными агентствами, – ответил я.

– Ну что ж, больше информации – больше платы. Так ведь?

Я подтвердил, что такова давняя международная практика.

Нарком встал, давая понять, что беседа кончилась, и, пожимая на прощание руку, тихо, но внятно скорее приказал, чем посоветовал:

– Возвращайтесь в Стокгольм немедленно!

Я помчался в ТАСС, изложил Я.С. Хавинсону разговор и передал распоряжение В.М. Молотова – он был не только наркомом иностранных дел, но и Председателем Совета Народных Комиссаров СССР, – и этого распоряжения было достаточно, чтобы в течение двух дней достать мне место в немецком самолете, летевшим в Берлин (шведский самолет улетел накануне), заказать место в самолете из Берлина в Стокгольм, получить германскую транзитную визу и отправить меня из Москвы.

Поздно вечером 9 мая пассажирский самолет «Фокке-Вульф» после трех посадок – в Великих Луках, Риге и Кенигсберге – опустился на берлинском аэродроме Темпельгоф. Узнав, что стокгольмский самолет вылетает в 7 часов утра, я поместился на ночь в гостинице почти рядом с аэродромом и около 6 часов 10 мая был уже в огромном, пустом и гулком зале вокзала. Служащий авиакомпании «Люфтганза» зарегистрировал мой билет, таможенник черкнул по чемодану мелом, а пограничный чиновник поставил штемпель в паспорте, и я почти первым оказался в зале ожидания посадки. За мной прошли вскоре несколько возвращавшихся домой шведов и финнов и летевших в Швецию других иностранцев, которые, так же как я, расположившись в креслах, приготовились ждать отлета в полудреме, в полубордствовании. Появившиеся немного позже пассажиры-немцы были явно чем-то возбуждены. Из отрывочных восклицаний и фраз, которыми они обменялись, я понял, что по радио только что выступил министр пропаганды Геббельс. Он зачитал меморандум германского правительства, направленный правительствам Голландии, Бельгии и Люксембурга, в котором говорилось, ад® Германия, видя, как нарушается их нейтралитет ее военными противниками, решила обеспечить этот нейтралитет своими военными средствами. Германским войскам приказано занять территории этих стран. Если германские войска встретят с их стороны сопротивление, то оно будет подавлено решительно и беспощадно.

– Дас бедойтет нойе криг! (Это означает новую войну!) – возбужденно восклицал то один, то другой немец, и в ответ раздавалось согласие:

– Я, я, эс ист нойер криг! (Да, да, это новая война!)

То, что началось в то утро, было не новой войной, но, безусловно, новой фазой в войне, за которой нам предстояло внимательно следить.

Уже перед самой посадкой в самолет мое внимание привлекла забытая или брошенная на столике в углу немецкая газета с крупно набранными словами «Безондере мельдунг» (Особое сообщение). Взяв и развернув газету, я увидел, что это вечерняя «Ангрифф» за позавчерашнее число. «Особое сообщение» настолько захватило меня, что, прочитав его, я сунул газету во внутренний карман плаща, а в самолете снова перечитал его.

Глава седьмая

1

«Французский премьер-министр Рейно, – говорилось в нем, – имел 30 апреля вечером в 22 часа 10 минут по среднеевропейскому времени телефонный разговор с английским премьер-министром Чемберленом. Вначале Рейно затронул вопрос о финансах, а затем сообщил следующее: Господин Вейган обещает быть готовым к 15 мая для требуемых акций (против юга Советского Союза – Д.К.). Однако, указал Рейно, Чемберлен не должен считать эту дату окончательной, она может быть отнесена на более поздний срок. Чемберлен, очевидно, будучи не в духе, заметил, что у него создалось впечатление, что там (в штабе Вейгана) не торопятся. Рейно указал на трудности, которые должны быть преодолены, особенно в связи с Турцией. Он употребил выражение: «Ежедневно повторяемые требования». Чемберлен обещал взяться еще раз за Турцию, но указал, что не может ничего гарантировать, если там не покончат с вечными чудачествами и самовластием. Рейно обещал сделать все возможное, чтобы уладить трудности «психологического порядка». После этого Чемберлен попросил Рейно в довольно категорической форме сообщить не позднее 10 мая об окончательной готовности, и Рейно обещал это непременно сделать, заверив, что рассчитывает сообщить английскому премьер-министру самые благоприятные сведении. После взаимного обмена дружественными пожеланиями, Чемберлен попросил Рейно позаботиться, чтобы на этот раз снова не имела место болтливость с французской стороны. Разговор закончился в 22 часа 25 минут».

«Особое сообщение», опубликованное в личном органе Геббельса, удивило и встревожило меня. По хвастливым намекам: моих стокгольмских знакомых-немцев, я догадывался, что германская разведка имеет своих агентов в самых высоких правительственных и военных кругах англо-французских союзников: Берлин располагал протоколами секретных заседаний их высшего верховного совета на второй или третий день. Запись телефонного разговора глав двух правительств, оказавшаяся в германских руках, подтверждала эту догадку. Но содержание разговора наводило на мысль, что Лондон и Париж, вероятно, также подозревавшие это, давали Берлину понять, что их военные усилия направлены не против Германии, а против Советского Союза. И Берлин опубликовал этот телефонный разговор за два дня до начала германского наступления на западе, тоже как бы извещая Лондон и Париж, что намек понят.

Хотя нас посадили в самолет примерно с полуторачасовым опозданием, его продержали перед аэровокзалом еще часа два с половиной, и мы, вылетев почти в полдень, прилетели в Стокгольм перед вечером, когда уже весь мир знал о размахе военных действий, которые развернулись в тот день на европейском континенте. Поспешив в отделение ТАСС (там же была и моя квартира), я просмотрел телеграммы, уже отправленные в Москву, и углубился в чтение бюллетеней ТТ, содержавших сообщения как его корреспондентов, так и других телеграфных агентств.

ТТ из Берлина: Сегодня, 10 мая, рано утром германские войска в соответствии с приказом перешли границу Голландии, Бельгии и Люксембурга.

Рейтер из Брюсселя: Вчера поздно вечером бельгийское правительство получило предупреждение о концентрации и передвижении германских войск на границе и заседало всю ночь. Рано утром премьер-министр объявил, что германские войска перешли границу и что правительство решило обратиться за помощью к Франции и Англии. Германская авиация подвергла бомбежке аэропорт в окрестностях столицы. Много домов в Брюсселе разрушено и повреждено, насчитывается много убитых и раненых. Германские войска стремятся перерезать связи Бельгии с Францией. Помимо бронетанковых и механизированных войск используются отряды парашютистов.

Юнайтед Пресс из Амстердама: Рано утром германские войска перешли границу. Большой отряд парашютистов выброшен около Дортрехта. В 4 часа 41 минуту зенитки в Амстердаме открыли огонь по германским самолетам. Над городом завязался воздушный бой.

Гавас из Брюсселя: 37 германских самолетов бомбардировали Антверпен. Между 6 и 7 часами утра бельгийское правительство поручило послу во Франции обратиться к правительству за помощью. Эта помощь будет немедленно оказана, и военным властям дан приказ, чтобы те войска, которые предназначались для помощи Бельгии, немедленно выступили.

ТТ из Лондона: В английской столице официально объявлено, что правительства Бельгии и Голландии обратились к Англии за помощью. Официально сообщается, что Англия окажет этим правительствам всяческую помощь.

Рейтер из Брюсселя: Согласно опубликованному здесь сообщению, в ответ на обращение Бельгии английские и французские войска движутся на помощь Бельгии. Бельгийский король Леопольд принял командование над бельгийскими вооруженными силами. Все немцы, проживавшие в Бельгии, интернированы.

Гавас из Парижа: Авторитетные французские круги заявляют, что германские войска нарушили границы Голландии, Бельгии и Люксембурга. Они встретили сопротивление со стороны вооруженных сил Голландии и Бельгии. Агрессия разворачивается при интенсивных действиях авиации: бомбардировка идет по всей зоне войны от Юрских гор до впадения реки Эмс в Северное море. На германо-французском фронте никаких действий не отмечалось. (Две французские армейские группы, насчитывающие ровно 50 дивизий, засевшие в укреплениях линии Мажино еще в конце августа – начале сентября прошлого года, продолжали отсиживаться там в полном бездействии девятый месяц. Германское командование было уверено, что эти дивизии не вылезут из своих укреплений, и оставило против них лишь одну – 7-ю армию с 8 дивизиями.)

Впрочем, руководители стран, подвергнувшихся германскому вторжению и оказавшихся втянутыми в войну, которой они не хотели и боялись, вместо организации активного отпора предпочитали красивые, но пустые фразы. Они стремились скорее «увековечить» себя звонкими словами, чем призвать все национальные и патриотические силы к отражению фашистского нашествия. Вечером шведское радио записало и передало своим слушателям – среди них были и мы с карандашами и бумагой в руках, – патетическое выступление французского премьер-министра Рейно, обратившегося к французам по радио: «Гитлер сбросил маску. Сейчас наступила очередь Франции дать дорогу своим войскам и самолетам. Сегодня между шестью и семью часами утра французские войска перешли бельгийскую границу. Все готовы выполнить свой долг. Франция обнажила меч!»

Несколько позже радио передало воззвание, с которым обратился к французским войскам их главнокомандующий генерал Гамелен: «Сегодня началось то наступление, которое ожидали с октября. Германия начала с нами борьбу не на жизнь, а на смерть. Лозунг Франции и ее союзников – мужество, энергия, уверенность».

Около часа ночи до нас дошло и обращение бельгийского короля Леопольда к своим войскам. «Во второй раз в течение четверти века, – говорилось в обращении, – нейтральная и лояльная Бельгия атакована Германией, не посчитавшейся с торжественным обещанием не нарушать наш нейтралитет. Франция и Англия обещали поддержать нас. Первые части войск союзников находятся на пути, чтобы соединиться с нашими войсками. Борьба будет упорная, но никто не должен сомневаться в ее исходе. Как мой отец в 1914 году, я становлюсь во главе армии. Бельгия борется за правое дело и с божьей помощью победит».

Несколько позже к этому словесному фейерверку примкнул назначенный вечером 10 мая английским премьер-министром Черчилль. «Вы спрашиваете, – обратился он к поверженным в смятение членам парламента, – в чем заключается наша политика? Я скажу, что она заключается в том, чтобы вести войну. Если спросите, какова наша цель, то я могу ответить только одним словом – победа». В той же речи Черчилль произнес фразу, которую долго вынашивал и которая вошла-таки в историю: «Я заявляю палате, как заявил министрам, вошедшим в мое правительство, что я ничего не могу предложить, кроме крови, труда, слез и пота».

Между тем военные события, равнодушные к словесному звону, развивались своим чередом. Утром П мая первые полосы всех стокгольмских газет были заполнены описаниями боев, которые шли в Голландии и Бельгии. В попытке захватить одним ударом столицу Голландии, правительство и королевский двор, германские парашютно-десантные части высадились на трех аэродромах, окружавших Гаагу. Однако голландские части, оказавшиеся в столице, не только отбили атаку нападавших, но и выгнали их с аэродромов. Нападающим удалось в тог день захватить и удержать мосты через реку Маас южнее Роттердама, у Дордрехта и Мёрдийка. Голландские попытки отбить мосты не увенчались успехом, но голландское командование было уверено, что не позволит немцам продвинуться далеко. К тому же им на помощь спешила из северной Бельгии французская 7-я армия.

Германские атаки на бельгийские укрепления были почти повсеместно отбиты. Правда, специально подготовленным частям, доставленным на рассвете планерами, удалось захватить мосты через канал Альберта раньше, чем охрана успела взорвать их (мосты были давно заминированы).

Шведские корреспонденты в Париже и Лондоне единодушно отмечали, что, несмотря на неожиданность германского нападения, в обеих столицах царит атмосфера уверенности. Хотя военные круги, с которыми корреспондентам пришлось сталкиваться, не излагали своих планов и не вдавались в детали, они тем не менее заверили представителей местной и иностранной печати, что все идет хорошо.

На другой день эта атмосфера уверенности перешла в заносчивость и даже злорадство, которую некий неназванный корреспондентом «Свенска дагбладет» французский офицер выразил словами: «Боши попались». Та же самоуверенность чувствовалась и в сообщениях шведских корреспондентов из Лондона: там тоже не скрывали злорадства. Правда, немцам удалось каким-то загадочным путем захватить бельгийскую крепость Эбен Эмаель, построенную у слияния канала Альберта с рекой Маас и считавшуюся более неприступной, чем любой форт линии Мажино. Но это не могло дать германским войскам больших преимуществ: несколько западнее крепости от самого берега Северного моря через Антверпен, Лувен, Варве и Намюр до Мааса, огибающего лесистые и непроходимые Арденнские горы, тянется сплошная линия мощных бельгийских укреплений, которую готовы защищать объединенные франко-англо-бельгийские войска. Военные обозреватели намекали, что новая попытка германского командования повторить знаменитый маневр прошлой мировой войны, когда правый фланг германских армий, двинутый Гинденбургом и Людендорфом через Бельгию в Северную Францию, почти принес немцам победу – они были остановлены на Марне совсем недалеко от Парижа, – будет обречена на провал.

Через день заносчивая самоуверенность Парижа и Лондона, находившая отражение не только на страницах шведских газет, но и в получаемых нами сообщениях телеграфных агентств, вдруг сменилась растерянностью и даже смятением. Спешившая на помощь голландцам 7-я французская армия была остановлена в районе Бреда немецкими бомбардировщиками. Германские войска, перейдя по мостам через Рейн, захваченным парашютистами, достигли Роттердама, но захватить город, расположенный на другом берегу реки, не смогли: голландцы надежно блокировали его. Мост пересек лишь германский парламентер с белым флагом. Он потребовал пропустить германские войска через мост и сдать им Роттердам, угрожая подвергнуть город бомбежке. И пока представители голландского командования вели переговоры с немцами об условиях капитуляции города, несколько эскадрилий германских пикирующих бомбардировщиков средь бела дня подвергли Роттердам варварской бомбардировке. Вскоре Роттердам сдался. Перед вечером того дня – 14 мая – командующий голландскими вооруженными силами генерал Винкельман приказал всем войскам – не только в Роттердаме, но и по всей Голландии – сложить оружие. Королева Вильгельмина с семьей, члены правительства, видные политические деятели бежали в Лондон. В английские порты отправился и голландский военно-морской флот. Германо-голландская война, в которой Гитлер использовал один армейский корпус и одну танковую дивизию, продолжалась менее пяти дней. (Секрет молниеносной «победы» в Голландии, поразившей не только ее англо-франко-бельгийских союзников, но и самого Гитлера, открылся тридцать лет спустя, когда были рассекречены английские документы 1940 года: до самого последнего дня перед гитлеровским нападением голландские руководители пытались договориться с Берлином и Лондоном о том, чтобы объявить Голландию нейтральной, и Гитлер и его лондонские «умиротворители» – Чемберлен и Галифакс – отнеслись к идее благосклонно.)

В тот день, когда Голландия капитулировала, сначала американские агентства, а затем Га вас и Рейтер сообщили, что танковые части вермахта, двигавшиеся тремя колоннами по горным дорогам Арденн, вышли к реке Маас на всем ее протяжении от Динана до Седана, захватили четыре моста, перебрались на западный берег и создали предмостные укрепления. Они быстро слились в один большой плацдарм, разорвавший французский фронт в самом центре. Попытки французских танковых сил сбить германский клин продолжаются днем и ночью. Эскадрильи английских бомбардировщиков беспрерывно бомбят мосты, оказавшиеся в руках наступающих, стремясь разрушить важные переправы.

Военные обозреватели шведских газет, вышедших на другой день – 15 мая, анализируя отрывочные и противоречивые сведения – союзники преуменьшали успехи германских сил, а немцы преувеличивали их, – почти единодушно пришли к выводу, что франко-бельгийско-английским союзникам уже нанесен серьезный удар. Наступающим силам удалось не только разорвать французский фронт, но и выйти во фланг активно действующим армиям трех союзников, стянутым к бельгийской линии укреплений. Продвигаясь прямо на запад, германские танковые дивизии могут, как полагали обозреватели, достичь Ла-Манша, разрезать вооруженные силы своих противников на две части и изолировать все их войска, оказавшиеся в Бельгии, – три французские армии, английские экспедиционные силы и всю бельгийскую армию.

Германское командование, как подтверждали полученные в тот день сообщения телеграфных агентств, так и поступило. Три танковых корпуса ринулись прямо на запад, не встречая практически никакого сопротивления. Около сорока дивизий союзников крепко держались за бельгийские укрепления, отражая отвлекающие атаки 6-й германской армии: франко-бельгийско-английское командование все еще считало эту армию главной силой, которой поручено прорваться через Бельгию во Францию.

Первое признание отчаянного положения на фронте мы получили 18 мая, когда Рейтер передал из Парижа приказ главнокомандующего союзными силами генерала Гамелена. «Судьба страны и наших союзников, – говорилось в приказе, – зависит от исхода происходящего сейчас сражения. Английские, бельгийские и польские солдаты сражаются на нашей стороне. Английская авиация принимает активное участие в боях вместе с нашей авиацией. Каждый солдат, который не может идти вперед, должен лучше пожертвовать своей жизнью, чем оставить указанный ему участок национальной земли. Как и всегда в ответственные моменты нашей истории, приказ гласит: «Победить или умереть! Мы должны победить!»

Шведские вечерние газеты, вышедшие в тот день около полудня, тревожно и многословно описывали паническое бегство парижан из столицы. Все дороги, ведущие на юг и запад, были настолько забиты, что пробраться в Париж можно только пешком. Над министерствами и другими важными правительственными учреждениями поднимались клубы дыма: жгли документы, которым не следовало попадать в немецкие руки. Хотя германские самолеты еще не появлялись над французской столицей, весь город со страхом ждал нападения пикирующих бомбардировщиков. Захват Парижа ожидался со дня на день или даже с часа на час.

Во второй половине 18 мая шведское радио передало только что записанное обращение французского премьер-министра Рейно к народу с призывом не поддаваться панике, соблюдать порядок и верить в победу. И опять вместо призыва оказать врагу всенародное сопротивление прозвучали пустые фразы: «Победитель Вердена, тот, благодаря которому неприятель не прошел в 1916 году, благодаря которому дух французской армии ожил в 1917 году, маршал Петэн отныне будет со мной, как министр без портфеля и заместитель председателя совета министров. Он останется на этом посту до победы!»

На другой день с такой же напыщенностью было преподнесено назначение генерала Вейгана главнокомандующим союзными армиями вместо смещенного Гамелена. По словам корреспондента Рейтер, в Париже убеждены, что генерал Вейган сумеет быстро организовать энергичный отпор германскому наступлению. «Если Мандель, назначенный министром внутренних дел, был правой рукой Клемансо, то Вейган, – говорилось в сообщении, – был правой рукой маршала Фоша. Указывают, что Вейган никогда не знал поражений. Один из его сотрудников заявил, что «Вейган любит опасность и что с ним никакая ситуация не кажется безнадежной».

В Париже, как отмечали в те дни шведские корреспонденты, пытались найти спасение, укрываясь в тени выдающихся государственных деятелей и полководцев прошлого, и хватались за людей, на которых лежал отблеск их славы. Они, правда, сомневались, что Петэн способен привести Францию к победе. Ему уже исполнилось 84 года, и в последние годы его имя всплывало лишь в связи с поддержкой престарелым маршалом кагуляров (правых экстремистов), выпадами против французской демократии и выступлениями в пользу сближения с нацистской Германией и фашистской Италией. Вейгану было «только»… 73 года, и о нем много говорили в последний год, когда ему поручили подготовку нападения на советский Кавказ.

Обращение к теням прошлого и их наследникам не помогло. 20 мая германские танки захватили Абвилль, стоящий у впадения реки Соммы в Ла-Манш. Весь север Франции был отрезан вместе с тремя французскими армиями, британскими экспедиционными силами и всей бельгийской армией.

21 мая Рейно, выступая в сенате, произнес речь, в которой обычный пафос политикана заглушался отчаянием. «Отечество в опасности, – говорил он – Мой первый долг сказать правду сенату и стране. Маас всегда считался крупным препятствием для противника. Вследствие невероятных ошибок, за которыми последуют наказания, мосты на Маасе не были уничтожены. По этим мостам прошли бронетанковые дивизии, впереди которых летели боевые самолеты, нападавшие на редкие французские дивизии, плохо укомплектованные офицерским составом и плохо обученные для отражения таких атак. Так была подорвана эта ось, на которую опиралась французская армия. На протяжении ста километров была образована брешь, в которую вторглась германская армия. Как мы дошли до этого? Если бы мне сказали, что только чудо может спасти Францию, я бы ответил, что верю в чудо, так как верю во Францию!»

Но чудо не совершилось. Вместо него все чаще проявлялись растерянность и вероломство, пораженчество и капитулянтство, трусость и предательство, а в лагере англо-франко-бельгийских союзников решающим стал закон всесильной паники: «Спасайся кто может и как может!»

2

Утром 23 мая расторопный молодой курьер-велосипедист доставил мне конверт с квадратом тонкого мелового картона, на котором изящно отпечатано вежливое приглашение пресс-атташе германской миссии в Стокгольме пожаловать в кинотеатр «Спегельн» на просмотр документального фильма «Форштосс им Вестен» (Удар на Западе). Вместе с фильмом обещаны были освежающие напитки, что поднимало его показ до уровня дипломатического события.

Подобные приглашения, как выяснилось, были разосланы от имени посланника, советников, военного атташе и других дипломатических чиновников миссии шведским министрам, депутатам риксдага, дельцам, деятелям культуры, редакторам, журналистам, руководителям и работникам иностранных миссий, и, когда без четверти пять я вошел в фойе кинотеатра, оно было полно. Правда, министры, видимо, желая подчеркнуть нейтралитет Швеции, не явились, но иностранные дипломаты, депутаты риксдага, редакторы, деятели культуры и дельцы, особенно связанные с Германией, были представлены многочисленно. Встретивший меня Гроссман и подошедший вскоре Вагенер были явно возбуждены. Они намекнули мне, что не только стокгольмские немцы, но и их берлинские знакомые поражены и обрадованы тем, что произошло на Западе: продвижение германских войск невероятно быстро, захваченные территории и количество пленных огромны, немецкие потери ничтожны.

То, что мы вскоре увидели, показалось нам удивительным, даже непостижимым. Кинооператоры, сопровождавшие германские войска, запечатлели на пленку их вступление сначала в Голландию: по дорогам двигались на полной скорости танки с закрытыми люками, впереди них проносились самолеты, стрелявшие из пулеметов и пушек, сыпавшие бомбы. Мосты через реки и каналы взорваны, на дорогах груды камня, бревен, танки сдвигали их в сторону, открывая дорогу моторизованной пехоте, саперы поспешно наводили понтонные мосты. Точки сопротивления подавлялись массированным артиллерийским огнем. От военных объектов, заводов, железнодорожных станций оставались дымящиеся руины. Моторизованные части смело врывались в поселки, едва видимые в облаках дыма, затопленные места быстро преодолевались наступающими в надувных лодках. Споро и умело саперы сооружали мосты, по которым тут же начиналось движение танков, пехоты в грузовиках. Строить мосты саперам помогало мобилизованное местное население, относившееся к германским войскам с явной дружественностью.

Диктор, расписывая германскую организованность, точность расчетов, смелость войск и надежность технических средств, почти не упоминал о голландском сопротивлении и совершенно не говорил о германских потерях, и кроме нескольких солдат с повязками никаких жертв не показывалось. Германская военная машина была изображена действующей настолько точно и сокрушительно, что какое бы то ни было сопротивление ей казалось безнадежным и даже бессмысленным.

Бои в Бельгии, занявшие второй раздел фильма, преподнесены еще более жестокими, но также победоносными для вермахта. Главное внимание кинооператоров привлекла артиллерия, создавшая сплошную стену взрывов, отмеченных вздыбленной землей, летящими вверх кусками досок, бревен, камня, вспышками огня и пеленой дыма, закрывшей весь горизонт.

Особенно ярко были показаны действия авиации, которая разрушала буквально все на пути движения германских войск, превращая в руины здания, стоявшие у мостов или на перекрестках дорог, крестьянские дворы, отдельные дома. Пикирующие бомбардировщики, действовавшие соединениями, подавляли сопротивление войск противника. Потрясающе картинно бомбардировщики целой эскадрилий, идущие великолепным строем, вдруг резко наклонялись на одно крыло, стремительно неслись вниз, пока не достигали высоты 300-400 метров, выравнивались, сбрасывая бомбы на цели, и неслись над землей, обстреливая ее из пулеметов и пушек. Оставленная позади земля взрывалась в тысячах точек, взметая вверх комья грязи, осколки кирпича, доски, бревна.

Когда кончился показ фильма – он продолжался 45 минут, – зрители вышли в фойе, где их ожидали обещанные освежающие напитки. Представители иностранных миссий недоуменно переглядывались, не решаясь обменяться мнениями. Шведы были явно подавлены.

Вагенер, пригласив меня к столу с напитками, спросил, как понравился нам фильм. Мы сидели рядом с нашим военным атташе, ушедшим сразу из кинотеатра, и немца, как я догадался, больше интересовало его мнение.

– По-моему, фильм немножко странный, – ответил я – Можно подумать, что такая мощь брошена на невидимого или вовсе несуществующего противника. Неужели голландцы не подбили ни одного вашего танка, а бельгийцы не сбили ни одного вашего самолета? Это какая-то односторонняя война, – заключил я, повторяя слова, сказанные моим соседом.

– Войны никогда не бывают односторонними, – назидательно и немного недовольно заметил Вагенер и, сухо кивнув мне, отошел в сторону.

В том, что война в Голландии и Бельгии была в какой-то мере односторонней, мы убеждались с каждым днем все больше и больше. После поспешной капитуляции Голландии, не продержавшейся и пяти дней, бельгийский король Леопольд, как стало известно тремя днями позже, начал искать возможности прекратить военные действия. Он, как и его ближайшее окружение, хотели избежать ударов с воздуха, подобно роттердамскому, и не допустить танковых сражений, которые угрожали обезобразить лицо ухоженной и находящейся в майском цвету бельгийской земли. Бельгийские крепости оказались в германских руках в самом начале наступления вермахта лишь потому, что их защитники не оказали немцам никакого сопротивления. По утверждению известного американского публициста Пирсона, бельгийские генералы, как и сам король, были убеждены в ошибочности решения правительства сопротивляться германскому вторжению. Население занятых германскими войсками бельгийских районов отнеслось к оккупантам благожелательно. Корреспондент Ассошиэйтед Пресс, сопровождавший германские войска, сообщал в те дни, что бельгийцы продолжали жить и работать как обычно. Немцы и бельгийцы сидели вместе в ресторанах, пили на улицах за одним столом кофе и пиво. Магазины продавали товары за бельгийские и германские деньги – одна германская марка приравнена к 10 бельгийским франкам.

Циркулировавшие в Париже и Лондоне слухи о том, что король Леопольд добивается какого-то соглашения с германским командованием, проникли на страницы шведских газет 25 мая. На другой день они увеличились, приобретая характер неопределенной, но весьма возможной вероятности. А 28 мая Рейно, выступая по французскому радио, почти с отчаянием объявил, что бельгийский король, которому Франция пришла на помощь всеми своими силами, сложил накануне оружие. «Король, – говорил Рейно, – отказался от борьбы против воли бельгийского правительства и народа».

Несколько позже пришло краткое сообщение Гавас: Бельгийское правительство решило низложить короля Леопольда и образовать временное регентство.

Капитуляция Бельгии с ее 24 дивизиями, крепостями и линией оборонительных укреплений, пересекающей всю страну с севера на юг, не была для шведов полной неожиданностью, но она все же захватила их врасплох. Опасность, которая придвинулась к ним вплотную, после захвата Дании и Норвегии, оказалась даже более страшной, чем они воображали. Шведские газеты перепечатывали многочисленные сообщения английской и французской прессы, которая больше поносила Леопольда, окрестив его «королем-квислингом», чем излагала ход событий.

Вечером 28 мая премьер-министр Бельгии Пьерло, выступая по французскому радио – бельгийское правительство бежало в Париж, – заявил: «Бельгия потрясена (капитуляцией короля), но вина одного человека не должна приписываться всей нации. Наша армия не заслужила той участи, которую приготовил ей главнокомандующий. Король нарушил конституцию, отдав себя в распоряжение врага, поэтому он не имеет права управлять страной. Правительство объявляет, что все офицеры и чиновники освобождены от присяги ему и должны подчиняться только правительству».

А на другой день лондонский корреспондент «Дагенс нюхетер» сообщил, что, согласно полученным в английской столице сведениям, бельгийское правительство уже некоторое время назад знало о намерении короля капитулировать перед немцами, настойчиво пыталось уговаривать его продолжать борьбу или последовать примеру голландской королевы, которая перебралась в Англию. Знало правительство и о том, что приказ о капитуляции заготовлен и будет передан частям во второй половине ночи – войска получили его на рассвете, – но оно не решилось обратиться через голову короля к армии с призывом продолжать борьбу и не назначило вместо него другого главнокомандующего, хотя имело на это право.

Шведские военные обозреватели, подводя итог бельгийской кампании германских вооруженных сил – она продолжалась немногим больше двух недель, – отметили, что смелой решимости бороться против вторгнувшихся войск не было и в Бельгии. Исходя из классического расчета, что наступающие должны иметь трехкратное численное превосходство, обозреватели утверждали, что даже без французских и английских дивизий Леопольд располагал достаточными силами, чтобы отразить германское вторжение – 24 дивизии против 26 германских дивизий, но не использовал эти силы. У него не было желания бороться до конца.

3

В один и тот же день – 29 мая – шведские газеты, не скрывая удивления и некоторой паники, объявили о капитуляции бельгийской армии, сложившей оружие по приказу короля, и о массовой эвакуации английских экспедиционных сил с континента. Адмиралтейство, как рассказывали лондонские корреспонденты, собрало в южных портах Англии, по словам одного очевидца, «все, что могло плавать» – не только военные суда и транспорты, но и катера, буксиры, яхты, речные паромы, рыбацкие лодки, парусники. Первые тысячи эвакуируемых перебрались через канал на второй или третий день после захвата германскими танками Абвилля, и поток бегущих увеличился сразу, как только эти танки повернули вдоль берега Ла-Манша на север, а 27 мая началась массовая эвакуация частей английской армии, отступавших к Дюнкерку – ближайшему к Англии крупному порту. Хотя количество эвакуированных не называлось, речь шла о десятках тысяч (фактически за первые четыре дня в Англию было доставлено более 126 тысяч человек).

Сообщения из Лондона вызывали у нас недоумение: они противоречили хвастливым германским утверждениям, что окруженные у Дюнкерка английские экспедиционные силы обречены на полное уничтожение. В переданной 29 мая ДНБ сводке ОКВ прямо говорилось: «Британская армия, стиснутая со всех сторон на маленькой территории вокруг Дюнкерка, идет к своему полному уничтожению под концентрированными ударами наших атак». Утверждения о том, что окруженные у Дюнкерка английские войска уничтожаются шаг за шагом, повторялись каждый день до 3 июня включительно.

А 4 июня мы получили подробное изложение выступления Черчилля в палате общин, где он объявил, что за 6 дней из Северной Франции в Англию эвакуировано 200 тысяч английских и почти 140 тысяч французских войск. Правда, войска оставили все вооружение – не только все танки, всю артиллерию, все грузовики и машины, но во многих случаях и легкое оружие – ручные пулеметы и даже винтовки. Все же удалось спасти солдат, испытавших беды войны и научившихся отражать атаки врага, а также действовать, не пугаясь пикирующих бомбардировщиков. Они могли стать крепким ядром новой армии, готовой защищать Англию. Особая хвала была воздана английским летчикам-истребителям, которые, действуя с южных аэродромов, прикрыли с воздуха эту эвакуацию. Они помешали бомбардировщикам люфтваффе безнаказанно бомбить и обстреливать как солдат, ждавших эвакуации в песчаных дюнах вокруг города, так и суда, доставляющие их через канал. Новые истребители «спитфайры» оказались быстрее и сильнее «мессершмиттов».

Берлин ответил на речь Черчилля раздраженно-хвастливой сводкой ОКВ, в которой англичане обвинялись в трусливом бегстве с континента под прикрытием французских союзников, заплативших за английское вероломство не только своей кровью, но и пленом: 150 тысяч французов, оборонявших Дюнкерк, сдались германским войскам.

Английские газеты и сочувствующие им шведские издания, усердно поносившие французов за «неумение воевать» и возлагавшие на французскую армию и ее командование вину за катастрофически неудачный ход войны, постарались преподнести успешную эвакуацию английских экспедиционных сил с европейского континента как «замечательный успех», и некоторые хвалебные повествования об этом событии были озаглавлены в газетах как «Поражение, превращенное в победу» или «Катастрофа, ставшая триумфом». Лишь обозреватели прогерманских газет, откровенно высмеивая эти восторженные описания, указывали, что войны еще ни разу не выигрывались «с помощью бегства от противника» и что эвакуации всегда были излюбленным способом англичан выходить из безнадежного или трудного положения за счет союзников, которым приходилось прикрывать английское отступление.

«Чудо у Дюнкерка», как окрестили английские газеты эвакуацию своей армии из Франции домой – а проанглийские шведские газеты подхватили это название, – действительно вызывало удивление. И в те дни появилось много противоречивых сообщений, заявлений и статей, авторы которых пытались объяснить это загадочное явление. Бесспорным был факт, что английское военное командование начало готовиться к эвакуации, как только германские танки переправились через Маас у Седана, захватили город и ринулись на запад, устремляясь к Ла-Маншу. Уже 16 мая Черчилль, прилетевший в Париж, известил Лондон, что французское командование требует немедленно перебросить в Северную Францию 10 эскадрилий истребителей. Он считал нужным поддержать это требование, объяснив членам английского военного кабинета, что самолеты могут потребоваться, когда возникнет необходимость эвакуировать английскую армию. Военный кабинет, возражавший ранее против посылки английской авиации во Францию, согласился с предложением Черчилля, но поставил условие, чтобы эти эскадрилий действовали только с английских аэродромов, особо отметив, что отсюда они надежнее обеспечат предстоящую эвакуацию.

Бесспорным был и факт, что командующий британскими экспедиционными силами генерал Горт отдал приказ об эвакуации за четыре дня до решения бельгийского короля капитулировать. Этого времени оказалось достаточно, чтобы девять английских дивизий отступили из района Брюсселя к Лиллю, затем отошли к Дюнкерку и даже начали массовую эвакуацию. В го время как бельгийская армия прикрывала отход англичан из Бельгии, 7-я французская армия образовала своего рода кольцо вокруг Дюнкерка, отражая атаки наступающих немцев. Ее основные силы во главе с генералом Жиро попали в германский плен. (Позже Жиро бежал из плена в Северную Африку, где после высадки американцев возглавил французские вооруженные силы, сотрудничавшие с союзниками.)

4

В самом начале июня нас посетил французский пресс-атташе Серж де Шессен, которого мы продолжали звать между собой Сергеем Хейсиным. Несмотря на то что визит был неожиданным, он не удивил нас. В последние недели не только стокгольмские французы, но и англичане усиленно искали сближения со всеми советскими работниками в шведской столице. Высокомерно-холодный и замкнутый Маллет, еще недавно делавший антисоветские заявления, заискивающе добивался встречи с нашим полпредом, а граф де Флюри с изящной галантностью истинного француза ухаживал за А.М. Коллонтай во время традиционных «чаепитий», которые продолжались в «Гранд-отеле» с прежней регулярностью.

Теннант пригласил меня в ресторан «Метрополь» на обед, во время которого рассказал, что Лондон направил в Москву торговую делегацию, во главе которой поставлен… Стаффорд Криппс, не имеющий никакого отношения к торговле, но исключенный из лейбористской партии за «левые убеждения» и просоветскую позицию. Видимо, стараясь показать, что речь идет вовсе не о торговле, а о чем-то более важном, он передал мне копии полученных им телеграмм с оценками, которые дали этому событию английские газеты. В передовой «Таймс» говорилось: «Тот факт, что Криппсу поручена такая миссия, является яркой иллюстрацией полного единства нации, сомкнувшей ряды, чтобы встретить германскую опасность». Горячо одобрила этот шаг и либеральная «Ньюс кроникл»: «Правительство поступило разумно и дальновидно, послав Криппса в Москву для торговых переговоров. Несомненно, Криппс – самый подходящий человек для этого». Близкая к Идену газета «Йоркшир пост» писала, что «большинство англичан одобряет намерение направить в Москву Криппса в качестве специального посланника».

Шведские газеты стали дружно писать о том, что в это трудное время в Лондоне и Париже возлагают особые надежды на Москву, и наши английские и французские знакомые, изменив вдруг коренным образом поведение, начали всячески показывать свое дружественное расположение к Советскому Союзу и его представителям в Швеции.

Де Шессен, забыв или сделав вид, что забыл о моем резком письме, начал разговор с того, что сообщил о намерении руководства ассоциации иностранных журналистов в Стокгольме расширить свою работу. Как президент ассоциации, он хотел, чтобы «русские журналисты также приняли активное участие в этой работе», для чего им следовало оформить свое вступление в ассоциацию. Из своего маленького зеленого портфельчика он достал бланки заявлений и анкет и положил мне на стол.

– Вы же знаете русский язык, – сказал я ему – Зачем нам прибегать к шведскому, который оба знаем слабо, или к немецкому, который вам сейчас неприятен?

– Что ж, давайте говорить по-русски, – согласился де Шессеи и признался, что с русскими эмигрантами, которых во Франции много, всегда говорил по-русски. Среди них были даже такие писатели, как «преданный у вас анафеме Иван Бунин». Мы возразили, что Бунина «анафеме» не предавали и что, хотя он покинул родину, не приняв революции, его рассказы выходят время от времени большими сборниками.

Мы решили, отложив разговор о литературе, воспользоваться приходом хорошо осведомленного дипломата и задали вопрос, который беспокоил нас.:

– Что происходит во Франции?

Сообщения, поступавшие в Стокгольм из Парижа, Лондона, Берлина и Рима, были не только отрывочными, но и противоречивыми. Германские агентства ДНБ и Трансоцеан все преувеличивали, Гавас и Рейтер все преуменьшали. Соответственно прогерманские газеты в Стокгольме изображали события в Западной Европе в угодном Берлину духе, расписывая самыми черными красками положение Франции, брошенной сдавшимися на милость германского победителя или бежавшими за водный барьер союзниками. Проангдийские газеты писали об отчаянных, но решительных и смелых попытках французской армии отразить германское наступление, которое было остановлено на Сомме. Даже военные обозреватели – люди со знаниями и опытом – не могли разобраться в этой сумятице.

Уже всем было известно, что намеченная еще Гамеленом попытка «срезать» германский танковый клин, вытянувшийся от Арденн до Ла-Манша, не была осуществлена. Новый главнокомандующий Вейган отменил приказ Гамелена союзным войскам, находившимся в Бельгии и Северной Франции, двигаться на юг, а войскам, оказавшимся южней германского клина, двигаться на север, чтобы, соединившись, осуществить стратегический замысел. Вейган объявил, что хочет сначала ознакомиться с обстановкой и побеседовать с командующими соответствующих армий, но вдруг исчез на целые сутки. (Позже осведомленные люди рассказали, что престарелый генерал, утомленный длительным и трудным перелетом из Бейрута в Париж, решил отоспаться и, спрятавшись в одиноком домике под охраной приближенных офицеров, проспал ровно сутки.) На ознакомление с обстановкой и беседы с командующими он потратил еще двое суток. Убедившись, что приказ Гамелена был нужным и правильным, он повторил его. Однако германское командование уже успело укрепить основание клина спешно переброшенными пехотными дивизиями с артиллерией, и попытка «срезать клин» провалилась. Вслед за танковыми колоннами в Северную Францию двинулись основные силы германской армии.

– Я знаю только то, что сообщается в этих газетах, – ответил де Шессен, кивнув на газеты, лежавшие на моем столе – В миссии мы наладили прослушивание передач французского радио, хотя это дает не очень много. Немцы задержаны на Сомме, и генерал Вейган пытается организовать сопротивление, но ведь силы явно не равны. Наши союзники бросили нас…

– Что вы ожидаете?

Де Шессен только пожал плечами и вздохнул. Он проявил некоторое удивление, узнав, что мы очень интересуемся ходом военных действий во Франции, и охотно согласился присылать нам записи передач французского радио.

Через день шведское радио в утренней передаче сообщило, что в Берлине только что объявлено о начале большого германского наступления во Франции. Оно расценивалось как «решающее и заключительное». Несколько позже, повторяя то же сообщение, диктор добавил, что речь идет о германском наступлении через Сомму с севера на юг. В наступление брошены все собранные во Франции германские силы, и ожесточенные бои развернулись по всему фронту от Ла-Манша до Арденн.

Корреспонденты шведских газет подтвердили на другой день из Парижа, что германское наступление действительно развернулось на огромном фронте и что французская армия оказывает сопротивление, удерживая свои позиции. Некоторые из корреспондентов даже намекали на возможность «изменения военного счастья», хотя, по их же словам, во французской столице в это мало кто верил.

И действительно, через два дня тон газетных сообщений резко изменился. Германские войска прорвали непрочную французскую оборону на Сомме и ринулись на юг и юго-запад. Танковые колонны, перебравшись через Сомму, вскоре пересекли и более крупную водную преграду – Сену и устремились, практически не встречая никакого сопротивления, в Нормандию и Бретань, чтобы захватить в свои руки французские морские крепости – Шербур, Брест, Сен-Назер. Англичане попытались помешать им завладеть Шербуром, перебросив туда две дивизии, но через несколько дней эвакуировались из Нормандии с такой же поспешностью, как из Дюнкерка.

Вечером 10 июня Гавас передал, что французское правительство покинуло Париж, отправившись на юг Франции, а утром 11 июня в последний раз известил газеты и другие телеграфные агентства, что начиная с часа ночи по Гринвичу 11 июня временно прекращает свою работу и выражает надежду, что в недалеком будущем возобновит свою плодотворную для всех информационную службу. Почти трагически прозвучало заключающее слово «Адье!» (Прощайте!) И это оказалось последним словом Гавас: агентство навсегда прекратило свою работу и существование. В тот же день, как передали шведские корреспонденты, в Париже перестали выходить газеты: столица Франции как бы переходила в небытие!

В присланном нам де Шессеном радиосообщении указывалось, что по просьбе французского правительства американский посол во Франции Буллит обратился к германскому командованию со следующим посланием: «Париж объявлен открытым городом. Генерал Эринг, военный губернатор парижского округа, вывел из города все свои войска. В городе остались только жандармерия, полиция и пожарные части, чтобы предотвратить возможность возникновения и распространения пожаров. Генерал Денц остается комендантом Парижа, однако при нем нет никаких войск».

14 июня германские войска вошли в Париж и промаршировали по Елисейским полям. На Эйфелевой башне был поднят флаг победителей с огромной черной свастикой.

А перед вечером ДНБ передало: В связи с победой германских войск во Франции, которая отмечена сегодня их вступлением в Париж, Гитлер распорядился вывесить по всей Германии флаги на три дня и звонить во все колокола ежедневно по 15 минут.

В тот же день шведские газеты сообщили из Лондона, что накануне премьер-министр Черчилль, министр иностранных дел Галифакс и министр авиационной промышленности Бивербрук снова посетили Францию и встретились с руководителями французского правительства, чтобы договориться о продолжении совместной борьбы. Поездка, как следовало из пессимистических намеков английской прессы, была безрезультатной.

В течение 17 июня мы получили, по крайней мере, шесть телеграфных сообщений от Рейтера и два от ДНБ о том, что французское правительство, возглавляемое с 21 марта Рейно, подало в отставку и что оно заменено правительством во главе с Петэном.

Почти сразу после сформирования правительства Петэн обратился по тому же радио Бордо к французскому народу с воззванием и объявил, что «необходимо немедленно прекратить сражение». Петэн сказал далее, что еще минувшей ночью он «начал переговоры с противником как солдат с солдатом, чтобы узнать, возможно ли достигнуть соглашения о мире или перемирии». Пока ответа не было, но Петэн надеялся получить его вскоре. Он призывал французский народ сплотиться в «эти трудные часы испытаний вокруг правительства, которое намерено добиваться не только мира, но и примирения с противником».

Гитлер, как стало известно наутро, ответил, что должен сначала посоветоваться со своим итальянским союзником. После многолюдных и красочных демонстраций, митингов и театрально-угрожающего показа силы Муссолини объявил Франции и Англии войну 10 июня, когда исход ее был более чем ясен. В Риме так долго и бурно шумели о своей решимости вступить в войну – и этот шум находил широкое отражение в шведской печати, – что в Стокгольме начали острить: Германия нападает, избегая шума, Италия шумит, избегая нападений.

22 июня в Компьенском лесу, в превращенном в памятник вагоне маршала Фоша, где было подписано перемирие в ноябре 1918 года, был подписан германо-французский документ о перемирии. Держава, считавшаяся великой, признала свое поражение в войне, которая продолжалась всего-навсего 6 недель. Петэн и окружавшие его сторонники соглашения и сотрудничества с Гитлером отказались от борьбы за независимость Франции, хотя страна еще располагала значительной военной силой – ее недосягаемый для немцев военно-морской флот был вторым в мире по силе, воздушные соединения в Африке насчитывали более тысячи самолетов, а в колониальных владениях, уступающих по размеру и богатству только английским, находились армейские соединения с несколькими десятками нетронутых дивизий.

5

Почти каждый день начиная с 10 мая мы передавали обзоры хода военных действий в Западной Европе, как они изображались телеграфными агентствами и корреспондентами шведских газет, а также уделяли большое внимание политической борьбе, которая развертывалась вследствие и вокруг войны. Военные действия как бы обострили и обнажили скрытые или недостаточно выявившиеся противоречия не только в лагерях воюющих стран, но и внутри них самих.

Легкость, с какой германские войска одерживали победы на Западе, удивляла одних, поражала других и пугала третьих до такой степени, что они теряли волю не только к сопротивлению нажиму из Берлина, но и к самостоятельному суждению, независимым взглядам и объективному мышлению. Все больше проявлялась склонность оценивать события с учетом германской точки зрения, смотреть на мир через очки с коричневым налетом. В оценках шведских военных обозревателей все чаще появлялись заискивающие нотки, которые переходили на страницах прогерманских газет в восхищение и даже преклонение перед смелостью, проницательностью, «искусством» германского генералитета и «гением» главного «полководца» – Гитлера. Ореол, созданный вокруг его имени германской пропагандой, начинал блестеть так ярко, что слепил глаза даже людям, считавшим себя «независимыми и свободными нейтралами».

Нас же удивляла не столько легкость германских побед, сколько слабость сопротивления, встреченного гитлеровской военной машиной на Западе. (За все шесть недель этой войны вермахт потерял убитыми меньше 28 тыс, человек, а за шесть недель войны против Советского Союза, как записал на 42-й день в своем дневнике начальник штаба сухопутных сил генерал Гальдер, потери составили: в группе армий «Юг» – 63 тыс., в группе армий «Север» – 42 тыс., а в группе армий «Центр» – 74,5 тыс.) Голландия сдалась практически без боев на четвертый день, а королевская семья и правительство вместе с военно-морским флотом покинули страну днем раньше. А ведь против Голландии был брошен только один германский корпус, усиленный танковой дивизией. Бельгия начала переговоры о капитуляции ровно через две недели со дня германского нападения, хотя у франко-бельгийско-английских союзников был значительный перевес в силах и эти силы укрывались за сплошной линией укреплений. Английское командование приняло решение эвакуировать свои экспедиционные силы, отказавшись от предложенной французским главнокомандующим контратаки. Мощная бомбардировочная авиация Англии не была использована для удара по германским танковым колоннам, двигавшимся через Арденны. Франция, имеющая осенью 1939 года, когда германская армия была занята войной с Польшей, более чем трехкратное превосходство в пехотных дивизиях и многократное в танках, не сделала даже попытки выйти из своих укреплений линии Мажино, ожидая, когда фашистский удав, переварив очередную жертву, набросится на нее. Более того, промышленный штаб капиталистической Франции – «Комите де форж» («Железный комитет») увеличил поставки железной руды в Бельгию, откуда она тут же переправлялась в Рур. На обвинения в помощи нацистской военной машине «Комите де форж» отвечал, что нс знает, да и не хочет знать, куда направляется французская руда из Бельгии! И гитлеровская Германия напала на Францию, выбрав удобное время и место для сокрушительного удара по центру фронта, где у французов были три слабые дивизии. Через десять дней после начала военных действий французское правительство призвало к руководству вооруженными силами людей, которые не хотели этой войны, и эти люди сделали все, что было з их силах, чтобы поскорее закончить ее. (Петэн, как выяснилось на процессе в 1945 году, намеревался капитулировать еще 27 мая, Вейган разделял его мнение.)

Еще до начала войны верхушка Франции больше боялась своего народа, чем Гитлера, а когда механизированная фашистская орда вторглась на французскую землю, правящий класс, как и во времена Парижской коммуны, предпочел сдать страну врагу, нежели обратиться к народу и призвать его на защиту Франции. Через день после того, как французское правительство покинуло Париж, главнокомандующий Вейган позвонил Рейно и сообщил, что французская армия отступает в полном беспорядке и что как солдаты, так и гражданское население, брошенное на произвол судьбы, выражают недовольство властями, покинувшими их. Напомнив о событиях в России в 1917 году, генерал заявил, что необходимо любой ценой предотвратить возникновение Советов, чего он опасался больше всего. На другой день, как рассказал две недели спустя – 30 июня – редактор газеты «Пти паризьен» Эли Буа американским читателям, Вейган сообщил правительству, что в Париже начались серьезные беспорядки и что Торез (руководитель французской компартии) занял Елисейский дворец. Генерал кричал, что сражение проиграно, армия сломлена и лучше немедленно капитулировать, чем допустить возникновение беспорядков повсеместно. Министр внутренних дел Мандель позвонил начальнику полиции Парижа, который опроверг сообщения Вейгана, заявив, что беспорядков в столице нет, что президентский дворец никто не занимал. Тем не менее Петэн поддержал Вейгана, предложив объявить Париж открытым городом и впустить германские войска, что и было сделано.

В начале июля мы получили изложение опубликованной в чикагской «Дейли ньюс» статьи Эдгара Маурэра, известного американского журналиста, который был ее корреспондентом в Париже. Объясняя причины столь быстрого поражения Франции, Маурэр писал: «Средние классы в Париже и парижском районе были настроены профашистски, так как полагали, что фашизм гарантирует им привилегии, собственность и порядок. Народный фронт вызывал у богатых ненависть, и они откровенно заявляли, что предпочитают лучше Гитлера в Париже, чем Блюма (лидера социалистов) на посту премьер-министра Франции. Это желание теперь осуществилось. Некоторые более богатые французы боялись победы больше, чем поражения, так как считали, что победа приведет к революции, а революция в их представлении означала самое ужасное – от предоставления рабочим ежегодных оплачиваемых отпусков до гильотины для богатых».

Известный английский писатель Сомерсет Моэм, покинувший Францию после ее капитуляции, писал несколько недель спустя: «После падения народного фронта богатые классы Франции смертельно боялись большевизма. Когда началась война, эта боязнь усилилась. Крупные дельцы поддерживали тесную связь с Германией. Среди аристократии и крупной буржуазии было много поклонников Гитлера и Муссолини».

Почти до самого последнего дня перед нападением вермахта Франция широко и активно готовилась к войне, но не против нацистской Германии, с которой формально находилась в состоянии войны более восьми месяцев, а против Советского Союза, и опубликованная в Берлине 8 мая запись телефонного разговора Рейно с Чемберленом только лишний раз подтверждала это.

То же стремление повернуть начавшуюся в Европе войну против Советского Союза вдохновляло и британское консервативное правительство, подталкиваемое американским послом Джозефом Кеннеди, который столь яростно сочувствовал Гитлеру, что готов был пойти на любой трюк, чтобы провалить Рузвельта на президентских выборах того – 1940 – года. Хотя после неудачной попытки удержать английские позиции в Скандинавии, Чемберлен вынужден был подать в отставку – лидеры лейбористской партии отказались войти в «национальное правительство» под его руководством – и был заменен Черчиллем, английские «умиротворители» пытались добиться продолжения курса на сближение с Гитлером. После «фальшивой», или «обманной», по словам Черчилля, «якобы войны», во время которой «умиротворители» не позволили использовать против центров германской военной промышленности английскую бомбардировочную авиацию, они также воспротивились воздушным ударам по скоплениям германских войск и отказались обеспечить авиационное прикрытие бельгийским войскам, о чем просил король Леопольд, и французским войскам, о чем просил Рейно. Они легко и охотно благословили решение генерала Горта эвакуировать свои силы в Англию. (Лишь 30 лет спустя, когда были опубликованы секретные документы британского военного кабинета, стало ясно, что скрывалось за непонятным тогда поведением Англии. Оказалось, что в конце мая 1940 года, когда во Франции шло сражение, Галифакс, оставшийся министром иностранных дел, предложил обратиться к Муссолини с просьбой сыграть роль посредника между Англией и гитлеровской Германией и помочь им договориться о мире. Пока Франция еще продолжала войну, Англия, по уверениям Галифакса, могла бы добиться для себя более приемлемых условий. Чтобы вдохновить усердие Муссолини, Галифакс предлагал пообещать ему «уступки в Средиземном море», включая передачу Италии Мальты и даже Гибралтара. Предложение Галифакса обсуждалось военным кабинетом в течение нескольких дней. Оно было сразу же поддержано Чемберленом, который увидел особые преимущества в том, чтобы удержать Италию от участия в войне и добиться расположения Муссолини. Хотя предложение было отвергнуто членами военного кабинета – лейбористами Эттли и Гринвудом, которых поддержал премьер-министр Черчилль, Галифакс все же изложил свои соображения итальянскому послу в Лондоне Бастианини, и они, разумеется, достигли не только Рима, но и Берлина.)

Несомненно, идя навстречу этим попыткам, Гитлер приказал остановить германские танки перед Дюнкерком, не позволив им взять город, а затем не помешал эвакуации британских экспедиционных сил. «Чудо у Дюнкерка», как показали бесспорные свидетельства значительно позже, было совершено взаимным стремлением лондонских «умиротворителей» и Гитлера: английская правящая верхушка по-прежнему жаждала сговора с фашистской кликой, а Гитлер хотел нейтрализовать Великобританию в войне против Советского Союза, планы которой он уже вынашивал.

19 июля Гитлер выступил в рейхстаге, который собрался в опере Кроля (здание рейхстага, сожженное еще в 1933 году по приказу Геринга, намеренно не восстанавливалось). Помимо «депутатов», назначенных Гитлером, были приглашены генералы и офицеры вермахта, отличившиеся во время нападения нацистских войск на Польшу, Данию, Норвегию, Бельгию, Голландию, Люксембург и Францию. Двенадцать генералов были произведены в фельдмаршалы, и вечером им были торжественно вручены фельдмаршальские жезлы, а Герингу присвоено звание рейхсмаршала, специально придуманное им самим.

В речи Гитлера, многократно прерываемой аплодисментами и криками «Зиг хайль!» (Да здравствует победа!), хвастовство переплеталось с ханжеской жалобой на Польшу, которая якобы ненавидела и презирала Германию, а затем напала на нее, на поведение Норвегии, Бельгии, Голландии, которые обманывали своего доброго и честного германского соседа, позволяя Англии нарушать их нейтралитет, из-за чего против них пришлось применить всю силу германской военной мощи, и, наконец, на поведение Франции, тоже ненавидевшей и презиравшей Германию, и без того униженную и обиженную Версальским договором. По указке Англии все эти страны строили против миролюбивой нацистской Германии козни, но он, Гитлер, вовремя разгадал эти зловредные замыслы и первым нанес удар, разрушив антигерманские планы раньше, чем они начали осуществляться.

Но самой интересной была заключительная часть речи, обращенная к Англии и сочетавшая угрозы с уговорами и многозначительными намеками.

– Черчилль должен поверить мне хотя бы раз, – сказал Гитлер, – когда я предсказываю, что будет разрушена великая империя, империя, разрушать которую или даже нанести ей ущерб я никогда не намеревался. Я, однако, понимаю, что эта борьба, если она продлится, приведет к полному уничтожению одного или другого из двух противников. В этот час я считаю долгом перед своей совестью обратиться еще раз с призывом к разуму и здравому смыслу как в Великобритании, так и за ее пределами. Я считаю себя вправе обратиться с таким призывом, поскольку я – не побежденный, а победитель, выступающий в духе разума. Я не могу найти причин, почему эта война должна продолжаться…

Хотя в речи содержались личные выпады против Черчилля, названного «кровожадным дилетантом», и против богатой верхушки, которая «уже отправила свои миллионы фунтов стерлингов и детей в Канаду», это было недвусмысленное предложение английскому руководству начать мирные переговоры на условиях сохранения Британской империи. В Лондоне предложение Гитлера обдумывалось, взвешивалось и обсуждалось несколько дней, прежде чем Галифакс, выполняя поручение военного кабинета, выступил по английскому радио и отклонил его. (Правда, как стало известно после войны, он тут же вызвал к себе шведского посла в Лондоне, через которого поддерживался контакт с Берлином, и сказал ему, что время для англо-германских переговоров пока не наступило, но скоро наступит.)

Близкие к нацистам шведские, а также швейцарские газеты начали писать о планах германского вторжения на Британские острова. По их предсказаниям, явно инспирированным в ведомстве Геббельса или Риббентропа в Берлине, вооруженные силы третьего рейха намереваются высадиться в Англии примерно так же, как они высадились в Норвегии, захватив сначала отдаленные районы вроде Корнуэлла или близко лежащих островов. Назывались и сроки вторжения – середина августа. Хотя гитлеровское командование хранило молчание по поводу приготовлений к вторжению, оно не опровергало сообщений, появившихся в иностранной печати. Англию охватила тревога, которая усиливалась почти поголовной мобилизацией мужчин в особые дружины и призывами Черчилля к населению быть готовыми к отражению германского вторжения.

(21 июля 1940 года на встрече с командующими трех родов оружия, как свидетельствуют ставшие известными после войны секретные нацистские документы, Гитлер подтвердил данное пять дней назад указание готовить вторжение на Британские острова (операция «Морской лев»), хотя в письменной директиве неоднократно указывалось: «если таковое потребуется». Но во время той же встречи он распорядился начать подготовку планов к нападению на Советский Союз, о чем еще раньше сказал начальнику оперативного штаба верховного командования генералу Иодлю. Континентальный меч Великобритании – это не Франция, – объяснил он генералам, а Россия, и «с разгромом России будет разрушена последняя надежда Англии». Гитлер, как рассказали после войны его генералы, не только не верил во вторжение на Британские острова, но и не особенно хотел его, поэтому не интересовался ходом подготовки к этой операции, покинул ставку и, вернувшись в Берггоф, занялся планами перестройки Берлина.)

В середине августа над Англией начались воздушные бои между люфтваффе (нацистской военной авиацией) и английскими военно-воздушными силами, которым активно помогала зенитная артиллерия. Первые десять дней воздушные сражения развертывались над южными районами страны: гитлеровцы бомбили аэродромы, намереваясь захватить английские самолеты на земле во время ремонта или заправки. Англичане отражали нападения противника, стремясь нанести как можно больший урон. Штаб Геринга не особенно сдерживал свою фантазию, подсчитывая «сбитые» или «уничтоженные на земле» английские самолеты; более хладнокровные англичане преувеличивали немецкие потери «лишь» в два-три раза – в один день было сообщено, что сбито 185 самолетов люфтваффе (на самом деле оказалось только 60), а нацисты объявили об уничтожении 140 английских самолетов (на самом деле англичане потеряли 26 самолетов).

Через десять дней гитлеровская авиация перенесла свои удары на Лондон. Англичане ответили на это на другой же день налетом на Берлин. Геринг бросил на Лондон все силы, и столица Великобритании запылала. Днем Лондон был покрыт облаками дыма, ночью озарен десятками пожаров, зажженных нацистскими бомбардировщиками, сбрасывавшими миллионы «зажигалок» – мелких фосфорных бомб. Вскоре бомбардировки были распространены на другие большие города Англии, и сотни тысяч домов были разрушены или сожжены.

В середине сентября массовые налеты гитлеровской авиации на Англию прекратились почти так же неожиданно, как и начались. В Лондоне поторопились объявить, что королевские воздушные силы одержали победу над люфтваффе, подтвердив сообщение сногсшибательными цифрами германских потерь. Берлин тут же ответил еще более хвастливым заявлением о победе люфтваффе, приведя фантастические цифры английских потерь. (Англичане, как показали более поздние и более точные подсчеты, были ближе к истине: в ходе «воздушной битвы» над Англией нацистская авиация потеряла 1733 самолета, а английская авиация – только 915 самолетов. Значительная часть английских летчиков, воспользовавшись после повреждения самолетов парашютами, вернулась в строй, и к середине сентября военно-воздушные силы Англии насчитывали больше истребителей, чем месяц назад. В решающие дни «воздушной битвы» гитлеровская авиация, бросившая против Англии три из пяти воздушных соединений (флота), оказалась без резервов. На процессе в Нюрнберге Геринг признал, что люфтваффе потерпела поражение над Англией только потому, что Гитлер не позволил ему перебросить с Востока два воздушных флота, которые «охраняли рейх» от Советского Союза.) Потерпев неудачу, нацистская верхушка отказалась не только от массовых налетов на Англию, но и от планов вторжения на Британские острова.

Глава восьмая

1

В начале осени 1940 года, после двухмесячного пребывания в Литве, которая, избрав народную власть, выразила желание, как ее соседи Латвия и Эстония, войти в состав Советского Союза и была принята Верховным Советом СССР в семью равноправных союзных республик, меня перевели в Москву и назначили заведующим отделом Центральной Европы редакции иностранной информации ТАСС. Заведующий редакцией Д.Д. Монин, объясняя мои новые задачи, сказал, что руководство ТАСС хочет, чтобы я «влез по-настоящему в германские дела».

– Решено усилить берлинское отделение ТАСС, которое ныне очень перегружено, – добавил он, – и есть намерение послать тебя туда.

Нацистская Германия уже захватила и поработила, помимо Австрии, Чехословакии и Польши, Данию, Норвегию, Бельгию, Голландию, Люксембург и Францию, и отделу Центральной Европы пришлось заниматься сбором и обработкой информации не только о Германии, но и обо всех оккупированных фашистскими вооруженными силами странах. Хотя в некоторых столицах продолжали работать американские и даже советские корреспонденты, оккупанты установили строгую цензуру, и внешний мир знал о положении в этих странах преимущественно то, что считали нужным сообщить нацисты и их местные ставленники, используя немецкие информационные агентства ДНБ, Трансоцеан и корреспондентов фашистских газет.

Военные действия (они ограничивались продолжением налетов, главным образом ночью, нацистской авиации на английские города да нападениями германских подводных лодок на судоходство в Атлантическом океане) отражались в сводках ОКВ, передаваемых ДНБ, и укладывались обычно в одну-две страницы. Зато резко усилившаяся внешнеполитическая активность, развернутая нацистской верхушкой и принявшая широкий размах почти во всех направлениях, сопровождалась таким обилием многословных сообщений, комментариев, домыслов и просто лживых утверждений в нацистских или близким им средствах массовой информации, что всем нам хватало работы с раннего утра до позднего вечера и даже ночи. Шумно провозгласив, что «война выиграна», Берлин стал торопливо укреплять международные позиции «третьего рейха», готовясь не к миру, а к расширению войны как на Западе, так и на Востоке. В конце сентября был формально заключен военный союз между Германией, Италией и Японией, ставший известным как «ось Берлин – Рим – Токио». Подписанный в Берлине 27 сентября 1940 года Риббентропом, Чиано и японским послом Курусу пакт предусматривал разделение мира между фашистскими агрессорами, обязывал его участников оказывать друг другу военную помощь и запрещал заключать мир или перемирие с противником без согласия других партнеров. В начале октября Гитлер отправился на юг, чтобы встретиться на Бреннерском перевале со своим союзником Муссолини. Две недели спустя его поезд снова пересек Германию и Францию, направляясь на франко-испанскую границу, куда был вызван из Мадрида генерал Франко. По сообщениям мадридских корреспондентов иностранных газет, Гитлер предложил Франко заключить военный союз, но испанский диктатор уклонился от каких бы то ни было обязательств, сославшись на тяжелое положение в стране.

На другой день, возвращаясь домой, Гитлер вызвал в свой поезд, остановившийся в Монтуаре, главу вишистского правительства Петэна. Ему тоже было предложено, как сообщили иностранные корреспонденты из Виши, заключить военный союз с Германией, а также предоставить ей ресурсы и территории французских колоний в Африке и на Ближнем Востоке. Хотя французские власти на Ближнем Востоке и в Африке, подчиненные капитулянту Петэну, активно помогали нацистам, престарелый маршал все же не осмелился отрыто примкнуть к «оси Берлин – Рим – Токио».

Неделю спустя Гитлер снова поспешил в Италию, намереваясь, как намекали в Берлине иностранным корреспондентам, помешать планам Муссолини напасть на Грецию и завоевать ее: фашистский шакал, проглотивший «только» Албанию, стремился показать нацистскому волку, что его аппетит не удовлетворен. В Берлине опасались, что Италии не обойтись без германской военной помощи, а свои вооруженные силы нацистская клика готовила для другой войны. Гитлер опоздал: едва его поезд остановился у платформы станции города Флоренции. Муссолини встретил его радостным восклицанием: «Фюрер, мы – на марше! Сегодня на рассвете победоносные итальянские войска пересекли греческо-албанскую границу!» Гитлер, как расписывали итальянские газеты, тепло поздравил его и пожелал успеха. (Итальянские войска были отброшены греками назад, и эта война, как известно, затянулась до мая 1941 года, потребовав широкого вмешательства германских вооруженных сил.)

Итальянская авантюра в Греции вызвала раздражение в Берлине. К этому времени нацистская Германия уже развернула военные приготовления, явно направленные против Советского Союза. Германские войска, находившиеся в Словакии и Австрии, перебрасывались в Венгрию. Одновременно крупные воинские части вермахта, доставленные через Балтийское море, высадились и разместились в северной части Финляндии, а германские войска, расположенные в Норвегии, переместились к советской границе.

В начале октября в Бухаресте было объявлено, что «Германия, желая подчеркнуть свою добрую волю и дружбу, решила послать в Румынию военную миссию». Вскоре, однако, выяснилось, что «миссия» больше похожа на оккупационную армию: к середине месяца ее численность достигла 30 тысяч человек, включая несколько эскадрилий истребителей, и продолжала быстро расти. Газеты ряда стран – Англии, США, Швейцарии – опубликовали красочные описания вступления германских войск в румынские города Плоешти, Джурджу, Брашов, Тимишоаре и Бухарест. Стокгольмская «Свенска дагбладет» писала 10 октября: «События в Румынии означают для России, что германские войска закрепляются на побережье Черного моря так же, как и на берегу Северного моря, в Киркенесе. Весь мир ожидает, как Москва отнесется к этим известиям. Нет сомнения, что основной целью Сталина по-прежнему остается – удержать Россию вне войны». В Берлине распустили слух, что германские войска вводятся в Румынию с ведома и согласия Москвы. Слух был преподнесен пронацистскими газетами как достоверное известие. ТАСС дал опровержение.

Сложные и натянутые отношения между Германией и Советским Союзом заметно ухудшились после короткого визита в Берлин Председателя Совнаркома и наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова и его переговоров с руководителями нацистской Германии в первой половине ноября 1940 года. Переговоры завершились обнародованием в Берлине поразительно короткого коммюнике, в котором, помимо факта встреч представителей двух правительств, была только одна фраза: «Обмен мнениями проходил в атмосфере взаимного доверия и привел к обоюдному согласию по всем важным вопросам, интересующим Германию и Советский Союз». Уклончивую краткость коммюнике, расцененную многими зарубежными наблюдателями как подтверждение разногласий между Москвой и Берлином, Риббентроп и Геббельс решили «поправить» инспирированными статьями в фашистской и профашистской печати. В этих статьях с присущей гитлеровцам наглой лживостью утверждалось, что Советский Союз якобы готов поддержать захватнические планы Гитлера и даже примкнув к «оси», родившейся из антисоветского, «антикоминтерновского пакта», заключенного Берлином, Римом и Токио перед войной. Когда одна из нацистских газет, указав на присоединение Венгрии к «оси» как раз после поездки Молотова в Берлин, написала, что «построение нового порядка в европейско-африканском и дальневосточном пространстве происходит в сотрудничестве и при полном согласии Советского Союза», ТАСС на другой же день коротко, но категорически и резко опроверг провокационную ложь, дав повод к новым разговорам о дальнейшем расхождении между Германией и СССР.

В швейцарских и шведских газетах, выражающих интересы проанглийских кругов, появились сообщения, раскрывающие подлинный ход советско-германских переговоров в Берлине. Ссылаясь на секретные источники, авторы сообщений утверждали, что длинные и хвастливые речи, произнесенные Риббентропом и Гитлером, объявившими о «распаде» Британской империи и намекнувшими на возможность «раздела ее наследства», не произвели впечатления на руководителя советской делегации. Будто пропустив их слова мимо ушей, В.М. Молотов настойчиво повторял свои вопросы: «Почему германская военная «миссия» послана в Румынию без предварительного уведомления и согласия СССР?», «Зачем переброшены германские дивизии в Финляндию?»

Гитлер и Риббентроп уклонились от ответа один и другой раз, но советский нарком иностранных дел ставил свои вопросы снова и снова, вызвав у нацистских главарей раздражение.

Неделю спустя они заставили фашистский режим Румынии присоединиться к «оси Берлин – Рим – Токио», что было отмечено вызовом Антонеску в Берлин и торжественным подписанием соответствующего документа в имперской канцелярии. (А в начале декабря, как стало известно после войны, Гитлер потребовал показать ему план военных действий против Советского Союза, над которым работала с средины лета 1940 года группа офицеров генерального штаба сухопутных сил. Гитлер одобрил его, и на основе этого плана 18 декабря 1940 года была составлена директива № 21, предписывающая разработку оперативного плана нападения на СССР, – «операция Барбаросса».)

Одним из показателей ухудшения советско-германских отношений был отказ гитлеровского министерства иностранных дел выдать визу новому корреспонденту ТАСС в Берлине. После длительной – почти трехмесячной – проволочки оно известило в конце января нового, 1941 года – советское полпредство, что не считает желательным приезд корреспондента, который своими сообщениями из Стокгольма «старался очернить политику Германии» (намек на опубликованные в советской печати разоблачения поставок германского оружия Маннергейму). В мае, примерно за месяц до нападения механизированной нацистской орды на советские земли, Берлин отказался дать моему коллеге Терехову и мне транзитные визы для проезда в Швейцарию, сорвав тем самым намерение руководства ТАСС создать корреспондентский пункт в нейтральной стране.

После присоединения царской Болгарии к системе «оси» и ввода германских войск в эту страну в марте 1941 года сообщения телеграфных агентств и газет США, Англии, Швеции, Швейцарии, Турции и даже петэновской Франции, франкистской Испании и фашистской Португалии о неизбежном и скором нападении нацистской Германии на Советский Союз умножались с каждой неделей, а затем с каждым днем и становились все категоричнее и детальнее: назывались не только количество переброшенных к советским границам войск, танков, самолетов, но и даты начала военных действий. Хотя временами за этими сообщениями прослеживались явно нацистские или близкие к ним источники, опасность представлялась нам столь вероятной и большой, что уже в марте-апреле ТАСС начал готовиться к отражению пропагандистской кампании, развернутой Геббельсом против Советского Союза. Были собраны соответствующие досье и материалы, в частности выдержки из «Майн кампф», разоблачающие человеконенавистнические планы Гитлера в отношении советских народов; подготовлены статьи о зверствах нацистов в Польше и Югославии. В составе ТАСС была образована новая редакция пропаганды и контрпропаганды во главе с ответственным руководителем ТАСС Я.С. Хавинсоном, одним из двух заместителей которого утвердили меня.

Редакция пропаганды и контрпропаганды, куда были привлечены люди, знавшие Германию, владевшие немецким языком и умевшие писать, официально начала существовать и работать в первые дни войны, используя для распространения своих материалов все доступные каналы, в том числе корреспондентов иностранных агентств и газет в Москве и Куйбышеве. И в течение войны ей удалось провести ряд больших разоблачительных кампаний, привлекших внимание общественности всех стран антифашистской коалиции. Работа как в отделе Центральной Европы с осени 1940 года до весны 1941 года, так и в редакции пропаганды и контрпропаганды в течение первых полутора лет войны была сложной, напряженной и трудной, но очень интересной (об этом надо рассказывать особо и отдельно), однако меня снова «нацелили» на войну, которая шла вдали от советской земли и от европейского континента, но которая могла и должна была приблизиться к Европе, создав столь нужный второй фронт.

2

Решение о том, чтобы направить меня корреспондентом ТАСС в Лондон, было принято в начале 1943 года. Однако я отправился к месту назначения лишь три месяца спустя: маршрут через Мурманск в Шотландию только что закрыли (гитлеровская авиация сбила подряд несколько союзных самолетов, летавших над Баренцевым и Северным морями), а путь через Северную Африку еще не открыли. (Там шли начиная с ноября 1942 года бои между германо-итальянскими войсками и американцами, наступавшими с запада, и англичанами, наступавшими с востока.) Было проложено несколько других и весьма необычных маршрутов – через Индию (затем пароходом вокруг Африки) и Ближний Восток и Африку, и мне указали последний маршрут.

В начале апреля 1943 года я отправился в Ташкент, оттуда в Красноводск, затем через Каспийское море в Баку, а из Баку в Пехлеви – маленький городишко на иранском берегу моря, откуда в кабине «студебеккера», принадлежавшего нашему автобатальону, занимавшемуся переброской военного снаряжения, добрался в Казвин. Там посадили на самый верх шедшего в Тегеран и нагруженного какими-то тюками почти до неба грузовика, который теплой звездной ночью доставил нас в иранскую столицу.

После недельного пребывания в Тегеране транспортный самолет английских военно-воздушных сил перенес меня в Каир, совершив две посадки – в Багдаде и Яффе. По соглашению между правительствами союзных держав, заботы об их представителях, командируемых по служебным делам, брали на себя власти тех союзников, на территории которых невольные путешественники оказывались, и по прибытии в египетскую столицу я представился в английском посольстве. Сначала нас разместили за городом в знаменитом на Ближнем Востоке Менахаусе, расположенном напротив пирамид на границе пустыни (несколько позже в том же году в Менахаусе состоялась встреча Черчилля, Рузвельта и Чаи Кай-ши), а затем перевели в отель «Националь» в центре Каира.

Там я наблюдал парад британских, то есть английских, австралийских, новозеландских, индийских и южноафриканских, войск, вернувшихся после побед у Эль-Аламейна и в Ливийской пустыне в египетскую столицу и прошедших по ее улицам церемониальным маршем, и я послал подробный» отчет об этом в ТАСС. Мне же довелось рассказать советским читателям о «признании» Египтом Советского Союза и установлении нормальных дипломатических отношений. Премьер-министр Накрас-паша счел нужным принять тогда единственного в египетской столице не только советского корреспондента, но и гражданина, чтобы сказать ему, насколько высоко оценивает египетский народ и его правительство самоотверженную и героическую борьбу Советского Союза за свою свободу и независимость, за свободу и независимость всех других народов, которым угрожало фашистское порабощение.

Во второй половине июня летающая лодка «Викинг», стартовавшая на Ниле, почти на окраине Каира, понесла меня, как и других граждан союзных держав, на юг – путь вдоль Средиземного моря считался все еще опасным – в сторону Хартума, где мы совершили посадку и провели около суток, затем на озеро Виктория, к городку Кисума, где мы только переночевали, и, наконец, к Индийскому океану. Совершив посадки в Момбасе, Мозамбике и пролетев над Занзибаром, мы переночевали в Бейре, чтобы утром лететь дальше. К вечеру, после остановки в Лоренцо-Маркес, наша лодка завершила свой четырехдневный полет на большом водохранилище, утоляющем жажду крупнейшего города Южной Африки – Иоганнесбурга, прозванного за огромные запасы золотоносных руд «Золотым городом».

В Южноафриканском союзе, как тогда назывался этот доминион Великобритании, нам пришлось провести более двух месяцев: ждали «конвоя», то есть охраняемого военными кораблями каравана судов, который доставил бы нас в Англию. Вместо конвоя из Бомбея в Кейптаун, куда мы, проведя две недели в Претории – зимней столице ЮАС, приехали, пришел огромный пассажирский лайнер, превращенный в транспортное судно. Кроме нескольких десятков военных и гражданских лиц, лайнер принял на борт 2500 молодых летчиков, присоединившихся к 1500 их будущих боевых друзей, подготовленных для войны в воздухе под мирным небом Индии и Южной Африки. Это были, как поняли мы из разговоров с офицерами, летчики второго фронта.

Лайнер с четырьмя тысячами летчиков берегли как зеницу ока. От Кейптауна до Порт-нуара нас сопровождал перешедший на сторону союзников старый французский крейсер и четыре эсминца, а с берега охраняли самолеты, высматривавшие германские подводные лодки. Совершив затем быстрый бросок – лайнер мог развивать скорость до 60-70 километров в час, – мы, оберегаемые только четырьмя эсминцами, вошли в гавань Фритауна, горловина которой была перехвачена стальной сеткой, и ждали там 10 дней, пока соберется надежно охраняемый конвой.

Затем, держась к берегу, занятому дружественными французскими или американскими войсками, мы добрались до Гибралтара, где простояли еще 10 дней, пока из Америки и из Египта не прибыли два больших конвоя, и мы, оказавшись в середине огромной флотилии бывших пассажирских лайнеров – на некоторых из них разместилось по 15 тысяч солдат и офицеров, – грузовых судов и военных кораблей всех калибров от линкоров до морских истребителей – двинулись наконец на север. Только войдя в воды Англии, охраняемые на поверхности, в глубине и с воздуха, конвой распался на отдельные отряды, направляясь для высадки в разные порты: помимо молодых летчиков с этим конвоем в Англию прибыли некоторые дивизии, получившие боевое крещение в пустынях Северной Африки и включенные в состав армий вторжения. Наш лайнер вошел в устье реки Клайд и пришвартовался к пристани Глазго.

В Лондон мы, группа советских журналистов, выехавших из Москвы в разное время и разными путями и с разными адресами назначения, прибыли в самый канун годовщины Октября, сразу же попали под бомбежку и просидели до утра в подвале нашего полпредства.

В лондонском отделении ТАСС, которым тогда руководил известный английский журналист и старый коммунист Эндрью Ротштейн, мне поручили заниматься Германией и оккупированными ею европейскими странами, что обязывало установить и поддерживать постоянные связи с представителями Свободной, или Сражающейся, Франции, которых возглавлял генерал де Голль, с правительствами союзных государств (Чехословакии, Югославии, Греции, Бельгии, Голландии, Норвегии), обосновавшимися в Лондоне, а также с кругами германской антифашистской эмиграции. Все они охотно делились своими сведениями и мнениями с корреспондентом ТАСС, рассчитывая на понимание и сочувствие советского руководства и надеясь на его помощь и поддержку как в настоящем, так и особенно в будущем. Им было ясно, что после Сталинграда, победы на Курской дуге и приближения Красной Армии к рубежам, откуда началось гитлеровское вторжение, Советский Союз будет играть решающую роль в окончательном разгроме нацистского рейха и освобождении европейского континента от фашистской неволи, а также и в послевоенном устройстве в Европе. И всех нас, помимо горячего стремления одержать победу над общим врагом, объединяли страстное желание видеть скорейшее открытие второго фронта, что облегчило бы и ускорило победу, и вражда, даже ненависть к тем, кто мешал этому, намеренно затягивая войну.

3

Всем нам, как и многим англичанам, было непонятно, почему война с нацистской Германией велась так, что выбор времени и места удара предоставлялся всегда Гитлеру и вольно или невольно ему давалась возможность громить своих противников поодиночке. Хотя Англия и Франция были связаны с Польшей военными союзами и обязательствами прийти ей па помощь всеми своими силами, они не сделали даже попытки потревожить немцев на западе, чтобы отвлечь какую-то часть нацистской авиации, пикирующие бомбардировщики которой разрушали польские города, железные дороги, мосты, наносили удары по армии, громили тылы, терроризируя население. (Видный английский политический деятель, дипломат, публицист и хорошо осведомленный член парламента Гарольд Никольсон записал тогда в своем, опубликованном в 1968 году, дневнике: «Ни одного шага не было сделано Британией и Францией, чтобы ослабить давление на поляков. Была запрещена даже бомбардировка военно-промышленных объектов в Германии. 106 французских дивизий на линии Мажино противостояли 23 германским дивизиям, пока длилась польская кампания, и все же союзный главнокомандующий генерал Гамелен уверял, что никакое наступление не может быть предпринято по крайней мере еще два года».)

До военного разгрома Франции и бегства британских экспедиционных сил с континента все усилия английской, французской и, в значительной мере, американской пропаганды были направлены на то, чтобы морально подготовить население к войне не против гитлеровской Германии, а против Советского Союза. Англо-франко-американская дипломатия настойчиво и изворотливо старалась добиться примирения с Гитлером (американский «миротворец» Самнер Уэллес покинул Европу в день германского нападения на Данию и Норвегию), стремясь одновременно к полной изоляции Советского Союза. И в то время, как собранные на западной германской границе союзные дивизии бездействовали, ведя «фальшивую», «обманную», «якобы войну», в некотором отдалении от советских границ велись лихорадочные приготовления на земле, на море и в воздухе к настоящей большой войне.

И какой же антисоветский вой был поднят в печати «западных демократий», когда наша страна приняла меры к тому, чтобы не допустить порабощения германским фашизмом братских народов Западной Белоруссии и Западной Украины, отодвинуть опасно близкие и враждебные границы на севере (у Ленинграда и Мурманска), на юго-западе (у Одессы) и на северо-западе (Прибалтика)! Нас обвиняли в пособничестве Гитлеру, в возрождении «старого русского империализма», во всех мыслимых и немыслимых грехах.

Ожесточенность воздушной войны против Англии, разрушения в Лондоне, Ливерпуле, Манчестере, Глазго и особенно в Ковентри сделали невозможным примирение английского народа с гитлеровской кликой, несмотря на настойчивые попытки Берлина установить контакт с влиятельными кругами «умиротворителей» в английской столице. (До 30 сентября Чемберлен оставался не только членом военного кабинета, но и лидером консервативной партии, без согласия которого не могло быть сделано ни одного важного шага, ни одного важного назначения, а Галифакс возглавлял министерство иностранных дел, поглощенное, главным образом, антисоветскими маневрами. «Мюнхенцы» все еще занимали и некоторые другие решающие министерские посты.) Решившись напасть на Советский Союз, нацистская верхушка стремилась договориться с Лондоном о прекращении войны. Последней и наиболее драматической попыткой был полет в Англию заместителя Гитлера по нацистской партии Гесса, предпринятый им за несколько недель до нападения фашистской Германии на Советский Союз.

Вечером того дня, когда гитлеровские механизированные орды двинулись на советскую землю, премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль выступил по радио с речью, в которой заявил, что «опасность для России – это опасность и для нас, опасность и для Соединенных Штатов, так как дело, за которое сражается каждый русский, защищая свой очаг и дом, – это дело всех свободных людей и свободных народов в любом уголке земного шара. Давайте же усвоим урок, которому учит нас жестокий опыт. Давайте удвоим наши усилия и нанесем удар со всей объединенной мощью, пока у нас еще сохраняется жизнь и сила».

Однако этот призыв, вызвавший воодушевление в английском народе, не нашел должного отклика среди министров. Хотя в своей речи премьер-министр обещал Советскому Союзу всяческую «экономическую и техническую помощь», его министры стали мешать выполнению обязательств о помошп с первых же недель. Член военного кабинета (после отставки Чемберлена и замены Галифакса Иденом кабинет был реорганизован) министр авиационной промышленности Мур-Брабазон, крупнейший капиталист и один из активнейших «мюнхенцев», обосновал этот саботаж надеждой на то, что «русские и германские армии перебьют друг друга, и, пока эго будет происходить, мы, Британское содружество наций, укрепим наши воздушные силы так, что, если Россия и Германия уничтожат друг друга, мы станем господствующей силой в Европе».

Частые выступления буржуазной печати с предсказаниями молниеносной победы Гитлера на Востоке создавали атмосферу неверия и нервозности. Англичанам внушалась мысль, что широкая помощь Советскому Союзу бесполезна. И хотя представители правительства в своих публичных выступлениях заверяли, что помощь сражающимся советским армиям становится все шире и значительнее, фактически Лондон не только не выполнял своих обещаний, но и старался уговорить правительство США сосредоточить свою экономическую и техническую помощь целиком на Англии. Встретившись с Рузвельтом в одном из заливов Ньюфаундленда, Черчилль, как рассказал позже сын президента Эллиот в своей книге «Его глазами», «старался внушить нам, что львиная доля ленд-лиза должна принадлежать британскому льву, что всякая помощь Советам приведет лишь к затяжке войны, в конечном счете, и притом, несомненно, к поражению». Черчилль и его военные помощники неоднократно пытались убедить представителей США «уделять как можно больше материалов по ленд-лизу Англии и как можно меньше Советскому Союзу».

И на всех последующих встречах руководителей Англии и США (в Касабланке, Квебеке, Каире и даже Тегеране) Черчилль и его помощники старались урвать для своих вооруженных сил побольше, направить военные материалы на какой-либо иной фронт войны, охватившей к тому времени Европу, Азию, Африку, а не на советско-германский фронт. Даже в условиях жесточайшей войны, сделавшей Англию военным союзником СССР, ее правящая верхушка не могла отделаться от классовой ненависти к первой стране социализма, хотя национальные интересы Великобритании требовали тесного сотрудничества с Советским Союзом, со всеми антифашистскими прогрессивными силами.

Эти противоречия проявлялись в течение всей войны, что создавало серьезные трудности для руководителей Советского Союза, его военного командования и дипломатии. Речь Черчилля, в которой он объявил о поддержке России (он до конца жизни избегал слов «Советский Союз») в первый день германо-советской войны, содержала антисоветские и антикоммунистические выпады. «Никто не был большим противником коммунизма, каким был я в последние 25 лет, – заявил он – Я не откажусь ни от одного слова, сказанного много о коммунизме, но все это меркнет сегодня перед спектаклем, который сейчас разыгрывается».

Две недели спустя после этого выступления лейбористская газета «Дейли геральд» рассказывала, что «на Уайтхолле циркулирует официальный документ, в котором разъясняется, что «Россия является ассоциированной страной, но не нашим союзником». От себя корреспондент добавлял: «Даже сегодня я ставлю под сомнение искренность поддержки России Уайтхоллом. Насмешки над Россией, которые еще слышны на Уайтхолле, должны прекратиться немедленно».

Настоящая комедия была разыграна Би-би-си. Каждое воскресенье вечером Би-би-си передавало гимны стран, находящихся в войне с гитлеровской Германией, но советский гимн не был передан ни в первое, ни во второе воскресенье после нападения Германии на Советский Союз. Когда этот вопрос подняли в парламенте, лорд Снелл от имени правительства разъяснил, что советский гимн не передавался потому, что в принятом смысле слова СССР не является союзником Англии. Советский гимн не был передан, однако, и в последующие воскресенья, хотя тем временем в Москве было подписано англо-советское соглашение, а Черчилль, выступая в парламенте, объявил: «Это, конечно, союз, и русский народ ныне – наш союзник».

В середине второй недели Великой Отечественной войны Советское правительство предложило Лондону через английского посла в Москве заключить соглашение о взаимной помощи в войне против гитлеровской Германии и отказе заключить с ней перемирие или мир без взаимного согласия. Эго соглашение, как надеялись в Москве, должно было положить конец все еще продолжающимся попыткам Берлина и маневрам английских «мюнхенцев» добиться примирения между Англией и Германией. Десятью днями позже Председатель Совета Министров СССР И.В. Сталин обратился к Черчиллю с личным посланием, в котором указал наиболее целесообразные и эффективные пути взаимной помощи. «Военное положение Советского Союза, равно как и Великобритании, – писал он, – было бы значительно улучшено, если бы был создан фронт против Гитлера на Западе (Северная Франция) и на Севере (Арктика). Фронт на севере Франции не только мог бы оттянуть силы Гитлера с Востока, но и сделал бы невозможным вторжение Гитлера в Англию… Легче всего создать такой фронт именно теперь, когда силы Гитлера отвлечены на Восток и когда Гитлер еще не успел закрепить за собой занятые на Востоке позиции».

Ответ Черчилля пришел без задержек. Это было длинное, тщательно составленное послание, в котором за фразами о желании оказать любую помощь прятался твердый отказ предпринять какие бы то ни было военные меры на европейском континенте или на Севере Европы.

Некоторое время спустя в послании из Москвы снова поднимается вопрос о необходимости создания второго фронта. «Немцы считают опасность на Западе блефом, – говорилось в послании от 3 сентября, – и безнаказанно перебрасывают с Запада все свои силы на Восток, будучи убеждены, что никакого второго фронта на Западе нет и не будет, Немцы считают вполне возможным бить своих противников поодиночке: сначала русских, потом англичан».

И на этот призыв об открытии второго фронта Черчилль ответил также быстро и отрицательно. «В настоящее время, – писал он, – нет никакой возможности осуществить такую британскую акцию на Западе (кроме акции в воздухе), которая позволила бы до зимы отвлечь германские силы с Восточного фронта». Новое послание, отправленное из Москвы через десять дней, давало суровую, но правильную оценку черчиллевскому ответу. «Вы вновь подчеркиваете невозможность создания в данный момент второго фронта, – отмечалось в послании, – я могу лишь повторить, что отсутствие второго фронта льет воду на мельницу наших общих врагов».

Провал гитлеровской «молниеносной войны», ознаменовавшейся серьезным поражением германской армии под Москвой, вызвал в Англии восторг и породил почти угасшую веру в неизбежность победы союзников. Тысячи человек, собравшиеся в крупнейшем зале Лондона Альберт-холле, чтобы отпраздновать новый, 1942 год, поднялись как один, бурно приветствуя представителей Советского Союза, а архиепископ Кентерберийский, выступавший перед ними, восторженно воскликнул: «Есть маяк, который светит сквозь мрачные тучи судьбы. Этот маяк – Россия, которая сражается как одни человек».

С приближением весны, когда стало ясно, что Гитлер стягивает со всей Европы силы, чтобы нанести новый удар на Востоке, среди английского народа усилилось движение в поддержку требований Советского Союза об открытии второго фронта в Европе. Не только профсоюзные и общественные деятели, но и некоторые члены правительства с энтузиазмом доказывали, что в интересах самой Англии, всех воюющих против нацистской Германии стран настоятельно необходимо создать фронт на европейском континенте. По всему Лондону на стенах домов, на заборах появились крупные надписи белой краской: «Нанести удар немедленно!», «Открыть второй фронт на Западе!», «Разгромить Гитлера в 1942 году!» Отражая общее настроение, почти все газеты стали упрекать правительство, что оно мало или ничего не делает, чтобы помочь советскому народу отразить удары Гитлера, бросившего на германо-советский фронт все собранные им силы. Лейбористские и либеральные газеты заговорили о желательности серьезных изменений в правительстве и замене Черчилля более деятельным и энергичным человеком.

Массовое, почти всенародное движение за создание второго фронта в Европе вынудило правительство сделать несколько публичных заявлений, что оно рассматривает планы более активного участия Англии в войне на континенте. По настоянию Советского правительства Англия и США согласились подписать и обнародовать коммюнике, фактически обязываясь открыть фронт, который «отвлечет германские силы от атаки на Россию».

Но практически англо-американские союзники ничего не сделали для этого и даже не собирались делать. В средине августа 1942 года Черчилль прилетел в Москву, чтобы объяснить, почему союзники не высадили и не намерены высаживать какие бы то ни было силы на континенте. Вместо этого они планировали вторжение в Северную Африку, находившуюся в колониальном владении Франции, откуда предполагалось нанести удар по Италии, в «мягкое подбрюшье Европы», как это нравилось называть Черчиллю. Советские руководители прямо обвинили союзников в нарушении своего обещания, но Черчилль и присутствовавший при переговорах американский посол Гарриман стали утверждать, что никакого обещания открыть фронт в Европе не давалось.

Шумно и торжественно Лондон преподнес как открытие второго фронта высадку американских войск в Северной Африке, которой правил наместник Петэна адмирал Дарлан, согласившийся сотрудничать с ними в обмен на признание его главой французского правительства в Северной Африке. Шум усилился, когда американцы и англичане двинулись в начале 1943 года навстречу друг друга вдоль берега Средиземного моря. Они встретились в середине мая в Тунисе, заставив германо-итальянские войска частично сдаться, частично бежать в Италию. Двумя месяцами позже англо-американские войска высадились на Сицилии и через пять недель заняли весь остров. (Итальянцы сдали свои позиции, в том числе и крепости, без боя, только переброшенные туда части вермахта оказали сопротивление.) В конце июля король сместил Муссолини и заменил его маршалом Бадольо, который тут же вступил в контакт с союзниками, и в самом начале сентября Италия официально капитулировала. Однако попытка захватить страну и открыть второй фронт на Балканах, о чем все время говорил и чего добивался Черчилль, не удалась: Гитлер оккупировал Италию.

Однако военное положение в Европе к этому времени существенно изменилось. Красная Армия, начав год с ликвидации окруженной в Сталинграде 6-й армии вермахта, продвинулась по всему фронту далеко на запад и в битве на Курской дуге нанесла новое сокрушительное поражение гитлеровской военной машине, от которого она уже не смогла оправиться. Вермахт понес невозместимые потери как в людях, так и в технике, и перешел к стратегической обороне. В странах юго-восточной Европы национально-освободительная борьба приняла широкий и активный вооруженный характер. В западноевропейских странах, оккупированных нацистами, развернулось возглавляемое коммунистами патриотическое движение Сопротивления, захватившее почти все слои населения. Усилилась партизанская война.

В этих условиях главы трех великих держав, образовавших антигитлеровскую коалицию, решили создать второй фронт в Европе путем высадки во Франции.

Решение об этой высадке было принято на встрече Председателя Совета Министров СССР И.В. Сталина, президента США Франклина Рузвельта и премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля, состоявшейся в Тегеране в самом конце ноября – начале декабря 1943 года, и в течение последних месяцев 1943 года и первых месяцев 1944 года на Британских островах собирались силы вторжения. Они готовились к военным действиям, которые должны были привести к освобождению оккупированной нацистами Западной Европы и разгрому вместе с успешно наступающей Красной Армией гитлеровской Германии.

По личным наблюдениям и рассказам знакомых, я знал, что английские, американские и канадские дивизии, доставленные в последние полгода в Англию, стали перемещаться в апреле 1944 года на юг. Возвращаясь поздно ночью домой – -в лондонском отделении ТАСС было установлено круглосуточное дежурство, – я не раз видел, как по линиям метро, идущим с севера на юг, проносились пассажирские составы, полные по-походному одетых и вооруженных солдат с офицерами, и воинские эшелоны с танками, пушками, снарядами. Почти всем журналистам, с которыми мы вместе работали и часто встречались на Флит-стрит – обедали в маленьких харчевнях или пили пиво в великолепном баре на первом этаже Рейтера, – было известно, что войска вторжения уже заняли отведенные им участки в непосредственной близости к южным портам – Дувру, Фолкстону, Ньюхейвну, Портсмуту, Торки, Плимуту, Фалмуту. 2-й канадский корпус, войска которого год назад совершили смелый, хотя и безуспешный налет на Дьепп, разместился чуть ли не в окрестностях Дувра, из чего доморощенные «стратеги» – а ими были почти все, кто следил за этими приготовлениями, – делали вывод, что первый удар нанесут канадцы, приготовившиеся к прыжку через 40-километровый Дуврский пролив, чтобы захватить поспешно оставленный четыре года назад Дюнкерк.

Разговоры о предстоящей, о скорой, о немедленной высадке вооруженных сил англо-американских союзников во Франции шли в Лондоне уже не первую неделю, а с начала мая ее ждали со дня на день, даже с часа на час. Приезжавшие с юга Англии рассказывали, что своими глазами видели, как войска садились на суда, которые уходили в сопровождении военных кораблей куда-то за горизонт. Очевидцы советовали ждать сообщений об успешной высадке в очередном бюллетене новостей Би-би-си или в последнем выпуске газет. Просыпаясь по утрам, жители английской столицы бросались к радиоприемникам, надеясь услышать, что долгожданное и многократно откладываемое вторжение союзников на континент началось.

4

В середине по-летнему теплого и по-английски влажного майского дня меня вызвали в английское военное министерство. Я ждал этого вызова более месяца. По соглашению между правительствами, советские военные корреспонденты получили право сопровождать войска вторжения, и из Москвы уже прилетел назначенный военным корреспондентом ТАСС подполковник А. Пилюгин, вместе с которым было решено направить и меня. Однако английские власти не спешили дать согласие на включение второго советского корреспондента в состав той группы военных корреспондентов, которым надлежало следовать за первой волной войск, высаживающихся во Франции.

В подвале обложенного мешками с песком здания военного министерства, расположенного почти в центре Уайтхолла – широкой улицы, известной во всем мире как синоним английского правительства, – меня принял полковник общественных связей и вручил предписание явиться в Манчестер по указанному адресу.

Предписание удивило меня. Войска вторжения концентрировались южнее Лондона, а меня направляли на север, подальше от них.

– Но почему в Манчестер? – разочарованно спросил я – Почему не на юг?

– Привыкайте не задавать вопросов, когда вам приказывают! – проворчал полковник и показал на столик у двери – Получите железнодорожный билет и отправляйтесь в Манчестер.

За металлическим столиком сидел рыжеволосый и веснушчатый офицер с погонами лейтенанта. Взяв предписание, он тут же выписал билет и, подавая мне, сказал:

– Поздравляю!

– С чем, лейтенант?

– С высадкой союзных вооруженных сил во Франции.

– Как! Разве они уже высадились? Почему же ничего не сообщается об этом?

– Нет, еще не высадились, – ответил лейтенант. – Но коль вызывают в часть вас, значит, скоро высадятся. Своих и американских корреспондентов первого эшелона мы уже отправили туда более недели назад. Думаю, вам особенно приятно, что второй фронт, которого ваш народ, ваше правительство так хотели и так долго добивались, будет открыт в самое ближайшее время. Поэтому я поздравляю вас и желаю удачи!

– Спасибо, лейтенант!

Вечером, сменив штатскую одежду на полученную в армейском цейхаузе на Кинг-стрит полевую форму – «бэтлдресс», я отправился на Юстонский вокзал, чтобы поймать последний поезд в Манчестер. Меня провожали товарищи-журналисты и работники советских посольств – их было тогда два: одно – при английском правительстве, другое – при союзных правительствах, покинувших оккупированные нацистами страны и находившихся в Лондоне, – и наших военных миссий. Предостерегая меня против неизбежных опасностей – фронт есть фронт! – они не скрывали радости и даже ликования: долгая, временами даже мучительная борьба за открытие второго фронта завершилась, наконец, успехом!

Прибыв рано утром в Манчестер, я явился по указанному в предписании адресу и в удивлении остановился перед высоким кирпичным, красновато-черным домом с узкими окнами. Почти во всю ширину дома блестела под лучами только вставшего над городом солнца вывеска: «Общежитие Христианской ассоциации молодых людей». Озадаченно и осторожно открыл я тяжелую дверь и оказался в сумрачном вестибюле.

За столом-конторкой, где аккуратные старички обычно регистрировали временных жильцов, сидел полусонный капрал в полевой форме, который неохотно поднялся со стула. Показав ему предписание, я выразил подозрение, что адрес указан ошибочно.

– Все в порядке, сэр! – успокоил меня капрал – Вы прибыли по правильному адресу – Он вылез из-за стола-конторки и скорее приказал мне, чем попросил: – Следуйте за мной, сэр!

Приказом верховного главнокомандующего союзными экспедиционными силами в Европе генерала Эйзенхауэра все военные корреспонденты были приравнены к капитанам, и это значилось в наших удостоверениях, подписанных лично генералом, поэтому капралу при обращении к военным корреспондентам полагалось прибавлять «сэр». Он поднял меня в лифте на третий этаж и разместил в маленькой, но уютной комнатке, сказав на прощание, что позавтракать я смогу в офицерской столовой на первом этаже, после чего следует представиться майору, который объяснит мне все, что требуется.

Пожилой майор с рыхлым и бледным лицом чиновника, который мало двигается и много ест, выслушал мои недоуменные вопросы – почему меня прислали в Манчестер, а не в какой-либо южноанглийский город – так же недовольно, как вчерашний полковник, посоветовал не задавать лишних вопросов, а ждать приказаний и строго предупредил, чтобы я не отлучался из общежития без его личного разрешения. Впрочем, сменив гнев на милость, он тут же разрешил мне походить по городу, но не исчезать больше, чем на два часа: возможно, что мне, как и моим коллегам-журналистам, уже жившим в этом общежитии, придется сегодня же уехать.

– Куда?

Вместо ответа майор только укоризненно взглянул.

Однако мы не уехали из Манчестера ни в тот день, ни на следующий. Вслед за мной прибыли еще два англичанина – я знал их по Флит-стрит – и четверо американцев, на другой день приехали еще трое, а потом еще двое. На четвертый день нас с утра заперли в общежитии, а вечером посадили в автобус, отвезли на вокзал и, доведя до вагона второго класса, вручили наши билеты сопровождавшему нас капралу. На вопрос, куда нас везут, капрал уклончиво отвечал:

– Скоро узнаете, сэр.

Во второй половине ночи нас, дремавших на диванах, разделенных подлокотниками, разбудил необычный шум, словно поезд нырнул в длинный туннель. Под окнами понеслись одна за другой освещенные платформы с большими синими кругами на стенах, и мы поняли, что мчимся под Лондоном. Прильнув к окнам, мы пытались прочитать на синих кругах названия станций, и громко выкрикивали их, когда это удавалось.

Утром мы высадились в Винчестере, где нас уже ждал армейский автобус. Быстро проскочив по улицам зеленого, еще сонного и тихого городка, автобус помчался по хорошей дороге куда-то на запад и скоро доставил нас в обнесенный высокой изгородью дворец. Нам объявили, что мы прибыли в «пресс-кэмп» – лагерь прессы 21-й армейской группы, с которой предстоит высадиться во Франции.

21-я армейская группа, как мы узнали вскоре, наносила первый удар. Командовал ею уже известный по боям в Северной Африке генерал Монтгомери. Еще до нашего приезда он побывал в лагере прессы и объявил военным корреспондентам, что считает их офицерами своего штаба, поэтому не намерен скрывать от них чего-либо, веря, что они сумеют сберечь военные секреты. Как мы убедились позже, он скрывал от нас все, что считал нужным скрыть, но военные корреспонденты верно берегли даже известные всем «секреты» и не упоминали о них ни в своих корреспонденциях, ни в письмах.

Мы узнали, что к высадке во Франции подготовлены две армии – 2-я британская и 1-я американская, что в их состав входят четыре корпуса, усиленные двумя американскими и одной английской парашютно-десантными дивизиями, а также одной канадской дивизией. Им в тыл становились еще четыре корпуса с отдельными танковыми дивизиями. На юг Англии были стянуты такие большие силы, что из уст в уста передавалась шутка генерала Эйзенхауэра: «Если бы этот остров не поддерживался шарами (баллонами воздушного заграждения), он давно пошел бы на дно окружавших его вод под тяжестью собранных на нем войск и вооружения».

Перед самой высадкой погода испортилась. В Английском канале, как англичане зовут Ла-Манш, поднялся шторм, и военные корреспонденты, коротая время со своими ведущими офицерами, злословили по адресу Черчилля и Эйзенхауэра, ссора между которыми могла вызвать вмешательство бога, поскольку вмешательство короля оказалось недостаточно. Непоседливый, с давней авантюристической жилкой премьер-министр захотел непременно принять участие в высадке. Генерал Эйзенхауэр, которому доложили об этом намерении, запретил «брать на суда вторжения посторонних». Черчилль объявил, что никто не имеет права запрещать ему находиться на одном из кораблей флота Его величества короля Англии, Тогда ему указали, что для этого нужно разрешение короля, а тот присоединился к мнению верховного главнокомандующего. Услужливые юристы подсказали премьер-министру, что это запрещение не имеет силы, пока он не покинет борт корабля и не ступит на чужую землю.

Возня вокруг «личной высадки» премьер-министра казалась военным корреспондентам детской игрой в сравнении с конфликтом, который разгорелся в верховном командовании союзными экспедиционными силами. Хотя верховным главнокомандующим назначили американца, американские генералы и адмиралы были недовольны тем, что англичане, помимо поста заместителя главкома, захватили в свои руки командование армейской группой, которая первой высаживалась во Франции, военно-воздушными и военно-морскими силами. Дело дошло до того, что генерал Спаатс, которому подчинялись все американские военно-воздушные соединения, стянутые в Англию, отказался принимать приказы английского главнокомандующего всей союзной авиацией, и эти приказы должны были идти к нему от имени заместителя Эйзенхауэра маршала авиации Тэддера. Монтгомери не ставил ни в грош всех американских генералов, включая самого верховного главнокомандующего, и не скрывал этого. Американцы платили ему тем же.

Несмотря на то что наши контакты с войсками вторжения были ограниченными – рядом с нами находился только штаб 30-го корпуса 2-й британской армии, одна из дивизий которого высаживалась первой, – мы все же достаточно хорошо представляли, какая колоссальная и сокрушительная военная машина приготовлена к действию, и вместе со всеми солдатами и офицерами с нетерпением ждали условного сигнала, означавшего приказ: «Вперед!»

5

Сигнал был получен в ночь на 6 июня. Штурмовые дивизии (три американских, две английских, одна канадская), погрузившись заранее на суда, двинулись через канал, чтобы на рассвете оказаться одновременно у берегов вторжения и качать атаку. Несколько раньше три парашютно-десантные дивизии, вылетев на транспортных самолетах и планерах из глубины Англии, должны были пересечь канал и захватить важнейшие дорожные узлы в Нормандии. Еще раньше огромный флот тяжелых бомбардировщиков подверг города Северной Франции жестокой бомбежке, нанеся особенно сильный удар по городам и городишкам, расположенным по берегу Па-де Кале (Дуврского пролива).

Рано утром нам объявили, что высадка успешно осуществлена: в Нормандии захвачены важные пункты и созданы предмостные укрепления, которые быстро расширяются. Самый большой плацдарм создан как раз напротив Портсмута и нашего лагеря прессы. В течение дня нас несколько раз информировали о ходе боев в Нормандии, а к вечеру сообщили, что все штурмовые дивизии захватили выделенные им участки французской территории и что в Нормандии уже высадилось более 150 тысяч человек вместе с необходимой техникой. Гитлеровская авиация, которой опасались больше всего, над районом вторжения не появилась. Страхи, рожденные возможным нападением «волчьих стай» – германских подводных лодок, действовавших целыми соединениями, – не оправдались: подводные лодки не были даже замечены.

Через день первая группа военных корреспондентов, представляющих два английских и три американских телеграфных агентства, была доставлена в Портсмут, а оттуда на морском истребителе переправлена по ту сторону канала во французский городок Арроманш. На наш вопрос, почему не послали вместе с ними нас, представителей единственного советского телеграфного агентства, начальник лагеря прессы полковник Тафтон вяло пообещал:

– Скоро отправим и вас. Всех отправим…

Обещанное полковником Тафтоном «скоро» наступило далеко не скоро. Через несколько дней новая группа военных корреспондентов, прежде всего англичан и американцев, исчезла из лагеря прессы: втайне от нас отправилась в Портсмут, чтобы перебраться на французский берег Ла-Манша. На раздраженный вопрос, адресованный нами полковнику Тафтону, последовал сухо-официальный ответ:

– Пока там, в Нормандии, нет подходящих условий, чтобы разместить всех военных корреспондентов.

– Би-би-си передает, что город Байо уже занят английскими войсками и в нем не пострадал ни один дом. Мы слышали, что отдел общественных связей 21-й армейской группы намерен разместить военных корреспондентов именно там.

– Может быть, может быть… Пока я не получал приказа отправить вас в Нормандию.

Хотя оперативная группа штаба 30-го корпуса переправилась в Нормандию с штурмовой дивизией, сам штаб все еще находился, как и лагерь прессы, в окрестностях Винчестера, и офицеры-штабисты навещали по вечерам нас. По их рассказам, не все на фронте вторжения шло, как планировалось, что потери оказались более высокими, чем ожидали, особенно среди американских парашютистов и десантников. Генерал Монтгомери требовал переброски новых войск, а также техники – танков, пушек. Дивизии поддержки 30-го корпуса, находившиеся севернее Лондона, получили приказ грузиться на транспортные суда и отправиться в Нормандию на помощь ранее высадившимся и уставшим частям корпуса. Штаб также готовился к переброске по ту сторону канала.

Мы надеялись отправиться вместе со штабистами. И, словно оправдывая наши надежды, в одну из ночей нас подняли по тревоге, рассадили вместе с ведущими офицерами по джипам, джипы построили в колонну и дали приказ двигаться. Во второй половине дня наша колонна достигла окраин большого города – мы узнали Лондон. Минуя сам город, мы добрались к вечеру до Эллинского леса, где и разместились в палатках, покинутых два дня назад танковой дивизией, отправившейся в Нормандию.

Утром нас напугал страшный грохот, раздавшийся где-то рядом. Грохоту предшествовал громкий рокот, похожий на рычание слабого авиационного мотора. Между этим рокотом и взрывом царила примерно полутора минутная тишина. Выбежав из палаток, мы увидели над лесом огромное облако черного дыма, взметнувшегося к низкому небу. Уверенные, что вражеский самолет, подобравшись незамеченным в облаках, сбросил бомбу, целясь в наш лагерь, мы напряженно прислушивались, надеясь уловить гул германского бомбардировщика. Над лесом стояла тишина.

И тут мы услышали отдаленный, постепенно нарастающий рокот. Он заметно усиливался, наплывал откуда-то из низких облаков, тарахтя натружено и громко, точно одолевающий подъем мотоцикл без глушителя. Рокот прекратился почти над нашими головами, и все мы, выбежавшие из офицерской столовой, замерли в недоумении: что бы это значило? Через минуту-полторы что-то огромное и черное скользнуло из облаков в мокрые верхушки деревьев, земля под нашими ногами вздрогнула, и тут же раздался оглушающий грохот. Над лесом вместе с вспышкой взметнулся столб дыма.

Мы еще не знали, что в тот день нацисты начали бомбардировать Лондон своими самолетами-снарядами – Фау-1. Время от времени до нас доносились слухи, что гитлеровское командование готовит против Англии какое-то новое оружие. Слышали мы и то, что эго оружие будто бы обезврежено постоянными бомбежками мест его укрытия английской авиацией. Шли разговоры, что высадка во Франции была ускорена опасениями, что новое оружие, на которое не раз намекал Геббельс, обращаясь к немецкому населению, может сорвать приготовления к высадке на европейский континент.

Вскоре поступил приказ: всем военным корреспондентам, офицерам, курьерам и шоферам лагеря прессы прятаться в траншеях, окопах и индивидуальных щелях, отрытых танкистами для себя, как только прозвучит сигнал воздушной тревоги. А они раздавались один за другим и в тот день, и на следующий, и на третий день. Раздавались и ночью, и рано утром. Вскакивая с походных постелей, мы бросались к ближайшей щели, окопу или траншее и, прижимаясь к мокрой земле, прислушивались к нарастающему рокоту, замирали в томительном ожидании, когда рокот обрывался: упадет на нас или на кого другого?

Зенитки открывали яростную стрельбу и часто сбивали летевшие только по прямой самолеты-снаряды. Догадавшись, что меткая стрельба только помогает немцам – зенитки сосредоточены вокруг важных объектов, – командование воздушной обороны запретило стрелять по самолетам-снарядам, достигшим Лондона: они все равно падали, как только кончалось рассчитанное на определенное расстояние горючее, и тонна взрывчатки, которой начиняли их металлическое брюхо, взрывалась в любом случае и месте.

С явным облегчением получили мы приказ переправиться на одну из пристаней на Темзе, чтобы ночью погрузиться на транспортные суда вместе с новыми войсками, перебрасываемыми в Нормандию. Простояв сутки в устье этой большой реки – вход в нее был закрыт стальной сетью, – наш конвой судов, охраняемый с моря и воздуха, двинулся туманным дождливым днем вдоль берега юго-восточной Англии, ночью прошел Дуврский пролив, прижавшись к знаменитым белым скалам Дувра, и в полдень следующего дня оказался на рейде Арроманша. Там уже началось сооружение порта, через который потом шла значительная часть снабжения войск вторжения.

Английский канал напоминал нам оживленную улицу большого города, забитую транспортом. Большие, средние и малые суда двигались навстречу друг другу: одни доставляли во Францию войска, танки, пушки, снаряды, продовольствие, другие спешили в Англию за новым грузом. Обгоняя их, носились, поднимая буруны за кормой, морские истребители, эсминцы, катера. Влекомые сильными буксирами, медленно плыли огромные блоки будущего волнореза, части пристани, полуразобранные портовые краны. Над ними гудели английские и американские самолеты, либо летевшие бомбить германские позиции в Нормандию, либо спешившие на английские базы, чтобы взять новый запас бомб, снарядов, пулеметных лент.

На другой день нас высадили на французский берег вместе с ведущими офицерами, военными цензорами, шоферами, джипами, штабными машинами, телетайпными аппаратами. Охраняемый бронеавтомобилями спереди и сзади, наш конвой двинулся в глубь Нормандии и через несколько часов достиг старого, уютного городка Байо. Нас разместили в отеле «Лион д’Ор», предупредив, что он будет нашим жилищем на ближайшие несколько дней, но мы прожили там почти полтора месяца.

Перед вечером в отель приехали начальник отдела общественных связей 21-й армейской группы бригадный генерал Нэвиль и представитель штаба этой группы полковник Беринг. Встретившись с нами, Нэвиль сказал, что «рад иметь среди военных корреспондентов представителей героического русского союзника», а полковник Беринг тут же вставил с язвительной ухмылкой, что было бы хорошо, если бы «русское командование приняло так же английских военных корреспондентов». Позже мы убедились, что Беринг, как и многие старички с полковничьими погонами, не любил Советский Союз и показывал это при всяком удобном и неудобном случае. Изредка мы, как и остальные военные корреспонденты, «цапались» с ним, но не позволяли ему или кому-либо другому отвлечь от того, зачем нас прислали.

6

В течение нескольких последующих дней мы носились в своем джипе вместе с нашим ведущим офицером Лесли Керком с утра до вечера по той части Нормандии, которая уже была в руках высадившихся. Фронт, каким мы его увидели, производил странное впечатление. По дорогам бежали штабные машины, катились колонны грузовиков с солдатами, снаряжением, канистрами бензина. Саперы ремонтировали мосты, взорванные немцами или разрушенные бомбардировщиками союзников, и переделывали французские перекрестки в английские «раунд-эбаут» (круги – машины не пересекают друг другу дорогу, а идут по кругу). Мало кто поднимал глаза к жаркому синему небу: ни один германский самолет не появлялся над яблоневыми садами и перелесками Нормандии, как не появились они и над местами вторжения.

Где-то в глубине полуострова погромыхивало, будто там собиралась гроза, но горизонт над отлогими зелеными холмами был чист. Только это отдаленное погромыхивание напоминало о войне. Впрочем, о ней напоминали время от времени и поставленные у дороги щиты: «Стоп! Впереди враг! Будь осторожен!» Мы останавливались, прятали джип в укрытие и шли дальше, пока путь не преграждал патруль, объявлявший, что дальше идти опасно: с этого места дорога простреливалась немецкими снайперами, сидевшими у амбразур, проделанных ими в каменных стенах окраинных домов покинутого жителями поселка или одиноких ферм, стоявших у дороги.

Мы старались видеть как можно больше, слышать все своими ушами и знать нужное из первых уст, поэтому встречались со всеми, с кем могли, разговаривали, когда представлялась возможность, с солдатами, офицерами, даже с генералами союзных армий, а вечерами подолгу беседовали с офицерами и военными корреспондентами в освещенном свечами баре «Лион д’Ора».

Уже к концу первой недели мы знали, что высадившиеся в Нормандии союзные войска сразу же захватили важную дорогу Шербур – Карентан – Байо – Кан, пересекающую полуостров от острой вершины до широкого основания, но они не достигли ни одной важной цели. Шербур – крупнейший город и порт, на который союзное командование возлагало столько надежд, не был захвачен американцами, как планировалось, с ходу, а за него теперь велись медленные и ожесточенные бои. Кан, главный город провинции и важный узел дорог, который англичане и канадцы должны были захватить в первый день вторжения, крепко удерживался германскими войсками, сумевшими укрепить его оборону до такой степени, что некоторые штабные офицеры уже называли его «крепостью».

Вторжение не обошлось без серьезных просчетов и дорого стоивших ошибок, вызванных не только изменчивой погодой, но и плохой осведомленностью. Две американские воздушно-десантные дивизии, выброшенные и высаженные в ночь на б июня, понесли неоправданно большие потери. 82-я дивизия выбросилась в район искусственно созданного германскими саперами затопления, и тяжело вооруженные парашютисты целого полка сразу пошли на дно и погибли. 101-я дивизия потеряла треть состава и три четверти вооружения, посадив планеры на места, где были заранее вбиты высокие колья: планеры разлетелись в щепы, убивая и калеча своих пассажиров – солдат и офицеров. Английская 6-я парашютно-десантная дивизия выбросилась не там, где следовало, «промазав» свою цель на два километра, и не попыталась даже захватить город Кан, который в ту ночь не имел ни организованной обороны, ни частей, способных обороняться. Особый ударный отряд парашютистов был сброшен на германский «укрепленный пункт» у поселка Мервилль, чтобы помешать немцам обстреливать из тяжелых орудий берег вторжения у Арроманша: высадка не могла начаться, пока «укрепленный пункт» не был «обезврежен». Перебив немцев, оказавшихся в Мервилле, и потеряв десятую часть своего отряда, командир парашютистов обнаружил, что никаких орудий там нет и что из этого пункта вообще нельзя обстреливать берег, избранный для высадки.

Не оправдался и расчет союзного командования на то, что, начав высадку не во время прилива, как требовали специалисты и ожидали немцы, а во время отлива и захватив противника врасплох, удастся избежать больших потерь. Действительно, германские генералы настолько не верили в возможность высадки во время отлива, что командующий армейской группой «Б», оборонявшей Нормандию и Северную Францию, Роммель уехал накануне в Германию, чтобы провести с женой день ее рождения, а командование 7-й армии, расположенной вдоль берега вторжения, назначило на утро 6 июня «военные игры» – штабные учения для командиров дивизий, полков и отдельных частей, и в момент высадки почти все находились либо на месте «военных игр», либо на пути туда.

«Проклятый отлив», как выражались союзные офицеры, обнажил все сложные сооружения, с помощью которых германские военные инженеры намеревались помешать судам союзников, особенно транспортам с войсками подойти поближе к берегу, и капитаны как военных кораблей, так и других судов не попались в хитро расставленные немецкие ловушки. Но для атакующих этот «проклятый отлив» создал дополнительные и опасные трудности. Вместо короткого броска через прибрежную песчаную полосу к огневым точкам противника и противотанковым гнездам врага, солдатам и офицерам частей вторжения пришлось двигаться полтора-два километра по топкой грязи морского дна или по колено в воде без малейшей возможности укрыться от губительного пулеметного огня. Раненые, не способные держаться на ногах, погибали: упав, они захлебывались. Танки, оборудованные для плавания, застревали в топи морского дна и становились мишенями для немецких противотанковых пушек.

Однако «неодолимой стены», которая будто бы опоясывала, как уверяла гитлеровская пропаганда, берег Франции с запада и севера, союзники не обнаружили. Между укрепленными пунктами и огневыми точками зияли большие разрывы, позволившие наступающим окружать очаги сопротивления врага и ликвидировать их. Уже в первые три дня вторжения отдельные предмостные укрепления слились в один большой и сравнительно глубокий плацдарм, занявший весь северный берег Нормандии от реки Ори до Шербура. И менее чем через две недели 21-я армейская группа переправила в Нормандию почти все свои дивизии и вспомогательные части. Когда мы оказались на полуострове, там уже находились два полных американских и два английских корпуса, две канадские и одна польская дивизии. Бронированное острие этих войск составляли четыре танковые дивизии и одна танковая бригада. С воздуха им прокладывали дорогу и постоянно поддерживали более пяти тысяч тяжелых, средних и легких бомбардировщиков и почти пять с половиной тысяч истребителей. (Несколько позже штабные офицеры рассказали военным корреспондентам, что союзники имели в это время по 260 самолетов на каждую дивизию, что ровно в 10 раз превышало количество самолетов на немецкую дивизию во время гитлеровского нападения на Советский Союз и почти в 14 раз больше количества самолетов на дивизию в период нацистского вторжения во Францию.)

Высадке союзных войск в Нормандию помогал и обеспечивал безопасность в Английском канале огромный объединенный англо-американский военно-морской флот, который мы видели в действии: линкоры и крейсера играли роль плавучих крепостей, поддерживающих огнем своих дальнобойных орудий наступающие части. Этот флот насчитывал 6 линкоров, 23 крейсера, 120 морских истребителей и 360 торпедных катеров. Превосходство союзников на море было столь значительным, что германские подводные лодки, не говоря уже о надводных кораблях, не осмеливались даже показываться в водах Северной и Западной Франции.

Глава девятая

1

Вернувшись под вечер с фронта в «Лион д’Ор» в Байе, я получил короткую телеграмму из Лондона: «Леня заболел». Я изобразил на лице беспокойство и тревогу – Леня, младший сын, жил тогда, как и другие эвакуированные советские дети, на севере Англии,но в душе был очень доволен: ждал этой телеграммы. Перед моим отъездом в Манчестер работники советского посольства попросили меня найти возможность вернуться в Лондон и проинформировать их о ходе боев за освобождение Франции. Мы условились, что посольство в нужное время пришлет мне телеграмму и, учитывая военную обстановку, вызов зашифрует так – сообщит о болезни одного из моих сыновей, причем имя «больного сына» имело определенное значение: младшего – выехать немедленно, старшего – как только представится случай.

В тот же вечер я предстал перед начальником лагеря прессы полковником Тафтоном с рапортом-просьбой разрешить мне отбыть в Англию сроком на одну неделю. Пожилой, сухопарый, с больным серо желтым лицом, полковник прочитал рапорт и поднял на меня блекло голубые глаза:

– Мы не смеем удерживать вас, но вы можете пропустить кое-что интересное.

Я сокрушенно вздохнул: жаль, мол, да ничего не поделаешь.

– Вы даже можете не застать нас здесь, – продолжал полковник, – и вам придется догонять и искать нас.

– Я был бы рад найти вас в Париже, сэр, – отозвался я.

– Ну в Париже вряд ли, – сказал полковник, осклабившись, – но в Байе вы нас, наверняка, не застанете.

У меня были серьезные основания сомневаться в этом. По убеждению моих коллег, военных корреспондентов, командующий 21-й армейской группой английский генерал Бернард Монтгомери (сокращенно Монти) не мог или, как намекали американские журналисты, не осмеливался сокрушить германскую оборону в Нормандии и бросить подчиненные ему подвижные, полностью механизированные английские, американские и канадские войска на просторы собственно Франции. Я не поделился с полковником Тафтоном своими сомнениями. Сказал лишь, что сожалею, однако болезнь сына заставляет меня покинуть на короткое время фронт. И я действительно жалел об этом, потому что среди германского командования началось что-то, похожее на смятение. В то утро нам сообщили – не для печати – добытую союзной разведкой важную новость: генерал-полковник Дольман, командующий 7-й германской армией, покончил с собой после раздраженного разговора Гитлера с ним по телефону. (Несколько позже стало известно, что до самоубийства не дошло – генерала, возбужденного тоном разговора и угрозами, хватил удар, и он скончался несколько часов спустя по пути в госпиталь.) Разведчики сообщили также, что Гитлер отстранил фельдмаршала фон Рундштедта от командования германскими войсками на Западе и заменил его генерал-фельдмаршалом фон Клюге. Пост Дольмана занял обер группенфюрер СС Хауссер – видный нацист и один из главных создателей войск СС. Фон Клюге также был известен своей преданностью Гитлеру. Разведчики, сообщившие нам об этом, делали вывод, что Гитлер перестал доверять генералам и офицерам армии, не показавшим особой преданности нацистскому режиму.

Полковник Тафтон распорядился о выдаче так называемого «транспортного приказа», который обязывал меня отправиться в Соединенное Королевство и давал право воспользоваться любым военным транспортом. Прощаясь, он снова напомнил, что я могу не застать лагерь прессы в Байо, и посоветовал, прежде чем выезжать или вылетать во Францию, обратиться в отдел общественных связей военного министерства в Лондоне за адресом – рядом с Байо уже готовилось летное поле для приема транспортных самолетов.

Рано утром 3 июля я отправился попутной военной машиной в Арроманш. Там был уже сооружен причал для мелкосидящих судов, а несколько в стороне из крупных блоков, доставленных на плаву из Англии, достраивался большой порт, ставший вскоре главным перевалочным пунктом армии вторжения. «Начальник транспорта», расположившийся в палатке недалеко от причала, распорядился посадить меня на плоскодонное десантное судно и доставить на морской истребитель, стоявший на рейде.

Командир истребителя – молодой человек, почти мальчишка – встретил меня у трапа и сказал, что я могу воспользоваться офицерской кают-компанией: в море ветрено и свежо, но, если захочу, могу остаться на палубе. И, понизив голос, предупредил:

– Не разговаривайте с французами там, на корме – Он показал глазами на группку штатских, одетых в кожаные или вязаные курточки и бархатные штаны. Они испуганно жались друг к другу, их охраняли два солдата и лейтенант с зелеными петлицами: знак контрразведки – Они арестованы за шпионаж в пользу немцев, и мне приказано доставить их в Англию.

Я обещал не разговаривать с французами и, спрятавшись от ветра за рубку, стал смотреть на рейд Арроманша, уставленный большими грузовыми судами и военными кораблями – от линкоров до морских истребителей и катеров. Линкоры и крейсеры время от времени извергали огонь и дым, обстреливая германские позиции где-то в окрестностях Кана, а транспортные гиганты выгружали на десантные и плоскодонные суда танки, пушки, ящики со снаряжением, огромные катушки плетеной, наподобие циновок, проволоки: разостланная, соединенная вместе и закрепленная на земле, эта сплетенная проволока служила основой дорожек для взлета и посадки самолетов.

В положенное время – это было где-то на середине пути – офицеры морского истребителя собрались в кают-компании на обед и пригласили меня и лейтенанта-контрразведчика. Оказавшись рядом, мы разговорились. Я сказал, что нас, военных корреспондентов, однажды уверяли, будто германское командование во Франции, помогая своей контрразведке, снабдило лучших стрелков охотничьими ружьями, приказав стрелять по голубям, где бы и когда бы они не появлялись. Германская контрразведка считала голубиную почту главной связью между союзной разведкой в Англии и ее агентами на континенте. Лейтенант подтвердил это, добавив, что голуби использовались довольно широко, особенно после того, как гитлеровцы оборудовали много автомашин аппаратурой, позволявшей не только быстро перехватывать радиосообщения, но и засекать местонахождение радиопередатчиков. Офицеры корабля заинтересовались, как передают свои сообщения немецкие агенты, оставленные в тылу союзников, – тоже с помощью голубей?

– Нет, чаще всего сами, – ответил лейтенант. – Война рассеяла людей, и одни возвращаются в свои дома, брошенные во время боев, другие ищут потерявшихся родных или детей, третьи, оставшись без крова, бредут неизвестно куда. Немецкие агенты просто переходят вместе с ними из одной части полуострова в другую и обратно.

– Но ведь наши агенты могут делать то же самое, – подсказал командир корабля.

– Они это и делают, – подтвердил лейтенант со смехом.

– Этих французов, что вы везете в Англию, взяли за такой переход из одной части Нормандии в другую? – полюбопытствовал я.

– Не знаю, – ответил лейтенант. – Мне приказано доставить их в Портсмут и сдать в контрразведку.;

2

Когда во второй половине жаркого летнего дня морской истребитель вошел в гавань Портсмута и стал пришвартовываться, я заметил на молу двух солдат и сержанта с такими же зелеными петлицами, что и у моего соседа по столу: очевидно, подумал я, они встречают арестованных французов.

Однако они не тронулись с места, когда французы, сопровождаемые лейтенантом-контрразведчиком и солдатами, спустились по сходням на мол и удалились к берегу. Сержант выжидательно посматривал на палубу морского истребителя, где я тем временем прощался с командиром и офицерами, благодаря их за гостеприимство. Едва я ступил на бетонные плиты мола, сержант направился ко мне и, козырнув, скорее приказал, чем попросил:

– Следуйте за мной, сэр!

Я двинулся за ним и тут же услышал за спиной громкие четкие шаги: два солдата, не дожидаясь команды, пошли за нами. Гулко топая, мы шли по длинному молу: впереди – сержант, позади – два солдата, в середине с брезентовой армейской сумкой на плече – я, не понимающий, что это – охрана или стража? На мой вопрос, куда мы идем, сержант уклончиво, хотя и вежливо, ответил:

– Куда приказано, сэр.

Мой вопрос: «А куда приказано?» – остался без ответа.

Мы миновали большой склад, поднялись по бетонной лестнице и оказались у приземистого казенного здания, выбеленного известкой и разрисованного черными полосами сверху вниз – противовоздушная маскировка. Некоторые окна были закрыты изнутри железными ставнями, в других между рамами поблескивали никелированные решетки. Бросив взгляд в распахнутое, но зарешеченное окно, я увидел за ним французов, доставленных морским истребителем, и лейтенанта-контрразведчика, который докладывал что-то капитану с зелеными петлицами. Только тут я сообразил, что моя охрана или стража доставила меня в английскую контрразведку.

Интеллидженс сервис интересовалась нами, двумя военными корреспондентами ТАСС с момента появления в лагере прессы 21-й армейской группы в Винчестере. Этот «интерес» был постоянным и повседневным, хотя в первое время не очень назойливым и обременительным. Но с переездом во Францию работники этой службы «опекали» нас днем и ночью. Почти всегда мы слышали чужое дыхание у своих затылков и чувствовали невидимую, но сильную руку, которая распоряжалась то нашим временем, то нашими встречами и поездками. Рядом с нами неизменно оказывался капитан, произведенный затем в майора английской армии, Соболев, бывший юнкер, служивший в частях атамана-контрреволюционера Анненкова. Он изображал пьяницу и не упускал случая ввалиться в нашу комнату в отеле «Лион д’Ор», когда к нам приходил кто-нибудь из советских людей, оказавшихся в Нормандии. Это были советские пленные, пригнанные гитлеровцами в эти места для строительства военных укреплений вдоль нормандского побережья: бежав из плена, они примыкали к французскому движению Сопротивления и с оружием в руках боролись против фашистских оккупантов. Они приводили к нам своих французских друзей, которые рассказывали об обстановке не только на полуострове, но и во Франции. Под видом «тоже русского» Соболев приносил виски, коньяк или кальвадос и угощал наших истощенных тяжелой работой или длительным недоеданием и потому быстро хмелевших гостей, пытаясь выведать у них то, чем они хотели поделиться с нами – единственными в то время советскими представителями во Франции.

Время от времени у нас появлялись незнакомые, вежливые английские офицеры и приглашали поехать с ними, обещая интересные встречи. Мы ехали куда-то в сторону от большой дороги, останавливались в сохранившихся поселках или деревушках, сидели в кафе, затем разглядывали издали надоевшие нам руины – разрушенные авиацией союзников монастыри или «шато» – дворцы, где гитлеровцы предпочитали располагать свои штабы. К вечеру наши заботливые хозяева доставляли нас в Байо, и мы, потолкавшись в баре отеля, узнавали, что днем была важная закрытая пресс-конференция, на которой выступал «сам Монти» или начальник его штаба генерал Гюинган. Не пустить на такую пресс-конференцию утвержденных главнокомандующим союзными экспедиционными силами и аккредитованных при штабе армейской группы советских корреспондентов было неудобно, поэтому неведомая рука «забирала» нас и держала в течение дня вдали от Байо и штаба группы (он находился неподалеку от города, в лесочке, рядом с маленькой деревушкой).

К нам подсаживали и тайных агентов. В течение первых недель нас возил шофер-«солдат» по фамилии Филд. Он уверял, что не знает ни одного русского слова, но старался держаться как можно ближе к нам, когда подполковник Пилюгин обменивался со мной мнениями о том или ином событии. Однажды Филд выдал себя. Как-то во время долгой поездки подполковник стал рассказывать мне анекдоты, на которые был мастер, и я расхохотался. Вместе со мной рассмеялся и Филд. На вопрос, что вызвало у него смех, Филд ответил: «Вспомнил смешное», – но вскоре, не выдержав, снова расхохотался. На другой день Филд исчез, даже не простившись с нами. Его заменил другой шофер-«солдат». Филда нам довелось увидеть позже в штабе 47-й пехотной дивизии: он был ее «разведывательным офицером».

Особенно ревниво относились работники Интеллидженс сервис к нашим контактам с первыми представителями Свободной Франции, посланными де Голлем в Нормандию. В Байо мы не раз навещали его «делегата» Куле, занявшего под свою «делегацию» маленькую школу на окраине города. Куле жаловался, что, несмотря на договоренность между руководителями Свободной Франции и английским правительством, британское военное командование не позволяет ему вмешиваться даже в чисто местные дела. Ему запрещали связываться и с группами Сопротивления в Нормандии: как военные единицы, они должны подчиняться только военному командованию, то есть штабу 21-й армейской группы.

Нам хотелось поддержать представителей Свободной Франции в ее освобожденной части, и мы, взяв у Куле интервью, решили передать его в Москву для опубликования в советских газетах. (Он очень тепло отозвался о дружеских отношениях, которые установились между угнанными в Нормандию советскими людьми и местными жителями, что помогало их совместной борьбе против фашистских оккупантов.) Военная цензура задержала это интервью, а меня вызвала в канцелярию полковника Тафтона, и какой-то капитан отчитал за то, что мы – английское «ю» (вы) одновременно может означать одного человека и несколько людей – лезем не в свои дела. Я сослался на то, что с Куле встречались и другие корреспонденты, в частности американцы и австралийцы. На это неведомый мне капитан с прежней резкостью сказал, что никто не брал у Куле интервью и не передавал его, используя службу 21-й армейской группы.

Хотя почти все время мы так или иначе чувствовали «дыхание» или прикосновение Интеллидженс сервис, нам все же не приходилось встречаться с ней лицом к лицу, и я несколько забеспокоился, оказавшись у здания ее контрразведки в Портсмуте. Сержант открыл дверь, ввел меня в большой гулкий зал с несколькими столами у стен, сказал что-то ближайшему офицеру, встретившему нас вопросительным взглядом, и повелительным жестом пригласил следовать за ним в коридор. Вдвоем мы прошли мимо трех или четырех закрытых дверей и оказались в просторной комнате с решетками на окнах, металлическими ящиками у стен и прилавком почти на средине комнаты. По ту сторону прилавка стояли лейтенант, сержант и капрал с зелеными петлицами. Лейтенант, ответив на мое «Гуд афтэнун!» («Добрый день!») двойным «Гуд афтэнун! Гуд афтэнун!», вышел из-за прилавка и остановился в двух шагах от меня.

– Я очень жалею, сэр, – сказал он твердо, без малейшего сожаления в голосе, – но нам приказано задержать и обыскать вас.

– Что вы сказали? – удивленно воскликнул я. Чего-чего, а этого не ожидал – Задержать и обыскать меня? Это невероятно! Я советский военный корреспондент при штабе 21-й армейской группы, и вы не имеете права…

Лейтенант и без меня знал, кто я такой, знал, что «не имеет права», но у него был приказ задержать и обыскать меня. Он бросил на меня тот надменно-равнодушный взгляд, каким окидывает простого смертного всемогущий тайный полицейский, едва уловимо усмехнулся и повелительно кивнул сержанту. Тот снял с моего плеча армейскую сумку, вытряхнул ее содержимое на прилавок и вместе с капралом принялся разбирать, откладывая бритвенный прибор и умывальные принадлежности в одну кучку, а записные книжки, блокноты, бумаги и всякий печатный материал – в другую. Убедившись, что на дне сумки ничего не осталось, а в ее швах ничего не зашито, сержант собрал все, что было напечатано или исписано, и, положив на папку, как на поднос, скрылся за боковой дверью.

– Выложите все из карманов! – грубо предложил капрал.

– Я протестую, – начал было я, но капрал схватил меня за оба кармана брюк (в «бэттл-дресс» они нашиты сверху и объемисты) и стал вытаскивать все, – что могли уцепить его длинные крепкие пальцы.

Тогда я сам вытащил из нагрудного кармана куртки большое – в ладонь – в красном ледерине удостоверение, выданное мне, как и всем военным корреспондентам, Верховным штабом союзных экспедиционных сил в Европе (ШЭЙФом) и подписанное их верховным главнокомандующим генералом Дуайтом Эйзенхауэром.

– Вот мой документ, – подал я удостоверение лейтенанту. – В нем написано, что все военные власти, подчиненные ШЭЙФу, обязаны оказывать мне всякое содействие при выполнении корреспондентского долга. Тут есть даже обращение к германскому командованию рассматривать меня, в случае, если я попаду в плен, как офицера союзных экспедиционных сил в ранге капитана. А вы обращаетесь со мной как с уголовным преступником.

Лейтенант взял удостоверение и, даже не раскрыв его, бросил на прилавок к вещам, вытащенным из моих карманов капралом. А тот продолжал обшаривать меня, выворачивая карманы – их в «бэттл-дресс» много. Он также прилежно исследовал мой берет (командующий 21-й армейской группой носил не каску или фуражку, а берет, поэтому они были модны и среди офицеров), затем с той же старательностью прошелся сначала по швам толстых суконных брюк, потом толстой суконной куртки. Предложив мне сесть на стул, снял с меня тяжелые армейские ботинки и пошарил внутри, после чего дотошно осмотрел каблуки и подошвы.

Пока капрал невозмутимо проделывал все это, я, раздражаясь и повышая голос, заявил протест лейтенанту: он и его подчиненные занимаются возмутительным самоуправством, арестовав и подвергнув обыску законно аккредитованного при ШЭЙФе и штабе 21-й армейской группы советского военного корреспондента. Я грозил ему не оставить этого безобразия безнаказанным, обещал пожаловаться не только верховному главнокомандующему, но и в министерство иностранных дел: присутствие советских военных корреспондентов в армии союзников было согласовано между правительствами. И мстительно предсказывал ему все возможные неприятности и наказания.

Лейтенант бесстрастно и молча слушал, следя жесткими, настороженными глазами разведчика за капралом, не проявляя интереса, если тот извлекал что-либо из моих карманов, и не показывая разочарования, если карман оказывался пустой. А когда карманы были вывернуты, берет и ботинки осмотрены и все найденное выложено на прилавок, лейтенант, приказав капралу унести все в соседнюю комнату, перешел на противоположную сторону прилавка и, повернувшись ко мне спиной, стал смотреть в зарешеченное окно, за которым совсем недалеко сверкало под послеполуденным солнцем спокойное, стеклянное море. Бросив ему в спину упрек, что он отсиживается на тихом английском берегу, охотясь за корреспондентами союзников, в то время как его товарищи-офицеры сражаются и умирают в Нормандии, и не увидев даже пожатия плеч, я тоже умолк.

Это продолжалось, наверное, час или полтора – мне этот промежуток времени показался вечностью, – а потом за закрытой боковой дверью, там, куда сержант и капрал унесли мои записные книжки, блокноты, копии телеграмм, статей, вырезки из газет, бумажник и удостоверение, послышались раздраженные голоса: кто-то на кого-то кричал и кто-то перед кем-то оправдывался. Вдруг дверь резко распахнулась, и в комнату быстро вошел майор той же Интеллидженс сервис. Лейтенант круто повернулся и вытянулся в струнку.

– Мистер Краминов! – патетически воскликнул майор, направляясь ко мне. В руке он держал мое удостоверение. – Извините, ради бога! Произошла колоссальная ошибка! Эти бестолковые парни, – пренебрежительный кивок в сторону вышедших за ним сержанта и капрала, – оказывается, задержали и пытались обыскать вас.

– Не пытались обыскать, а обыскали, – уточнил я. – Они обыскали меня, как уголовного преступника, несмотря на то, что я ношу такую же форму, как вы и они. Это возмутительно!

– Да, конечно, это возмутительно! подхватил майор – Возмутительно, недопустимо и непонятно! – Он повернулся к лейтенанту, стоявшему в той же напряженной позе, и помахал моим удостоверением. – Как могли вы позволить себе задерживать и обыскивать человека с удостоверением ШЭЙФа?

Легпенант вскинул и без того задранную голову еще выше.

– Я не видел никакого удостоверения ШЭЙФа, сэр! – отрапортовал он.

– Как не видел?! – возмутился я. – Я вручил вам его.

– Я не видел ничего, – с прежней четкостью доложил лейтенант, глядя только на майора. – Мне было приказано сделать обыск и все найденное передать туда – Он кивнул на соседнюю комнату – Я не видел ничего, ни к чему не прикасался.

– Но почему вы задержали меня на молу? – закричал я – Почему привели сюда? Почему приказали вашим подчиненным обыскать меня?

– Действительно, лейтенант, почему? – полным недоумения голосом спросил майор.

Лейтенант сделал несколько шагов вперед и, остановившись у самого прилавка, коротко доложил, что из Арроманша была получена радиограмма, в которой говорилось, что на морском истребителе в Портсмут вместе с арестованными французами прибудет некий доктор Краминофф.

– Тут было решено, – опять кивок на соседнюю дверь, – что раз доктор, значит, немец, и мне был дан приказ послать сержанта и двух солдат на мол и доставить немца сюда.

Майор раскрыл мое удостоверение и обескураженно взмахнул руками.

– Какая глупая история, мистер Краминов! Кто-то в Арроманше принял ваши инициалы де эф за немецкое «доктор», передал сюда, и из-за этого все произошло.

– Но, сэр, – попытался объяснить я, – начальник транспорта в Арроманше не мог посадить на морской истребитель флота его величества самозваного «немецкого доктора» без «транспортного приказа», а этот приказ выдается, как вам известно, штабом 21-й армейской группы и его отделами.

– В ваших бумагах не обнаружено никакого «транспортного приказа», – быстро возразил майор.

– Вы и не могли обнаружить его, – сказал я. – Ведь вам хорошо известно, что «транспортный приказ» остается у начальника транспорта.

– Но он должен был сообщить нам, что вы возвращаетесь в Соединенное Королевство с ведома и согласия штаба, – заметил майор и более убежденно добавил: – Во всем виноваты там, по ту сторону канала.- – Он подвинулся ко мне поближе и даже немного наклонил голову – Кто бы ни был виноват, мистер Краминов, я приношу вам извинения за все неприятности, которые мои подчиненные невольно принесли вам. Поверьте мне, это ошибка! Большая и глупая ошибка! Никто из нас не хотел сделать неприятное, а тем более обидеть или оскорбить представителя вооруженных сил нашего великого и бравого союзника. Вы ведь офицер, мистер Краминов?

Со времени зачисления в союзные войска, – ответил я. – До этого – штатский.

– И никогда не были в армии?

– Почему же никогда? Я нормально здоровый человек и по советским законам обязан служить в армии и в свое время служил.

– Неужели рядовым солдатом? – с подчеркнутым удивлением спросил майор.

– Начинал рядовым красноармейцем, кончил старшим лейтенантом, – ответил я раздраженно, желая показать, что здесь позволили младшим по званию офицерам задержать и обыскать меня.

– Старшим лейтенантом! – воскликнул майор таким тоном, будто перед ним оказался прославленный генерал, и бросил укоризненный взгляд на лейтенанта, точно хотел сказать: «Смотри, какого человека обидел».

– И в каких же войсках? – вкрадчиво полюбопытствовал он.

– В сухопутных.

– Вероятно, в разведке? – предположил майор и сам же пояснил: – Людей, знающих иностранные языки, во всех армиях используют обычно в разведке. Вы ведь, кроме английского, знаете немецкий и французский?

– Откуда вы взяли, что я знаю немецкий и французский? – озадаченно спросил я. С немецкими пленными мне приходилось раз или два разговаривать, но с французами – только по-английски или с помощью переводчиков, в роли которых часто выступали мои коллеги.

– У вас газетные вырезки и документы на немецком и французском языках, – с хитрой усмешкой пояснил майор – И многие места подчеркнуты, причем подчеркнуты со знанием дела. Как видно из ваших вырезок, вас интересовали не только военные дела, но и политическая обстановка во Франции и в Европе вообще.

– Военные дела и политическая обстановка во Франции и в Европе вообще тесно связаны, – напомнил я, не понимая, к чему клонит майор. – Ими интересовались все военные корреспонденты.

– Но вы, кажется, больше других, – скорее утверждая, чем спрашивая, произнес майор.

– До того, как отправиться в Нормандию, я был политическим корреспондентом в Лондоне, сэр, – сказал я. – Это хорошо известно как в ШЭЙФе, так и вашем военном министерстве, которое выдало мне эту форму.

– Разве? – усомнился майор, но тут же одобрительно заулыбался – Наверное, известно. Конечно, известно.

Продолжая разговаривать, он передал мне, как бы помогая раскладывать по карманам, сначала удостоверение, потом бумажник, взятый им с прилавка, затем другие вещички, вытащенные капралом из моих карманов. Тем временем сержант и капрал торопливо, но аккуратно складывали в армейскую сумку все, что часа два назад они небрежно вытряхнули на прилавок. Майор взял из их рук сумку и помог надеть ее лямку на мое плечо, после чего с доброжелательной улыбкой протянул мне руку.

– Счастливого путешествия до Лондона!

И я, еще полчаса назад негодовавший на Интеллидженс сервис и грозивший лейтенанту, как и его начальству, всеми возможными неприятностями, с благодарностью пожал эту руку.

– Благодарю вас, сэр! Очень благодарю вас!

3

Лишь покинув здание контрразведки и выбравшись на шумную улицу, ведущую от порта к вокзалу Портсмута, я сообразил, что хитрый майор обвел меня вокруг пальца. Ловко, почти незаметно он перевел разговор с обыска на меня самого, осторожно допросил и заставил обороняться, вместо того чтобы нападать на контрразведку, позволившую себе эту беспримерно наглую выходку. Поверив в его доброжелательность и искренность извинения – «колоссальная ошибка», «глупая история», – я с благодарностью пожал руку человека, который если и не приказал задержать и обыскать возвращавшегося из Нормандии советского военного корреспондента – такой приказ, очевидно, дали свыше, – то, несомненно, принимал участие в просмотре и изучении изъятых у меня материалов. Он умело изобразил возмущение «бестолковыми парнями», задержавшими и обыскавшими меня. Лейтенант помог ему инсценировать «недоразумение» с «доктором Краминофф», и, невольно вовлеченный в эту «игру», я лишил себя возможности жаловаться на портсмутское отделение контрразведки: все кончилось дружеским рукопожатием.

Так что, рассказывая о случившемся советскому послу в Лондоне Ф.Т. Гусеву, я изложил этот эпизод скорее как комическое происшествие, чем серьезный инцидент, заслуживающий какого-то шага в форин оффисе – министерстве иностранных дел Англии.

– Да, они умеют делать это ловко и хитро, – заметил посол. – Иногда просто задержат иностранца и обыщут, а потом извиняются: ошиблись, мол, простите великодушно. Или организуют ограбление квартиры и сами появляются в роли спасителей как раз тогда, когда все нужное разведке оказывается в руках ее агентов: молено догадываться и подозревать, а оснований для протеста нет.

Посол спросил, за чем охотилась разведка, задерживая меня и устраивая обыск. Я сказал, что в поезде Портсмут-Лондон много думал об этом, но никакого твердого объяснения не нашел. Со мной были записи пресс-конференций на английском языке, копии телеграмм (тоже на английском, потому что в военной цензуре не было людей, знающих русский язык), вырезки из газет, выписки из протоколов допросов пленных. Но все это оставалось в моей комнате в отеле, и капитан Соболев мог заглянуть в них. От его пронырливых глаз я берег только тонкие книжечки в коленкоровом переплете с короткими дневниковыми заметками. Вероятно, эти книжечки, которые я носил в своих карманах, заинтересовали агентов Интеллидженс сервис, и они решили во что бы то ни стало заглянуть в них перед тем, как книжечки спрячут в надежном и недоступном для посторонних глаз месте. Не знаю, что делали они с моими книжечками: торопливо читали, понося автора за частые сокращения слов и фраз, или фотографировали – за полтора часа много можно сделать.

Встречей в Портсмуте «интерес» Интеллидженс сервис ко мне не исчерпался. Через несколько дней после возвращения с севера Англии, где я навестил действительно приболевшего сына – он родился в Лондоне, заразился в первые месяцы жизни коклюшем и болел часто, – в посольстве попросили меня рассказать о положении на фронте и обстановке в Нормандии более широкому кругу советских работников. Их тогда в английской столице было много: помимо посольства в Англии имелось советское посольство во главе с послом Богомоловым при союзных правительствах, обосновавшихся в Лондоне, а также военная миссия под начальством адмирала Харламова. Зимний сад посольства, где устроили собрание, был полон, хотя приглашались только работники, имевшие дипломатические паспорта.

Мое сообщение содержало описание хода военных операций в Нормандии, германского сопротивления, как оно оценивалось офицерами штаба 21-й армейской группы и каким было на самом деле, и наблюдения об отношении командования союзных войск к Франции и французам, ждавшим и встречавшим союзников как освободителей. Я старался нарисовать объективную картину, не избегая и критических замечаний в адрес отдельных генералов и офицеров. Мы были тогда единственными советскими представителями как в союзных экспедиционных силах, так и в освобожденной части Франции, поэтому я считал своим долгом по возможности полно проин-. формировать людей, которые официально представляли Советский Союз, его вооруженные силы, но не могли видеть то, что видели мы. К тому же перед выступлением было объявлено, что беседа закрытая, информация предназначается лишь для присутствующих, и я был уверен, что сказанное мною не уйдет дальше застекленных стен зимнего сада.

Но, вернувшись в Нормандию, я почувствовал, что за время моего отсутствия что-то произошло. Полковник Тафтон даже не улыбнулся, когда я, представляясь ему, напомнил наш разговор неделю назад: я захватил-таки лагерь прессы в Байе. Он сухо кивнул в знак того, что принимает мое возвращение к сведению, и отпустил меня. Капитан Соболев с красным, как обычно, лицом – он начинал пить с утра и пил до поздней ночи, хотя и небольшими дозами, – встретил меня враждебным взглядом и повернулся спиной, увидев, что я направляюсь в его сторону. Наш «ведущий офицер» – лейтенант Керк, сопровождавший нас всюду, – исчез: его перевели, как и расхохотавшегося разведчика Филда, в армейскую часть. Мы долго гадали, за что он наказан: то ли за недостаточно внимательное наблюдение за нами, то ли за мародерство – он награбил немало французского добра, о чем я мимоходом упомянул в своем лондонском выступлении. Его заменил новый «ведущий офицер», который представился нам как «историк» одной из действовавших в Нормандии пехотных дивизий, хотя на самом деле и он был разведчиком. Отчужденной враждебностью повеяло от коллег – английских корреспондентов. Прежде общительные и разговорчивые, они замолкали, когда я приближался к ним или садился за соседний столик а баре нашего отеля. Вокруг меня выросла стена, холод которой я ощущал длительное время.

Мои попытки выяснить, что же произошло, ни к чему не приводили. Англичане отвечали на вопросы вежливо, но коротко, и на просьбы объяснить, почему тот или иной корреспондент вдруг изменил свое отношение ко мне, я слышал лишь невнятное бормотание или видел молчаливое пожатие плечами: изменил или не изменил отношение к тебе, объяснения давать не намерен.

И только недели две спустя после взятия Кана австралийский журналист Дуглас, с которым у меня сложились очень хорошие отношения, однажды ночью в номере маленькой придорожной гостиницы, где мы оказались вместе, признался, что всем английским, канадским, австралийским и новозеландским корреспондентам – они представляли тогда еще существующую Британскую империю и пользовались особым доверием штаба группы – было рекомендовано избегать тесного общения со мной и ни в коем случае «не откровенничать».

– Но почему? Почему? – недоумевал я.

– Где-то и когда-то ты сказал что-то, – невразумительно ответил Дуглас. – Это что-то стало известно кому-то, и кто-то распорядился предупредить нас, что и было сделано полковником Тафтоном.

Поздно вечером военных корреспондентов вызвали в соседнюю с отелем «Лион д’Ор» школу, где проводились важные пресс-конференции штаба 21-й армейской группы. Бригадный генерал Нэвиль, сбросив обычную вялость и равнодушие, встретил нас в просторном классе с окнами, завешанными черными холстами, оживленный, улыбчивый и сияющий.

Глава десятая

1

– Джентльмены! – торжественно объявил он, едва корреспонденты уселись за маленькие ученические столики – Вы хотели большого сражения, джентльмены, и вы будете свидетелями большого сражения. Генерал (Монтгомери – Д.К.) решил, что пришло время вырваться с плацдарма и развернуть наступление с целью окружения и уничтожения 7-й германской армии.

Обрадованные новостью, которую ждали целый месяц, корреспонденты зааплодировали, а перестав аплодировать и взявшись опять за карандаши, стали спрашивать, где, когда, какими силами начнется наступление, прибавляя уже по привычке при каждом вопросе: «Если это не секрет, конечно». Но все, что корреспондентам хотелось знать, было секретом, и бригадир отвел вопросы со снисходительной усмешкой: ваше дело спрашивать, мое дело – держать язык за зубами. Лишь на вопрос: намерено ли командование ограничиться окружением и уничтожением 7-й армии, он со смехом ответил:

= – Нет, конечно. Вырвавшись на просторы Франции, мы незамедлительно двинемся на Париж.

– Когда предполагается быть в Париже? – спросил австралиец Рональд Монсон.

– Ваше предположение может быть таким же правильным, как мое, – уклончиво ответил Нэвиль.

– Сомневаюсь, – возразил Монсон. – Мое предположение основано только на желании быть в Париже поскорее, ваше – на расчетах командования.

– Генерал замыслил прорыв и окружение в большом русском стиле, – сказал бригадир, – и мы надеемся вырваться на оперативный простор в предельно короткий срок.

Нэвиль прервал вопросы, сославшись на то, что у него да и у корреспондентов нет времени, и посоветовал нам быть поближе к Кану уже ночью.

– Наступление начнется через несколько часов, – сказал он, взглянув на ручные часы.

Все хотели видеть начало наступления, его ждали с возрастающим нетерпением. За месяц, прошедший после высадки, в Нормандию были переправлены две американские (1-я и 3-я), одна британская (2-я), одна канадская (1-я) армии и одна польская танковая дивизия, сформированная обосновавшимся в Лондоне польским эмигрантским реакционным «правительством». Солдатами были забиты все нормандские лесочки, рощи, даже сады и поросшие кустарником лощины. Вдоль дорог высились штабеля канистр с горючим, ящиков со снарядами, минами и патронами. На проселках стояли вплотную друг к другу резервные танки, грузовики. Войск, техники, снаряжения, горючего накопилось так много, что, появись в небе Нормандии германские самолеты и сбрось хотя бы несколько бомб, полуостров Котантен запылал бы огромным, грохочущим костром. А Монтгомери все добавлял и добавлял, добиваясь такого же материального превосходства над противником, которое позволило ему полтора года назад разгромить германский африканский корпус у Эль Аламейна. Войска этого корпуса вошли в состав германских армий группы «Б», противостоявшей союзникам во Франции. Группой командовал тот же Эрвин Роммель, корпус которого был побит англичанами в песках ливийской пустыни.

Быстро собрав свои пожитки, мы покинули отель «Лион д’Ор» и выбрались на дорогу, ведущую в Кан. Ночь была лунная, светлая, дорога среди темных деревьев и полей казалась почти белой, и лишь воронки – дорогу бомбила авиация союзников до высадки – пугающе чернели, заставляя шоферов тормозить. Офицеры канадской дивизии остановили нас где-то перед Каном, сказав, что дальше ехать нельзя, и посоветовали обосноваться в монастыре, стоявшем в сторонке от главной дороги, примерно в трех километрах от городской окраины. Последовав их совету, мы оставили свои джипы за высокой и прочной стеной, окружавшей монастырь, а сами вошли через калитку в его двор и поднялись по лестнице в башню.

Картина, которую мы увидели, поразила нас: город горел в десятках мест. Только теперь мы догадались, что багровое небо, трепетавшее впереди нас, становясь все ярче и беспокойнее, отражало эти пожары. Они начались в сумерки, когда над Капом прокатилась первая волна тяжелых бомбардировщиков союзников. Город горел всю ночь. И всю ночь бомбардировщики, ориентируясь на огни, летели сюда волна за волной и сбрасывали свой разрушающий и смертоносный груз. Невидимые в бездонном небе, самолеты подходили и подходили, и мы различали среди пылающих костров яркие вспышки. На огненном фоне на короткое время взмывали вверх казавшиеся черными куски стен, бревен, досок, и тут же разгорался новый костер, расстилавший над соседними крышами черный хвост дыма, подсвеченный снизу жарким пламенем. На беспокойном алом фоне ярко чернели башни и острые шпили собора, стоявшего в центре города.

На рассвете мелкие яркие вспышки покрыли все большое и пока темное пространство между Капом и морем: собранная здесь артиллерия – от тяжелых пушек линейных кораблей до гаубиц – открыла огонь по германским позициям перед городом и по самому городу. Шквал разрывов прокатился по окраинам, поднимая земляные фонтаны и кромсая остатки стен. Снаряды довершали то, что начали бомбардировщики: они сравнивали с землей городские дома.

– Неужели и к Кану применили «смягчение»? – удивленно произнес Джеймс Макдональд, военный корреспондент «Нью-Йорк таймс», самый старший из нас по возрасту – ему было около 60-ти. – Прежде, чем взять город, Монти хочет разрушить его?

Мы выразили сомнение в этом: «смягчение», то есть разрушение с воздуха, применялось до этого только к отдельным дворам, деревням и мелким городкам. Немцы, отступая, превращали нормандские дома и дворы, построенные из крепкого «канского камня», в опорные пункты: прорубали амбразуры для пулеметов и противотанковых пушек. Наступающая пехота, встретив огонь пулеметов, залегала, а танки, опасаясь 88-миллиметровых пушек, поспешно откатывались. Тогда союзное командование оттягивало назад наступающую часть и вызывало из Англии бомбардировщики. Подходя почти беспрепятственно к цели, самолеты разносили своими бомбами вдребезги дома и дворы и даже деревни и мелкие городки. Гитлеровцы тем временем удирали и, отступив к очередной деревне или городку, превращали их дома, дворы, амбары в опорные пункты. Союзное командование снова вызывало бомбардировщиков, и они разрушали вместе с опорными пунктами новые и новые дома, деревни, городки. Это и называлось «смягчением сопротивления» и применялось часто, порою, даже вследствие малейшего подозрения, что немцы могут закрепиться в той или иной деревне или на ферме.

Однажды, совершая поездку вдоль затихшего фронта южнее разрушенного и занятого английскими войсками городка Тийи, мы с подполковником Пилюгиным и нашим «ведущим офицером», оставив джип у ручейка, отделившего нас от деревушки, оказавшейся на нашем пути, поднялись по склону и пошли по ее улице. И вдруг впереди, примерно в пяти-шестистах метрах увидели «тигра». Немецкий танк стоял под раскидистой кроной толстого дерева, будто прятался в его тени. Подполковник, уже понюхавший пороху на нашем фронте, приказал мне и англичанину:

– Идите вперед! Если мы повернем назад, они расстреляют нас из пулемета. Дойдем до угла дома – одним прыжком за стену! Смотрите по сторонам, будто не видите танка…

Дом, мимо которого мы шли, был обычным деревенским домом – шесть маленьких окон на улицу, – но мне он показался самым длинным в мире. Дойдя до его угла, мы скользнули в узкий проулок, помчались к ручейку, огибавшему деревушку, перемахнули его, словно перелетели, и, прячась в кустарнике, добрались до джипа. Встретив вскоре разведывательный броневик танковой части, мы рассказали его командиру – лейтенанту о «тигре». Лейтенант связался по радио с командиром танковой части, тот доложил по начальству, и часа через два над деревушкой появились бомбардировщики. Почти тут же над нею взметнулось черное облако пыли и дыма. На другой день мы побывали в деревне снова: она была полностью разрушена, танк, конечно, ушел.

Нам не верилось, что «смягчение» будет применено к Кану, одному из старых и крупных городов Франции. Однако над Каном волна за волной появлялись бомбардировщики. И в посветлевшем небе мы видели летящие рассыпным строем тяжелые четырехмоторные английские «ланкастеры» и американские «летающие крепости», которые, как на параде, шли эскадрильями. Густое черное облако скрыло город, и бомбардировщики сбрасывали бомбы уже не видя целей. На смену «Ланкастерам» и «летающим крепостям» тут же приходили истребители – «тайфуны»: они пикировали на невидимые нам – да, наверно, и им самим – цели, стреляя ракетами. А потом опять прилетали бомбардировщики.

Союзные танки завязали сражение с танками 12-й эсэсовской дивизии «Гитлерюгенд». Эсэсовцы оказывали ожесточенное сопротивление. Как стало известно союзной разведке, Гитлер лично приказал командиру этой дивизии генералу Мейеру удерживать Кап «до последнего человека», и молодые гитлеровцы поклялись скорее умереть, чем отдать город англичанам. Танковое сражение шло севернее, восточнее и западнее Кана. На севере танки перепахивали огороды, кормившие город овощами, на востоке они полосовали пшеничные ноля – этот район считался самым плодородным во Франции, – а на западе им приходилось атаковать и прятаться в знаменитых нормандских яблоневых садах.

В штабе 12-го британского корпуса, куда мы добрались поздним утром, покинув башню монастыря, нам сказали, что наступление развивается как и ожидалось: англичане вошли в Кан с востока, а канадцы – с запада. Правда, англичане оставили за спиной германские укрепленные позиции в районе металлургического завода и поселка Коломбель, а канадцы – запятые гитлеровцами здания аэродрома Каприке, но эти очаги сопротивления блокированы и скоро будут подавлены. Основной танковый бой идет за рекой Ори восточнее Кана. Обе стороны несут большие потери, но союзные танки потеснили немцев, угрожая обойти Кан с юго-востока. Военным корреспондентам советовали ждать исхода этого сражения в расположении штаба: следовать за танками или за пехотой запрещалось.

Под вечер того долгого и жаркого дня нас пригласили в штаб 2-й британской армии, где полковник Пауэл, появившись из штабного шатра – штабы английской армии располагались в Нормандии в палатках, раскинутых в садах и рощах, – торжественно объявил:

– Джентльмены, генерал Дэмпси (командующий армией) поручил мне сообщить вам радостную новость: Кан занят английскими и канадскими войсками.

– Весь город? – обрадованно выкрикнул корреспондент «Дэйли миррор» Маккарти.

– Почти… весь, – с запинкой ответил Пауэл и тут же уточнил: – По эту сторону реки Ори.

– Только по эту сторону реки? – разочарованно переепросил Монсон. – Значит, половина «колеса дорог» у нас, половина – у немцев?

Кан уже длительное время звали «колесом (скрещением) дорог», и все помыслы командования 21-й армейской группы были сосредоточены на том, чтобы завладеть этим «колесом».

– Да, половина «колеса» все еще у немцев, – признал полковник.

– Захвачены ли переправы? – выкрикнул кто-то.

Полковник отрицательно покачал коротко стриженной седой головой.

– Одни мосты разрушены нашей авиацией, другие – отступающими немцами.

А предмостные позиции захвачены?

– Пока нет, – прозвучал ответ.

– Где наши танки? – уже более серьезно, без торжества и радости в голосе спросил Маккарти.

– Между Каном и деревней Троарн.

– Между Каном и Троарн? – удивленно воскликнул Маккарти. Деревушка Троарн находилась по ту сторону пшеничного поля, на котором шло танковое сражение – Выходит, наши танки совсем не продвинулись?

– Они продвинулись, конечно, – извиняющимся тоном возразил полковник, – но не так далеко, как нам хотелось.

– Можем мы поехать в Кан? – спросил корреспондент «Таймс» Роберт Купер.

– Можете, – разрешил полковник, а подумав немного, добавил: – Но мы не советуем делать этого сегодня.

– Почему?

– В городе еще сохранились очаги сопротивления, и немецкие снайперы обстреливают улицы. Танки-бульдозеры (танки с бульдозерными лемехами для прокладывания дорог по заваленным руинами улицам) ликвидируют их.

– А все-таки можем мы поехать в город или нет? – настаивал Купер.

– Можете, можете, – уступил полковник – Только полностью на свой страх и риск.

В сумерки мы снова подъехали к Кану. Он все еще горел, и дым плотной пеленой прикрывал его, пряча от нас не только видный со всех окраин собор, но и ближайшие улицы. Теперь немцы обстреливали оставленную ими северную половину города, и мы слышали совсем недалеко резкие, злые взрывы. Где-то в глубине разрушенного города раздавались автоматные очереди, рвались мины и звонко ухали танковые пушки, выбивавшие засевших в подвалах эсэсовцев. Танкам помогали «тайфуны»: летая над черной пеленой, они изредка пикировали в нее, посылая куда-то вниз свои ракеты.

«Смягчение» продолжалось весь тот вечер и большую часть ночи, и лишь к утру эсэсовцы, презрев приказ Гитлера, очистили северную часть города и перебрались через реку Ори.

2

Мы приехали снова в Кан на другой день, но наши джипы не могли продвинуться дальше окраин. Улицы были завалены кусками стен, битым кирпичом, расщепленными балками и досками, домашним скарбом, выброшенным взрывами через окна, двери, проломы в стенах. Оставив машины, мы стали пробираться к центру, где все еще поднимались башни и острые шпили собора. Мы двигались мимо пустых выгоревших кирпичных или каменных коробок, перелезали, карабкаясь, через руины и холмы мусора, сгибались под упавшими балками, телеграфными столбами и проводами. И куда бы мы не бросали взгляд, везде видели только развалины, развалины. Они погребли под собой много французов – жителей города.

Глава союзной военной администрации в Кане майор Хельмут, которого мы навестили два дня спустя и спросили о потерях среди гражданского населения, признал:

– Они большие – Он помолчал немного и со вздохом повторил: – Они очень большие. Более двадцати двух тысяч человек. В основном женщины и дети. Кто не смог или не захотел эвакуироваться.

– Разве немцы не принуждали население эвакуироваться?

– Совсем нет. Они даже удерживали его. Рассчитывали, что союзники не решатся бомбить большой французский город.

Но союзники бомбили и разрушили Кан, как они бомбили и разрушали до этого нормандские деревни и мелкие городки, оказавшиеся на их пути. Восемь дней спустя такой же участи подверглась южная часть Кана, расположенная по ту сторону реки Ори. Семьсот пятьдесят тяжелых бомбардировщиков – «ланкастеры», «летающие крепости» – сбросили десять тысяч бомб сначала на завод и поселок Коломбель, остававшийся в германских руках, а затем, увеличив число и вес бомб, на южную часть Кана. Теперь весь город – с запада на восток и с севера на юг – был превращен в сплошные развалины. Над ними поднималась почерневшая от времени громада канского собора, под каменными плитами которого погребено тело Вильгельма-Завоевателя ~ единственного полководца, сумевшего пересечь Ла-Манш и высадиться в Англии.

Сокрушительный удар по Кану должен был открыть союзникам дороги, ведущие из этого города на юг и юго-восток, на Париж. Едва последняя волна бомбардировщиков, развернувшись над разрушенным городом, ушла на север, подразделения двух канадских дивизий, сосредоточившихся а развалинах северной части Кана, сразу же бросились вперед, надеясь пересечь реку. Им удалось зацепиться за южный берег, но расширять плацдарм пришлось в ожесточенной рукопашной, длившейся два дня и две ночи.

Тем временем три британские танковые дивизии – 7-я, 11-я и гвардейская, накопив силы восточнее Кана, двинулись в обход города, рассчитывая выйти на дороги Кан-Фалез и Кан-Вимон и рвануться стальным потоком при поддержке авиации на юг и юго-восток. И хотя авиация союзников по-прежнему господствовала в воздухе (гитлеровское командование не осмелилось снять с советско-германского фронта ни одного самолета в течение всех боев за Нормандию), британские танки были остановлены в окрестностях Кана, немного южнее города. Плоская местность позволяла танкам быстро сосредоточиваться для ударов и двигаться в любом направлении. Но они старались держаться дорог. Дороги же были заранее подготовлены немцами для противотанковой обороны: созданы укрытые позиции для 88-миллиметровых пушек, снаряды которых пробивали броню американских «шерманов» и даже английских «Черчиллей», врыты танки и самоходные установки. Лишь прямое попадание бомбы выводило их из строя, а это случалось не часто. К тому же экипажи танков, самоходок, расчеты противотанковых пушек, завидев англо-американские самолеты, поспешно прятались в заготовленных в сторонке блиндажах, чтобы вернуться к оставленному танку или орудию немедленно, как только самолеты сбрасывали свой груз.

Союзное командование, стремясь перехитрить немцев, стало применять «залповые налеты», когда артиллерия целого участка фронта била по одной, заранее намеченной, цели, синхронизируя залп с точностью до секунды. Такой залп сокрушал и разрушал все, что оказывалось накрыто снарядами. От танков и самоходок оставались лишь груды исковерканного металла, от крестьянских домов и дворов – огромные кратеры с остатками фундаментов, разбросанного камня, поваленных, изжеванных железом деревьев.

И все же британским танкам не удалось продвинуться далеко по дороге Кан-Фалез. Понеся большие потери – 7-я танковая дивизия потеряла 80 танков, 11-я – 126, гвардейская – 60, британские танки остановились. Вместо них на дорогу вышли канадские – 2-я и 3-я – пехотные дивизии, а их бронированным острием стала польская танковая дивизия. Канадцев и поляков поддерживали мощные воздушные силы – в отдельные дни до двух тысяч самолетов – и многочисленная и разнообразная артиллерия – от противотанковой до самой тяжелой, доставленной на фронт могучими тягачами. Широкая полоса у самого основания полуострова, которой двигалась война на юг, превращалась в зону смерти и пустыни, как это и предусматривалось «стратегией материального превосходства».

Продвижение на Фалез было очень медленным, сопротивление немцев возрастало, и среди союзных офицеров начались разговоры о безнадежности и ошибочности высадки в Нормандии, неудачно выбранной в качестве плацдарма вторжения во Францию. Молодые офицеры, связанные со штабом 21-й армейской группы, передавали по секрету своим близко знакомым военным корреспондентам, что Айк (генерал Эйзенхауэр – Д.К.) и Монти рассматривают вопрос о возможности отвода войск и эвакуации плацдарма, если германское командование на Западе бросит в Нормандию и 15-ю армию.

Однако Гитлер, как и смещенный им в начале июля фельдмаршал Рундштедт и заменивший его Клюге, все еще рассматривал вторжение союзников в Нормандию в качестве «отвлекающего маневра» и, ожидая «настоящей высадки» на севере Франции через самую узкую часть пролива, держал 15-ю армию в укреплениях вдоль берега. Повернись в те дни 15-я армия на юго-запад и двинь свои свежие войска против сильно потрепанных английских и канадских дивизий между Каном и Фалезом, союзникам, как рассуждали Эйзенхауэр и Монтгомери, придется бежать в Англию, повторив трагедию «дюнкеркской эвакуации», пережитой британским экспедиционным корпусом летом 1940 года.

Когда эти слухи распространились среди военных корреспондентов, они стали спрашивать сначала полковника Тафтона, а затем бригадира Нэвиля, насколько разговоры об эвакуации соответствуют действительности. Тафтон ничего не ответил, а Нэвиль решительно опроверг их как «пораженческий вздор» и посоветовал корреспондентам заниматься своими делами, а не обсуждать и не распространять «панические и пораженческие слухи», распускаемые германскими агентами. Не желая быть пособниками германских агентов, военные корреспонденты согласились не только не писать об этих слухах, но даже не упоминать их в своих разговорах. (Свое слово они сдержали, но после войны обнаружили, что Нэвиль обманул их: как признано в американской истории войны, Эйзенхауэр и Монтгомери действительно рассматривали в то время возможность отвода войск и эвакуации нормандского плацдарма.)

3

В разгар боев за Нормандию стало известно, что группа германских военных совершила покушение на Гитлера. Даже не зная, что же в действительности произошло в ставке Гитлера, где взорвалась подложенная заговорщиками бомба, и в Берлине, будто бы бывшем центром заговора, офицеры и солдаты союзных армий воспрянули духом: весть о покушении была для них сигналом, означавшим, что гитлеровский корабль начинает тонуть.

В те же дни один из представителей штаба армейской группы – они появлялись перед военными корреспондентами, чтобы сообщить наиболее сенсационные новости, – торжествующе объявил нам, что фельдмаршал Роммель, командующий армейской группой «Б», смертельно ранен во время «штрафного налета» союзных самолетов на тыловые дороги немцев.

– Это случилось, – многозначительно провозгласил штабист, – у поселка, носящего название Сен-фуа-ди-Монтгомери! Генерал (Монтгомери – Д.К.), когда ему доложили об этом, сказал: «Роммель получил первый сокрушительный удар от Монтгомери (он намекал на поражение германского африканского корпуса в Ливийской пустыне), а последний у Монтгомери».

Однако «удар» у поселка Сен-фуа-ди-Монтгомери не был для Роммеля последним, а тем более смертельным. Сообщения о кончине фельдмаршала не последовало ни в ближайшие дни, ни в ближайшую неделю. Разведчики сообщили военным корреспондентам, что командование армейской группой «Б» принял сам командующий германскими силами на Западе фельдмаршал фон Клюге. Но мы не упускали случая спросить штабистов и разведчиков, когда те появлялись перёд нами, что известно о «смертельных ранах» Роммеля. Понимая, что над ними издеваются, они серьезно отвечали, что Роммель находится на излечении то ли в военном госпитале в Версале, то ли в Германии. Лишь три месяца спустя тот же штабист, который сообщил нам о «смертельном» ранении Роммеля у местечка Сен-фуа-ди-Монтгомери, заявился к военным корреспондентам не просто довольный, а ликующий.

– Джентльмены, вы не верили, что фельдмаршал Роммель был смертельно ранен, – начал он с насмешливой миной – Вот вам доказательство…

Он огласил перехваченный приказ командующего германскими силами на Западе фельдмаршала Модели (он сменил фон Клюге еще в августе). В приказе говорилось, что Роммель «умер от ран, нанесенных ему 17 июня». Модель объявлял траур во всех войсках в связи с потерей «одного из величайших командиров нашей нации».

Мы перестали язвить над штабистом: его информация оказалась точной. И только год с лишним спустя в Нюрнберге, на процессе главных нацистских военных преступников, на котором довелось присутствовать в качестве корреспондента, я узнал, что Роммель умер вовсе не от этих ран. После трехнедельного пребывания в военном госпитале во Франции он вернулся на поправку домой в Геррлинген около Ульма. К тому времени, как показал подсудимый генерал Кейтель – бывший начальник Верховного командования вермахта (ОКВ), гестапо, подвергнув пыткам офицера штаба парижского гарнизона подполковника Хофакера, добилось от него «признания», что Роммель знал о «заговоре 20 июня» и одобрил его. Не осмелившись арестовать и посадить популярного среди офицеров генерала как простого заговорщика на скамью подсудимых, Гитлер решил предложить Роммелю выбор: либо «тихое самоубийство» и похороны за государственный счет со всеми воинскими почестями, либо суд по обвинению в измене с неизбежной смертной казнью.

Кейтель послал к Роммелю двух своих помощников – генералов ставки, приказав им предложить фельдмаршалу «великодушный выбор». Роммель избрал самоубийство. Он простился с женой и сыном, сказав им, что через четверть часа будет мертв: таков был срок, отведенный ему посланцами Кейтеля, сел в машину между ними и проглотил привезенный ими яд. Роммелю были устроены пышные похороны, Гитлер прислал жене умерщвленного высокопарную телеграмму соболезнования, а Геринг в своей телеграмме назвал умерщвление «смертью героя». Фельдмаршал Рундштедт произнес над гробом прощальное слово от имени вооруженных сил, заявив, что «сердце Роммеля до последнего биения принадлежало Гитлеру».

На процессе в Нюрнберге обнаружились в полной мере как размах заговора военных, так и его непостижимо-загадочные особенности, поразившие многих. Показаниями многочисленных свидетелей, прошедших перед Международным военным трибуналом, и огромным количеством документов было неопровержимо установлено, что германские генералы самозабвенно шли за Гитлером, разделяя его захватнические вожделения, верили в превосходство германской расы и стремились навязать ее господство сначала народам Центральной, Юго-Восточной и Восточной Европы, а затем всему миру. Они стали сомневаться в «гении» и даже «божественном призвании» своего главнокомандующего лишь после того, как Красная Армия нанесла сокрушительный удар по гитлеровской военной машине. Сомнения переросли в недоверие, когда тучи поражения надвинулись на Германию со всех сторон. На советско-германском фронте, где находились главные силы вермахта, они потерпели новое серьезное поражение. Армейская группа «Центр», сражавшаяся в Белоруссии, была разгромлена советскими войсками. Гитлеровские генералы, офицеры, солдаты появились, наконец, на улицах Москвы, но не в роли кичливых победителей, какими они рисовали себя три года назад, а в качестве военнопленных. Итальянская часть «оси Берлин – Рим» полностью отвалилась, и Гитлеру пришлось посылать своих головорезов-парашютистов, чтобы вызволить из заключения «падежного» союзника – Муссолини. Англо-американские войска высадились в Нормандии: вермахт оказался бессильным помешать им.

Германские генералы, понявшие безнадежность продолжения войны, начали искать выход, чтобы избежать полного разгрома «третьего рейха» и наказания за разрушения, причиненные вермахтом европейским странам, за жестокости и бессмысленное уничтожение мирного населения, которые совершались гитлеровскими вооруженными силами и особенно эсэсовцами, действовавшими с ведома и благословения германского командования.

Генералы и офицеры – заговорщики, как было установлено на процессе и еще полнее после него, добивались не прекращения затеянной Гитлером разбойничьей войны, а лишь перемирия на Западе, которое позволило бы им продолжать войну против Советского Союза «до победы». Они готовы были предложить англо-американскому командованию отвести германские войска из всех стран Западной й Северной Европы при условии немедленного прекращения бомбардировок германских городов и промышленных центров союзной авиацией. Они обещали активно сотрудничать в установлении «конструктивного мира в рамках Соединенных Штатов Европы», надеясь на то, что более сильная Германия сможет навязать свою волю другим странам «мирными средствами».

В обмен они намеревались потребовать лишь «свободы рук» на Востоке, стремясь удержать под германским господством почти все территории, которые занимались в то время вермахтом. Ими была даже начерчена линия, идущая от устья Дуная через Карпаты и по реке Висле до Клайпеды. За пять дней до того момента, когда полковник Штауффенберг подложил свою бомбу под стол в бункере Гитлера, где шло обсуждение положения на фронте, один из участников заговора Гёрделер, выдвинутый ими на пост будущего райхсканцлера, предложил группе ведущих заговорщиков полететь в Париж. Они должны были встретиться с командующим германскими войсками во Франции фон Клюге и предложить ему немедленно заключить с англо-американцами перемирие, заверив их, что все германские войска будут немедленно переброшены с запада на германо-советский фронт. «Германские генералы, – писал позже известный американский публицист и историк Уильям Ширер, рассказавший об этом в своем большом и интересном исследовании «Подъем и падение третьей империи», – кажется, не имели ни малейшего сомнения в том, что британцы и американцы присоединятся к ним в войне против России, чтобы предотвратить, как они говорили, превращение Европы в большевистскую».

Генералы-заговорщики, как и их гражданские сподвижники, пытались поднять и удержать знамя порабощения и захватов, которое до сих пор нес с их активной помощью Гитлер и которое стало колебаться в его ослабевших руках. Они пытались претворить в жизнь то, что тайно уже вынашивали сами нацистские главари, искавшие контактов с представителями англо-американских союзников в Европе. «Условия мира», которые заговорщики готовы были предложить своим западным противникам, поразительно совпадали с теми, что предложил еще в начале 1943 года представителю американского Управления стратегических служб – ОСС – в Швейцарии Аллену Даллесу специальный эмиссар гиммлеровской службы безопасности принц Гогенлоэ.

Видимо, поэтому заговорщики не очень заботились о том, чтобы скрыть свои цели от верхушки гестапо и службы безопасности. Более того, они даже пытались вовлечь в заговор главного жандарма третьей империи Гиммлера. Архивы гестапо, изученные западногерманским историком Гейнцем Хёне, написавшим интересную, хотя и не очень объективную книгу «Орден мертвой головы», показали, что фельдмаршал Витцлебен, намеченный заговорщиками в главнокомандующие вермахта, дал согласие участвовать в заговоре… при условии, что к нему примкнет и Гиммлер. Один из активных заговорщиков министр финансов Пруссии Попиц еще в августе 1943 года с ведома и одобрения «гражданского руководителя» заговора Гёрделера пытался уговорить Гиммлера не только примкнуть к заговору, но и возглавить его. Гиммлер, по его собственному публичному признанию после разгрома заговорщиков, тут же донес об этой попытке Гитлеру, получив от него разрешение не арестовывать Попица, пока гестапо не доберется до остальных участников заговора. А Попиц, оставленный Гиммлером на свободе, решил, что тот раздумывает над предложением заговорщиков, и попросил у фельдмаршала Витцлебеиа позволения назвать его при новой встрече с Гиммлером как главного руководителя заговора.

Поражало и поведение генералов и офицеров – заговорщиков как перед покушением на Гитлера, так и в решающий день заговора и особенно после провала покушения. Оказалось, что под блестящими мундирами, увешанными крестами и медалями, у многих заговорщиков бились дряблые сердца, лишенные воли и мужества действовать даже во имя «спасения Германии». Некоторые из них возглавляли крупные армейские соединения, гарнизоны, части, оперативные службы высшего командования. Но ни один из них не обратился к подчиненным войскам с призывом поднять оружие против диктатора, ведущего Германию к гибели. Ни один из военных заговорщиков – а все владели оружием – не применил его против гестапо, не оказал сопротивления. Они пускали его в ход только против… себя. Фельдмаршал Роммель, как уже говорилось, покорно принял яд, присланный из ставки Гитлера. Командующий германскими войсками во Франции фон Клюге покончил с собой, получив приказ прибыть к Гитлеру. Командующий парижским гарнизоном генерал Штюльпнагель, хладнокровно посылавший десятки французских заложников на смерть, струсил, побоявшись нести ответ за кратковременный арест подручных Гиммлера в Париже. Он использовал свой пистолет, чтобы выстрелить… себе в голову, и выбил себе оба глаза. Тяжелораненого, ослепшего, гестапо схватило его, спасло от смерти, чтобы затем вздернуть на виселице. Начальник штаба армейской группы «Центр» на германо-советском фронте генерал фон Тресков, узнав о провале покушения на Гитлера и арестах заговорщиков в Берлине, вооружился гранатой и отправился… на передовые позиции. Выбрав место, где ему не могли помешать, взорвал гранату у своей головы. Пустил пулю в себя генерал-квартирмейстер верховного командования генерал Вагнер. Его примеру последовали другие генералы и офицеры. Почти не встретив никакого сопротивления, гестапо арестовало за участие в заговоре или причастность к нему более семи тысяч человек, в подавляющем большинстве генералов и офицеров. Почти пять тысяч были привлечены к суду, судимы, осуждены и казнены – повешены, расстреляны или гильотинированы.

Заметно померкла и сомнительная слава германского генерального штаба, который с давних пор воспевался историками и военными публицистами как непревзойденный образец четкой, безотказной военной машины, где талант якобы сочетался с дисциплиной, смелая инициатива – с холодным расчетом. Но какими же жалкими оказались ведущие представители этого штаба, когда им пришлось взяться за подготовку военного переворота! Главный организатор заговора генерал-полковник Бек возглавлял генеральный штаб сухопутных сил до 1938 года. Фельдмаршал Витцлебен считался одним из создателей гитлеровского вермахта, и именно ему было поручено командование войсками, брошенными в мае 1940 года против Голландии, Бельгии, Франции. Генерал-полковник Гёппнер создавал вместе с Гудерианом танковые силы вермахта, и на него был возложен захват Москвы осенью 1941 года.

Обстановка беспомощности, нерешительности, безволия и прямой безответственности господствовала среди главных организаторов заговора. Вся тяжелая и опасная работа по подготовке покушения на Гитлера была осуществлена малочисленной группой офицеров – родственников, друзей и сослуживцев полковника Штауффенберга. Без труда и сопротивления они захватили власть в Вене и Париже, арестовав высших представителей гестапо и нацистской партии. Но «руководители» в Берлине практически ничего не сделали. Получив условный сигнал, означавший удачу покушения на Гитлера, генералы Бек и Ольбрихт не поторопились действовать, как было предусмотрено планом, хотя полковник Штауффенберг предупреждал, что удача или неудача заговора будет решаться в первые два часа. К несчастью для заговорщиков, эти два часа пришлись на обеденное время, и генералы решили сначала пообедать, а уже потом браться за переворот. Они отправились в столовую, где не упустили случая выпить за удачное начало плана «Валькирия», как именовался замысел. Их бездействие помогло Геббельсу захватить инициативу в Берлине и удержать войска гарнизона в своих руках, а вечером генерал Ольбрихт вместе с полковниками Штауффенбергом и Квиринхеймом и обер-лейтенантом Хертеном были расстреляны по приказу генерала Фромма, а генерал-полковник Бек пристрелен в кабинете Фромма.

4

К удивлению союзного командования во Франции, покушение на Гитлера, а также исчезновение командующего армейской группой «Б» Роммеля не ослабили сопротивление германских войск, оборонявших подступы к городу Фалез. Две танковые дивизии СС – 1-я, 12-я и 21-я танковая дивизия и две пехотные дивизии продолжали удерживать дорогу и наносить наступающим большие потери. Превращенные в руины населенные пункты и даже отдельные крестьянские фермы переходили из рук в руки по несколько раз. Взаимное ожесточение достигло крайней степени.

Союзная авиация, «смягчая» сопротивление германских войск, продолжала ожесточенно бить по городкам, деревням и отдельным дворам, где отступавшие германские войска создавали или могли создать оборону. Она наносила удары по мостам и дорогам, по которым совершались переброски германских войск, танковых дивизий и особенно специальных ракетно-минометных полков, носившихся на грузовиках с одного участка фронта на другой. Разрушительным налетам подвергались французские города как в непосредственном тылу фронта, так и в глубине страны. Прокладывая дорогу американским войскам, наступавшим вдоль западного берега Нормандии, союзная авиация буквально сровняла с землей города Сен-Ло, Мариньи, Каниси, Вильбодо, Лессе, Кутанс и Авранш, закрывавшие выход из Нормандии в Бретань. В пробитые таким путем узкие ворота двинулась 3-я американская армия под командованием генерала Паттона.

Мы с подполковником Пилюгиным были в 1-й американской армии, когда ее 29-я дивизия заняла развалины города Сен-Ло, за который шли долгие бои. Во всем городе солдаты нашли живыми лишь трех мужчин и одну женщину, которая сошла с ума, – это все, что осталось от десятитысячного населения Сеп-Ло. Мы присутствовали при неудачной бомбежке перед началом американского наступления: тысяча триста тяжелых бомбардировщиков сбросили по ошибке свой страшный груз не на противника, а на американцев, приготовившихся к атаке укрепленных германских позиций. Атака была сорвана, среди американцев оказалось много убитых и раненых. Погиб под своими бомбами генерал-лейтенант Макнэйри, начальник штаба сухопутных сил США, прилетевший из-за океана посмотреть начало многообещающего наступления.

Оно началось снова несколькими днями позднее. Танки 3-й армии, поддержанные авиацией, в течение шести дней прошли, не останавливаясь, все расстояние от Лессе до Авранша, с ходу захватили этот город, расположенный на высоком холме, с которого открывался чудесный вид не только на залив Сен-Мало, но и на равнину, расстилавшуюся на восток и запад. Если Фалез был восточными воротами Нормандии, открывавшими путь на Париж, то Авранш считался западными воротами на этом пути, и танки 3-й армии не преминули воспользоваться ими. По единственной дороге, огибавшей немного южнее Авранша залив Сен-Мало, они ринулись на равнину Бретани и стали веером расходиться на запад – к Дииапу, Бресту, Лориану, на юг – к Сен-Назеру, Нанту, Туру, на восток – к Алансону, Ле-Ману. Перед ними открылась дорога на Париж, и впереди до самой французской столицы не было ни германских войск, ни укреплений.

Тем не менее танки, остановив движение на восток, круто повернули на север, к городу Аржантану, захватили его и оказались, таким образом, за спиной германских дивизий. Последние были собраны в районе между Аржантаном, Фалезом и Мортеном, чтобы одним мощным ударом на запад захватить Авранш и отрезать, окружить и «запереть в котле» 3-ю американскую армию. Германские генералы, пытавшиеся создать «котел» для прорвавшихся в Бретань американцев, сами оказались в «котле». Позиции, занятые американцами, в Фалез, к которому вплотную подошли канадцы и англичане, разделяло около тридцати километров, и решительный одновременный удар с юга и севера мог бы закрыть крышку «котла», в котором были стиснуты со всех сторон потрепанные части пятнадцати германских дивизий.

Удара, однако, не последовало. Считая Фалез своей добычей – канадцы уже сражались в его окрестностях, – Монтгомери установил для американцев границу, которая проходила немного севернее Аржантана. Между союзными армиями возник «коридор». Германское командование немедленно воспользовалось им, чтобы вытянуть из «фалезского котла» свои войска и отвести их за Сену.

Натянутые отношения между англичанами и американцами в высшем командовании союзных экспедиционных сил, как было известно военным корреспондентам, достигли в это время крайней степени обострения. Командующий 3-й американской армией генерал Паттон отказался подчиниться приказу Монтгомери и продолжал двигать свои танки на север, пока не получил от командующего только что созданной 12-й американской армейской группы генерала Брэдли строгое распоряжение немедленно остановиться. В решении Монтгомери создать «коридор» Брэдли видел, как передавали нам раздраженные американские корреспонденты, лишь намерение помешать ему проявить свои полководческие способности – окружить и уничтожить германские войска, оборонявшие Нормандию. Паттон, Брэдли и вновь назначенный командующий 1-й американской армии генерал Ходжес были недовольны генералом Эйзенхауэром, через которого, как они утверждали в беседе с американскими военными корреспондентами, Монтгомери навязывал американцам английскую волю. Они считали, что стратегию должны определять генералы, чьих батальонов больше.

Но Монтгомери и стоявший за ним Черчилль не соглашались с этим. Они доказывали, что «большие батальоны» не главное в войне. Главное, по их мнению, – техника, умение владеть ею и использовать для достижения победы. Еще в феврале 1941 года в своем широко известном обращении по радио к Америке с призывом: «Дайте нам инструменты, и мы завершим дело», – Черчилль, напомнив, что в первую мировую войну Америка послала через океан два миллиона человек, чтобы сражаться в Европе, с пафосом объявил: «Но нынешняя война – это не война огромных армий, обрушивающих друг на друга бесчисленные массы снарядов». Он заверил американцев, что Англия не нуждается и никогда не будет нуждаться в их армии. И все последующие годы упрямо, настойчиво и изворотливо боролся против намерения Рузвельта высадить американские армии на европейском континенте. Лишь под решительным нажимом Сталина и Рузвельта он согласился на открытие второго фронта в Западной Европе весною 1944 года.

Далекий от политики и всего, что не связано с войной (всю жизнь с юношеских лет он провел в атмосфере казармы), Монтгомери тем не ыеиее усвоил взгляды Черчилля и умело проводил их в жизнь. В Нормандии он никогда не вводил в действие крупные массы войск. «Наступление корпуса» оказывалось на деле наступлением полка или батальона. «В наступающей» танковой дивизии активные действия порою вел батальон или только рота, которую некоторое время спустя сменяла другая рота, а ту третья и т. д. Главные удары наносила авиация, поддержанная массированной артиллерией. Когда военные корреспонденты, встретившись с Монтгомери – он понимал роль прессы как средства рекламы и заискивал перед корреспондентами, – указали однажды на крупные соединения, которые использовало советское командование для нанесения ударов по германским вооруженным силам (пока союзники топтались на нормандском плацдарме, в Белоруссии была окружена и фактически уничтожена группа армий «Центр»), генерал лишь поморщился.

– У русских огромные армии и пространства, – ответил он своим тонким голосом – Мы находимся в иных условиях. Тактика, избранная нами, лучшая из возможных.

И хотя эта тактика мешала союзным армиям вырваться на простор французской равнины, он твердо придерживался ее, вызывая недоумение военных корреспондентов и раздражение американских генералов.

Помимо встреч с Монтгомери на пресс-конференциях, мы с подполковником Пилюгиным были представлены командующему 21-й армейской группы особо. В штабной машине нас доставили из Байе в лесок, где, прикрытые камуфляжной сеткой сверху и охраняемые зенитчиками и военной полицией, располагались «караваны» – большие, специально оборудованные прицепы командующего и его штаба. На опушке нас встретил и повел по лесной тропе офицер штаба. Он предупредил, чтобы мы – боже упаси! – не вздумали курить в присутствии генерала. Больше с восхищением, чем иронией, он рассказал, как Монти, впервые встретившись с Эйзенхауэром, назначенным командующим союзными силами, пригласил его позавтракать в свою столовую. Заядлый курильщик, Эйзенхауэр задымил, едва генералы уселись за яичницу с беконом, и Монтгомери, сидевший рядом с ним, тут же забрал свою тарелку и пересел в самый дальний конец стола, заставив американца покраснеть. С тех пор главнокомандующий не осмеливается курить в присутствии Монтгомери или приглашать его на совещания в продымленные помещения.

Мы уже слышали и знали кое-что о .Монтгомери: он не курит и не пьет ничего крепче чая, рано ложится спать и рано встает, не позволяя никому, даже приезжавшему в Нормандию премьер-министру Черчиллю, нарушать порядок его дня. При поездках по соединениям и частям в своем закамуфлированном серыми и черными разводами роллс-ройсе Монтгомери садился рядом с шофером, и его голова в черном берете едва возвышалась над бортом машины. Он требовал, чтобы офицеры и солдаты узнавали его и отдавали честь, останавливал и отчитывал невнимательных или непослушных.

Генерал принял нас в своем «караване», похожем внутри на продолговатую комнату с маленькими окошками у потолка. Стены «комнаты» были закрыты сплошными плотными занавесками, под которыми прятали оперативные карты. Складной полированный стол у дальней стены был чист от бумаг и поблескивал, несмотря на полумрак, царивший в «караване». Невысокий, сутулый, костлявый старик с худым морщинистым лицом, большим носом и маленькими серыми умными глазами шагнул к нам от стола и в ответ на наше приветствие подал руку сначала подполковнику, потом мне. Монтгомери был одет в «полевую форму», но без берета, и сквозь его редкие, сильно поседевшие волосы просвечивала пергаментно пожелтевшая кожа черепа. Показав нам на стулья, он скорее приказал, нежели пригласил:

– Садитесь, джентльмены!

Сам он сел в небольшое кресло. Разговаривая, он поворачивался и брал со стола то карандаш, то маленькую указку и играл ими, заставляя гостей невольно следить за необычайно крупными кистями его рук, напоминавших руки мастерового или фермера. Монтгомери поинтересовался, как мы чувствуем себя в «англоговорящей» среде, спросил, не нужно ли помочь чем-либо, а потом с увлечением начал излагать то. что мы уже неоднократно слышали: чтобы победить противника, надо создать должное превосходство не только в людях, но и особенно в материалах. Он опять вспомнил о том, как «побил Роммеля» в Ливийской пустыне благодаря такому материальному превосходству и намеревался снова «побить его» в Нормандии.

– Нынешняя война, джентльмены, – воскликнул он своим тонким голосом, посмотрев мимо нас на вытянувшихся у стен офицеров штаба, – это война материалов! Победит тот, у кого материалов окажется больше и кто распорядится ими лучше!

Совершенно точно, сэр! – дружно отозвались офицеры-штабисты.- Абсолютно верно!

Мы промолчали: согласиться с этим не могли, возражать генералу-хозяину не позволяла субординация. Видимо, поняв нашу сдержанность, Монтгомери сказал, что с огромным интересом следит за ходом больших битв на советско-германском фронте, где вслед за окружением и уничтожением группы германских армий «Центр» началось крупное сражение на юге. Прощаясь, он заверил нас, что в Нормандии нам доведется «увидеть кое-что интересное в истинно большом стиле».

С генералом Брэдли нас познакомили еще в бытность его командующим 1-й армии. Произошло это на окраине нормандской деревушки, в каменном сарае с высокой дощатой крышей, где расположился штаб армии. В отличие от англичан, прятавших свои штабы в садах, рощах и лесах, американцы занимали под штабы сараи, амбары, пустующие склады. В сарае, занятом штабом армии, сильно пахло сидром и кальвадосом, хотя бочек, в которых нормандские крестьяне выдерживают эти хмельные напитки, уже не было. Вместо бочек в сарае стояли легкие металлические столы и стулья, вдоль стен тянулись разноцветные телефонные провода и висели карты вперемежку с различными фотографиями.

Брэдли, как нас предупредили, был занят и мог провести с нами лишь несколько минут. Одетый в полевую форму, в тяжелых армейских бутсах, в каске и очках, широкоплечий генерал выглядел внушительно воинственным. Эта воинственность еще более подчеркивалась крупным, выпирающим вперед подбородком: казалось, его тяжесть заставляла генерала держать сердито сжатыми свои тонкие губы. Говорил он, однако, сдержанно, спокойно, почти тихо, останавливаясь, чтобы подобрать нужное слово. Солдаты и офицеры американской армии, как сказал Брэдли, с большой симпатией относятся к Советскому Союзу, или России, как он предпочитал называть нашу страну. Генерал подчеркнул при этом, что восхищен блестящими операциями командования Красной Армии. Он подвел нас к карте Европы, на которой были обозначены фронты: советско-германский – от Балтийского до Черного моря; итальянский, пересекающий нижнюю часть Апеннинского «сапога»; французский, охвативший подковой северную часть полуострова Нормандии.

– Война решается там – Генерал показал на восток – Там, где сражаются массовые армии.

Мы напомнили, что некоторые генералы убеждены, будто бы исход войны решат не люди, а материалы. И хотя не намекнули на Монтгомери, Брэдли сразу догадался, о ком мы говорим. Он выдвинул вперед свою тяжелую нижнюю челюсть, став похожим на рассвирепевшего бульдога, и коротко, зло оценил:

– Чепуха!

Он отвернулся от карты и более спокойно пояснил:

– Танки, самолеты, пушки без людей – просто железки, скобяной товар. И что бы мы, генералы, ни думали, они, танки, самолеты, пушки, станут орудиями войны только благодаря людям, которые управляют ими, снаряжают, готовят, производят на заводах.

На протяжении боев за Нормандию мы несколько раз встречали Брэдли, ставшего в начале августа командующим 12-й армейской группы (1-я и 3-я американские армии) и вышедшего из подчинения Монтгомери. Он не упускал случая высказать свое восхищение боевыми усилиями Красной Армии, а позже – в трудные дни разгрома гитлеровцами 1-й армии в Арденнах – даже называл ее спасительницей. (Свое отношение к Советскому Союзу и Красной Армии он изменил в разгар «холодной войны», облив Красную Армию грязью: то ли потому, что к старости у него ослабла память, то ли из желания замолить «старые грехи».)

Нас не знакомили специально с верховным главнокомандующим союзными экспедиционными силами генералом Эйзенхауэром, хотя мы неоднократно встречали его на пресс-конференциях или при торжественных случаях. Он предпочитал появляться у корреспондентов, когда события на фронте развивались хорошо: возникал перед нами неожиданно, растягивая губы, как говорили корреспонденты, в «обнимающей всех улыбке». Выступал он коротко, с заранее заготовленным заявлением, отвечая на вопросы, смущался или сбивался, а при «каверзных вопросах» краснел и быстро раздражался. В союзных войсках он слыл «миротворцем», потому что постоянно улаживал трения между подчиненными генералами и офицерами и старался делать все, чтобы не доводить их до открытого конфликта. Американцы говорили, что Айк угождает англичанам, англичане же жаловались, что он-де навязывает им волю малограмотных в военном отношении американских генералов. Сам он не скрывал, что несет на своих плечах самую тяжелую ношу, и в кругу ближайших подчиненных, как передавали нам американские корреспонденты, сетовал:

– Я почти всегда знаю, что готовит германское командование, но почти никогда – что замышляет Мошгомери. Он никогда не говорит правды.

Перед последней битвой за Нормандию, когда англичане и канадцы подошли к Фалезу с севера, а американцы с юга, тяжелые английские бомбардировщики «ланкастеры» по необъяснимой ошибке подвергли длительной и ожесточенной бомбардировке лес, росший на окраине Фалеза. В лесу только что сосредоточилась канадская дивизия, которой было приказано взять город. Мы оказались неподалеку и видели, как грузно плывущие рассыпным строем бомбардировщики стали один за другим сбрасывать свой смертоносный груз, взметавший к ясному небу фонтаны дыма, земли, срубленных сучьев и деревьев. Солдаты пытались зажечь дымовые шашки оранжевого цвета: этот цвет показывал летчикам, где находятся союзные войска. Но в черной туче, повисшей над лесом, летчикам, очевидно, было трудно разглядеть оранжевые шлейфы дыма, и они продолжали бомбить и бомбить.

Когда мы, изумленные и возмущенные, добрались до штаба наступающего корпуса, расположенного примерно в шести-семи километрах, его офицеры развели руками: ни одна часть не сообщила, что подверглась бомбардировке своих самолетов. Лишь после нас стали появляться курьеры-мотоциклисты, кричавшие с ужасом и негодованием: «Ланкастеры» бомбят нас! «Ланкастеры» бомбят нас!» Связь наступающей дивизии со штабом корпуса была прервана первым бомбовым ударом, и до нашего приезда штабисты пребывали в блаженном неведении.

Уверенные, что ошибка исправлена, мы снова помчались на наших джипах к Фалезу и опять остановились на прежнем месте в еще большем изумлении: бомбардировщики плыли к лесу в том же порядке и сбрасывали бомбы туда, где в ужасе метались солдаты и офицеры канадской армии. «Ланкастеры» приходили и бомбили ровно с двух до четырех часов, как было запланировано, и, отбомбив, гордо удалялись на север, в Англию. Хотя потери в людях оказались не столь значительными, как можно было ожидать, но вся техника дивизии была полностью уничтожена, наступление сорвано.

Через день канадцы (уже другая дивизия) и шотландцы атаковали Фалез и завязали бои на его улицах. Гитлеровцы превратили подвалы разрушенных домов в опорные пункты, закрепились за остатками кирпичных и каменных стен, втащили пулеметы и противотанковые пушки на верхние этажи зданий, обстреливая атакующих. Помимо авиации и танков, в бой были брошены и полевые пушки, довершившие разрушение города. И когда в день падения Фалеза мы попытались проникнуть в него, это не удалось: улицы города были не только не проезжие, но и непроходимые.

На другой день представитель штаба 21-й армейской группы сообщил военным корреспондентам, что группировка войск, созданная по личному приказу Гитлера для удара на Авранш с целью окружения и уничтожения 3-й американской армии, фактически уничтожена и почти вся техника осталась на поле сражений. Гитлер сместил фельдмаршала фон Клюге с поста командующего германскими войсками на западе и назначил на его место фельдмаршала Модели. По сведениям разведки, Клюге было приказано немедленно вернуться в Германию, но по пути туда он неожиданно умер. (Позже стало известно, что, опасаясь быть арестованным и подвергнутым пыткам за то, что знал о «заговоре 20 июля», Клюге покончил с собой, приняв, как и Роммель, яд.)

– Дорога на Париж открыта! – торжественно провозгласил представитель штаба.

И тот же Рональд Монсон, который еще сорок дней назад спашивал, когда союзники намереваются быть в Париже, повторил свой вопрос.

– Это трудный вопрос, джентльмены – Представитель штаба замялся – Продвижение армий зависит не только от нашего желания, но и от сопротивления противника.

–> Будет ли путь на Париж так же долог, как путь на Фалез? – не скрывая иронии, спросил Роберт Купер – Нам потребовалось сорок дней, чтобы одолеть расстояние в тридцать четыре километра от Кана до Фалеза по ровной местности, не имеющей никаких естественных преград – ни рек, ни гор, ни даже холмов.

– Я не могу ничего сказать об этом, джентльмены, – сухо ответил штабист – Впереди, как вы знаете, Сена, а эго большая водная преграда. Как нам известно, немцы минировали все мосты, и мы должны подтянуть танки-амфибии и «утки» (транспортеры-амфибии – Д.К.) прежде чем пытаться пересечь реку. А на это нужно время. Время, джентльмены!

Мы отправились на ночевку в случайно сохранившуюся школу, а рано утром, едва проснувшись, бросились обнимать и поздравлять друг друга: ночью внутренние силы Сопротивления Франции, не дожидаясь подхода союзников, освободили от фашистских оккупантов свою столицу, объявив по радио всему миру: Париж – в руках французского народа.

Глава одиннадцатая

1

В тот погожий и жаркий августовский день, когда мы въехали в Париж вместе с танковой колонной 2-и французской дивизии, битва за город еще продолжалась. Германский комендант Парижа генерал Хольтити (7 августа он сменил причастного к «заговору 20 июля» генерала Штюльпнагеля) предложил командованию союзников «перемирие» и согласился на то, чтобы 2-я французская танковая дивизия и 4-я американская пехотная дивизия вошли во французскую столицу для «поддержания порядка». Однако германские войска не прекратили военных действий. Они все еще сражались с французскими внутренними силами (ФФИ), занявшими военное министерство, дворец юстиции, «Отель де вилль» – городское самоуправление, радиостанцию, и подвергли осаде здания и пункты, захваченные партизанами в дни восстания, начавшегося в ночь с 18 на 19 августа. Против восставших были брошены танки, пушки и минометы. Вошедшие в Париж партизанские отряды атаковали фашистов. Забравшись на крыши домов, партизаны забрасывали их гранатами, бутылками с горючей жидкостью, обстреливали из автоматов, винтовок, пистолетов.

Рядом с немцами сражалась так называемая французская «милиция» – военные соединения, сформированные из французских фашистов и подчиненные их главарю Жозефу Дарнану, назначенному Петэном в начале 1944 года на созданный им пост министра поддержания порядка. Помогая карательным отрядам гестапо, «милиция» вела вооруженную борьбу против французских партизан – маки – сначала в южной части Франции, а потом и по всей стране. В последней битве за Париж ей была отведена роль заслона, прикрывавшего отход германских войск и карательных отрядов гестапо.

Особенно ожесточенным, судя по грохоту взрывов, было сражение в северо-восточной части Парижа по ту сторону Сены. Мы не могли пересечь реку, которая стала в те дни «границей» между французскими танками, американской пехотой и вермахтом: Хольтити выговорил у Эйзенхауэра несколько дней для «подготовки организованной капитуляции», угрожая в противном случае выполнить приказ Гитлера – взорвать мосты через Сену и разрушить город до последнего дома. Эйзенхауэр, приказавший окружить Париж, не прибегая к фронтальной атаке, согласился на это, надеясь, как нам говорили, спасти город. Хольтити использовал «перемирие», чтобы дать возможность всем боеспособным частям отступить на восток и вывезти в Германию архивы командования, гестапо, военной разведки и все, что было награблено германскими военными и чиновниками за четыре года хозяйничания во Франции.

Под вечер сражение перекинулось на юго-западную часть Парижа. Фашистская «милиция», захватив чердаки и мансарды, которых в Париже полным-полно, стала стрелять без разбора во всех, кто показывался на улицах, балконах или выглядывал из окон. Фашисты обстреляли отель «Ориенталь» на авеню Аристида Бриана, где разместились военные корреспонденты: то ли нас приняли за штабных офицеров, то ли дарнановцы не могли вынести вида военной формы союзников. Вернувшись после ужина в свою комнату, я обнаружил в окне двенадцать пробоин, а моя парадная форма, висевшая на противоположной стене, была засыпана штукатуркой: пули выклевали ее под самым потолком.

Французские танкисты и американские пехотинцы, которым было приказано «не вести военных действий в Париже», начали отвечать на стрельбу лишь после того, как среди солдат появились убитые и раненые. Крупнокалиберные пулеметы танков выпустили по нескольку очередей в чердаки и мансарды, заставив фашистов укрыться. Бойцы внутренних сил Сопротивления, привыкшие к «войне мансард», дом за домом выбивали дарнановцев с чердаков, и стрельба продолжалась до самого утра. Утром фашисты отступили, попрятались, но несколько часов спустя, когда в Париже возникли стихийные демонстрации по случаю освобождения столицы, дарнаповцы напали на безоружных парижан. По ликующим толпам стреляли из пулеметов, автоматов и даже минометов, оставленных германской армией французским фашистам. С особым ожесточением они обстреливали праздничные колонны, двигавшиеся в центр Парижа из рабочих предместий. По колонне рабочего района Сен-Дени, достигшей площади Согласия, стали бить пулеметы, установленные в окнах гостиницы, которую перед этим занимало гестапо. В течение нескольких минут было убито более ста человек, еще больше – ранено.

И до прихода в Париж мы знали, что германских оккупантов поддерживали значительные силы реакции внутри Франции, что ее капиталистическая верхушка, начав с «умиротворения» Гитлера, перешла к сотрудничеству с ним. Из десяти партий, существовавших во Франции до войны, только одна – коммунистическая партия – не замарала себя поддержкой вишистского режима, созданного в угоду и помощь оккупантам. Многие лидеры или видные деятели буржуазных партий усердно помогали маршалу-изменнику Петэну, предателю Лавалю и гитлеровскому агенту Дарнану управлять поверженной страной по указаниям Отто Абеца – гитлеровского «посла» и наместника во Франции. Известные деятели, отказавшиеся сотрудничать с оккупантами, такие, как Эдуард Эррио, Леон Блюм, «миротворец» Эдуард Даладье и другие, были арестованы и увезены в Германию или посажены в тюрьму в самой Франции.

По подсчетам разведки союзников, которые она довела до сведения корреспондентов, девять из десяти богачей сотрудничали с гитлеровцами – были, как говорили тогда французы, коллаборационистами, девяносто девять из ста рабочих, мелких служащих, крестьян не сотрудничали с оккупантами. Французские буржуа процветали при гитлеровцах, жили не хуже, чем во времена Третьей республики: их заводы и фабрики работали на германскую военную машину. Вся вишистская Франция была превращена Петэном и Лавалем в придаток этой военной машины, а французские рабочие все больше заменяли германских, призываемых в армию, на военных заводах в самой Германии. Сначала туда посылали только безработных, а затем и работающих, но без ущерба для французской промышленности, выполняющей заказы вермахта. Начиная с осени 1942 года на работу в Германию стали принудительно посылать всех молодых людей, достигших призывного возраста и подлежащих призыву в армию. Миллионы французских солдат находились в плену в Германии, и «призывников» гнали туда же. Они заполняли лагеря, огороженные колючей проволокой, и жили почти в таких же условиях, в каких томились их старшие братья и отцы – военнопленные, работая на военных заводах до изнеможения.

Когда же и этого Шпееру, гитлеровскому министру вооружений, стало мало, Петэн и Лаваль обнародовали декрет, согласно которому все французы – мужчины в возрасте от шестнадцати до шестидесяти пяти лет и женщины в возрасте от восемнадцами до двадцати пяти лет – подлежали отправке на работы в Германию. Другой фашист, лидер бывшей партии социалистов и республиканцев, Марсель Деа, за два месяца до высадки союзников в Нормандии был назначен министром труда и национальной солидарности, а фактически – германским уполномоченным по поставке рабочей силы.

Правительство Петэна и Лаваля, как нам было известно, вело вооруженную борьбу против Советского Союза. Порвав дипломатические отношения с СССР через восемь дней после нападения гитлеровской Германии на Страну Советов, вишистское правительство сформировало месяц спустя «французский антибольшевистский легион», который воевал на германо-советском фронте. Осенью 1942 года, когда американцы и англичане высадились в Северной Африке и Гитлер объявил о роспуске остатков французской армии и флота, все их вооружение было передано германской армии. Летом 1943 года, когда Советская Армия нанесла гитлеровцам сокрушительный удар на Курской дуге, Лаваль предписал вербовать молодых французов в те соединения германских вооруженных сил, куда принимались иностранцы, – в войска СС. Германское командование распорядилось рассматривать французские эсэсовские части как регулярные войска «третьего рейха», а солдаты-французы обязаны были давать клятву верности фюреру.

2

Нам казалось странным, что главнокомандующий союзными экспедиционными силами, договорившись с немецко-фашистскими оккупантами о «перемирии», запретил пехотинцам 4-й американской дивизии и-танкистам 2-й французской дивизии вести военные действия в Париже в то время, когда французские формирования германской армии громили силы Сопротивления Франции, освободившие столицу. Нас особенно удивляла роль 2-й французской танковой дивизии, высаженной в Нормандии 1 августа, когда танки 3-й американской армии уже вырвались с нормандского плацдарма на просторы Франции. В начале августа мы встретились в Авраише и разговаривали с французскими офицерами-танкистами, жаждавшими сражаться с гитлеровцами и их французскими наемниками. Дивизию, однако, не ввели в дело ни в Бретани, ни в боях у Аржентана, что помогло бы закрыть «фалезский котел», а поспешно двинули к Парижу, как только стало известно, что в столице началось восстание против немецких оккупантов и их французских пособников – коллаборационистов. Войдя в Париж, дивизия сразу же после капитуляции германского гарнизона окружила и заняла военное министерство, за несколько дней до того отнятое у гитлеровцев партизанами. Когда мы направились туда, нас остановили танкисты.

– Сюда нельзя! – сказал начальник караула, вызванный постовым – Генерал приказал никого не пускать.

– Но генерал Леклерк (командир дивизии) сам приглашал нас навестить его, когда мы будем в Париже.

– Я имел в виду генерала де Голля, – пояснил офицер.- – Он приказал не пускать никого.

– А разве он уже в Париже?

Неожиданное появление де Голля в Париже удивило нас. Командование союзников не пускало генерала во Францию. Ему было разрешено на короткое время посетить Нормандию – к концу второй недели боев, после того как там уже побывал Черчилль. Де Голль не мог прибыть в Париж без согласия союзников, и их решение позволить ему вернуться в только что освобожденную столицу Франции было загадочным и необъяснимым.

В тот же день де Голль, поселившийся в военном министерстве, отправился к Триумфальной арке, чтобы, как это делали все французские президенты, возложить венок на могилу Неизвестного солдата. Сопровождаемый военной свитой, он обошел почетный караул, в котором стояли танкисты той же дивизии, и пожал руки офицерам. Затем, сев в военную машину, он в сопровождении Леклерка и его офицеров проехал по Елисейским полям, направляясь в собор Парижской Богоматери, где был устроен молебен по случаю освобождения столицы от чужеземного ига.

В самый разгар молебна в соборе, куда мы поспешили за генералом и его свитой, поднялась пальба. Несколько фашистских ставленников Дарнана, пробравшись на хоры, начали стрелять по алтарю, перед которым в окружении офицеров и руководителей Национального совета Сопротивления стоял де Голль. Бойцы Сопротивления с красными повязками «ФФИ» на рукавах ответили автоматными очередями, целясь вверх, где на хорах прятались дарнановцы. Парижанки и парижане, заполнившие собор, хлынули в обе стороны, пытаясь укрыться от пуль за мраморными колоннами, стоявшими вдоль стен. Те, кто не успел убежать, либо спрятались за высокими деревянными скамьями, либо подняли над головой легкие венские стулья. Генерал, возвышавшийся над своим окружением на две головы, не позволил прервать молебен. Бледный, с крупными каплями пота на морщинистом лбу, он окаменело стоял, глядя прямо перед собой, будто не слышал осатанелой стрельбы за своей спиной.

Невольно превратившись из военных в политических корреспондентов, мы внимательно наблюдали за происходившим в те дни в Париже, понимая, что первые дни свободы определят судьбу Франции, по крайней мере, на ближайшее будущее.

Наибольший интерес вызывал у нас генерал де Голль – фигура своеобразная и сложная. Патриот, поставивший величие Франции превыше всего и поэтому начавший борьбу за ее освобождение, он боялся народа, особенно рабочего класса, прогрессивных сил страны, угрожавших господствующему положению французской правящей верхушки, хотя эта верхушка своим сотрудничеством с Гитлером подготовила поражение Франции. Еще в Лондоне, освещая для советской печати деятельность союзных правительств, нашедших убежище в Англии, я не раз встречался с видными представителями Свободной, или, позднее, Сражающейся, Франции, как называли себя французские патриоты, решившие продолжать борьбу против гитлеровской Германии, и присутствовал на пресс-конференциях, где иногда выступал де Голль. Сдержанный и малообщительный, он избегал личных бесед с журналистами, сделав исключение лишь для советских корреспондентов. Непомерно высокий, длинноногий, с заостренной кверху и сильно полысевшей головой, которую он время от времени вскидывал, словно бы вглядываясь куда-то вдаль, генерал производил впечатление очень неуклюжего человека. Правда, лицо де Голля совершенно преображалось, когда он улыбался, что было редко, но если хотел, он мог очаровать собеседника. В первую нашу встречу он расположил меня к себе добрыми словами о нашей армии – это было вскоре после освобождения Киева. Затем почти каждый раз он заставлял меня улыбаться, произнося неизменное: «А, старый знакомый… Как поживаете?» Нам и французам в Лондоне в те времена было легко находить общий язык: мы хотели одного и того же – скорейшего открытия второго фронта в Западной Европе. Приближенные генерала в личных разговорах намекали, будто бы Черчилль невзлюбил де Голля именно за это.

В Лондоне действительно не любили строптивого генерала, и это было известно на Флит-стрит – улице газет – почти каждому. Журналисты передавали из уст в уста анекдоты, показывающие отношение Черчилля к де Голлю. Жалуясь на трудности, которые будто бы создает де Голль, Черчилль со вздохом говорил, что из всех крестов, которые ему приходится нести, «самым тяжким является лотарингский» – крест, выбранный де Голлем как символ Свободной Франции. Черчилль же пустил в обращение фразу: «Де Голль (провозгласивший неизбежность возрождения величия Франции) твердо обосновался… в облаках».

Сдержанность и достоинство, с какими де Голль проходил мимо этих уколов, вызывали восхищение у всех, кто сочувствовал ему в то тяжелое время. Сочувствуя генералу и интересуясь им, я уже в Лондоне знал от близких к нему французов, что Шарль Андре Мари де Голль, родившийся в 1890 году в обедневшей дворянской семье, рано избрал военную карьеру и приступил к службе под началом полковника, а затем генерала Анри Филиппа Петэна. Под его командованием он вступил в первую мировую войну, во время которой был трижды ранен, попал в германский плен и пять раз пытался бежать: де Голля выдавал его высокий рост. Между первой и второй мировыми войнами де Голль преподавал в «Сен-Сире» историю, был адъютантом маршала Петэна. Занявшись военной теорией, он написал две книги: «На острие шпаги» и «Армия будущего», в которых, анализируя историю войн и оружия, доказывал, что в будущей войне решающую роль сыграют механизированные армии, сочетающие мобильность с большой огневой мощью и способные быстро наступать и наносить сокрушительные удары. Это противоречило взглядам Петэна, по настоянию которого создавалась «неприступная оборонительная линия» Мажино.

Поражение французской армии в 1940 году помогло де Голлю сделать быструю военную карьеру. Начав войну в чине полковника, он спустя пять дней стал генералом, а через месяц – заместителем военного министра. Но правящая верхушка Франции, выдавшая Гитлеру Чехословакию и предавшая свою союзницу Польшу, призвала к власти маршала-изменника Петэна, капитулировавшего перед Гитлером. Де Голль улетел в Лондон и 18 июня 1940 года обратился по радио с призывом ко всем французам за пределами Франции продолжать сопротивление. С этого дня вокруг него стали собираться все, кто хотел бороться за свободную и независимую Францию.

Разные но своему происхождению, склонностям и убеждениям люди, окружавшие де Голля в Лондоне, в разговорах с нами по-разному оценивали генерала. Одни считали его истинным руководителем, лидером, вождем, самой судьбой призванным вести людей, указывать им путь, повелевать ими. Другие видели в нем самовлюбленного автократа, почти самодержца, презирающего не только «толпу», о чем он говорил откровенно и неоднократно, но и народ, который, по его убеждению, лишь тогда способен на что-либо, когда его направляют люди, обладающие сильным характером, выдающиеся одиночки, умеющие навязать «толпе» свою волю. Всем нравились его смелость и непокорность в отношениях с англичанами, его преданность Франции. Имя де Голля стало символом ее свободолюбия и готовности бороться.

В те первые дни в освобожденном Париже, когда де Голль вдруг стал главной фигурой, приковавшей к себе внимание корреспондентов, я, оказываясь в связи с тем или иным случаем рядом с генералом, наблюдал за ним с особым интересом. Хотя мне казалось, что он узнал меня и в английской военной форме, он ни разу не улыбнулся и не сказал, как, бывало, в Лондоне: «А, старый знакомый…»

Впрочем, ему тогда было не до корреспондентов. В течение последних лет де Голлю приходилось отстаивать свое положение руководителя свободных французов перед союзниками, которые искали других, более податливых людей, другую, нужную им опору. Сначала американцы готовы были опереться на адмирала Дарлана, которого они поставили во главе французской администрации в Северной Африке. После его убийства в рождественскую ночь 1942 года они стали выдвигать бежавшего из германского плена генерала Жиро. Наряду с де Голлем его сделали сопредседателем или сопрезидентом французского комитета национального освобождения, созданного в начале июня 1943 года. Комитет состоял сперва из четырех генералов – Жиро, де Голля, Катру и Жоржа – и трех штатских – Массильн, Моннэ, Филипа. Не прошло и нескольких дней, как он был значительно расширен – до тринадцати человек, главным образом за счет людей, названных де Голлем. Через две недели был создан постоянный военный комитет, и генерала Жиро назначили командующим всеми французскими силами в Северной и Западной Африке. Полтора месяца спустя ему были подчинены все французские вооруженные силы, но с условием, что, пока Жиро занимается военными делами, он не будет тратить свое драгоценное время на заседания в комитете, рассматривающем гражданские дела. Через два месяца нашли целесообразным освободить главнокомандующего от всех дел в комитете, хотя он все еще считался его сопредседателем. При новой реорганизации Жиро оказался за пределами комитета. В ноябре 1943 года де Голль стал единственным председателем комитета, а в начале июня 1944 года – еще до высадки союзников в Нормандии – главой временного правительства республики.

Но в Париже де Голль встретился с Национальным советом Сопротивления, который возглавлял всю внутреннюю борьбу против гитлеровских оккупантов и располагал реальной военной силой. Партизанские части – маки – насчитывали в мае 1944 года сто семьдесят пять тысяч человек. Они были достаточно сильны, чтобы временами бросать вызов даже регулярным частям германской армии. Они освободили Париж и ряд других крупных городов и районов Франции, установив там свою власть.

3

То была внушительная сила, и де Голль учел это: танковая дивизия Леклерка, переправленная во Францию, была послана в Париж и стала военной опорой генерала, охраняла военное министерство, где он обосновался.

Мы попытались встретиться с председателем Национального совета Сопротивления Жоржем Бидо. Это оказалось нелегко. Профессор истории и редактор католической газеты, Бидо долгие годы был видным деятелем масонских лож и привык держаться в тени, действуя за чужой спиной и часто чужими руками. Опираясь на старые масонские связи, он установил контакт с промышленно-банкирской верхушкой Франции. С первой половины 1943 года, после поражения вермахта у Сталинграда, эта верхушка, продолжая сотрудничать с Гитлером, начала помогать деньгами движению Сопротивления. Бидо пользовался доверием как партий, организовавших Сопротивление, так и этих промышленников и банкиров. Но он был совершенно неизвестен за пределами узкого круга руководителей Сопротивления, и, видимо, это-то и заставило его появиться перед военными корреспондентами, представлявшими тогда в Париже общественное мнение стран антифашистской коалиции. (Следует добавить, что армии союзников со всеми своими штабами и службами миновали Париж, устремившись на севере к бельгийской границе, на юге – к самой Германии.)

Бидо, принявший группу союзных журналистов в отеле «Мажестик», – во время оккупации там обосновалось германское командование во Франции, – оказался маленьким, щуплым человечком с блестящими черными волосами и пронзительно черными глазами, которые особенно выделялись на худом бледном лице с острым ястребиным носом. Он был в черном, в узкую светлую полоску костюме и лакированных штиблетах, говорил тихо, медленно, будто размышляя вслух, останавливался, опасаясь сказать что-то лишнее или ненужное, и при этом молитвенно – ладонь к ладони – складывал перед собой руки.

По его словам, движение Сопротивления было организовано «Народным республиканским движением», коммунистической партией, опирающейся на рабочий класс, и социалистами, которых поддерживали люди свободных профессий и служащие. Эти партии боролись плечом к плечу, преследуя единую цель – освободить Францию. В ходе борьбы они выработали совместную программу возрождения будущей свободной и независимой Франции и теперь намерены добиваться воплощения ее в жизнь.

На вопрос Рональда Монсона, какой станет будущая Франция, капиталистической или коммунистической, Бидо уклончиво ответил:

– Франция будет свободной и демократической. Образ ее правления определит сам французский народ.

– Каким путем?

– Об этом мы еще должны договориться, – сказал Бидо – Может быть, путем простого референдума, а может быть, будет выработана и предложена на утверждение народа новая конституция.

Корреспондент лондонской «Дэйли экспресс» Алан Вуд, сославшись на то, что он видел в Париже фабрики, занятые рабочими, – их владельцы сбежали вместе с гитлеровцами, – спросил, что будет с собственностью коллаборационистов? Неужели фабрики будут бездействовать, пока хозяева не вернутся?

– И что будет с немецкой собственностью? – добавил Роберт Купер.

С прежней уклончивостью Бидо пояснил, что не может сейчас сказать, как поступят с собственностью сбежавших коллаборационистов и немецкой собственностью, присовокупив, однако, что во многих случаях «немецкая собственность» – это французская собственность, за бесценок приобретенная немцами во время оккупации.

Затем тот же Алан Вуд спросил:

– Правда ли, что все маки находятся под влиянием коммунистов?

Бидо молитвенно сложил руки и, помолчав, сказал, что маки – это в основном молодые, достигшие призывного возраста рабочие, которых мобилизовывали и насильно отправляли в Германию, и они бежали к партизанам, не желая работать на немецких военных заводах. Молодые французы, как и везде, настроены весьма лево.

– Каково ваше отношение к временному правительству де Голля? – спросил Купер.

– С тех пор, как оно существует, мы поддерживаем с ним связь, – выдержав паузу, произнес Бидо, опять уклонившись от прямого ответа.

И Купер, поняв это, попытался уточнить:

– Будете ли вы требовать для себя и для других участников вашего движения министерских портфелей? Или ограничитесь изменением состава правительства?

Бидо и тут ушел от прямого ответа:

– Нам нет необходимости требовать министерских портфелей во временном правительстве. Национальный совет располагает реальной властью во всей Франции – как освобожденной, так и не освобожденной. Что касается изменений в правительстве, они делались все время и, наверное, будут делаться и впредь.

Намек на то, что Бидо считает реальным правительством возглавляемый им Национальный совет Сопротивления, заставил корреспондентов задать еще несколько вопросов об отношениях между советом и правительством в Алжире, между Бидо и де Голлем, но хитрый масон увильнул от ответов, отделавшись общими фразами и намеками, которые каждый мог понимать по-своему.

В один из тех же дней мы с подполковником Пилюгиным посетили редакцию газеты «Юманите», только что вышедшую из подполья и занявшую дом и типографию сотрудничавшей с гитлеровцами газеты «Пти паризьен». В кабинете шеф-редактора нас растроганно встретил бессменный руководитель «Юманите» Марсель Кашен. Его морщинистое лицо с поседевшими, свисавшими, как у запорожского казака, усами было бледно, в серых, глубоко сидевших глазах таились давняя усталость и горе. Лишь недавно освобожденный из концентрационного лагеря, он создал новую редакцию, стремясь сделать бойцов Сопротивления боевыми журналистами. Кашен не мог без слез говорить о том, что за последние три года состав редакции полностью обновлялся четырежды: сотрудников «Юманите» арестовывали, убивали или казнили, тех, кто приходил на смену, также арестовывали, убивали или казнили, но их дело продолжали новые люди, и они также рисковали жизнью и жертвовали собой…

Кашен и его главный помощник – редактор газеты Жорж Коньо избежали участи своих сотрудников: они редактировали газету, находясь в концлагере в окрестностях Парижа. Надежная и хорошо налаженная связь позволяла им готовить газету к печати в подпольной типографии. Гестапо даже в голову не приходило искать редакторов крамольной газеты за колючей проволокой своего концлагеря.

Мы провели тогда с Кашеном несколько часов. Фотография, запечатлевшая советских военных корреспондентов с руководителями «Юманите», появилась на другой день в газете, и мне снова пришлось держать ответ перед полковником Тафтоном: он опять отчитал меня за стремление «лезть в политику».

Вечером Жорж Коньо пришел в отель «Ритц», куда военные корреспонденты переехали из «Ориенталя», и мы, поставив на стол французский коньяк, английские галеты и американский колбасный фарш, устроили франко-советский ужин, в котором приняли участие несколько сотрудников «Юманите» и руководителей партизан-коммунистов. Ночью вражеские самолеты прилетели бомбить Париж, и с балкона моего номера мы долго Смотрели на пожары, занявшиеся сразу в нескольких местах, – город почти не имел противовоздушной обороны.

На другой день новые друзья – руководители партизан повезли нас в свои отряды, расположенные в Париже, Рамбуйе, Сен-Сире и в Фонтенбло. Мы задержались в Версале, где находился большой лагерь советских военнопленных. Те из них, кому бойцы Сопротивления помогали бежать, пополняли отряды французских партизан, делились с ними своими военными познаниями и опытом. Наиболее способные, овладев французским языком, даже возглавили партизанские отряды.

Командиры партизанских отрядов охотно рассказывали нам о трудном и героическом прошлом, когда им приходилось сражаться с карательными отрядами гестапо и вишистской «милиции», о широкой и самоотверженной поддержке народа, особенно продовольствием и одеждой. Оружие приходилось добывать у врага, потому что старые запасы, припрятанные от гитлеровцев при капитуляции французской армии, давно иссякли, а союзники избегали снабжать оружием отряды под командованием коммунистов.

Командиры партизан не скрывали своего недоумения поведением де Голля, который, как им казалось, боялся партизан и старался, где представлялось возможным, ограничивать их деятельность, В одном из только что освобожденных городов, в которых побывал де Голль, его встретили командиры партизанских отрядов, участвовавших в боях за город. Генерал неодобрительно оглядел вооруженных, плохо одетых люден (он всегда ходил в безукоризненно выутюженной форме).

– А где же местные власти?

– Они арестованы нами и посажены в тюрьму, – доложил старший командир партизан, небрежно вскинув к берету руку – Сотрудничали с немцами.

– Но они же были назначены правительством, не так ли? – спросил генерал.

– Да, вишистским правительством, – подтвердил партизанский командир.

– Ну вот видите, они выполняли свой долг, – назидательно заметил де Голль и распорядился: – Освободите их!

Генерал распорядился назначить командиром отряда в этом городе известного ему офицера, который лишь в самые последние дни примкнул к партизанам. Де Голль везде заменял всех, кого мог, своими людьми, а в отдельные города и районы посылал своих представителей, требуя от них создать и возглавить местные «законные власти». У партизан уже тогда создалось впечатление, что усилия генерала и привезенных им офицеров были направлены на то, чтобы бороться не только с гитлеровцами, которые еще держали в своих руках морские крепости и значительную часть Франции, но и с партизанами. (Вскоре он распустил всю партизанскую армию, согласившись с требованием партий, возглавлявших Сопротивление, включить командиров отрядов и наиболее активных бойцов в регулярную французскую армию. И пять тысяч человек были зачислены в армию с присвоением им офицерских или унтер-офицерских званий. Но почти сразу же после этого «слияния партизан с армией» новых «офицеров» стали переводить в «резерв», то есть отчислять из армии. В течение одного года в «резерве» оказалось более трех тысяч бывших партизанских командиров, прежде всего коммунистов, сочувствующих им или просто левонастроенных людей.)

…После быстрого броска на восток армии союзников остановились на рубежах, избранных германским командованием для обороны рейха. Военные корреспонденты, получив в свое распоряжение отель «Скриб» на Больших бульварах, стали часто наведываться в Париж. И каждый раз, приезжая сюда и встречаясь с друзьями, мы узнавали все новое и новое о сложной напряженной обстановке во Франции.

«Программа возрождения будущей свободной и независимой Франции», о которой нам. говорил председатель Национального совета Сопротивления, не только не воплощалась в жизнь, но еще и не обсуждалась. Люди, прибывшие в Париж вслед за де Голлем, постарались помешать ее обсуждению, понимая, что большинство французов поддержит передачу государству заводов, фабрик и собственности богачей, которые помогали врагу. Это затрагивало почти всю капиталистическую верхушку Франции, а ее представители во временном правительстве республики не желали допустить каких-либо посягательств на ее интересы. Министр-банкир Рене Плевен, пользовавшийся особым влиянием в правительстве, как нам рассказывали, решительно воспротивился обсуждению вопроса о национализации собственности коллаборационистов: она оставалась для него священна, пусть даже ее владелец был пособником Гитлера во Франции. Плевей мешал проведению денежной реформы до тех пор, пока банкиры, промышленники-коллаборационисты и акулы черного рынка не превратили огромные кипы ничего не стоящих бумажных денег в материальные ценности, начиная с заводов и кончая ресторанами и публичным домами, процветавшими при гитлеровцах и продолжавшими процветать при союзниках.

Быстрое обесценивание денег, нехватка продовольствия, угля и дров для отопления – началась холодная дождливая осень – ухудшали положение всех, кто жил на свой заработок, в первую очередь рабочих и служащих. Положение пенсионеров – их было много в стране – оказалось просто невыносимым. Тем не менее те девяносто девять из ста французов, которые не сотрудничали с оккупантами, мужественно терпели лишения, обрушившиеся на них после освобождения страны. И, естественно, они раздражались все больше и больше, видя, что богачи, нажившиеся на военных поставках в фашистскую Германию, продолжают жиреть и при временном правительстве. Хотя в это правительство и входили два коммуниста – Франсуа Бийю и Фернан Гренье, – они мало что могли сделать для улучшения положения трудящихся, которые пошли на большие жертвы во имя своей только что освободившейся родины. Они воздерживались от требований о повышении зарплаты, не допускали забастовок, часто работали сверхурочно: война продолжалась. Враг занимал некоторые важные районы на востоке страны и почти все ее морские крепости.

Начало сентября 1944 года было в Северной Франции погожим, сухим, и танки союзных экспедиционных сил, преследовавшие поспешно отступавших гитлеровцев, расстилали за собой длинные хвосты пыли. Не осталось и следа стеклянной прозрачности первых осенних дней. Густая пыль висела над дорогами, по которым, стараясь не отстать от танков, катились грузовики с солдатами, горючим, боеприпасами и снаряжением. На горизонте упирались в синее безоблачное небо столбы черного дыма: горели города, подожженные либо озлобленным противником, либо авиацией союзников. Покинув Париж (главнокомандующий генерал Эйзенхауэр приказал всем военным корреспондентам отправиться к месту расположения штабов армий, при которых они были аккредитованы), мы старались догнать войска 21-й армейской группы, ориентируясь, как моряки по звездам, по этим зловещим знакам, которыми отмечалось безостановочное продвижение шквала войны на восток.

Глава двенадцатая

1

Шесть союзных армий – 1-я канадская под командованием генерала Крерара, 2-я британская генерала Дэмпси, 1-я американская генерала Ходжеса, 3-я американская генерала Паттона, 7-я американская генерала Пэтча и 1-я французская генерала де Латтр-де-Тассиньи (две последние высадились 15 августа на юге Франции), одолев без боев и особых усилий водные преграды – реки Сену, Сомму, Марну, Рону и горные барьеры – Арденны и Бельфорский перевал, выходили к границам «третьего рейха». Они двигались по тем же дорогам, что и гитлеровские механизированные орды, за четыре года и четыре месяца до того вторгшиеся на французскую землю и поработившие ее. Около трех миллионов человек, располагавших самой современной военной техникой (на всем западноевропейском фронте не было ни одной лошади) и пользовавшихся поддержкой самых сильных военно-воздушного и военно-морского флотов, готовились обложить логово фашистского зверя, принесшего Европе столько страданий, жертв и разрушений.

Мы увидели следы покатившегося на восток шквала войны, едва перебрались у Вернона по понтонному мосту через Сену и оказались в пустынных, убранных полях Пикардии, однако найти штаб 2-й британской армии, танки которой образовали бронированное острие этого шквала, не сумели. «Конвой» штаба – караван больших крытых машин, охраняемый отрядом мотоциклистов-автоматчиков, по ночам быстро и осторожно совершал короткие броски вперед, а днем прятался в редких лесах. Заметив на окраине Арраса большую штабную машину со знаком 2-й армии, мы устремились за ней, надеясь добраться на ее «хвосте» до штаба. Словно догадавшись о погоне, штабная машина стала петлять, делать странные круги и зигзаги, пытаясь оторваться от джипов военных корреспондентов, но попала в туник и остановилась. Мы бросились к ней, в надежде узнать местонахождение штаба армии. Каково же было наше удивление, когда из машины вышел сам командующий – Майлс Дэмпси. Он был, как и мы, в толстой суконной куртке, таких же брюках, в тяжелых армейских бутсах с брезентовыми крагами. Брезентовый пояс охватывал его поджарую талию, на поясе висел тяжелый револьвер в брезентовой кобуре. Подражая Монтгомери, генерал носил черный берет, молодцевато сдвинутый на правое ухо.

– Простите, пожалуйста, сэр, – обратился к нему австралиец Генри Стэндиш, опуская руки по швам и вытягиваясь, – не скажите ли нам, где ваш штаб?

Стэндиш, с которым мы иногда ездили в одной машине, сугубо штатский человек, работал для газеты, издаваемой богачом в далеком Мельбурне, в Австралии, что делало его полностью независимым от английских военных властей, однако он любил субординацию, подобострастно заискивал перед генералами и в отличие от других военных корреспондентов не позволял себе фамильярничать с военными рангом выше капитана.

Дэмпси смущенно усмехнулся.

– Очень жаль, но… Вечером мой штаб был в лесу – Дэмпси сделал знак своему адъютанту, и тот быстро разостлал карту на капоте машины – Утром штаб должен был находиться где-то вот здесь – Генеральский палец уперся в паутину дорог, скрестившихся в зачерченном квадрате – Уехав вперед, я потерял с ним связь, отказал приемо-передатчик в моей машине, и сказать, где находится штаб армии сейчас, не могу.

– А где находится сама армия, вы можете сказать? – спросил Аллан Мурхэд. Как и Стэндиш, он был австралийцем, но писал в английскую «Дэйли экспресс» и другие газеты лорда Бивербрука.

– О, моя армия движется вперед! – патетически воскликнул генерал – Безостановочно движется вперед!

– Победа, сэр? – с оттенком восхищения произнес Стэндиш.

– Великая победа! – подхватил Дэмпси – Может быть, величайшая победа нашего времени – Вероятно, этого генералу показалось мало. И с восторженностью, необычной для такого сдержанного, даже сухого профессионала-солдата, нс интересовавшегося ничем, кроме военного дела и собачьих бегов, он добавил: – Величайшая победа в истории всех времен!…

Заведомое преувеличение не покоробило никого из военных корреспондентов и не вызвало на наших лицах иронических усмешек. Хотя мы хорошо знали, что высадившиеся в Нормандии союзные экспедиционные силы сдерживала на протяжении восьмидесяти дней лишь одна 7-я германская армия, поспешное, похожее на бегство отступление вермахта казалось и нам удивительным и необычным. Подобного «драпа» еще не отмечалось ни на одном фронте второй мировой войны. Правда, 7-я армия в боях за Нормандию была перемолота и ее остатки в значительной массе пленены в «фалезском котле», по отступление вполне боеспособной и сильной 15-й германской армии, охранявшей французский берег Ла-Манша и север Бельгии, было необъяснимым, загадочным. Охваченные общим энтузиазмом, мы не стали допытываться у генерала, куда делась 15-я армия, которой командование союзников еще недавно так боялось, что даже готовилось бежать из Нормандии, если эта армия двинется туда. Всем хотелось верить, что германское сопротивление на западе сломлено и «третий рейх» – злобный и кровожадный, но смертельно раненный и беспомощный – готов сдаться на милость англо-американских победителей.

Упоение победой, охватившее тогда не только солдат и офицеров, но и генералов союзных армии, подогревалось атмосферой карнавала, перемешавшегося с войной. Население освобожденных французских городов и поселков высыпало на улицы, чтобы приветствовать войска союзников. Танки забрасывались цветами, сорванными щедрой рукой с доцветающих клумб. Рукоплескания и восхищенные клики сопровождали проходившие по улицам колонны грузовиков с солдатами. Стоило военной машине остановиться, как помешавшиеся от счастья жители «брали ее в плен». Нарядно одетые девушки взбирались на грузовики, втискиваясь на скамьи между смущенными и обрадованными солдатами, а кому не хватало места, садились к ним на колени. Наш джип, например, доставил в центр Лилля, кроме шофера – солдата-шотландца, «ведущего» английского офицера и двух военных корреспондентов, еще и четырех молоденьких француженок.

Когда мы догнали на французской границе вступившую в Бельгию танковую часть, бельгийцы бросались наперерез танкам и останавливали их: иногда, чтобы предупредить о замаскированных впереди немецких противотанковых пушках, танках или самоходках, а иногда просто, чтобы угостить танкистов. Добровольцы, вооруженные лишь отвагой и ненавистью к оккупантам, брались показывать танкистам опасные места, рискуя при этом жизнью, залезали в бронетранспортеры или грузовики, готовые разделить с солдатами подстерегающие их опасности. Когда между наступавшими англичанами и убегавшими гитлеровцами вспыхивали перестрелки, бельгийцы бросались на землю, прятались за стены домов и с нетерпением следили за ходом обычно короткой схватки.

В этой атмосфере полувойны-полукарнавала мы въехали под вечер в воскресенье, 3 сентября, в Брюссель. Над самым центром бельгийской столицы поднимался огромный, черный столб дыма – горел Дворец правосудия, подожженный гестапо, которое хранило в нем свои архивы, а окраины были охвачены необузданным весельем. Брюссельцы (в подавляющем своем большинстве это были женщины) плясали и пели, смеялись и плакали от радости.

В ту же ночь передовые танки 2-й британской армии без боя пересекли водные преграды – реку Шельду и канал Альберта – и заняли второй по величине город Бельгии Антверпен с крупнейшим в Западной Европе портом. Захват порта вызвал яростный восторг и породил большие, но преждевременные надежды на резкое сокращение сильно растянувшихся коммуникаций. Несмотря на то что союзники прошли почти всю Францию и Бельгию, их все еще снабжали через искусственный порт, созданный у нормандского городка Арромаиша. Гавань занятого американцами Шербура все еще очищали от мин, а большие порты Брест, Гавр, Дюнкерк и другие не могли быть использованы, потому что в их старых, неприступных с моря и суши и мало уязвимых с воздуха крепостях укрывались вооруженные германские гарнизоны. Только напалм, впервые примененный тогда американцами против засевших в крепости Бреста фашистов, заставил их сдаться. Порт Антверпена, благодаря смелости и самоотверженности бельгийских партизан попавший в руки союзников целехоньким, оказался в ближайшем тылу наступавших через Бельгию англо-канадских войск, и это давало 21-й армейской группе огромные преимущества.

Правда, острова, закрывавшие вход в устье Шельды и, следовательно, в Антверпен, находились в руках германских войск, располагавших дальнобойными орудиями, но в штабе 21-й армейской группы были уверены, что очистка островов займет всего несколько дней, в худшем случае неделю. Убежденный в крахе военной мощи «третьего рейха», Монтгомери не ожидал долгого германского сопротивления. Такого же мнения придерживались подчиненные ему генералы и офицеры. Когда военные корреспонденты напоминали на пресс-конференциях, что удержание этих островов, как и французских портов, стало, по признанию пленных немецких офицеров, основой стратегии вермахта на западе, представители штаба лишь саркастически усмехались:

– Острова – не крепости, на них противник долго не удержится.

(Гитлеровцы удерживали острова почти до конца войны, лишив союзников возможности воспользоваться портом Антверпена.)

На наши вопросы, куда делась 15-я германская армия, штабисты отвечали:

– Она перестала существовать…

Между тем ежедневные поездки на фронт и встречи с офицерами передовых частей подтверждали наши опасения, что 15-я армия отнюдь не перестала существовать: она переправилась через устье Шельды и отошла на восток быстро и организованно, потеряв минимум тяжелой техники и людей. Захваченные в первой половине сентября в плен немецкие солдаты и офицеры признавали свою принадлежность к разным .частям этой якобы несуществующей армии. Офицеры-разведчики подозревали, что, достигнув болотистых и лесистых низин Голландии, перерезанных частыми каналами, 15-я армия оторвалась от преследовавших ее английских и канадских войск, дав командующему 21-и армейской группой основание утверждать, что остатки разгромленной армии укрылись за укреплениями «линии Зигфрида» на территории собственно Германии.

2

Вскоре мы заметили, что 2-я британская армия занялась какими-то особыми приготовлениями. Оставив канадцам очаги сопротивления вермахта в северной части Бельгии между Брюгге и Остенде, а также вдоль берега Северного моря, генерал Дэмпси торопливо стягивал свои ударные соединения к голландской границе. Через канал Альберта переправились пополненная людьми и техникой гвардейская танковая дивизия и танковая дивизия кавалергардов королевы (давно сменивших коней на танки). Им «в затылок» подвели две шотландские моторизованные стрелковые дивизии, которые, как мы знали еще по боям в Нормандии, наступали обычно на направлении главного удара.

Во второе воскресенье нашего пребывания в бельгийской столице мы узнали, что находившийся со своим штабом в Нормандии главнокомандующий экспедиционными силами Эйзенхауэр прилетает в Брюссель, чтобы встретиться с Монтгомери. Военные корреспонденты помчались на расположенный за городом аэродром. Враждовавшие между собой главнокомандующий и командующий 21-й армейской группой встречались редко и только накануне важнейших событий, и это, естественно, подстегивало наш интерес.

Увы, надежда на то, что мы станем свидетелями их встречи, не оправдалась. Самолет главнокомандующего, совершив посадку, не подрулил к аэровокзалу, и Монтгомери поспешил к нему. Дверь самолета открылась, летчики тут же опустили лестницу-стремянку, но Эйзенхауэр, вопреки нашим ожиданиям, не сошел на землю и даже не появился в овальном проеме двери. Маленький, поджарый Монтгомери взобрался но лесенке в самолет, тут же окруженный военной полицией, и дверь закрылась. (Позже мы узнали, что Эйзенхауэр, оступившись, упал, серьезно повредил колено, не мог ходить и поэтому не поднялся навстречу командующему 21-й армейской группой.)

Удивленные и заинтригованные, стояли мы у аэровокзала, не сводя глаз с самолета. Время шло, и военные корреспонденты, как и прибывшие с Монтгомери офицеры штаба 21-й армейской группы, все нетерпеливее посматривали на часы.

– О чем они могут так долго разговаривать?

Время от времени мы задавали друг другу этот риторический вопрос и выслушивали друг от друга такой же риторический ответ:

– Да, да, о чем?

Наконец, дверь распахнулась: Монтгомери легко спустился по лесенке, не приняв протянутой руки адъютанта, и направился к поджидавшей у аэровокзала свите. Был он, как обычно, в коричневатых вельветовых брюках, в толстом шерстяном свитере с высоким, закрывавшим морщинистую шею воротником. На плечах свитера в прорезях были закреплены новенькие фельдмаршальские погоны. Мы знали, что минула ровно неделя с того дня, когда рескриптом короля Джорджа VI Монтгомери было присвоено звание фельдмаршала, но видели его в этих погонах впервые. (В то время как многие офицеры 21-й американской группы поселились в комфортабельных брюссельских отелях, Монтгомери разместился со своим «караваном» на окраине бельгийской столицы, в большом парке загородного королевского дворца.)

Пока офицеры штаба, настороженно подтянувшись, ждали приближения командующего, военные корреспонденты двинулись ему наперерез. Нам хотелось знать, о чем говорил ом с главнокомандующим союзными силами, и корреспондент «Нью-Йорк таймс» Джеймс Макдональд, самый пожилой и самый неутомимый среди нас, выдвинувшись немного вперед, спросил об этом.

Монтгомери благожелательно оглядел военных корреспондентов и улыбнулся:

– Этого я не могу сказать, джентльмены, даже вам. Обсуждались важные военные проблемы.

– Вы довольны встречей с главнокомандующим, сэр? – попытался выведать хоть что-нибудь австралиец Рональд Мопсон.

– Да, конечно, – охотно ответил Монтгомери – Мне удалось убедить главнокомандующего принять важные решения.

– Какие решения?

– Вы их увидите скоро в действиях союзных сил.

– Как скоро?

Монтгомери усмехнулся и, проходя мимо столпившихся корреспондентов, произнес коротко и негромко:

– Скоро, скоро…

Прошла целая неделя, прежде чем мы узнали об этих действиях. Рано утром в воскресенье, 17 сентября, военным корреспондентам, жившим тогда в отеле «Метрополь», в самом центре Брюсселя, было приказано прибыть в расположение штаба 2-й британской армии, в лесочек восточнее города Лувена. Собрав нас неподалеку от штабной палатки, полковник Беринг обрадованно объявил о начале операции «Огород», на которую командование 21-й армейской группы возлагает особые надежды. В тот день три воздушно-десантные дивизии (101-я и 82-я американские и 1-я британская), сведенные в Англии в новую 1-ю союзную воздушно-десантную армию, высаживались в Голландии, чтобы захватить мосты через основные водные преграды – канал Вильгельмины, реки Маас, Вааль и Нижний Рейн. Одновременно 2-я британская армия наступала по главной дороге, идущей с юга на север и соединяющей города Эйндховен, Вегель, Граве, Неймеген и Арнем. Танковые дивизии 30-го корпуса под командованием генерала Хоррокса должны пройти около ста километров от бельгийской границы до Арнема, занять и удержать мосты, захваченные тем временем воздушными десантниками. Задача операции «Огород» – ускорить освобождение Голландии.

Обычно сдержанный, хотя и злоязыкий полковник Беринг вдруг разоткровенничался и намекнул, что операция «Огород» может привести к окончанию войны в Европе по крайней мере до рождества. Больше он ничего нам не сказал и даже предупредил, что писать о скором окончании война пока не надо.

Военным корреспондентам было предложено немедленно отправиться в 30-й корпус, танки которого через два с половиной часа, в полдень, двинутся но дороге Эйндховен – Неймеген – Арнем. Эта новость вызвала недоумение: танки пересекали бельгийско-голландскую границу одновременно с началом высадки воздушно-десантной армии, а высадки с воздуха никогда не производились в середине дня – всегда под покровом тьмы: либо ночью, либо на рассвете. Полковник Беринг многозначительно усмехнулся.

– Неожиданность – главный козырь на войне, и фельдмаршал намерен его использовать.

Несколько озадаченные этой неведомой нам смелостью Монтгомери (в Нормандии он показал себя сверхосторожным, даже робким командующим, главной заботой которого было не столько разгромить противника, сколько «сберечь английскую кровь»), мы бросились к своим джипам и помчались на восток, к голландской границе. Основные магистрали были забиты колоннами грузовиков с горючим и боеприпасами, пришлось часто сворачивать на соседние дороги, делать крюки, и мы достигли границы лишь во второй половине дня. Тем временем ушедшие вперед танки 30-го корпуса уже заняли первый на их пути голландский городок Фалькенсваард.

Высоко насыпанная, ровная, широкая и почти прямая дорога, по которой несколько часов до этого прошли наступавшие танки, а теперь катились обозы, хранила следы недавних, видимо, коротких, жестоких схваток: на обочинах валялись сожженные немецкие грузовики, настигнутые танками, противотанковые орудия, раздавленные в?»5есте с лошадьми, тащившими их. На стенах придорожных кирпичных домов зияли дыры от снарядов танковых пушек, выбивавших оттуда гитлеровцев. Попадались и подбитые «шерманы» – американские танки наступавших англичан.

Наше намерение добраться к мочи до Эйндховена, находившегося в двадцати километрах от бельгийской границы, не осуществилось: танки пробивались вперед медленнее, чем предполагалось. Движение всей колонны 30-го корпуса, насчитывавшей почти двадцать тысяч танков, броневых автомобилей, грузовиков, автомашин всех видов, включая джипы военных корреспондентов, было еще медленнее, и мы добрались до окрестностей Эйндховена лишь во второй половине следующего дня. Над Эйндховеном повисла черная завеса дыма: город горел. Подозревая, что пожары возникли в результате боев, мы остановили мчавшегося навстречу курьера-мотоциклиста, чтобы спросить, не опасно ли въезжать в город людям, вооруженным не базуками – противотанковыми ружьями, а портативными машинками и авторучками.

– Никакой опасности, – ответил курьер – Эйндховен взят без боя. Фашисты бежали из города, узнав о приближении наших танков. Танки по ту сторону города.

– Откуда же пожары?

– Пожары? – переспросил курьер, оглянувшись на город. – Наши самолеты зажгли. Три дня подряд бомбили, а сегодня утром ударили еще раз, и вот горит…

Мы въехали в Эйндховен, когда уже смеркалось, и, хотя нам сообщили, что танки прошли половину пути до Граве на реке Маас, наше начальство не позволило «конвою» – колонне машин военных корреспондентов – двинуться ночью дальше: опасалось нападений скрывавшихся в лесах гитлеровцев или голландских нацистов-муссертовцев. Нас поселили в гостинице «Дю коммерс», стоявшей у самой железной дороги, невдалеке от вокзала. Ее владельцы бежали, как нам сказали, вместе с оккупантами, забрав с собой или припрятав все постельное белье, и мы улеглись на голые матрацы одетыми, что оказалось весьма кстати.

В полночь нас разбудил рев авиационных моторов: вражеские самолеты кружили над вокзалом и гостиницей, явно выискивая цель. Схватив шинели и бутсы в руки, все бросились по лестнице вниз на улицу и прочь от гостиницы. Едва добежав до близкой железнодорожной насыпи, мы попадали на землю, потому что за нашей спиной ослепительно сверкнуло и оглушительно грохнуло. Распластавшись, мы увидели новую ослепительную вспышку: рядом с гостиницей упала вторая бомба. Потом еще одна и еще: гитлеровцы бомбили гостиницу. Как выяснилось позднее, телефонная связь с соседними городами не была прервана, муссертовцы, приняв военных корреспондентов за штабных офицеров, позвонили немцам, и их командование тут же решило нанести удар.

Утром мы погнались за танками, занявшими Вегель. Они пересекли все каналы и речки между Эйндховеном и Вегелем по мостам, которые были захвачены днем раньше 101-й и 82-й американскими воздушно-десантными дивизиями под командованием генералов Тэйлора и Гэвина. Эти дивизии принимали участие в высадке в Нормандии и понесли большие потери. Мы беседовали с солдатами и офицерами, с обоими потрясающе молодыми и бравыми генералами. Неожиданно повстречав их на своем пути еще раз, мы задержались, чтобы узнать, как проходила высадка.

В 101-й дивизии высадка походила на военные учения: парашютисты прыгнули точно в указанное место, планеры опустились в положенном порядке, доставив почти к самой цели солдат и офицеров. Правда, интенсивный зенитный огонь, особенно вдоль берега Голландии, повредил более ста из четырехсот десантных самолетов, но сбиты были лишь шестнадцать машин.

Своей высадкой гордилась и 82-я дивизия. Четыре с половиной тысячи парашютистов, сброшенных в считанные минуты на дороге Граве – Неймеген, захватили, почти не встретив сопротивления, мосты через реку Маас и каналы. Опасения парашютистов, что Граве может действительно стать для них могилой (Граве читается по-английски «грэйв» – могила), оказались напрасными: высадка прошла без потерь, мост захватили «малой кровью». Мост через реку Вааль, на которой стоит город Неймеген, был захвачен несколько позже смелой высадкой… через реку.

Из одиннадцати мостов парашютисты захватили десять. Оккупанты успели взорвать только один мост через канал, и танки, как и вся растянувшаяся на многие километры колонна 30-го корпуса, стояли недвижимо несколько часов, пока саперы лихорадочно восстанавливали мост…

Итак, перебравшись через Вааль, последнюю водную преграду, танки гвардейской дивизии ринулись по дороге на Арнем, где уже четвертый день сражалась, истекая кровью, 1-я британская воздушно-десантная дивизия. Однако дальше Элста – на средине между Неймегеном и Арнемом – танки не прошли. Их остановили самоходные и противотанковые пушки противника. Подбив головные танки англичан, гитлеровцы блокировали главную дорогу, а свернуть с нее и поискать других путей наступавшие не посмели. Они рассчитывали на артиллерию, которая могла уничтожить противотанковые пушки и вкопанные у дороги самоходки неприятеля, но артиллерия непростительно отстала. Они надеялись на авиацию, а плохая погода сделала авиацию союзников беспомощной и бесполезной.

Военных корреспондентов, догнавших танковый авангард наступления, разместили на южной окраине Неймегена, в лесной гостинице у развилки дорог. Поблизости от нее в том же лесу расположился в палатках штаб 30-го корпуса вместе с офицерами связи и разведки 2-й британской армии 21-й армейской группы. Нас с подполковником Пилюгиным поселили в соседней деревушке в голландской семье, но мы проводили долгие, унылые и тревожные вечера в лесной гостинице, ожидая вестей с фронта и беседуя с коллегами-корреспондентами и штабными офицерами. Чем тяжелее было положение парашютистов в Арнеме и безнадежнее усилия танкистов пробиться к ним, тем подавленнее становилось настроение временных обитателей гостиницы и раздраженнее их разговоры. Офицеры и корреспонденты, не решаясь произносить вслух имя фельдмаршала Монтгомери, но подразумевая его, ожесточенно поносили «сумасшедших стратегов», задумавших и приказавших осуществить эту «опасную авантюру». Только здесь, после разговоров с возмущенными офицерами, нам стали понятны намеки полковника Беринга относительно замысла Монтгомери.

Как явствовало из рассказов штабных офицеров и наших наиболее осведомленных коллег-журналистов, Монтгомери сумел доказать Эйзенхауэру, что войну в Европе можно закончить до рождества, захватив либо Рур, либо Берлин: обойти с севера «линию Зигфрида» и вырваться подвижными силами на просторы северо-западной германской равнины.

Монтгомери брался сделать это и потребовал передать в его подчинение недавно сформированную в Англии, но бездействовавшую 1-ю воздушно-десантную армию (тридцать пять тысяч человек), а 2-ю британскую армию обеспечить техникой, боеприпасами и горючим. Воздушно-десантная армия, как он уверял, захватит мосты через голландские реки, речки и каналы на главной дороге, связывавшей Эйндховен – Неймеген – Арнем, а по ней устремится 2-я британская армия, которой надлежало в двухдневный срок дойти до Арнема. Затем, повернув под прямым утлом вдоль правого берега сначала Нижнего Рейна, потом самого Рейна, 2-я армия должна была ворваться в Рур и занять его, лишая вооруженные силы «третьего рейха» их основного арсенала. Оставшись без Рура, вермахт, считал Монтгомери, «прекращал» сопротивление, и война в Европе «заканчивалась» в ближайшие шесть-восемь недель. Если бы на пути к Руру возникли серьезные препятствия, 2-я армия должна была повернуть на Берлин, занять его, позволяя союзникам добиться такой же скорой победы.

«Монти, вы сошли с ума», – сказал Эйзенхауэр, выслушав Монтгомери первый раз. Он прилетел из Нормандии в Брюссель, чтобы решительно отвергнуть план Монтгомери, изложенный на бумаге. Этот план был оценен в штабе главнокомандующего союзными экспедиционными силами как «малограмотный, опасный и даже авантюристичный». Однако в личной беседе в самолете на брюссельском аэродроме Монтгомери доказал, что его план смел, надежен и обещает скорый и окончательный успех. Командующий 21-й армейской группой верил, что вермахт полностью разбит, что германское командование уже не способно оказать сопротивление. После некоторого колебания Эйзенхауэр, не отличавшийся твердостью убеждений и характера, согласился с планом единственного в его подчинении фельдмаршала.

Нам, оказавшимся тогда в окрестностях Неймегена, было ясно, что Монтгомери грубо ошибался в оценке силы вермахта вообще и его возможностей на западном фронте в особенности. Неожиданно смелая высадка с воздуха средь бела дня действительно захватила врасплох германское командование. Как рассказали позже пленные немецкие офицеры, командующий группой армий «Б» фельдмаршал Модель, увидев английских парашютистов, спускавшихся в окрестностях Арнема, близ загородной гостиницы, где расположился его штаб, выскочил из-за обеденного стола и бросился бежать с криком: «Они хотят похитить меня!» Модель был настолько уверен, что вся высадка затеяна с целью захватить его и тем самым лишить группу армий «Б» командующего, что отказывался объявить боевую тревогу по всем войскам, пока ему не показали попавший в руки немцев план операции «Огород» (его нашли в портфеле офицера 1-й воздушно-десантной армии союзников, сбитого над штабом 2-го танкового корпуса СС).

Вскоре, однако, германское командование пришло в себя и предприняло ряд атак на захваченные мосты, а также мобилизовало все силы, чтобы удержать в своих руках мост через Нижний Рейн, решавший судьбу операции «Огород».

На первой невероятно тягостной пресс-конференции в лесной гостинице на окраине Неймегена представитель штаба 30-го корпуса сообщил, что танки, пытающиеся пробиться к Арнему, обнаружили перед собой части двух танковых дивизий СС – 2-й и 10-й (мы знали их но Нормандии) и двух пехотных дивизий. Возмущенные военные корреспонденты стали нападать на разведку, «прозевавшую» целый танковый корпус противника. Офицеры разведки обиженно возразили, что они ничего не «прозевали»: о присутствии двух танковых дивизий неприятеля в окрестностях Арнема было известно разведке 2-й британской армии по сведениям голландского подпольного Сопротивления, но штаб армейской группы не признавал никаких донесений или сообщений, противоречащих планам командующего, поэтому голландцам «не поверили».

Каждое утро мы отправлялись на арнемскую дорогу. Прямая, поднятая над болотистой низиной, она просматривалась на километры вперед, и любой человек или животное, не говоря уже о танках или машинах, были видны далеко-далеко. Оставляя позади мост через Вааль, танки становились такой же четко видимой и легко поражаемой целью, как игрушки в увеселительном тире. Тем не менее генерал Хоррокс, понимая, сколь трагично положение парашютистов в Арнеме, снова и снова посылал танки на эту дорогу и тщетно просил командование 2-й британской армии немедленно перебросить артиллерию и поддержать танки с воздуха. Артиллерия не прибыла, запоздалая поддержка с воздуха оказалась малоэффективной.

В погожее предвечерье на третий или четвертый день наступления на Арнем мы, притаившись у стены кирпичного здания на окраине Элста, наблюдали, как английские «тайфуны» пытались поразить ракетами невидимые нам за высокой насыпью шоссейной дороги вражеские самоходки и противотанковые пушки. Самолеты летали почти над самым лесом, взмывали над дорогой, словно взнесенные ветром бумажные «змеи», затем круто пикировали. Ракеты со свистом устремлялись вниз, и почти тут же в лесочке, между Элстом и Арнемом, вздымались черные фонтаны грязи и дыма. Выпустив ракеты, «тайфуны» улетали на перезарядку в Бельгию, возвращались и снова пикировали на дорогу, усеивая лесок взрывами. Но едва танки, прятавшиеся за домами Элста, вылезали на дорогу, их встречал злой, губительный огонь восьмидесятивосьмимиллиметровок – германских противотанковых пушек, которых танкисты панически боялись: снаряды легко пробивали броню «шерманов».

Всех нас, офицеров и военных корреспондентов, волновала и тревожила судьба 1-й воздушно-десантной дивизии, которая вела в Арнеме безнадежно неравный бой. От офицеров связи при штабе 30-го корпуса нам было известно, что дивизии с самого начала не повезло. Из-за нехватки воздушных транспортных средств три бригады, составлявшие дивизию, перебрасывали не вместе и не одновременно, а побригадно в течение трех дней. 17 сентября была сброшена 1-я парашютная бригада. Опасаясь огня зенитной артиллерии гитлеровцев, тяжелые и тихоходные самолеты не осмелились подойти поближе к мосту через Нижний Рейн, и парашютистам пришлось выброситься на лугу в семи – двенадцати километрах от города Арнема и еще дальше от моста. Тем не менее парашютисты почти беспрепятственно прошли через северо-западную часть города и, подавив слабое сопротивление германской охраны, захватили мост с северного берега Нижнего Рейна. Торжествующее короткое сообщение «Мост в наших руках» заставило нас ликовать, а наших английских коллег чуть ли не прыгать от восторга. Однако уже на другой день восторг сменился тревогой, когда парашютисты известили, что к мосту движутся танки противника.

Это было последнее сообщение парашютистов, захвативших мост. Попытки узнать об их судьбе – мы запросили штаб 1-й воздушно-десантной дивизии – остались безуспешными: штаб не сумел установить с ними связь, хотя и знал, что на мосту идет ожесточенный и беспрерывный бой. К парашютистам отправился командир дивизии генерал Уркварт, который вдруг… исчез, не назначив себе заместителя. Генерал отыскался спустя почти двое суток (позже выяснилось, что, застигнутый гитлеровцами, он отсиживался в одном из арнемских домов), и эти двое решающих суток дивизия фактически оставалась без командира. Не сумев оказать парашютистам помощь на мосту, Уркварт создал круговую оборону на северном берегу Нижнего Рейна, чтобы продержаться до подхода 30-го корпуса и спасти дивизию от уничтожения или пленения. Дивизия сопротивлялась до 25 сентября, когда ее остатки были переправлены паромом и лодками на южный берег реки и отведены по проселочным дорогам, лесным и болотистым тропам к Неймегену. Под защитой танков 30-го корпуса оказались лишь две тысячи усталых, истощенных, обросших и грязных людей из десяти тысяч боеспособных парашютистов и десантников, вылетевших из Англии девять дней назад. Десантники польской бригады, переправленные через Нижний Рейн, чтобы прикрыть отход дивизии, либо погибли, либо попали в плен.

3

Военные корреспонденты набросились на вернувшихся из арнемского ада офицеров и солдат, пытаясь выяснить, что же случилось. Картина, которую они рисовали, была сложной, неясной, часто противоречивой, и в моих записях этих бесед зафиксированы лишь отдельные факты: 1) в районе Арнема оказался потрепанный в прежних боях, но вполне боеспособный 2-й танковый корпус СС; 2) несмотря на полное превосходство в воздухе, союзная авиация не оказала парашютистам и десантникам никакой поддержки; 3) из ста тонн обещанных и сброшенных боеприпасов и продовольствия, в расположение 1-й дивизии попало около десяти тонн, остальное досталось гитлеровцам; 4) жители Арнема тепло, даже горячо встретили союзных парашютистов и в течение всех дней боев всячески помогали им, хотя военное командование игнорировало советы голландцев о дорогах, по которым следовало двигаться, как оно игнорировало их информацию об эсэсовских танковых дивизиях.

Все единодушно признавали, что в Арнеме союзники потерпели серьезное поражение, но расходились в определении причин и виновников поражения.

Одни считали виновником катастрофы генерала Уркварта, который потерял управление боем в Арнеме: отдельные бригады сражались не только с гитлеровцами, но и друг с другом.

Другие взвалили вину на генерала Хоррокса, который не сумел понять настоятельную важность скорейшего – любой ценой – продвижения танков к Арнему. Давая командованию 1-й воздушно-десантной армии приказ захватить мосты и переправы на дороге от бельгийской границы до Арнема, Монтгомери обещал: «Продержитесь двое суток, и я сменю вас войсками с должным вооружен иезл». На самом деле парашютисты удерживали северный конец моста через Нижний Рейн четверо суток, плацдарм на берегу реки – девять суток, а смена так и не пришла.

Третьи полагали, что виноват командующий 2-й британской армией генерал Дэмпси, не сумевший обеспечить фланги длинной, как сама дорога, моторизованной колонны 30-го корпуса: вместо безостановочного продвижения вперед танкистам приходилось отражать яростные атаки частей вермахта, скрывавшихся в голландских чащобах.

Тем не менее постепенно складывалось единое мнение, что главная вина лежит на командующем 21-й армейской группой фельдмаршале Монтгомери. Он поверил в выдуманный им самим миф о крахе германского сопротивления и построил на нем ложный стратегический план, намереваясь завершить триумфальный марш, начавшийся с берегов Сены, триумфальной победой в сердце «третьего рейха». Тайный замысел завершить европейскую войну триумфом английского оружия, который увековечил бы славу самого фельдмаршала, подобно тому, как битва у Трафальгара сделала бессмертным имя Нельсона, провалился, лопнул, словно мыльный пузырь[1].

Два советских военных корреспондента воздерживались от участия в ожесточенных и гневных спорах, которые велись в те унылые осенние вечера в лесной гостинице у Неймегена, – кто повинен в поражении у Арнема. Было горько за людей, погибших из-за недомыслия и тщеславия слишком самоуверенных генералов. Наше и без того подавленное настроение стало еще более мрачным, когда на нашу просьбу разрешить вернуться в Брюссель начальник передового пресс-кемпа 21-й армейской группы сказал:

– Вы не можете вернуться в Брюссель.

– Это почему же?

– Потому что… – Майор замялся, а потом смущенно ответил: – Потому что дорога в Брюссель перерезана немцами между Вегелем и Эйндховеном. На ней закрепились «тигры».

– Не может быть!

– Да, закрепились, – повторил майор – Уже второй день…

Видимо, разочарование на наших лицах было слишком явным, и майор поспешил добавить:

– Не отчаивайтесь. Принимаются меры, чтоб прогнать их.

В самом конце сентября мы выехали в сторону Вегеля, надеясь, что к тому времени, когда доберемся до него, «тигров» (германские танки) прогонят. В Вегеле узнали: «тигры» все еще закрывают дорогу на Эйндховен, и «тайфуны» стараются выбить их. Часа три-четыре, укрывшись за углом фабрики на окраине Вегеля, мы наблюдали за «тайфунами», которые подбирались над лесом к дороге, взмывали над ней, а затем пикировали, стреляя ракетами по танкам. Мы видел» такую «игру» у Элста, знали, насколько безнадежны попытки летчиков попасть ракетой в стоящий за насыпью танк, и потому, расспросив голландцев о проселочных дорогах, ведущих в обход «тигров», решили пробираться в Эйндховен на свой страх и риск. Наши коллеги – англичане и австралийцы – предпочли вернуться в лесную гостиницу у Неймегена, а мы отправились дальше. Это было небезопасно: в лесах скитались разрозненные группы вражеских солдат.

К счастью, на лесных дорогах нам никто не встретился, и, выбравшись на шоссе по ту сторону «тигров», мы помчались через Эйндховен в сторону Бельгии, где нас ждали новые события, встречи, дела.

4

Уже в первые дни пребывания в Брюсселе мы узнали, что наши соотечественники и собратья самоотверженно сражались против фашистского врага и на бельгийской земле, поливая ее своей кровью. Бежав из гитлеровского плена или неволи, они примкнули к бельгийским партизанам и даже сформировали свои части и «соединения» («бригады»), входившие в армию подпольного бельгийского Сопротивления.

Глава тринадцатая

1

На второй или третий день, вернувшись из занятого английскими войсками Антверпена, мы увидели у входа в отель «Метрополь» группу одетых в штатское молодых парней, в которых легко признали русских. Каким-то образом им стало известно, что вместе с союзниками в Брюссель прибыли два советских офицера, причем один в ранге подполковника. Хотя мы оба, подполковник Пилюгин и я, носили одинаковую английскую полевую форму с одинаковыми погонами и черные береты с офицерской кокардой, парни направились к Пилюгину (он был да и выглядел старше меня) и остановились в пяти шагах от него.

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться, – почтительно и требовательно произнес один из них – Мы, бывшие воины Красной Армии, а ныне бельгийские партизаны, хотим доложить вам, как старшему по званию, обстановку и получить приказания.

– Какую обстановку? – оторопело переспросил подполковник – Какие приказания?

– Обстановку, какая сложилась в районе наших действий, – быстро ответил парень – А приказания – как нам действовать дальше: продолжать выполнять приказы бельгийского партизанского командования или перейти в ваше подчинение?

Мы с Пилюгиным переглянулись. Нам было известно, что гитлеровцы увозили попавших в плен солдат и офицеров Красной Армии в западные районы Германии или в оккупированные ими западноевропейские страны. Их заставляли строить военные укрепления в Нормандии, по берегу Ла-Манша и Северного моря, а чаще всего работать в шахтах: шахтеров не хватало. Днем пленные и гражданские лица, угнанные немецко-фашистскими оккупантами из родных мест, работали, а ночи коротали в бараках за колючей проволокой. Наиболее энергичные и смелые, как нам рассказывали еще во Франции, бежали и примыкали к партизанам, сражавшемся против нацистов. Мы встречались с этими людьми в Париже, Сен-Сире, Рамбуйе и Фонтенбло, но никто еще не обращался к нам с таким необычным и неожиданным вопросом.

Пригласив молодых людей в отель, мы осторожно, основательно расспросили их. Наши новые знакомые были из числа попавших в плен в первый период Великой Отечественной войны: их вывезли в Бельгию и заставили работать в угольных шахтах в районах Льежа, Шарлеруа и Берингена, где были построены крупные лагеря военнопленных. Заправилы «третьего рейха», нуждавшиеся в бельгийском угле, заключили с бельгийскими шахтовладельцами сделку: вермахт поставлял шахтам рабочую силу, шахтовладельцы снабжали гитлеровскую военную машину углем.

Пленные использовали любую оплошность пожилых охранников из фольксштурма, чтобы вырваться на волю, и скрывались в лесах, которые почти вплотную примыкают к угольным районам. Беглецы, естественно, не могли обойтись без помощи местного населения и получали ее от патриотов-антифашистов, участников бельгийского Сопротивления, партизан. У беглецов был военный опыт, у партизан – оружие, и они стали вместе бороться с оккупантами.

Парни, которые разыскали нас в Брюсселе, выполняли поручение своих товарищей, скрывавшихся в Арденнских горах. Там, в покрытых лесами горных ущельях и падях, дислоцировался отряд, который одни называли «ротой» другие – «батальоном», третьи поднимали до «бригады». Недавно отряд принял бой с отступавшими через Арденны частями вермахта. Командование бельгийских партизан передало отряду приказ союзников помешать гитлеровцам взорвать мосты через горные речки и ущелья: восстановление мостов в горах трудоемко и сложно. Чтобы воспрепятствовать отступлению врага, отряд сделал завалы на некоторых дорогах. Между отступавшими и отрядом не раз завязывались перестрелки, в результате врагу был нанесен урон и его продвижение на какое-то время застопорилось.

Отряд заинтересовал нас, и мы пообещали нашим неожиданным гостям при первой возможности навестить их.

– А когда такая возможность представится?

Мы ответили, что пока сказать этого не можем: сами зависим от английского начальства.

– А когда сможете?

– Может быть, завтра… Если удастся получить разрешение.

На другой день парни снова явились в «Метрополь». Мы не могли поехать с ними в Арденны ни в тот день, ни на следующий, ни на третий. Лишь после встречи Монтгомери с Эйзенхауэром на брюссельском аэродроме нам дали разрешение отлучиться на два дня из бельгийской столицы, и, снова встретив парней у «Метрополя», мы двинулись в сторону Арденн, посадив в свой джип их старшего, докладывавшего подполковнику Пилюгину «обстановку». Остальные поехали следом в двух гражданских машинах.

В Льеже мы завернули в мэрию – поговорить о наших военнопленных, лагерь которых находился в окрестностях города. Мэр бежал с гитлеровцами, и нас принял один из руководителей местного профсоюза, которому пришлось взять власть в свои руки. Он заверил нас, что новая власть примет должные меры, чтобы обеспечить военнопленных продовольствием и по возможности достойной одеждой – заменить жалкое тряпье, которое они вынуждены были носить.

Мы хотели увидеть наших людей, и временный глава новой власти повез нас в лагерь – большое старое фабричное здание, обнесенное кирпичной стеной. Высокие железные ворота были распахнуты настежь, люди входили и выходили, бродили по просторному двору. Остановив одного из молодых людей, мы спросили, кто у них главный.

– Какой главный? – переспросил парень – Комитет, что ли?

– Ну да, комитет, – подтвердили мы – Где он находится?

– Да вон идет – Парень кивнул на мужчину, показавшегося нам одетым аккуратнее, чем остальные, более собранным, подтянутым и в то же время озабоченным. Мы назвали себя. Английская форма, видимо, вызвала у него подозрение, и, недоверчиво оглядев нас, он потребовал документы, внимательно просмотрел их и, наверное, ничего не поняв – они были на английском языке, – вернул, сдержанно кивнув.

На вопрос, сколько в лагере людей, сказал:

– Несколько тысяч… – И тут же оговорился: – Это было до ухода фашистов, а сколько теперь, неизвестно. Часть они увезли с собой, а часть разбежалась перед их уходом… Чтобы не увезли или не расстреляли. Ну а некоторые уже после освобождения сами ушли.

– Куда?

– Кто куда… Кто тут, в Льеже, у знакомых бельгийцев поселился, кто уехал в Брюссель.

– Много ли убежало из этого лагеря к партизанам?

– Много, – быстро ответил мужчина. А когда мы попросили уточнить, замялся: – Точно не знаем. Ведь люди просто исчезали, и мы только догадывались, что они бежали к партизанам, потому что фольксштурмисты после этого особенно свирепствовали…

Парни-партизаны подтвердили, что в их отряде есть беглецы из этого лагеря, они доставили килограммов двадцать взрывчатки, которая партизанам очень пригодилась.

Уже вечером мы приехали в городок Ларош, почти в центре Арденн. Наши новые знакомые предложили остановиться на ночевку в гостинице, примыкавшей к высокой, нависавшей над дорогой скале. Хозяин гостиницы, объяснили они, был связным между партизанами и командованием бельгийского Сопротивления, и партизаны нередко заглядывали сюда. Со стороны двора в скале была вырублена каменная лесенка, по которой, если возникала опасность, партизаны взбирались наверх и исчезали в лесу, подходившему к самой окраине городка.

Однажды в гостиницу, когда там были партизаны, нагрянули оккупанты. Кто-то из бельгийцев, увидев подъехавших немецких офицеров, ворвался в ресторан, где сидели партизаны, и крикнул: «Немцы!»

Партизаны выскочили из-за стола, бросились на кухню – в коридоре уже слышалась отрывистая немецкая речь, – поднялись по черной лестнице на второй этаж, затихли, ожидая, когда незваные и опасные «гости» уедут. Офицеры, закусив и выпив, решили заночевать здесь. Хозяйка, получив позволение приготовить им комнаты, поднялась наверх и провела партизан на чердак. Несколько часов просидели они во тьме, настороженно прислушиваясь к голосам и шумам, доносившимся из-под их ног. Они могли напасть на спящих офицеров и перебить их, но тогда гитлеровцы в отместку уничтожили бы гостиницу вместе с хозяином и его семьей. Поздно ночью они выбрались через слуховое окно и по приставленной хозяином лестнице спустились во двор, оттуда по вырубленным в скале ступенькам ушли в предрассветный лес.

Хозяин, широкоплечий толстяк с круглым, приятным лицом, и его жена, такая же добродушная толстушка, радушно приняли нас, советских офицеров, усадили за большой стол, сели рядом. Прислуживали нам две их хорошенькие дочки, старательно и весело. Мы поняли, что партизан приводила в эту придорожную гостиницу не только боевая необходимость.

Во время ужина и после него (хозяин не пожалел для советских гостей лучшего вина) шел разговор о гитлеровцах, которые до последнего времени вели себя сравнительно сдержанно, не зверствуя, как в других странах (они позволили королю Леопольду, сдавшемуся им в плен вместе со своей армией и жившему со своей любовницей в замке в Арденнах, свободно охотиться, принимать гостей и наносить визиты), об отношениях между советскими военнопленными и бельгийцами, о партизанах. То ли вино, то ли присутствие хорошеньких дочек хозяина вдохновило молодых людей на рассказы, в которых тяжелая быль перемешивалась с фантазией, трагедия – с бахвальством. Хозяин слушал, добродушно смеялся, а когда кто-нибудь начинал говорить о нем: как обводил он вокруг пальца фашистов, то спрятав у них под носом оружие, то переправив к партизанам бежавших из лагерей советских военнопленных, – мрачнел.

– Не надо бы говорить так много, – замечал он с укоризной – Фашисты ведь совсем рядом, в Эйпен и Мальмеди, они еще могут вернуться.

Молодые люди отвечали смехом. (Хозяин гостиницы оказался прав: спустя три месяца вермахт нанес новый удар через Арденны, заняв и Ларош, бывший базой партизан в горах. Отгоняя противника назад, бомбардировщики союзников превратили городок в руины. Придорожная гостиница была полуразрушена и сожжена, и, остановившись возле нее после сражения в Арденнах, мы никого там не обнаружили.)

Рано утром, спускаясь в машине к мосту, мы увидели группу вооруженных людей, которые, видимо, по привычке минуя мост, перебирались через реку по сваям запруды.

– Это свои, – пояснил наш спутник – Провели воскресенье в городе, а теперь возвращаются в лесные убежища.

По узкой, извилистой, с крутыми подъемами и спусками горной дороге, почти не затронутой войной, мы добрались до деревни, где находился партизанский отряд, и в огромном старом карьере увидели бараки и сараи давно заброшенного кирпичного завода. Склоны карьера, крыши бараков и сараев были покрыты густым бурьяном. Через бурьян на склонах карьера протоптаны тропки: одни вели в деревню, другие – в чащобу леса.

Нас провели в один из бараков, где собрались люди, возраст, положение и прежнее занятие которых установить было трудно. Хотя многие сохранили что-либо из военной формы – фуражку, гимнастерку, залатанные брюки, выцветший и помятый китель или только пояс, одежда их, в общем, была штатской, пестро-разной, бедной и большей частью старой и грязной. Лишь парни, ездившие за нами в Брюссель, щеголяли в выутюженных костюмах, белых рубашках и галстуках.

Наш спутник предложил дать сигнал тревоги, чтобы по случаю приезда представителей Красной Армии собрать весь отряд и устроить что-то вроде смотра. Мы отклонили его предложение: нам не поручали устраивать смотры или парады партизанских отрядов на чужой земле, даже если они состояли из бывших воинов Красной Армии. Мы хотели просто побеседовать с руководителями отряда, узнать, из кого он состоит, чем занимался, от кого получал приказы, оружие, боеприпасы. Бессменным начальником штаба был полковник, представившийся нам по всей форме. В Красной Армии он возглавлял штаб дивизии, был ранен в бою, захвачен гитлеровцами и брошен в лагерь военнопленных близ Ахена. Бежав, полковник подался на запад, в сторону Арденн, где и примкнул к этому отряду. Командира отряда выбирали обычно из молодых и энергичных офицеров, независимо от звания и на неопределенный срок: одни держались долго, других быстро смещали. В момент нашего приезда отрядом командовал лейтенант, и полковник беспрекословно выполнял его приказы: командир отряда был выразителем воли партизан.

Оружие отряду, помимо добытого у гитлеровцев в коротких схватках или налетах на их посты, доставляли бельгийцы: бельгийцам его сбрасывали английские самолеты. В основном оружие было американского производства. На ручках больших десятизарядных пистолетов, на магазинных коробках автоматов и карабинов были выдавлены в металле слова: «Собственность правительства США». Хитроумные взрывные устройства – «карандаши», способные разворотить железнодорожное полотно или вывести из строя паровоз, «будильники», взрывающие мосты, «блокноты», вызывающие пожары на складах, не имели клейма, но партизаны были убеждены в их английском происхождении.

По приказам командования бельгийского Сопротивления отряд совершал нападения на железнодорожные станции, через которые двигались германские военные эшелоны, взрывал мосты, дороги. Оторванные от Родины партизаны воспринимали эти приказы как волю союзников, действующих с ведома и согласия Верховного командования Красной Армии, в соответствии с общей стратегией антифашистской коалиции.

Мы провели в отряде почти весь день, встретились с жителями соседней бельгийской деревушки, которые снабжали партизан пищей, а иногда и одеждой. Те, в свою очередь, помогали им по хозяйству: все трудоспособные мужчины были призваны в армию, а поскольку армия находилась в плену, для мужских рук в деревне всегда хватало работы.

2

В штабе бельгийских сил Сопротивления, которое возглавляли коммунисты и социалисты, нам сообщили, что в восточной Бельгии действовал крупный партизанский отряд, состоявший в основном из бывших воинов Красной Армии, плененных гитлеровцами и бежавших из плена. Отрядом, именующим себя «бригадой», командовал в последнее время лейтенант Красной Армии, а штаб, как и в Арденнах, возглавлял полковник. Отряд выполнял приказы командования бельгийского Сопротивления, которое снабжало его оружием. После освобождения Бельгии «бригада» собралась в районе города Леопольдбурга, расположившись в казарме отсутствующей бельгийской армии.

Нам не удалось посетить «бригаду» до неудачного наступления 2-й британской армии в Голландии. Но, выбравшись в самом конце сентября из «окружения» у Неймегена и убедившись, что фронт стабилизировался – штаб 21-й армейской группы подтвердил это – на всем протяжении от Северного до Средиземного моря, мы решили снова заняться нашими людьми в Бельгии (пленных и угнанных оказалось неожиданно много): в первую очередь отправились в Леопольдбург, чтобы встретиться с «бригадой», посланцы которой терпеливо ждали нас.

В поездке в Леопольдбург нас вызвалась сопровождать русская по рождению, бельгийка по браку мадам Витук. Еще красивая, энергичная и смелая женщина лет тридцати восьми – сорока, мадам Витук прятала в своем большом брюссельском доме советских людей, бежавших из немецких лагерей, поддерживала связь с партизанскими группами, помогала снабжать их оружием и устройствами для диверсий. Вскоре мы узнали, что муж мадам Витук, урожденной княжны Щербатовой, бельгийский промышленник и коммерсант, имевший до войны широкие деловые связи с Англией, сочувствовал союзникам, хотя и не отвергал выгодных германских заказов. Его сочувствие союзникам возрастало по мере их военных успехов, и он великодушно разрешал жене и двум ее сестрам помогать советским людям, вырвавшимся из неволи и готовым продолжать борьбу с врагом.

В этом мосье Витук был не одинок. Нас предусмотрительно проинформировали, что барон Делакруа, руководитель второго по величине бельгийского финансово-промышленного концерна «Банк де Брюссель», лично распорядился оказывать советским партизанам помощь в такой же мере, как и бойцам бельгийского Сопротивления. Распоряжение было дано сразу же после поражения гитлеровских армий под Сталинградом и неукоснительно выполнялось особо уполномоченными людьми на предприятиях и в филиалах концерна, расположенных в районах действия партизан. Предприятия укрывали бежавших советских военнопленных и «не замечали» отсутствия бельгийских рабочих и служащих, которые переправляли беглецов к партизанам. Их пребывание у партизан оплачивалось как постоянная работа.

С такой же старательной предусмотрительностью нам сообщили, что в последние месяцы перед освобождением Бельгии заботу о советских партизанах, как и вообще о советских людях в стране, проявил и королевский двор, прежде всего королева Елизавета. Она дала свой патронат Комитету помощи советским пленным, образованному после освобождения страны, посетила большой лагерь советских граждан на окраине городка Аль, выложила из своего кармана двадцать пять тысяч франков на утепление их жилищ и подарила женщинам и девушкам (а почти все они были оборваны) кое-что из одежды и обуви.

В штабе «бригады» в Леопольдбурге мадам Витук оставила нас наедине с нашими людьми, однако комнату, где мы беседовали с командирами «бригады», ни на минуту не покидал священник отец Алексей, сын русского эмигранта, добровольно вступивший в «бригаду». Попытки выведать у него, кто он такой, не увенчались успехом. «Просто русский человек», – сказал он о себе. На вопрос, зачем пришел в «бригаду», ответил коротко: «Помочь своим землякам на чужбине».

В наш разговор с партизанами не встревал, следил за ним настороженно и внимательно. Партизаны отзывались о нем с одобрительной усмешкой: «Поп ничего, не вредный».

«Бригада» – в ней насчитывалось триста сорок человек – вела военные действия в провинции Лимбург, нападая на посты вермахта, взрывая железнодорожные мосты, пути и станционные сооружения. Ее боевые группы прятались в лесах и болотах, умело используя неведомые гитлеровским оккупантам тропы: проводниками партизан были местные жители – бельгийцы. Отряды «передавались» по цепочке от одного проводника другому, третьему, что позволяло наносить удары за несколько десятков километров от места их нахождения.

Большие трудности, как выяснилось в последующих разговорах с партизанами, создавали «бригаде» и сами бельгийцы. Наших партизан, действовавших плечом к плечу с бойцами бельгийского Сопротивления, иногда ставили в тупик приказы правительства Бельгии, находившегося тогда в Лондоне. Через своих агентов в стране, в частности через офицеров, оно давало указания, которые противоречили планам бельгийского Сопротивления. Непослушание же правительству вело к прекращению снабжения оружием.

Мы не могли уделить партизанам и другим очутившимся в Бельгии советским людям достаточно внимания – основное время отнимали корреспондентские обязанности, да к тому же без согласия нашего английского начальства мы не смели далеко отлучаться. Тем не менее до приезда советской военной миссии нам пришлось заниматься их делами. Собрав все доступные нам сведения о численности партизан, об их военных действиях, нынешнем положении, вообще о числе советских людей, оказавшихся на бельгийской земле, мы – тогда единственные официальные представители Советского Союза – решили доложить обо всем Москве. Это можно было сделать только через Лондон, и я воспользовался очередной поездкой в Париж, чтобы слетать на несколько дней в Англию, не спрашивая разрешения бригадного генерала Нэвиля: его власть не распространялась на Париж, где находился лагерь прессы всех экспедиционных сил.

Советский посол в Англии Ф.Т. Гусев, выслушав доклад, предложил изложить все собранные нами сведения на бумаге. Доклад был передан по соответствующим каналам в Москву и, как позже стало известно, представлен советскому руководству. Верховный Главнокомандующий Красной Армии проявил к докладу особый интерес.

Дело в том, что в то время английская и американская печать развернула пропагандистскую кампанию, направленную против Советских Вооруженных Сил. Начав с обвинений в том, что они якобы не оказали должной помощи варшавянам, поднявшим летом восстание под командованием Бура-Коморовского, газеты стали публиковать вымышленные сообщения о появлении на западноевропейском фронте частей, сформированных германским командованием из советских военнопленных. Писалось о «казачьем корпусе», «калмыцкой кавалерии», «азиатских батальонах», хотя мы, находившиеся все время на фронте и почти ежедневно присутствовавшие на пресс-конференциях, ни разу не слышали, чтобы среди обнаруженных разведкой частей, противостоящих союзным войскам, упоминались «соединения» и «части», вдруг объявившиеся на газетных полосах.

Основываясь на наших сообщениях, подтвержденных позднее присланными во Францию и Бельгию военными миссиями, Советское правительство обратило внимание англо-американских союзников на тот вклад, который внесли в общую борьбу с фашизмом партизанские отряды, сформированные советскими военнопленными в Западной Европе, и потребовало их возвращения на Родину с оружием в руках. Командование союзных войск подтвердило, что эти партизанские отряды действительно помогли им. Требование Советского правительства было удовлетворено, хотя отправка отрядов домой из-за нехватки транспорта задержалась вплоть до окончания войны.

Однажды ноябрьским днем нас предупредили, чтобы никто из военных корреспондентов не покидал в одиночку отель. Нам предписывалось отправляться на пресс-конференции не иначе, как в наших военных машинах и непременно в сопровождении вооруженных офицеров. Солдатам-шоферам, возившим и охранявшим нас, было приказано держать наготове и использовать в случае необходимости свои автоматы.

Глава четырнадцатая

1

Мы были удивлены: подобные меры предосторожности предпринимались недавно при посещении захваченного союзниками первого большого германского города Ахена. Но ведь теперь мы находились не во вражеском городе, где можно было опасаться выстрелов в спину, из-за угла, а в столице дружественной Бельгии! Еще не прошло и трех месяцев после ее освобождения союзниками, и у всех на памяти были дни, когда бельгийцы предавались бурному веселью, – на улицах не смолкала популярная английская песенка времен первой мировой войны «Путь далек до Типперэри». Бельгийцы, поднявшие восстание против захватчиков, с оружием в руках сражались за освобождение своей страны плечом к плечу с английскими, американскими и канадскими солдатами. Многие из нас завели среди бельгийцев друзей, частенько коротали с ними длинные, темные вечера холодной осени 1944 года, и нам трудно было поверить, что эти люди вдруг превратились во врагов, которых следовало опасаться почти так же, как нацистских «вервольфов» (оборотней), го товых фанатически следовать истерическим призывам Геббельса и встречать пулями, гранатами, минами всякого чуждого солдата, осмелившегося пересечь границу «третьего рейха». Военные корреспонденты потребовали объяснений, но их строго одернули:

– Никаких лишних вопросов! Это приказ всем находящимся в Брюсселе офицерам и солдатам войск 21-й армейской группы. Военные корреспонденты – тоже офицеры, и командование группы ожидает, что вы подчинитесь этому приказу.

На другой день, направляясь в машинах к зданию, где проводились пресс-конференции, а затем возвращаясь в отель, мы видели, что центральные кварталы Брюсселя отделяли от других районов колючей проволокой. Английские и бельгийские саперы расторопно выгружали из военных грузовиков со знаками 2-й британской армии мотки колючей проволоки и натягивали ее на вбитые в мостовую крепкие колья. За рядами колючей проволоки тут и там вырастали огневые точки: мешки с песком служили укрытием для пулеметов. В городе возникала знакомая нам по фронту оборонительная полоса, создаваемая обычно для отражения готовящейся атаки вражеской пехоты.

Вскоре нам стало известно, что брюссельский гарнизон приведен в боевую готовность, а одна английская танковая бригада снята с фронта, переброшена ночью к Брюсселю и скрытно размещена в окрестностях столицы. Части 2-й британской армии активно готовились к крупной военной операции, но отнюдь не на фронте, где после провала попытки захватить с воздуха мост через Нижний Рейн у Арнема царило затишье, нарушаемое лишь авиационными налетами и бомбежками.

На вечерней пресс-конференции представитель штаба 21-й армейской группы с монотонной скороговоркой пономаря принялся перечислять число самолето-вылетов и сброшенных бомб на объекты «внутри Германии». Вежливо выслушав эту малозначащую для нас информацию, корреспондент «Нью-Йорк таймс» Джеймс Макдональд, с которым мы имели в тот день долгий разговор, попросил разрешения задать вопрос. Офицер штаба с готовностью повернулся к нему.

– Пожалуйста, Джимми.

– Когда и какого масштаба нападение на Брюссель ожидает командование группы?

Офицер взглянул на Макдональда скорее укоризненно, нежели удивленно:

– Извините, не понял вопроса.

– Город и особенно его центр – мы видели это, когда ехали сюда, – приведены в состояние готовности к отражению большого нападения, – пояснил Макдональд – Да и нам дан приказ, будто мы находимся на передовой, где на каждом шагу подстерегает опасность. Я хотел бы знать: какое нападение ожидается на Брюссель? Чье? Откуда?

Штабист замялся.

– Думаю, что вы знаете сложившуюся в Бельгии обстановку, – прервал он наконец затянувшуюся паузу, – и мне не хотелось бы делать заявлений, которые могут быть расценены как вмешательство во внутренние дела дружественной союзной и независимой страны.

– Но нам показалось, что английская армия весьма энергично вмешивается во внутренние дела дружественной союзной и независимой страны, – продолжал Макдональд – Разве это не так?

– Я не знаю ни о каком вмешательстве, – сухо возразил штабист.

– По пути сюда вы, наверное, видели танки[2], – настаивал Макдональд, и обычно красное лицо его стало от раздражения еще краснее – Они сняты с фронта и переброшены в Брюссель вчерашней ночью. Зачем?

– Я не видел никаких танков по пути сюда, – уже не только сухо, но и резко ответил штабист и указал на свои погоны с авиационными знаками различия – Я приехал доложить вам о действиях союзной авиации против врага, и, если мое сообщение вас не интересует, это ваше дело. Насколько я понимаю, вас больше волнует внутреннее положение в Бельгии, но по этому вопросу вам следует обратиться к самим бельгийцам…

По правде сказать, мы делали это уже давно и в подобном совете не нуждались. Узнав, что находившееся все годы войны в Лондоне бельгийское правительство возвращается домой – это произошло через неделю после освобождения, – почти все мы явились на аэродром под Брюсселем. Бельгийцы (а на аэродроме их оказалось очень много) устроили теплую встречу министрам, и те выглядели не только обрадованно – смущенными, но и удивленными. Мы поняли: они не ожидали восторженных приветствий, объятий и аплодисментов от людей, с действиями которых в Бельгии решительно не соглашались.

Между лондонским правительством, не располагавшим никакой реальной силой, и движением Сопротивления, опиравшимся на вооруженные партизанские отряды, существовали долгие распри и трения. Бежав после того, как король Леопольд III в конце июня 1940 года капитулировал перед гитлеровской армией, правительство порвало связь с Бельгией. Оно, конечно, получало информацию о том, что происходит в стране, но ни во что не вмешивалось и не высказывало своего мнения, хотя «король-квислинг», как окрестила Леопольда союзная печать, активно сотрудничал с оккупантами, помогая Гитлеру в его внешнеполитических махинациях, а бельгийская промышленность была поставлена на службу нацистской военной машины. Лондонское правительство не только не помышляло об организации сопротивления оккупантам, но и полностью игнорировало возрастающее недовольство бельгийцев. Попытки руководителей зародившегося движения Сопротивления установить с ним контакт пренебрежительно отвергались: министры не желали «компрометировать» себя сомнительными связями с «авантюристами».

Лишь в самом конце 1942 года, когда на советско-германском фронте наметился перелом – окружение и неизбежный разгром 6-й гитлеровской армии у Сталинграда, – министры согласились встретиться с тайно прибывшим в Лондон Марселем Грегуаром, адвокатом, слывшим среди руководителей правящей католической партии «опасным леваком» и «раскольником»: вокруг него группировались молодые, лево настроенные католики. Премьер-министр Хубер Пьерло, как рассказал мне сам Грегуар в один из дождливых вечеров у себя дома на окраине Брюсселя, принял его и, узнав о возникновении в Бельгии движения Сопротивления, предложил Грегуару выступить по английскому радио, обещав договориться с руководителями Би-би-си.

Лондонское правительство поняло, что внутри Бельгии возникла сила, которая растет и действует вопреки его намерениям, и решило вырвать ее из рук патриотов – коммунистов, социалистов, левых католиков. По указанию из Лондона в разных районах страны стали создаваться отряды и группы Сопротивления. Денежная помощь и оружие, которые направлялись бельгийским отрядам диверсионной службой английской разведки, теперь были переадресованы отрядам и группам, находившимся под покровительством лондонского правительства. Используя эту помощь, оно попыталось поставить все действовавшие ранее в Бельгии силы Сопротивления в зависимость от Лондона. Поэтому отрядам и группам Сопротивления, созданным коммунистической и даже социалистической партиями – ее лидеры входили в состав правительства, – отныне приходилось добывать оружие в схватках с оккупантами. Правительственные же отряды Сопротивления не проявляли особой активности в борьбе с захватчиками не из-за отсутствия мужества и смелости, а потому, что лондонское правительство считало партизанскую войну в условиях Бельгии «безответственным авантюризмом», хотя эта война приносила ощутимые результаты.

Особенно страшилось лондонское правительство народного восстания, которое длительное время самоотверженно подготавливали коммунисты, левые социалисты и левые католики. В мае 1944 года, когда каждый, кто жил в Лондоне, понимал, что со дня на день можно ожидать высадки экспедиционных сил союзников на европейском континенте, лондонское правительство открыто осудило идею народного восстания – оно должно было начаться одновременно с высадкой союзников, выдав тем самым гитлеровской тайной полиции и контрразведке планы бельгийского Сопротивления. Оно вторично осудило народное восстание в первые дни высадки союзных войск в Нормандии, призвав бельгийцев сохранять спокойствие и ждать освобождения. В третий раз народное восстание было осуждено лондонским правительством за несколько дней до прихода американских и английских войск на бельгийскую землю. Когда подпольное руководство движения Сопротивления и командование его вооруженными силами призвали население страны подняться против оккупантов, чтобы помочь войскам союзников, уже подошедшим к границам Бельгии, лондонское правительство открыто отмежевалось от этого призыва. И лишь в день вступления американских войск в южную, а английских – в северную Бельгию правительство поспешило оповестить по радио бельгийцев, что поддерживает призыв руководителей движения Сопротивления к восстанию против оккупантов. Только тогда верные правительству отряды Сопротивления взялись за оружие.

Почти вся Бельгия была освобождена в течение одного дня – 3 сентября 1944 года. И хотя германские войска отступали, оказывая лишь спорадическое сопротивление, бельгийские партизаны внесли весомый вклад в освобождение своей родины: они захватили и удержали, не позволив взорвать, минированные и подготовленные к полному разрушению стратегически важные мосты через канал Альберта и реку Шельду, а также портовые сооружения Антверпена. Канал Альберта и многоводная Шельда были с ходу пересечены английскими танками в тот же вечер, а Антверпен занят на второй день. После того как острова в устье Шельды были очищены от германских войск, Антверпен стал главным портом снабжения союзных армий, вторгшихся на территорию гитлеровской Германии.

Сразу же после возвращения в Бельгию правительство занялось изучением обстановки, в особенности соотношения политических сил, которое сложилось в последние пять лет. Одновременно с правительством, но, разумеется, независимо от него, изучением внутрибельгийской обстановки занялись и военные корреспонденты. Помимо Ван Зееланда и министра иностранных дел Спаака, нам довелось встретиться и беседовать с премьер-министром Пьерло, руководителем социалистической партии Ван Акером, главой коммунистической партии Ляльманом, председателем Фронта независимости, объединившего силы Сопротивления, Демани, руководителем Демократического союза Грегуаром, редактором социалистической газеты «Ле пепль» Ляроком, королевой-матерыо Елизаветой и многими другими, включая доверенного представителя кардинала Ван Рея – католического каноника Кардэйня.

Нам многое открыли и прояснили эти встречи. Бельгия, лежащая на перекрестке путей из Центральной Европы в Западную и обратно – ее территория была дважды использована германскими войсками для вторжения во Францию, – раскололась сразу же после нападения нацистских вооруженных орд. Король Леопольд, главнокомандующий бельгийскими вооруженными силами, капитулировал перед германской армией без согласия и без ведома как своих французских и английских союзников, так и своего правительства, перебравшегося на территорию Франции. Капитуляция была объяснена тем, что маленькая бельгийская армия не могла противостоять колоссальной германской военной машине. На самом же деле король и не готовился к длительному сопротивлению: ссылаясь на свои немецкие связи, он еще задолго до войны предсказывал нападение Германии на Советский Союз в 1941 году в целях «спасения западной цивилизации» и неизбежность германской победы. Он открыто говорил, что только Гитлер способен помешать «большевизации Европы». Сделав ставку на победу нацистов, король отказался поддерживать связь с правительством, переехавшим после падения Франции в Лондон, и отверг предложение руководителей Сопротивления «спасти» его и переправить в Англию. Вместо Лондона он отправился на поклон к Гитлеру в Берхтесгаден поддерживал отношения с его вассалами – французским маршалом-изменником Петэном, итальянским королем и с диктатором Франко. Невзирая на оккупацию, король Леопольд справил пышную свадьбу: эта вторая по счету женитьба позволила ему установить теперь уже и родственные связи с высшими кругами Германии.

Однако его младший брат, принц Шарль, получивший военно-морское образование в Англии, бежал с правительством в Лондон и сражался вместе с англичанами в их военно-морских силах. Английское правительство – нам это было известно еще в Лондоне – берегло принца как зеницу ока и время от времени рекламировало его «воинские подвиги». Перед высадкой союзников в Нормандии Шарль был отозван в Лондон и прошел соответствующую подготовку, чтобы занять пост регента-правителя Бельгии вместо своего брата, «короля-квислинга».

2

Большинство высших офицеров бельгийской армии отказалось последовать призыву правительства бежать во Францию, а затем в Англию. И не потому, как уверял меня один из них, что они были настроены пронемецки, – мало кто пошел в «антибольшевистский легион», сколоченный фашистом Дегрелем для войны на германо-советском фронте: не хотели служить Лондону.

Переплетение интересов, сил и течений в кругах подлинных хозяев страны – промышленников и банкиров – было еще сложнее, запутаннее. Во время войны, как, впрочем, до нее и после нее, экономическую жизнь Бельгии контролировали два мощных концерна: «Сосьете женераль» и «Банк де Брюссель». Концерн «Сосьете женераль», основные интересы которого были связаны с заморской экспортно-импортной торговлей и африканскими колониями, контролировал три пятых всей бельгийской экономики. В его огромные и всеобъемлющие активы входила большая доля как английского, так и немецкого капитала. Война, отрезав Бельгию от ее африканских колоний, сделала английскую долю в «Сосьете женераль» господствующей, и к концу войны, как уверяли нас знающие люди, концерн настолько сросся с английскими монополиями, что фактически превратился в их бельгийский филиал. Концерн «Банк де Брюссель», контролировавший треть бельгийской экономики, заметно увеличил за годы войны свои активы, а выросшая в них – и без того солидная – - доля германского капитала практически вытеснила английскую долю.

Глава концерна барон Делакруа, по словам наших бельгийских знакомых, стал своего рода экономическим «наместником» германских компаний в Бельгии. Они охотно поощряли его инициативы во всех областях экономики, и «Банк де Брюссель» превратился в ширму, за которой активно действовал германский капитал.

Сложным оказалось и положение в правящих партиях. Руководство католической партии, тесно связанное с господствующими в бельгийской экономике концернами, раскололось в полном соответствии со своими «привязанностями»: одна часть, как и «Сосьете женераль», склонилась на сторону Англии, другая, притягиваемая «Банком де Брюссель», пошла на сотрудничество с оккупантами. Крестьяне и мелкобуржуазные городские слои населения, а также христианские профсоюзы, составлявшие массовую основу партии, не последовали за своими лидерами. Вдохновляемые католической церковью, занявшей отрицательную позицию в отношении оккупантов (нацисты преследовали католическую церковь как в Германии, так и в оккупированных странах), рядовые члены католической партии оказывали пассивное сопротивление нацистским захватчикам, а многие из них позднее примкнули к возглавленному коммунистами движению Сопротивления. Коммунисты, с которыми нам довелось встречаться, с подъемом говорили о самоотверженной борьбе части рядовых католиков с оккупантами, об их искреннем сотрудничестве с другими патриотами – коммунистами, социалистами. Некоторые католики, которых столпы католической церкви обвиняли в отступничестве от религии – церковь осудила их участие в партизанских отрядах вместе с коммунистами и партизанскую войну как таковую, – охотно брались за выполнение самых рискованных поручений, видя в жертвенности во имя свободы редины служение и народу и богу.

Группа «левых» руководителей партии, решив использовать тягу рядовых католиков к активной деятельности, создала в 1942 году своего рода объединение, или блок, католиков демократического направления. Они вознамерились собрать под свое руководство всех патриотически настроенных людей, исключая правых католиков, поддерживавших Пьерло, и коммунистов. Это рыхлое и почти никак не оформленное объединение несколько позже было названо Демократическим союзом Бельгии, а его лидерами объявлены Марсель Грегуар, бывший министр Дельфос и некто Базен.

.Социалистическая партия Бельгии официально «умерла» почти сразу после оккупации Бельгии германскими войсками, а некоторое время спустя родилась вновь под другим именем – Бельгийской рабочей партии. Опиравшаяся на профсоюзы с их шестьюстами тысячами членов, социалистическая партия играла до войны немаловажную роль как внутри страны, так и на международной арене, оказывая решающее влияние на II Интернационал, где ее представители занимали руководящие посты. Предвоенный лидер партии Де Маи, до 1935 года – профессор Мюнхенского университета, «вывезший» из Германии теорию «национального социализма», противопоставлял ее «ошибочному классовому социализму».

Рядовые члены партии, однако, не поддержали «национальный социализм» Де Мана. Видный профсоюзный деятель, председатель организации рабочей партии в Брюгге и депутат парламента от этого города Ван Акер собрал оставшихся в Бельгии членов бюро распущенной партии и предложил им развернуть деятельность в условиях подполья. Партия – Ван Акер назвал ее социалистической партией Бельгии – стала издавать нелегальные газеты, листовки, проводить тайные собрания. Ван Акер открыл доступ в партию отдельным лицам – до войны в нее принимали только тех, кто входил в профсоюзные организации или кооперативы. Хотя в отдельных районах социалисты активно участвовали в партизанской войне, руководство партии возражало против широкой вооруженной борьбы с нацистскими оккупантами и, подобно лондонскому правительству, поддержало призыв Фронта независимости к восстанию лишь в тот момент, когда войска союзников уже вступили на бельгийскую землю. Благодаря такой «осторожности», которую рядовые социалисты называли иногда трусостью и бездеятельностью, социалистическая партия сохранила свои руководящие кадры, и они появились на политической арене немедленно после освобождения Бельгии.

Коммунистическая партия, организовавшая и возглавившая активную национально-освободительную борьбу против нацистских захватчиков, превратилась в серьезную политическую силу, с которой не могли не считаться ни вернувшееся из Лондона правительство, ни подлинные хозяева страны – промышленные и финансовые круги, ни королевский двор. Коммунисты играли главенствующую роль во Фронте независимости, объединившем все бельгийские силы Сопротивления. Многие партизанские отряды, руководимые коммунистами, вели длительную, непримиримую вооруженную борьбу и после освобождения страны располагали реальной силой.

Всем было ясно, что правительство, доставленное из Лондона в Брюссель английскими военно-транспортными самолетами, не имело в Бельгии никакой опоры – ни политической, ни экономической, ни военной. И оно поступило разумно, в первые же недели проведя перестановки среди министров и включив в свой состав ряд видных представителей движения Сопротивления: в правительство вошли два руководящих деятеля коммунистической партии, руководитель Фронта независимости, а также глава социалистической партии Ван Акер и другие ее руководящие деятели. Пьерло и Спаак сохранили свои посты, но им пришлось пожертвовать некоторыми своими друзьями и коллегами по лондонскому правительству.

Первые меры нового правительства – наложение ареста на банковские счета компаний, получивших огромные прибыли от военных поставок оккупантам, и обмен обесцененной оккупационной валюты – были единодушно одобрены большинством населения. Однако намерение новых министров обложить налогом, доходящим до ста процентов, все нажитые в годы войны капиталы, встретило сопротивление правого крыла католиков и либералов. Это затрагивало коренные интересы пронемецкого «Банка де Брюссель» и проанглийского «Сосьете женераль», то есть крупных британских монополий, и в правых кругах заговорили об «опасном коммунистическом засилье» в правительстве и стране.

Разговоры, слухи, инсинуации нарастали, подобно снежному кому, катившемуся с горы. Буржуазные газеты, издаваемые всемогущими промышленно-банковскими концернами, но редактируемые людьми, тоже доставленными из Лондона на военно-транспортных самолетах, подняли истошный крик о «серьезной опасности для бельгийской независимости» со стороны не подчиненной правительству «вооруженной силы», которая-де находилась «в руках коммунистов», получающих «директивы из-за рубежа». Партизанские отряды, вписавшие столько славных страниц в историю борьбы против нацистских оккупантов, преподносились обывателю как чужеземные шайки, угрожающие нынешнему строю в Бельгии, благополучию каждой семьи, жизни каждого бельгийца. А случаи ошибочных действий партизан, выявлявших коллаборационистов – пособников оккупантов, расписывались самыми черными красками как «произвол», «беззаконие» и даже «террор».

Мы догадывались, откуда дует ветер, но подтверждение нашей догадки получили совершенно неожиданно на одной частной вечеринке, где встретились с крупным промышленником и богачом Журдэном. Принадлежавшая ему бельгийская газета «Либр Бельжик» опубликовала в тот день гнусную статью, обвиняя партизанские отряды и их руководителей-коммунистов не только во вмешательстве в политику страны, но и в уголовщине. Так же резко газета нападала на движение Сопротивления вообще, называя его «коммунистическим орудием». На наш упрек, что его газета чернит вкупе с бельгийскими всех других коммунистов, в том числе и нас, подвыпивший промышленник, приложив обе руки к груди, поклялся, что ни в чем не повинен и что сам прочитал напечатанное газетой, как и все, только утром во время завтрака.

– Газета, конечно, моя, – ответил он на наш вопрос, кому же принадлежит «Либр Бельжик», – но как и до войны, так и теперь находится под контролем католической партии.

Он помолчал немного и добавил с усмешкой:

– Впрочем, ныне и католическая партия ничего и никого не контролирует. Мою газету, как и другие, контролирует мистер Созмарез, вы, наверное, знаете его. Что он скажет, то наши газеты и пишут.

Все военные корреспонденты знали Созмареза. Мягкоголосый, вежливый, с заученной улыбкой, он появился в темно-сером штатском костюме на первой пресс-конференции, которую устроил только что назначенный «гражданским губернатором», или «правителем», Бельгии генерал Эрскин, и, обмениваясь направо и налево дружеским рукопожатием, сел за стол рядом с генералом, точно был ровней ему. Генерал пользовался репутацией смелого и отважного человека: 7-я танковая дивизия, или, как ее называли, «крысы пустыни», которой он командовал, завоевала славу еще в боях в Северной Африке и упрочила ее в Нормандии. Эрскин не интересовался политикой, и его выдвижение в «политические генералы» озадачило многих из нас. Оказавшись перед корреспондентами в новой роли, генерал чувствовал себя неуверенно, терялся и часто поглядывал на Созмареза, который тут же приходил ему на помощь. Под конец пресс-конференции Созмарез поднялся и объявил, что по всем невоенным вопросам, касающимся района действия 21-й армейской группы, военным корреспондентам следует обращаться к нему в британское посольство. И повернулся к нам, советским корреспондентам:

– Какая бы помощь вам ни потребовалась, я окажу ее с удовольствием…

Мы поблагодарили, но за помощью к Созмарезу не обращались: не было необходимости. Лишь однажды, встретившись с ним на ужине, который военные корреспонденты устроили для командования 21-й армейской группы, я попросил его повлиять на правые бельгийские газеты, которые в то время бесцеремонно поносили Советский Союз. Созмарез с улыбкой пожал плечами:

– Очень сожалею, тут я бессилен. Понимаете? Свобода печати, невмешательство во внутренние дела…

Узнав, что мы передаем в Москву выдержки из антисоветских статей, он забеспокоился и сказал с укоризной:

– Не надо бы этого делать… Это же создаст в Москве неправильное впечатление.

Мы сослались на то, что считаем своим долгом информировать Москву обо всем предельно полно и правдиво. Созмарез обещал подумать над нашей просьбой. Резкие антисоветские выпады на какое-то время исчезли со страниц бельгийских газет, но тихое нагнетание неприязни к Советскому Союзу продолжалось путем расписывания «трагедии варшавского восстания», начатого якобы по подстрекательству Москвы и оставленного без поддержки и помощи.

3

Военные корреспонденты знали, что действительным «гражданским правителем» Бельгии был не генерал Эрскин, а британский посол Нэтчбалл-Хьюджессен. Он не только подсказывал бельгийскому правительству, что делать, но и приказывал ему. Появление Нэтчбалл-Хыоджессена в Брюсселе поразило журналистов, работавших до высадки союзников на европейском континенте в Лондоне. Пожилой дипломат, незадолго до того получивший звание «рыцаря», Нэтчбалл-Хьюджессен пользовался в политических кругах английской столицы весьма сомнительной репутацией. Будучи перед второй мировой войной английским посланником в одной из прибалтийских стран, он держал в качестве слуги молодого человека смазливой наружности, гомосексуалиста, который был пойман и завербован германской разведкой. В течение пяти лет шпион-гомосексуалист поставлял абверу секретные английские документы, оставляемые рассеянным послом в своем открытом или плохо закрытом столе. Во время войны Нэтчбалл-Хыоджессен был назначен послом в Турцию, «колебавшуюся» между державами «оси» и союзниками. В Анкаре он приблизил к себе другого слугу – ловкого, пронырливого албанца по имени Елиса Базна. Хотя прошлое Базны было таким же темным, как и его происхождение, посол настолько доверился ему, что оставлял на долгие вечера в своих личных апартаментах, где находился секретный сейф с важнейшими документами. Сделав слепок с ключей от сейфа, стола и даже личного гардероба посла, Базна обзавелся своей связкой ключей, в отсутствие хозяина открывал сейф и стол, фотографировал документы и доставлял пленки работнику германского посольства в Анкаре Мойзишу – резиденту нацистской разведки в Турции.

Базна – как выяснилось сразу же после войны, резидент Мойзиш дал ему кличку «Цицерон», столь красноречивы были доставленные им документы, – сфотографировал и передал нацистской разведке копии протоколов конференций руководителей государств антигитлеровской коалиции в Москве, Тегеране и Касабланке, что позволило главарям «третьего рейха» заглянуть в карты своих военных противников, внимательно изучить их очередные намерения и долговременные планы. Точно зная стратегические замыслы государственных и военных руководителей союзных держав, германское командование сосредоточивало свои усилия на том направлении, откуда грозила ближайшая опасность.

Наверное, Базна продолжал бы и дальше снабжать Берлин копиями протоколов встреч и конференций, где обсуждались планы союзных держав, если бы сами нацисты не совершили двух ошибок. По жадности или злой иронии Мойзиш расплачивался с усердным албанцем… фальшивыми английскими фунтами стерлингов. Эти фунты печатались в Берлине в большом количестве с диверсионной целью: выбрасывая их на рынок в нейтральных странах, нацисты рассчитывали подорвать английскую валюту. Мойзиш платил Базне за каждую пленку документов по десять тысяч фунтов, и албанец использовал часть «денег». Как только фальшивки попали в банк, они были обнаружены, и след привел к слуге английского посла. Почти в то же самое время германский посол в Анкаре Папен использовал сфотографированные Базной документы, чтобы обвинить Турцию в двурушничестве, и турки сообщили об этом в Лондон. Лондон немедленно послал в Анкару специалистов-контрразведчиков: «утечку» документов приостановили, Базна, почувствовав опасность, исчез. Нэтчбалл-Хыоджессен был отозван из Анкары и, как говорили наши знакомые из форин-офиса – министерства иностранных дел Англии, – «положен на лед», то есть отправлен в резерв до перевода на пенсию.

На наши недоуменные вопросы, почему копии протоколов конференций союзников в Москве, Тегеране и Касабланке, как и других трех или двусторонних встреч, посылались в Анкару, обычно следовал невразумительнейший ответ:

– Сэр Хью (Нэтчбалл-Хьюджессен)заслуженный и опытный дипломат, и он мог дать полезный совет или высказать важное соображение…

– Он часто давал советы и высказывал соображения?

– Это нам неизвестно…

Скандальный провал английского посла в Турции весной 1944 года был главной темой застольных разговоров, шуток и анекдотов в политических и журналистских кругах Лондона. Одни поражались странной доверчивости опытного и уже далеко не молодого дипломата, другие полагали, что посол служил ширмой для более ловких людей – разведчиков. Поговаривали, что по каким-то, только ей ведомым мотивам английская Интеллидженс сервис решила через агента-двойника – а в том, что Цицерон был двойником, мало кто сомневался, – передать Берлину важные документы, излагающие стратегические планы союзников. Эти предположения не были тогда поддержаны, но и не были опровергнуты.

Нэтчбалл-Хьюджессен, с которым мы многократно встречались в Брюсселе на различных церемониях, приемах, вечеринках и несколько раз обедали и ужинали в узком кругу, не производил впечатления хитрого или вероломного человека. Неизменно вежливый, обходительный, осторожный в словах и жестах, он казался усердным и исполнительным чиновником, неустанным трудом проложившим себе «путь наверх». Его апостолами были Дизраэли и Пальмерстон, хотя он и считал, что их вражда к России не вызывалась серьезными причинами и скорее отражала жгучую неприязнь, которую испытывала к царскому двору королева Виктория, заразившаяся русофобством от своего мужа-немца.

Буквально на второй день после приезда в Брюссель Нэтчбалл-Хьюджессен отправился к премьер-министру Пьерло и, как рассказал нам Демани, руководитель Фронта независимости, объявил, что английское правительство требует разоружения партизанских отрядов.

– Союзное командование не намерено терпеть на своих коммуникациях чужие вооруженные силы, – сказал он премьер-министру, а тот слово в слово передал командованию сил Сопротивления.

Правительство, ссылаясь на это требование, решило против воли министров-коммунистов и представителей Фронта независимости распустить все вооруженные отряды, действовавшие на территории Бельгии до прихода войск союзников. Отряды, возникшие с благословения или по воле правительства, когда оно еще было в Лондоне, немедленно самораспустились. Отряды, созданные патриотическими силами в самой Бельгии и составлявшие вооруженную силу Фронта независимости, отказались выполнить решение правительства и поставили свое условие – включить их боевые соединения во вновь создаваемую бельгийскую армию: война продолжалась, враг еще занимал некоторые районы Бельгии, и полное разоружение единственно пригодной к военным действиям силы было преступлением против народа. Правительство отказалось включить партизанские отряды в армию, хотя Франция сделала это. Партизанам было приказано сдать оружие в обмен на «сертификат», который давал его обладателю право быть принятым впоследствии в армию или полицию. Обмен добытых в боях винтовок и автоматов на кусок бумаги был явно неравноценным, и партизаны снова отказались сдать оружие. Тогда правительство приказало полиции найти и отнять оружие. И в течение нескольких недель полицейские отряды обыскивали дом за домом, отбирая у патриотов оружие и арестовывая тех, кто не хотел с ним расставаться.

Эта мера породила серьезные трения: правые партии – католическая и либеральная – взяли курс на то, чтобы отнять реальную власть у Фронта независимости, который уже был ослаблен созданием широкого и аморфного Национального комитета организации Сопротивления. Фронт независимости, опиравшийся на широкую поддержку рабочего класса, особенно профсоюзов, готов был дать отпор, несмотря на угрозы правительства обратиться за помощью к Нэтчбалл-Хьюджессену и генералу Эрскину. Недовольство правительством быстро росло: «налог» мало потревожил нажившихся на военных поставках дельцов, но трудовые слои населения с каждой неделей жили все хуже и хуже. Огромное несоответствие между заработками и ценами привело рабочих и мелких служащих на грань голода, чего не было даже в период оккупации. Начались забастовки, проводились собрания протеста и даже отдельные демонстрации.

В сложной и трудной обстановке, возникшей в Бельгии в первые месяцы освобождения, решающее слово принадлежало социалистам, занимавшим прочные позиции. Один из их лидеров, Спаак, был ведущим министром в правительстве. Премьер-министр Пьерло, как мы знали еще по лондонским дням, без ведома и согласия Спаака не смел не то что сделать какой-либо самостоятельный шаг – даже поднять руку при голосовании в совете министров: сперва смотрел на своего министра иностранных дел и, если тот в знак согласия наклонял голову, взбрасывал пятерню вверх, а если кивал отрицательно – прятал руку под стол, Другой лидер Ван Акер, влиятельный руководитель движения Сопротивления и Фронта независимости, занял в реорганизованном правительстве важный пост социального министра. Поддержав Фронт независимости, социалисты могли бы заставить правительство отступить и тем самым предупредили бы дальнейшее обострение внутренней борьбы в стране. Встав на сторону правительства, они заставили бы значительную часть профсоюзов, находившуюся под социалистическим влиянием, смириться с уготованной им участью.

Но руководители социалистической партии предпочли отойти в сторонку, а втайне одобрили намерение правых партий разгромить прогрессивные силы Бельгии, выросшие в боях с гитлеровскими оккупантами. Правда, редактор социалистической газеты «Ле пепль» Л ярок уверял нас, что все разговоры о сотрудничестве и сплочении социалистов с католиками и либералами против коммунистов и движения Сопротивления – выдумки, сплетни, намеренно распускаемые правыми газетами. В доказательство он ссылался на то, что руководители социалистов хотели бы сблизиться с коммунистами и договориться о сотрудничестве и во внутренней политике.

– Почему «и во внутренней политике?»

– Потому что во внешней политике между коммунистами и нами расхождений нет, – ответил Лярок – Мы, как и они, за тесное сотрудничество с Советским Союзом в войне и в мирном послевоенном устройстве.

Почти то же самое слышали и от министра иностранных дел Спаака при встречах либо на церемониях, приемах, либо в его кабинете. Нас объединяла связь с молодежным движением: автор этих записок в тридцатые годы работал в Коммунистическом интернационале молодежи, а Спаак возглавлял молодых социалистов Бельгии, которые, подобно социалистической партии, играли видную роль в международном движении молодых социалистов. Тогда он слыл «левым», притом настолько «левым», что едва не оказался среди троцкистов. Он так часто использовал «левую» фразеологию, что социалисты стали бояться его.

Один из наших разговоров Спаак начал с уверения, что хотел бы тесного сотрудничества социалистов и коммунистов во имя интересов бельгийских трудящихся, хотя, естественно, мы не представляли коммунистов Бельгии и не могли говорить от их имени.

– Наш союз с католиками и либералами – временная мера, продиктованная войной, – говорил он. – Как только война окончится – а она окончится, видимо, очень скоро, – мы разорвем этот союз и возьмем власть в стране в свои руки. И тогда нам потребуется помощь коммунистов.

– Вы намереваетесь создать правительство демократического объединения?

Спаак замялся. Патриотические демократические силы, собравшиеся вокруг Фронта независимости, с самого начала предлагали создать правительство демократического объединения, в которое вошли бы социалисты, коммунисты, представители Фронта независимости и профсоюзов.

– Нынешний состав парламента не позволяет сделать это, – ответил он после некоторого раздумья – У такого правительства нет большинства, и оно будет свергнуто при первом же голосовании. Да и генерал Эрскин не согласится иметь дело с «левым» правительством.

Среди этих трений, интриг, мелких заговоров и контрзаговоров все более обострялся главный конфликт послевоенной Бельгии. Постепенно нарастало, приближалось неизбежное столкновение между большинством бельгийцев, которые вынесли на своих плечах тяжесть нацистской оккупации и борьбы с ней, и правящей бельгийской верхушкой, временно разделившейся на проанглийскую и пронемецкую группировки, но объединившейся теперь в стремлении вернуть утерянные или по крайней мере сильно ослабленные политические позиции. Добившись лишения Фронта независимости его вооруженной опоры в лице партизанских отрядов, верхушка взяла курс на устранение «вмешательства» трудовой части страны в политическую судьбу Бельгии: была приостановлена чистка государственного аппарата, полиции от пособников нацистов, проводившаяся под давлением сил Сопротивления и профсоюзов, превращалось в фарс преследование коллаборационистов – промышленников и коммерсантов: располагая деньгами, почти каждый из них мог откупиться и откупался от наказания. Участники патриотической борьбы, оказавшись без средств к существованию, были брошены на произвол судьбы. Требования профсоюзов о повышении зарплаты грубо отвергались: нажившиеся на войне капиталисты решительно заявляли, что требовать повышения зарплаты, пока война еще не кончилась, непатриотично, более того – преступно.

Коммунисты и представители Фронта независимости, не сумев заставить правительство считаться с требованиями трудящихся, покинули его. Коммунистическая партия и Фронт независимости решили вместе с трудящимися бороться за их права и, помимо забастовок и собраний, провести в столице большую демонстрацию, чтобы показать: трудовой народ Бельгии един в своем стремлении защитить патриотические, демократические силы и поддержать требования профсоюзов о повышении зарплаты и снижении цен.

В ответ на это решение правительство, с согласия генерала Эрскина и посла Нэтчбалл-Хьюджессена, распорядилось опоясать центр Брюсселя, где размещались министерства, банки, ратуша, биржа и т. п., колючей проволокой, а за ней соорудить пулеметные гнезда. Накануне демонстрации внутри огороженного проволокой района расположились воинские части возрожденной бельгийской армии, готовой принять свое боевое крещение не на фронте – часть Бельгии еще была оккупирована нацистами, – а в самом центре столицы. Солдатам было сказано, что коммунисты готовят захват власти и войскам надлежит отразить эту попытку силою оружия.

Военным корреспондентам было «рекомендовано» не покидать в тот день – 26 ноября 1944 года – отель «Кэнтерберри», куда их переселили из «Метрополя». Но все же на рассвете – утро было мокрым, ветреным, пасмурным, и рассвет наступил поздно – мы отважились выбраться за колючую проволоку и обойти центр с внешней стороны ограждения. Город был удивительно тих, как бывают тихи западные города в воскресное утро, улицы пустынны, и ничто не говорило о возможности скорых бурных столкновений. Не обнаружив ничего тревожного, мы уже собрались вернуться в отель, как вдруг в дальнем конце длинной и прямой улицы, ведущей к плас де Брукер, увидели первые шеренги демонстрантов. Они медленно приближались, подняв над головами белые, натянутые на древках полотнища. Когда они подошли почти вплотную, мы смогли прочитать лозунги, написанные на французском, фламандском и английском языках: «Мы не против союзников!», «Мы – за активную помощь союзникам!», «Мы – против немецких агентов и их покровителей!»

Вместе с толпой, которая сопровождала демонстрантов, мы пошли в сторону огороженного колючей проволокой центра города. Обменявшись репликами и руганью с солдатами, закрывшими улицу, демонстранты разделились на несколько больших групп. Одни продолжали переругиваться с солдатами, другие двинулись вправо, надеясь пробраться в центр по узким и кривым улочкам, третьи – налево, где улочки были столь же извилисты и узки.

Между тем центральная улица наполнялась людьми, как наполняется водой река, встретившая запруду. И, подобно реке, шумливая и беспокойная толпа стала просачиваться сквозь заграждение: кто-то ухитрился пролезть под проволоку, кто-то пробрался через двор, кто-то нашел неведомую солдатам щель. И вот уже внутри ограды выстроились небольшие колонны демонстрантов. Солдаты бросились к ним, чтобы рассеять их, вернуть за проволоку. Те, кто собрался у прохода, воспользовались этим, опрокинули загородку и рванулись в сторону плас де Брукер. Солдаты помчались им наперерез. Началась свалка, переросшая вскоре в драку. Раздались выстрелы. Вслед за ними – автоматные очереди. Затарахтели пулеметы.

На площади и на соседних улицах появились солдаты 2-й британской армии. Взяв автоматы наизготовку, они шли цепями, тесня разбушевавшихся бельгийцев. Демонстранты, ругавшиеся и даже дравшиеся с бельгийскими солдатами, не посмели поднять руку на солдат, одетых в форму армии союзников. Тем более что позади солдат медленно ползли тяжелые английские танки.

Вечером, когда Брюссель наконец утих, нам сообщили, что коммунисты якобы пришли на демонстрацию с оружием и открыли стрельбу, на которую вынуждены были ответить бельгийские и английские солдаты, в результате чего на площадях и улицах подобраны убитые и раненые. Почти все военные корреспонденты, презрев «рекомендацию» не выходить из отеля, провели этот день на улицах бельгийской столицы, видели, что произошло, и были крайне раздражены. Едва представитель штаба закончил свое сообщение, посыпались вопросы.

– Сколько убито английских солдат и офицеров? – спросил Джеймс Макдональд.

– Ни одного, – ответил штабист.

– Сколько ранено?

– Ни одного.

– Может быть, вам известно, каковы потери бравой бельгийской армии?

– Насколько мне известно, бельгийская армия также не имела потерь.

К представителю штаба обратился молодой корреспондент Нэд Рассел из «Нью-Йорк геральд трибюн»:

– Можем ли мы сделать вывод, что все потери убитыми и ранеными были на той, другой стороне?

– Да, вы можете сделать такой вывод, – согласился штабист.

– Какие потери понесла другая сторона? – продолжал допытываться Рассел.

– Пока подобрано четверо убитых. Около сорока раненых доставлены в госпитали, и мы подозреваем, что были раненые, которые ушли сами или унесены и прячутся в домах.

– Но это… это же… настоящее побоище! – воскликнул Рассел, не сразу подобрав нужные слова.

Представитель штаба пожал плечами, не осмеливаясь согласиться с ним, но и не решаясь возразить.

В тот вечер ни мы, ни пришедшие к нам в гости офицеры не могли прийти в себя от возмущения, и за жаркими разговорами мы засиделись до полуночи. Расстрел мирной демонстрации, вышедшей на улицы Брюсселя под лозунгами поддержки союзников, вызвал искреннее негодование почти у всех, кроме злобных антикоммунистов. Намеренное превращение товарищей по оружию во врагов было столь же возмутительным, сколь непостижимым. Недовольство этой провокацией охватило как солдат, так и значительную часть английских офицеров. Армии, гордившейся тем, что она освободила Бельгию от гитлеровского порабощения, не нравилась навязываемая ей роль «полицейской дубины» бездарного и глупого премьер-министра Пьерло, даже если за его спиной стояли – это тоже было известно – боевой генерал, но невежественный политик Эрскин и вольный или невольный пособник Гитлера Нэтчибалл-Хыоджессен.

Социалисты, не причастные ни к демонстрации, ни к расправе с демонстрантами, поняли, что настал час, которого они так страстно ждали. Отмежевавшись от Пьерло, которому пришлось самому расхлебывать заваренную кашу, они некоторое время спустя приняли решение уйти из правительства. Пьерло, оплеванный и ненавидимый, подал в отставку. Лидер социалистов Ван Акер получил от принца-регента поручение сформировать и возглавить правительство. Он стал премьер-министром, хотя главным лицом в правительстве по-прежнему остался министр иностранных дел Спаак. Бельгия вступила в период «перехода к миру».

Метельным и холодным утром в самом конце января 1945 года мы выехали из Брюсселя в Париж, намереваясь добраться оттуда на правый фланг фронта союзников, который упирался тогда в угол, где сходились границы трех стран – Франции, Швейцарии и Германии. Нас, Пилюгина, корреспондента английской «Дэйли геральд» Мэтьюза и меня, влекло туда желание видеть бои, вспыхнувшие там как раз в то время, когда на всем остальном фронте наступило затишье. Последняя попытка Гитлера нанести удар по союзным войскам на западе, бросив две танковые армии СС и одну обычную армию в наступление через Арденны с конечной целью разрезать американо-английский фронт и выйти к Северному морю, провалилась: германские войска нигде не пересекли излучину реки Масс, огибающую Арденнские горы, а мощное советское наступление в Польше заставило германское командование поспешно перебросить на восток обе танковые армии СС. Принявшие на себя удар армии союзников – 1-я, 3-я и 9-я американские и 2-я британская, выйдя на свои прежние рубежи, пополнялись и переформировывались, не планируя, как нам было известно, больших операций. Стремясь не дать противнику отдыха, союзное командование двинуло вперед расположенные на правом фланге войска 6-й армейской группы, которую составляли 7-я американская и 1-я французская армии.

Глава пятнадцатая

1

Поездка в Париж оказалась долгой – мы провели в пути 20 часов – и очень трудной. Дождь, встретивший нас между Ватерлоо и Шарлеруа, превратил дорогу в каток, цепи для колес, доставленные по совету наших военных всем союзным армиям самолетами из США, оказались велики для нашего джипа, и он то буксовал, заставляя нас подталкивать его сзади, как упрямого осла, то рыскал от кювета к кювету, норовя попасть под тяжелые «студебеккеры», катившиеся на надежных цепях к фронту со снарядами, патронами, снаряжением и… танками на специальных платформах. Горючее в нашем джипе убывало быстро, а доставать его было сложно: прежняя всеобщая расхлябанность на тыловых складах, когда любая военная машина могла не только заправиться, но и забрать с собой любое количество канистр с бензином, сменилась всеобщей подозрительностью. Американские интенданты придирчиво изучали наши документы, чтобы убедиться, что перед ними свои, а не переодетые немецкие диверсанты, которые во время недавнего арденского наступления сеяли смерть и ужас в тылах союзников.

В Реймсе дружинники французских внутренних сил (ФФИ), обнаружив, что мы приехали со стороны Арденн, и приняв за немцев, подкараулили у выхода из кафе, где мы обогревались, и, направив на нас автоматы, скомандовали:

– Хэнде хох! (Руки вверх!)

Мы подняли руки. Дружинники отняли у нас пистолеты, у шофера автомат, отобрали документы и доставили в американскую комендатуру. Американцы отнеслись к нам также сурово, но, проверив документы, великодушно отпустили:

– Поезжайте в Париж, но будьте осторожны и не вздумайте хвататься за свое оружие: патрулям на дорогах приказано стрелять при малейшей попытке к сопротивлению…

Хотя в Париже мы намеревались только получить в ШЭЙФе – верховном штабе союзных экспедиционных сил – «предписание», открывающее доступ в 6-ю армейскую группу и к ее довольствию, мы задержались во французской столице на несколько дней. Узнав в отеле «Скриб», где размещались военные корреспонденты, что вечером перед ними с анализом обстановки на Западном фронте выступит заместитель начальника разведки ШЭЙФа бригадный генерал Фурд – начальником разведки был английский генерал-майор Стронг, – мы пожелали непременно услышать его и одними из первых пришли в конференц-зал на нижнем этаже отеля. Помимо военных корреспондентов, число которых выросло до 800 человек, на доклад прибыли офицеры штаба, генералы: Фурд слыл знатоком своего дела, и многим хотелось знать, как оценивает он положение на Западном фронте и военную обстановку вообще.

В ту ночь в моем дневнике, который я вел, если позволяла обстановка – на машинке, а если не позволяла – от руки, появились две нижеследующие машинописные страницы:

«Париж, 31 января 45 г. Краткая запись доклада бриг, генерала Фурда на пресс-конференции в ШЭЙФе.

По мнению Фурда, русское наступление сказалось на положении на Западном фронте самым существенным образом. Начав наступление в Арденнах, немцы захватили инициативу. Но арденнское наступление провалилось. Три причины провала: 1) хорошие боевые качества наших (то есть американо-английских – Д.К.) войск, которые проявили эти качества блестяще; 2) большие немецкие потери; 3) плохое снабжение наступающих немецких войск, что было вызвано, главным образом, действиями союзной авиации.

Однако немцы продолжают держать кольмарский «мешок», видимо, по политическим соображениям – хотят показать, что все еще владеют частью французской территории. Этот «мешок» – заноза в нашем теле, и мы намерены ликвидировать его в ближайшее время. Французы начали наступление на позиции врага, они уже взяли 1200 пленных. Ликвидация «мешка», возможно, потребует до двух недель, если немцы не решат сдаться.

Германское командование отводит свои войска с Западного фронта, чтобы заткнуть опасные дыры на востоке. Рундштедт (командующий германскими войсками на западе. – Д.К.) перешел к обороне, потому что ему ничего другого не остается. Между Хогенау и Страсбургом он оттягивает войска к Рейну, чтобы выпрямить свои линии.

Касаясь далее обстановки в Арденнах, Фурд указал, что германскому командованию удалось оттянуть свои танковые силы, выведя их из-под удара союзников. 6-я танковая армия СС исчезла с горизонта более десяти дней назад. Она направилась на Восточный фронт. 5-я танковая армия СС также оторвалась от наших авангардов, и уже несколько дней мы не имеем контакта с ней. Возможно, что Рундштедт переформирует ее, как он переформирует другие соединения и части, а возможно, она, как и 6-я танковая армия СС, перебрасывается на восток. Весь Западный фронт немцев находится в состоянии переформирования, поэтому он, естественно, занимает оборонительные позиции.

По словам генерала, нет никаких признаков того, что германское командование пересмотрело свои стратегические намерения в Италии. Доказательство этого он видит в том, что немцы не тронули свои дивизии в Италии, чтобы усилить Восточный фронт. Может быть, это объясняется невозможностью перебросить войска из Италии на Восточный фронт в тот короткий срок, которого требовала военная обстановка на востоке, и германское командование решило перебросить их с Западного фронта, а затем усилить его за счет Итальянского фронта. Поэтому мы должны следить за Итальянским фронтом с особым вниманием. Отступив к Альпам, германское командование легко может сэкономить 10-12 дивизий.

Относительно морального состояния немцев, о котором так много пишут в газетах, то оно, по мнению Фурда, все еще высоко. Нет никаких признаков того, что моральное состояние СС и парашютистов ухудшилось. Понижается моральное состояние у фольксгренадеров (ополчения) и у рядового населения. Однако сообщения о восстаниях, разумеется, сильно преувеличены. Пока нет ничего подобного, и при нынешней системе в Германии трудно что-либо ожидать. Они все еще стоят за Гитлера, а с приходом русских на их землю никакая пропаганда не опровергнет того факта, что им придется расплачиваться за все содеянное в последние пять лет.

Один из корреспондентов спросил, не думает ли генерал, что безусловная капитуляция затягивает войну, по крайней мере, на 6 месяцев? Генерал ответил отрицательно. Другой корреспондент сказал, что, по слухам, Айк (генерал Эйзенхауэр) и Александер (командующий союзными войсками в Италии) против безусловной капитуляции. Генерал промолчал. Третий корреспондент сообщил, что в Париже ходят слухи, будто Рундштедт установил контакт с ШЭЙФом. Фурд ответил, что ничего подобного не слышал и не считает это вероятным.

Скорее вопросы и замечания корреспондентов, чем доклад Фурда, заставили нас отложить на день, а потом еще на три дня поездку в 1-ю французскую армию, занятую ликвидацией кольмарского «мешка». Хотя верховный штаб союзников находился в Версале, его офицеры проводили свободное время в Париже, и просторные тротуары Больших бульваров с их черными мокрыми деревьями и лужами были забиты людьми в военной форме. По вечерам они устремлялись в офицерский клуб, разместившийся в большом казино рядом с Вандомской площадью, где было больше выпивки, чем еды, и все много пили и разговаривали, обсуждая ход войны, делясь слухами, а иногда и крупицами новостей и фактов.

Наши коллеги – военные корреспонденты в отеле «Скриб» – поделились с нами слухами о том, что сын Рундштедта якобы побывал в Версале и встретился с главнокомандующим союзников. По поручению отца он будто бы предложил Эйзенхауэру открыть союзникам фронт на западе при условии, что американо-английские войска остановятся на определенной линии, а германским войскам будет позволено беспрепятственно уйти с Западного фронта на Восточный, чтобы отразить советское наступление, угрожающее Берлину. Наши коллеги уверяли, что Эйзенхауэр будто бы отверг предложение, заявив посланцу, что Рундштедт может поступать как считает нужным и правильным, но союзные войска будут двигаться на восток, не признавая никаких «линий».

В офицерском клубе мы услышали, что генерал Эйзенхауэр, начавший ходить после повреждения колена, но все еще опиравшийся на палку, улетел куда-то с аэродрома Бурже в сопровождении маршала авиации Теддера (своего заместителя) и генералов – Смита (начальника штаба), Моргана (начальника оперативного отдела) и Стронга (начальника разведки). Париж был полон слухов о предстоящей новой встрече руководителей союзных держав где-то в районе Средиземного моря, и наши собеседники – знакомые офицеры, с которыми мы уже не раз встречались за последние несколько месяцев, – связывали отлет главнокомандующего с этой встречей. Все считали разумным, что вместе с руководителями союзников встретятся и главнокомандующие их вооруженными силами, чтобы договориться о последнем и решающем наступлении или штурме «неприступной крепости», как именовал тогда Геббельс в своих речах осажденную со всех сторон гитлеровскую Германию.

Слух об отлете главнокомандующего на встречу руководителей союзных держав распространился и по отелю «Скриб». Уже на другой день на очередной утренней пресс-конференции военные корреспонденты настойчиво добивались либо подтверждения, либо опровержения этого слуха, что представитель ШЭЙФа также упрямо не желал делать, отвечая на вопросы корреспондентов короткой фразой:

– Местопребывание главнокомандующего – секрет.

Один из журналистов слышал передачу берлинского радио, в которой утверждалось, что встреча руководителей союзников проходит на Мальте: германская воздушная разведка якобы обнаружила вокруг острова необычное скопление военных кораблей, а на его аэродромах много самолетов с большим числом истребителей прикрытия. Корреспондент хотел знать, соответствовало ли это сообщение действительности или нет? Представитель штаба сказал, что не может ни подтвердить, ни опровергнуть сообщение, потому что не располагает никакими сведениями. (Как теперь известно, на Мальте состоялась встреча государственных и военных руководителей Англии и США. Они выработали единую программу завершения войны в Европе, которую предложили вскоре на рассмотрение состоявшейся 4-11 февраля конференции руководителей держав антигитлеровской коалиции в Ялте.)

2

В Париже мы узнали, что французы почти выпотрошили кольмарский «мешок», захватив много пленных. Войска 1-й французской и 7-й американской армий поспешно двинулись на восток, к Рейну, намереваясь в ближайшие дни выйти на его западный берег на всем протяжении от швейцарской границы до Страсбурга. Это заставило нас ускорить отъезд в б-ю армейскую группу. Рано утром на другой день мы покинули гостеприимный «Скриб», выбрались из залитого дождем Парижа и устремились на юго-восток Франции. Дорога и здесь оказалась трудной – короткие снегопады сменялись дождями, а дожди густыми туманами, но все же к вечеру мы добрались до городка Виттель, где находился штаб 6-й американской группы, которой командовал генерал-лейтенант Джейкоб Девере. Затерянный в холмах, покрытых могучим хвойным лесом, красивый курортный городок был тих. Только у огромного отеля в центре городка замечалось маскируемое, но все же ощутимое оживление: в отеле разместился штаб группы.

Начальник отдела общественных связей штаба, молодой, маленький, красивый и обаятельный, как девушка, полковник Лэйвен сердечно принял нас, сразу же извинившись за то, что корреспондентов ждет разочарование: сражение за кольмарский «мешок» заканчивается, «мешок» разрезан на несколько частей, и американцы уже заняли сам Кольмар. Окажись мы здесь на два дня раньше, мы могли бы быть свидетелями поистине необыкновенной в наше время картины: американские пехотинцы штурмовали старые крепостные стены древнего городка Нёф-Бризак, где укрылись эсэсовцы, используя плоты для пересечения реки у крепости и штурмовые лестницы для преодоления стен.

– Не было только кипящей смолы, которую осажденные выливали бы на головы атакующих, да катапульт, запускающих каменные бомбы, – со смехом сказал полковник, – во всем остальном это было настоящее средневековое сражение.

Накануне стало известно, что руководители СССР, США и Великобритании встретились в Крыму, и появление советских военных корреспондентов в штабе 6-й армейской группы оказалось событием, достойным того, чтобы устроить дружный и шумный ужин, в котором приняли участие не только корреспонденты и работники отдела общественных связей, но и офицеры штаба. За ужином один из офицеров спросил нас, будет ли Советский Союз помогать американцам в войне против Японии.

Это зависит от того, будут ли американцы серьезно помогать нам в войне против Германии, – ответил один из нас.

Мы ожидали, что хозяева немедленно обрушатся на нас с упреками, что мы преуменьшаем их военные усилия на западе, и нам придется либо смягчить сказанное, либо обосновывать более вескими доводами. Но американцы начали спорить между собой: одни доказывали, что их помощь советскому союзнику мала, другие, признавая это, пытались ссылаться на дальность расстояния, трудности снабжения и т, п. Пока они спорили, полковник Лэйвен наклонился ко мне и тихо, но серьезно повторил вопрос офицера: будем мы помогать американцам в войне против Японии? Я так же тихо и серьезно ответил:

– Наверно, именно об этом спрашивает сейчас президент Рузвельт маршала Сталина, и Сталин даст ему более точный ответ.

– Вы думаете, ответ будет положительным? – настаивал полковник с прежней тихой серьезностью.

– Думаю, да, – ответил я. И полковник тут же поднялся, чтобы предложить тост за военное содружество и сотрудничество Америки и Советского Союза до полной победы. Тост был с энтузиазмом подхвачен.

В те дни вопрос о нашем возможном участии в войне на Дальнем Востоке задавали нам не только наши коллеги – корреспонденты, но и офицеры штабов и частей, солдаты, врачи и даже капелланы, ранее опасливо знакомившиеся с нами. Весть о том, что руководители держав антигитлеровской коалиции встретились в Крыму, облетела все союзные армии, и солдаты, как и офицеры, видели в приезде к ним советских военных корреспондентов – одного в ранге подполковника – живое доказательство реальности боевого сотрудничества между союзниками.

С ведома и разрешения штаба группы мы отправились на другой день в район Кольмара, пересекли зимние Вогезы – на верхушках гор лежал снег, на склонах висел туман, а в ущельях шумели мутные потоки. На горных дорогах с подготовленными противотанковыми завалами и артиллерийскими гнездами, которые так и не были использованы, мы изредка останавливались, чтобы посмотреть на возникавшие то справа, то слева глубокие и узкие долины: маленькие деревни на дне их с неизменными церквушками и кладбищами с белыми плитами надгробных камней казались сверху совсем игрушечными. Война миновала деревни, и обитатели старательно готовились встретить весну: вывозили на тачках или телегах навоз на тщательно ухоженные лоскутки земли, отвоеванной многими поколениями трудолюбивых крестьян у красивых, но жестоких гор.

Вопреки насмешливому замечанию полковника Лэйвена, что в кольмарском «мешке» окружены «не то три дивизии, не то три повара», в 1-й французской армии, которой командовал генерал Жан де Латтр-де-Тассиньи, нам сказали, что окружены были части нескольких германских дивизий: одних пленных оказалось более 25 тысяч человек. Правда, в штабе 21-го американского корпуса, входившего в состав 7-й американской армии, где мы оказались вечером, утверждения французов поставили под сомнение, но других цифр не назвали, хотя и признали, что две дивизии этого корпуса принимали участие в ликвидации «мешка».

Это был первый американский штаб, разместившийся на земле, объявленной нацистами германской, в городке, который по-французски назывался Саверн, а по-немецки – Цабери. При въезде в него на перекрестках дорог и улиц бросались в глаза огромные щиты со строгими предупреждениями офицерам и солдатам союзных армий: на улицу без оружия не выходить, по одному в немецких семьях не селиться, ночами передвигаться лишь группами с оружием наготове, а в машинах только в составе конвоев-автоколонн.

Правда, население вело себя, как рассказали нам в штабе корпуса, очень дружественно: эльзасские немцы объявили себя верными сынами Франции и готовы были оказывать союзникам всяческую помощь. Немцы, а особенно немки с живым и благожелательным любопытством разглядывали американских солдат и офицеров, готовые улыбнуться или услужить. Американцы встречали мрачными взглядами даже улыбки девушек и молодых женщин: обжегшись молоком, дули на воду.

Нас разместили рядом со штабом корпуса на территории какой-то бывшей военной школы, обнесенной стеной с высокими чугунными воротами: позаботились о том. чтобы с офицерами союзной Красной Армии ничего не случилось. В оперативном отделе штаба оставленный на ночное дежурство молодой, толковый и знающий лейтенант откровенно и доверительно рассказал нам об обстановке, какая сложилась к вечеру того пасмурного февральского дня на фронте 21-го корпуса. Противостоявшие ему германские войска отступали к Рейну, чтобы укрыться за этой большой водной преградой: мосты через реку заминированы и взлетят на воздух, когда этого захотят немцы. Танковые и эсэсовские части ушли еще раньше – отправлены, по мнению лейтенанта, на Восточный фронт. Перед корпусом, участок которого приближался к 30 километрам, насчитывалось примерно 9 тысяч второсортных войск. В одних местах они уже перебрались через Рейн, в других – готовятся к этому и ведут «задерживающие бои», чтобы дать возможность своим обозам увезти имущество, снаряжение, раненых.

Утром нам разрешили в составе конвоя отправиться в Страсбург, занятый днем раньше американскими войсками. Встречного движения практически не было, и уже через несколько часов мы въезжали в этот красивый город, бывший долгое время не только яблоком раздора между Францией и ее восточным соседом, но и местом, где состязались две культуры, что так ярко и благотворно отразилось в его архитектуре. Двуязыкий город еще выглядел онемеченным: вывески, указатели, объявления были на немецком языке, а бомбоубежища обозначались знакомыми нам по Ахену тремя крупными желтыми латинскими буквами LSR (Люфтшуцраум).

Война прошла мимо Страсбурга, почти не затронув его. Лишь в районах заводов и мостов через Рейн виднелись руины домов, разрушенных бомбежкой с воздуха. После голодной, замерзающей и плохо одетой Франции мы с удивлением обнаружили, что жители Страсбурга хорошо кормились, согревались и одевались. В витринах магазинов висели за чисто вымытым, прозрачным стеклом свиные и бараньи туши, окорока, связки колбас, в лавчонках было полно другого продовольствия. С удивлением смотрели мы и на ноги страсбуржцев. Их добротная кожаная обувь не производила того звонкого клаканья или резкого стука дерева по камню, который так раздражающе бил в уши в Париже, в других французских городах, обитатели которых ходили в обуви не на кожаной или резиновой подошве, а на дощечках.

Вместе с танкистами мы попытались пересечь одну из проток Рейна и перебраться на другую сторону. Однако патруль на мосту легко выловил из колонны танков нашу машину и, поставив к барьеру, категорически запретил двигаться дальше, Сержант, ссылаясь на приказ, пригрозил применить оружие, если мы осмелимся двинуться вперед. Мы вернулись. Подросток-немец, видевший с берега нашу неудачу, предложил проводить нас на другой мост. Но и на том мосту патруль отогнал нас в сторону: за рекой слышалась пулеметная стрельба и раскатистые взрывы мин, раздавались звонкие выстрелы танковых пушек.

Наше намерение пересечь Рейн, хотя бы на короткое время, не удалось, и мы, поглядев в его бурлящие и мутные зимние воды с каменного парапета, двинулись в центр города, где встретились с его комендантом – американским майором, принявшим нас накоротке, но сердечно.

Перед вечером, едва вернувшись в Савери, мы попали на пресс-конференцию, которую проводил майор штаба корпуса для оказавшихся в районе его действия военных корреспондентов. Их было немного: три корреспондента американских телеграфных агентств, кинорепортер компании «Парамоунт ньюз» Доред, у которого мы провели накануне вечер, корреспондент военной газеты «Старз энд страйпс», корреспондент фронтовой газеты «Уоруик» – оба называли себя «полевыми корреспондентами». Мы – англичанин и два советских корреспондента – примкнули к ним, увеличив их число в полтора раза.

Майор начал с заявления, что для печати у него только одно сообщение: очищение кольмарского «мешка» – он, как и везде в англо-американской терминологии, употреблял слово «покет» – карман, – практически закончилось, и союзные американо-французские войска вышли на западный берег Рейна на всем его протяжении от швейцарской границы до Страсбурга. Возможно, что в лесах, которыми покрыты отроги Вогезских гор, остались отдельные группы германских солдат, но все их усилия направлены к тому, чтобы добраться до Рейна и переправиться на его восточный берег. Некоторые переоделись в крестьянскую одежду и остались на западной стороне Рейна, спрятавшись среди немецкого населения, – иначе говоря, дезертировали.

«Не для печати» и с предупреждением держать секрет при себе майор сообщил, что дивизии корпуса, принимавшие участие в разгроме кольмарского «мешка», получили приказ командующего 6-й армейской группы генерала Деверса переместиться на север, чтобы вместе с 15-м корпусом двинуться на восток с намерением захватить Саар и выйти к Рейну на широком фронте от Карлсруе до Майнца. Секрет, сообщенный нам, не был особенно большим: простой взгляд, брошенный на карту, висевшую за спиной майора, открывал, что у 7-й американской армии не могло быть иных целей, кроме захвата Саара с последующим выходом к Рейну, текущему за ним. Секретом было начало действий, а этого майор не сказал. Однако то, что мы видели в тот день на дорогах, ведущих к фронту и вдоль него, подтверждало наше подозрение, что наступление может начаться в любой день или ночь. Из своих наблюдений и разговоров с офицерами 21-го корпуса мы сделали вывод, что главный или первый удар нанесет 15-й корпус, стоявший напротив Саарбрюкена. Однако наше намерение отправиться туда было отвергнуто: наступала ночь, а ночью наши хозяева не могли взять на себя ответственность за безопасность гостей.

Утром выяснилось, что в корпус прибывает командующий 7-й американской армией генерал Александр Пэтч, который, как полагал пресс-офицер, мог пожелать встретиться с советскими военными корреспондентами, оказавшимися в расположении его армии. Мы остались. И когда нас известили, что генерал прибыл, отправились к штабу корпуса, разместившемуся в школе, стены которой, как мы видели вчера, все еще были увешаны портретами Гитлера. Командующий совещался с командиром корпуса и его офицерами около часа, видимо, обсуждая планы известной нам операции, вышел из штаба озабоченный и уже усталый, несмотря на полдень. Вероятно, ему сказали, что советские военные корреспонденты ждут его у входа в школу, и он быстро оглядел собравшихся перед школой офицеров, явно выискивая кого-то. Отличить нас было нелегко: во время пребывания в американских войсках мы носили американскую военную форму – патрули не могли знать форму всех союзных армий и порою, заметив подозрительных людей, сначала стреляли, а затем выясняли, в кого стреляли. Пресс-офицер корпуса сказал генералу что-то на ухо, и тот круто повернул в нашу сторону, заставив нас вытянуться.

– Очень рад встретить у себя в армии представителей бравого советского союзника, – сказал генерал Пэтч, протягивая руку сначала подполковнику Пилюгину, потом остальным. Осведомившись, достаточно ли заботливо приняли нас офицеры отдела общественных связей и не нужно ли чем-нибудь помочь, генерал заговорил о том, что лишь недавно солдаты его армии почувствовали благодатную силу военной солидарности союзников: удар немцев в Вогезах, где они развернули наступление одновременно с прорывом в Арденнах, был ослаблен наступлением советских армий в Польше. Германское командование начало выводить из сражения боеспособные танковые войска и перебрасывать их на восток, чем сильно облегчило положение союзников в Вогезах. Весть о выходе Красной Армии на Одер потрясла, как показал допрос германских военнопленных, солдат и офицеров вермахта: ведь от Одера до Берлина для танков один день хода. Офицеры из Пруссии и Померании считали не только глупостью, но и преступлением бросать германскую армию в наступление в далеких французских горах в то время, когда советские войска занимали прусскую и померанскую землю.

Мы не упустили случая спросить командующего, когда он рассчитывает вывести все дивизии 7-й армии – их было тогда двенадцать – на Рейн? Вместо ответа генерал повернулся к адъютанту, коротко приказал: «Карту!» – и, развернув ее на наших вытянутых руках, показал на дугообразный выступ, который врезывался между 7-й и 3-й армиями, нависая над Саверном.

– Видите? – спросил генерал, упираясь пальцем в выступ – Это – Саар. Угольный бассейн и промышленный район «третьего рейха». Не такой большой и важный, как Рур, но ныне очень нужный немцам, особенно после вторжения ваших армий в Силезский промышленный район на востоке. Германское командование, как мы полагаем, не отдаст Саар без боя. Вдоль границы построены укрепления. Их строили еще пять-шесть лет назад, но все же они очень сильны.

Две американские армии охватывали саарский выступ с юга и севера, и один из нас предположил, что было бы хорошо, если бы армии двинулись одна на северо-восток, а другая на юго-восток, встретившись где-нибудь в районе Майнца, на Рейне: весь Саар оказался бы в американских руках.

– Идея заключается именно в этом! – воскликнул генерал, засмеявшись – Именно в этом!

– И когда же вы надеетесь осуществить ее?

– Я надеюсь, что скоро, – сказал генерал, перестав смеяться – Хотелось бы очень скоро, чтобы оказать поддержку нашим бравым русским союзникам.

Генерал пожелал нам счастливого пути, сел в джип и, сопровождаемый штабными офицерами и мотоциклистами-автоматчиками, помчался через Саверн в сторону фронта. Мы, погрузив свои машинки, спальные и умывально-бритвенные принадлежности в машину, двинулись на север, по суровой военной дороге, усеянной сожженными и искалеченными грузовиками, убитыми лошадьми, брошенными повозками.

Счастливая случайность отводила от одних деревушек разрушительный смерч войны, оставляя их целехонькими, а неудачливая случайность обрушивала его на другие деревни, превращая в руины, в кладбища. И живописные окрестности, лежавшие вокруг, только подчеркивали уродливую чудовищность разрушений.

Штаб 15-го корпуса расположился в онемеченном и сохраненном войной городке в огромной «школе Адольфа Гитлера». Любезный и обходительный полковник, принявший нас, мрачно замкнулся, едва мы начали расспрашивать об обстановке на фронте. Не помогла и ссылка на то, что несколько часов назад мы встретились с командующим 7-й армии, который сообщил нам о замысле окружить Саар. Полковник категорически отказался рассказать нам что-либо о 15-м корпусе. Хотя пресс-офицер корпуса проверил наши документы, перед тем как вести в штаб, полковник снова потребовал их, внимательно изучил и, изучив, остался недоволен.

– .Немцы теперь так искусно подделывают подписи верховного главнокомандующего, что не отличишь от настоящих, – заметил он бесстрастно, но твердо, когда мы обратили его внимание, что наши удостоверения подписаны самим Эйзенхауэром. Полковник вызвал офицера Си-ай-си (контрразведывательного корпуса) и распорядился найти для нас в школе свободную комнату и поставить охрану у двери и под окном, приказав стрелять без предупреждений при попытке убежать. Вмешательство пресс-офицера, вступившегося за нас, не помогло. Полковник сделал только одну уступку: согласился с просьбой прислать нам из офицерской столовой обед.

Пока мы ждали обед и потом обедали, полковник или его подчиненные связались с верховным штабом союзных экспедиционных сил в Версале, откуда пришло подтверждение, что два советских военных корреспондента, один английский и сопровождающий их офицер отдела общественных связей штаба 21-й армейской группы действительно получили разрешение посетить 6-ю армейскую группу, включая, разумеется, и 7-ю американскую армию. Один из советских корреспондентов подполковник Красной Армии, в связи с чем выражалось пожелание, чтобы командование соединений и частей оказывало им соответствующее американскому гостеприимству внимание. Любезный полковник не знал, как искупить свою вину, но гости великодушно простили его: бдительность есть бдительность! Полковник готов был ответить на все наши вопросы, но мы хотели знать только одно: стоит ли задерживаться в 15-м корпусе на ближайшие дни? Мы старались быть поближе к тем войскам, которые начнут осуществление известного как полковнику, так и нам плана. Поколебавшись немного – он все-таки выдавал важную военную тайну, – полковник сказал, что больших событий на фронте 15-го корпуса в ближайшие несколько дней не ожидается: ему поручены «сдерживающие действия», а затем «действия поддержки».

– Кого вы будете поддерживать?

Полковник, опять поколебавшись, выдал вторую важную тайну:

– Третью армию. Она наносит первый удар.

Он пригласил нас непременно вернуться в 7-ю армию через неделю, самое большее, через 10 дней: нас могло ожидать тогда исключительно большое, может быть, одно из самых больших событий этой войны.

– Окружение или захват всего Саара?

Полковник виновато развел руками: хотел бы подтвердить радующее предположение, но не мог.

3

Мы простились с полковником, пообещав вернуться в 7-го армию и 15-й корпус через неделю, а может быть, если события хорошо развернутся, и раньше. Но мы не вернулись туда ни через неделю, ни через две: после неудачных попыток преодолеть германские укрепления армия прекратила атаки. Обещанное нам в середине февраля наступление развернулось лишь месяц спустя и привело во второй половине марта к окружению Саара в результате, как мы и предполагали, охватывающего движения двух армий в направлении Майнца на Рейне.

Дни в феврале коротки, и, когда мы вышли из штаба корпуса, на улице было почти темно. К тому же густой туман, пришедший на смену мелкому дождю, сделал дорогу не только опасной, но и практически непроезжей: видимость сократилась до 5 – -10 метров. Мы охотно приняли приглашение пресс-офицера корпуса переночевать у них, чтобы утром поспешить в 3-ю американскую армию, которая готовилась нанести удар по саарскому выступу с севера.

Военные дороги извилисты и полны неожиданностей. Покинув рано утром 15-й корпус, мы надеялись быть к обеду в городе Люксембурге, где размещался лагерь прессы 3-й американской армии, а попали туда лишь на другой день. Дорога прямо на север была блокирована: она простреливалась германской артиллерией. На дороге, ведущей из Саарбрюккена в Мец, были взорваны отступающими немцами мосты, и саперы 7-й армии поспешно восстанавливали их. Открытой оставалась дорога на юго-запад – в Нанси, а оттуда в Мец. Однако перед Мецем, где мы оказались после полудня, нас остановили: форты его крепости все еще находились в руках гитлеровцев, и те открывали губительный огонь не только по автоколоннам, но и по отдельным машинам. Транспорт двигался через Мец и вокруг него только ночью, под покровом темноты. Мы повернули назад, затем проехали километров тридцать, свернули на запад, потом снова на север.

Мелкий дождь, моросивший весь день, уступил, как и вчера, место густому туману. Около пяти часов стало так темно, что ехать без света было опасно, а со светом еще опаснее: по фарам стреляли не только немцы, засевшие во французских крепостях, но и американские патрули. Оказавшись на окраине какого-то поселка, мы решили разведать, чей он – французский, немецкий или люксембургский? и, оставив машину на дороге, пошли по улице, выискивая признаки жизни. Но не прошли и двадцати шагов, как яркий свет карманных фонарей, направленных в наши лица, ослепил нас и грубый голос с явно американской гортанностыо приказал:

– Бросайте ваши штучки! (В руках у нас были пистолеты, и мы тут же выронили их на грязную мостовую.) Руки вверх!

На секунду замешкавшись, я не поднял обеих рук сразу и тут же почувствовал щелчок в правое плечо и услышал короткую автоматную очередь. То ли солдат был хорошим стрелком, решившим только попугать неслуха, то ли плохим, не сумевшим попасть в человека на расстоянии 7-8 метров, но я отделался испугом да дыркой в новенькой шинели и такой же новенькой куртке, приобретенными в обмен на старые несколько дней назад на интендантском складе ШЭЙФа в Париже.

Солдаты окружили нас, подобрали, посветив под ноги, наши пистолеты и повели по поселку. Перед домом, таким же темным, как другие, но более крупным, остановились. Сержант, командовавший патрулем, отправился в дом и, распахнув дверь в ярко освещенную комнату, доложил с порога:

– Задержали четыре персоны с оружием в руках. Вероятно джерри (немцы)-шпионы, но говорят, что военные корреспонденты. Прикажете посадить в подвал к тем задержанным джерри, а завтра утром проверить?

В комнате совещались, решая нашу судьбу. Перспектива провести ночь в каком-то подвале в компании задержанных немцев нам не нравилась, и мы, не ожидая исхода совещания, двинулись к дому. В просторной, хорошо, хотя и по провинциальному обставленной гостиной богатого дома сидели на диванах и креслах с маленькими столиками перед ними девять офицеров – от майора до лейтенанта. Пилюгин шагнул вперед и, вскинув ладонь к головному убору, отчеканил, представляясь:

– Подполковник Красной Армии Пилюгин!

Офицеры вскочили со своих мест и вытянулись, как полагается перед старшим, и, когда Пилюгин пошел к ним, протягивая руку, они почтительно пожимали ее, наклоняя головы. Мы также представились и в подтверждение своих слов показали майору наши удостоверения, выданные ШЭЙФом и подписанные Эйзенхауэром. Майор, как и его офицеры, были новички, не прошли «школу бдительности», которую преподали союзным солдатам и офицерам немцы в Арденнах и Вогезах, и наши документы повергли их в смятение. Они не знали, куда усадить нас, чем угостить и как загладить опрометчивость солдата, попортившего новую шинель советского корреспондента. Они тут же распорядились вернуть нам пистолеты, послали за нашей машиной, и некоторое время спустя устроили великолепный по фронтовым условиям «американо-советско-английский ужин».

В длительном, дружеском разговоре с нашими хозяевами мы выяснили, что они, действительно, прибыли во Францию совсем недавно, чтобы приготовить – и тут мы узнали новую и большую военную тайну – помещения для штаба и его служб новой 15-й американской армии под командованием генерала Леонарда Джирроу, которая уже перебрасывалась из Америки в Европу по дивизии каждые десять дней – всего пять дивизий. 15-я армия становилась за спиной 7-й и 3-й армий с целью занять фронт между ними, когда подвижные силы фланговых армий двинутся вперед, окружая Саар и отрезая его от Рейна, от всей Германии.

Мы также узнали, что 3-я армия начала в тот день наступление, атаковав германский город Прюм и перебравшись через речку того же названия. Эта новость взволновала нас даже больше, чем переброска новой американской армии в Европу: корреспондентов влекли не будущие, а нынешние события.

Поздним вечером, поблагодарив за гостеприимство квартирмейстеров и связистов 15-й армии – она начала действовать пять недель спустя, – мы двинулись дальше, намереваясь добраться до города Люксембурга. Ночь была кромешно темной и дождливой, американские патрули, которые так часто останавливали нас днем, куда-то исчезли, и лишь около полу» ночи, когда мы должны были быть, по нашим ожиданиям, у Люксембурга, трое солдат с автоматами наготове преградили нам дорогу. Оказалось, что мы подъехали снова к Меду, но с востока и буквально прошмыгнули под носом у немцев. Проблуждав в кромешной тьме еще несколько часов, мы добрались наконец до маленького городка Эш – первого люксембургского поселения на французско-люксембургской границе. В отеле, занятом американскими офицерами, получили по чашке кофе и постели.

За завтраком к нам подошел американский майор – комендант городка и, представившись, сказал, что ему, живущему в том же отеле, только утром доложили о прибытии двух советских военных корреспондентов вместе с англичанами и он хотел бы знать, не надо ли нам помочь чем-нибудь. Еще не завтракавший майор присел к нашему столику. Спрошенный об отношении местного населения к союзникам, комендант рассказал, что люксембуржцы расположены к американцам очень дружественно. Люксембург, как известно, был включен в состав Германии на правах гау – области, и германские власти, объявив люксембуржцев «соарийиами», относились к ним как к немцам, ничего не отнимали и даже снабжали тем, чего не хватало. Только в самый последний момент, отступая перед союзниками, угнали весь скот. Люксембург старательно онемечивали, как все «арийские» или будто бы «арийские» районы, захваченные германскими войсками: хотя страна всегда была двуязыкой, французским пользоваться в официальной и общественной жизни было запрещено, вывески на магазинах, отелях, заведениях дозволялись только на немецком языке.

Сразу же после завтрака, несмотря на сильный дождь с ветром, мы помчались в Люксембург. В лагере прессы 3-й армии, захватившем большой, хотя и холодный отель в самом центре города рядом с гигантской пропастью, разрезающей столицу на две части, нас приветливо встретил начальник лагеря полковник Ирвин, распорядившийся немедленно предоставить нам комнаты – тесные, но уютные, взять на довольствие и обеспечить всем необходимым. Попросив обращаться к нему, если нам что-нибудь потребуется, полковник обещал доложить о нашем приезде командующему армии генералу Паттону, с которым мы уже встречались в Нормандии.

Генерал появился в лагере прессы вскоре после этого, и нас потребовали к нему. Высокий, крупный, с широкими плечами и мощной грудью Джордж Паттон выглядел безукоризненным генералом-служакой, который не позволял себе никаких вольностей ни в одежде, ни в поведении, отвергая все, что выходило за пределы воинского устава. Он был в армейских бутсах, в полевых суконных брюках и куртке, перетянутой поясом с портупеей и кобурой револьвера, в стальной каске. Большой тяжелый подбородок, выпирающие скулы, стиснутые губы и сверкающие глаза придавали его лицу окаменело жесткое, как у мраморных скульптур, выражение. Это был не просто генерал, а настоящее воплощение генерала, каким его изображает старательный артист на сцене.

Паттон, пожелавший встретиться только с советскими военными корреспондентами – свою неприязнь к фельдмаршалу Монтгомери он переносил и на английских офицеров, – сердечно встретил подполковника Пилюгина и в разговоре обращался преимущественно к нему, хотя изредка поглядывал и на меня. Он выразил свое восхищение действиями Красной Армии, умением советского командования использовать крупные войсковые массы для нанесения ударов с прорывами и бросками вперед на десятки и даже сотни километров. Он видел причину успеха в правильном выборе места удара и должной концентрации сил. Мимоходом он высмеял «некоторых стратегов», не умеющих обеспечить бросок на сто километров даже с помощью целой воздушно-десантной армии, поддерживаемой мощным воздушным флотом, – намек на неудачную попытку Монтгомери захватить мост у Арнема. Затем почти в доверительном тоне генерал сказал, что в настоящее время на западе реальной ударной силой располагает его 3-я армия: ее десять пехотных дивизий снабжены могучим подвижным острием – тремя танковыми и одной воздушно-десантной дивизиями.

– Моя армия – самая сильная и подвижная, – похвастал он с откровенной гордостью, – она может как наносить удары, так и совершать броски в русском стиле.

Мы спросили, когда 3-я армия будет наносить свои удары и совершать броски, объяснив, что это – не просто журналистское любопытство, а желание быть там, где идут настоящие сражения.

– Этого я не могу вам сказать, – ответил генерал.

Мы сказали, что приехали в Люксембург из 7-й армии и что она готова двигаться на северо-восток, чтобы срезать саарский выступ, если 3-я армия двинется на юго-восток, имея ту же цель. Генерал сердито сверкнул глазами на штабных офицеров, будто они были повинны в разглашении военной тайны, и насупленно проговорил, что ликвидация саарского выступа – первоочередная задача.

Когда полковник Ирвин сообщил, что военные корреспонденты собрались, генерал пригласил нас следовать за ним, и мы вместе вошли в зал пресс-конференций, стены которого были увешаны картами и пресс-релизами (сообщениями для Прессы). Объявив корреспондентам, что он только что беседовал с их советскими коллегами, Паттон воспользовался этим, чтобы сказать несколько теплых слов о Красной Армии, о ее недавних победах в Польше и восточной части Германии. Затем, обращаясь к американцам, но отвечая скорее нам, сказал, что перед 3-й армией стоит задача – срезать саарский выступ и она сделает это в самое ближайшее время. Генерал намекнул, что 3-я армия могла бы приступить к выполнению этой задачи немедленно, но другие – он не назвал никого – пока не готовы к большим действиям.

На настойчивые вопросы корреспондентов, когда начнется наступление, Паттон ответил, как и нам, насупленно и коротко:

– Этого я не могу сказать…

У нас сложилось мнение, что генерал отвечал на этот вопрос столь мрачно и коротко потому, что верховное командование союзников держало в неведении и его. Вместо концентрации войсковых масс для мощного удара с прорывом и последующим броском вперед союзное командование приказало вгрызаться в германские оборонительные рубежи по всему длинному фронту от Северного моря до Вогезов. Перебравшись через реки Ур – она отделяет Люксембург от Германии – затем Килль и Саар, войска 3-й армии заняли в середине февраля городок Прюм, две недели спустя – Трир, несколько сузив основание саарского выступа. Еще неделя потребовалась, чтобы выйти на берег Мозеля и, отказавшись от ее пересечения, двинуться вдоль нее к Рейну, на Кобленц. Лишь в середине марта 3-я армия, дойдя почти до Рейна, перебралась через Мозель и повернула на юг. Навстречу ей двинулись на север танковые колонны знакомого нам 15-го корпуса 7-й армии, образовавшие широкий прорыв между Саарбрюккеном и Кайзерлаутерном. Две армии встретились, как мы и предполагали, немного западнее города Майнца, недалеко от Рейна, отрезав Саар и окружив все германские войска, оказавшиеся в саарском «мешке».

Но это произошло позже, в марте. Пока же мы, осмотрев накоротке город Люксембург и подивившись тому, что в витринах его магазинов и лавок висели, как и в Страсбурге, говяжьи и свиные туши, связки аппетитных колбас, отправились на реку Ур. Там артиллеристы и пехотинцы 3-й армии «прогрызали» германские укрепления. Недалеко от люксембургской столицы в пустой, хотя мало разрушенной деревне нашли пресс-офицера наступающей дивизии. Он повез нас в штаб полка, разместившийся в другой, тоже пустой и почти полностью разрушенной деревушке. Полковник, которого мы нашли в темном подвале разбитого дома, досадливо и недоверчиво осветил наши лица настольной керосиновой лампой, но, узнав, что перед ним советские военные корреспонденты, в том числе подполковник Красной Армии, сердечно пожал нам руки, сказал несколько душевно-теплых слов о «русских союзниках», а затем охотно объяснил военную обстановку на фронте полка.

Адъютант полка проводил нас на наблюдательный пункт на крыше разрушенной гостиницы, где мы провели около получаса, а потом на выдвинутый вперед наблюдательный пункт батареи, обстреливавшей блиндажи и огневые точки «линии Зигфрида». Наблюдатели прятались за большой скалой на самом краю огромной пропасти, по дну которой бежала едва различимая среди деревьев и черного кустарника речка – та самая Ур, о пересечении которой севернее Люксембурга было объявлено столь шумно. За речкой лежала Германия: разрушенная деревушка, грязно-зеленый хвойный лес с грязно-зелеными бетонными блиндажами, выглядывавшими из каменистого откоса либо низкой стеной, либо острым углом. Амбразуры были замаскированы так тщательно, что мы видели только огонь, вылетавший из них вместе со снарядом или пулями. В честь представителей великого союзника капитан-артиллерист, принявший нас радушно и обрадованно (только пошутил: «Ожидал встретить русских спереди, а они пришли из-за спины»), приказал открыть беглый огонь. Пламя и дым стали часто взвиваться среди деревьев и выкрашенных в их цвет блиндажей. Снаряд угодил в остатки моста через Ур. Его доски и бревна загорелись и горели ярко, почти бездымно.

Вечером в Люксембурге наши американские коллеги-корреспонденты, узнав, что мы рано утром уезжаем дальше на север, устроили что-то вроде проводов, собрав в нашей комнате все свои съестные и питейные запасы. Мы просидели далеко за полночь, разговаривая, выпивая или закусывая. Атмосфера царила добрая, дружественная, искренняя. По адресу Красной Армии, советского народа – обычно говорили «русские» – было сказано так много хорошего, что нам не хотелось расставаться с новыми друзьями.

(После войны нам было трудно понять истерично злобные выпады против нашей страны, даже против Советской Армии некоторых наших коллег-журналистов, генералов Паттона и особенно Брздли, с которым мы встречались еще в Нормандии, когда он командовал 1-й американской армией, а потом в Спа, где находился штаб его 12-й армейской группы. В разговорах с нами оба генерала дружественно, как полагается товарищам по оружию, отзывались о Красной Армии, восхищались полководческим талантом ее командующих, размахом и блестящим выполнением их стратегических замыслов. Атмосфера «холодной войны» с ее лживой пропагандой отравила людей, заставив даже занимающих видное положение генералов кривить душой.)

По пути в Брюссель мы на один день и одну ночь остановились в лагере прессы 1-й американской армии, вернувшейся в холодный и голодный курортный бельгийский городок Спа, затерявшийся в лесистых отрогах Арденн. Мы побывали в 1-й армии, которой командовал генерал Кортни Ходжес, сразу после провала германского наступления в Арденнах и знали, что она потеряла не только все свои запасы снарядов, горючего, продовольствия и всякого другого снаряжения, но и много людей. Правда, американские войска вернулись на рубежи, которые они занимали до этого наступления, но это было сделано силами 3-й и 9-й армий. За их спиной 1-я армия занялась пополнением и переформированием своих частей. Армия вновь приобрела должную боевую форму, и ее дивизии продвигались на восток, готовясь занять позиции между 9-й и 3-й армиями. Перед фронтом 9-й армии немцы образовали искусственное озеро, взорвав дамбы на реке Рёр, и армия ожидала, когда вода схлынет, чтобы начать наступление.

Оно началось в самом конце февраля, когда мы снова вернулись в американские войска. На этот раз мы двигались не с юга на север, а с севера на юг и отправились в 9-ю армию (ею командовал генерал Уильям Симпсон). Она нацелилась на крупный промышленный район, расположенный на западном и восточном берегах Рейна и составляющий как бы преддверие Рура. Едва вода схлынула, части 9-й армии пересекли Рёр, ее танки окружили города Рёрмонд и Мюнхен-Гладбах и вскоре заняли их. В самом начале марта они достигли Рейна севернее и южнее крупного промышленного города Дюссельдорфа, расположенного на другом берегу.

Наступала веска сорок пятого года – последняя военная весна, и в моих записях рядом с цифрами, обозначавшими число самолето-вылетов, сброшенных на германские города килограммо-бомб, разрушенных зданий и уничтоженных на немецких дорогах вагонов, паровозов и грузовиков, появились лирические отступления: «Да, это весна… Настоящая весна!… На окраине города нас встречает зелень, она становится гуще по мере того, как мы удаляемся от Брюсселя. Она густа и маняща уже у Лувена, а за Дистом так бурно зелено и тепло, что не хочется ехать дальше, в эту проклятую «третью империю»: растянуться бы на мягкой траве и подремать под горячим весенним солнцем… Не тут-то было! По краям дороги стоят щиты с предупреждающими надписями: «Дорога очищена от мин только до обочин». Кому же охота лечь на немецкую мину? Однако где-то между Хассельтом и Ашем мы вее-таки останавливаемся – - слаб человек! – и вытягиваемся на теплой и нежной траве. Всего несколько минут, но такое ощущение, будто окунулся в детство. Слева – молодой сосновый лесок, откуда ветерок несет запахи нагретой смолы и хвои, справа – плоское, зеленеющее под солнцем поле. С порога одинокого домика у дороги голоногие девушки посылают улыбки солдатам, которые приветственно машут им руками из идущих к фронту машин…»

Глава шестнадцатая

1

В Аше нас остановили. Военный полисмен, направлявший движение транспорта, подошел к нашей машине, козырнул.

– Дальше нельзя! – строго сказал он – Дорога на запад еще затоплена, на юг – временно закрыта по приказу штаба 21-й группы.

– А на север? – спросил полисмена сопровождавший нас офицер отдела общественных связей штаба 21-й армейской группы капитан Хейнрике – Можем мы пересечь Маас где-нибудь севернее?

– Да, сэр, можете пересечь Маас у Веяло. Хотя вам, наверное, придется подождать там.

– Почему?

– Туда направляется весь транспорт 2-й и 9-й армий, – пояснил полисмен.

Мы повернули на дорогу, ведущую на север. Мы были здесь в октябре – провели три дня в частях 30-го корпуса, занявшего южный «отросток» Голландии без боев, – и то, что увидели теперь, потрясло нас: стоявшие вдоль дороги красно кирпичные поселки были превращены в кучи битого кирпича, обгоревших балок и досок, мелкого щебня и стекла.

Лишь кое-где высились остатки стен с уцелевшими семейными фотографиями. Городок Блерик на западном берегу Мааса, как раз напротив Венло, был настолько сильно разрушен, что стоявший в центре собор можно было узнать лишь по рваному куску стены с высоким решетчатым окном. Почти ничего не осталось и от большого красивого моста через Маас, связывавшего Блерик с Венло и лежащую почти рядом Германию с Голландией и Бельгией: он сброшен в воду – подорван каждый пролет, каждый «бык»…

Саперы двух союзных армий – 2-й британской и 9-й американской – навели рядом два понтонных моста, и по ним беспрерывно катились грузовики: одни на восток, другие на запад. На восток шли грузовики с солдатами, боеприпасами, снаряжением, продовольствием, на запад – порожняк. Танки «шерманы», доставленные к реке «студебеккерами» на специальных низких прочных платформах, «слезали» с платформ и своим ходом перебирались на другой берег: саперы боялись, что их мосты не выдержат тяжести танка, большого грузовика и платформы. Пока танковая дивизия переправлялась через Маас, мы стояли на берегу и, как записано в моем дневнике, «смотрели на тихое и безмятежное течение реки, равнодушной к озабоченной торопливости, упрямой озлобленности и печали людей, занятых войной, несмотря на этот прекрасный день с таким ясным голубым небом, с таким ласковым ко всем солнцем».

Начальник переправы – усатый английский майор со свирепыми глазами и хриплым голосом – встретил нас сердитым «Ну?», когда, прождав часа полтора, мы попросили разрешения обратиться к нему:

– Не могли бы вы пропустить вне очереди машину военных корреспондентов?

Майор сердито отрезал: «Нет!» – и отвернулся. Тогда капитан Хейнрике сказал ему что-то на ухо, и майор тут же повернулся к подполковнику Пилюгину.

– Сорри, кёрнэл (извините, полковник), – сказал он, называя подполковника, как принято в английской армии, полковником, – сейчас распоряжусь.

Он подозвал расторопного сержанта, устанавливавшего очередь на понтонный мост, и сказал, чтобы тот поставил наш джип за ближайшим танком, а потом обратился к подполковнику:

– Насколько я понимаю, ваша армия приготовилась пересечь реку Одер на другой стороне Германии, как мы пересекаем сейчас Маас?

Пилюгин сдержанно заметил, что положение Красной Армии более сложно: германское командование создало вдоль Одера глубоко эшелонированную оборону, и, чтобы «пересечь реку», надо прорвать эту оборону. Одер – последняя преграда на пути к Берлину, и вермахт, надо полагать, окажет ожесточенное сопротивление.

– О, они и здесь сопротивлялись ожесточенно, – напомнил майор, показав на противоположный берег, вдоль которого грудились кучи битого кирпича, камня, щебня и кое-где торчали печные трубы – все, что осталось от города Венло. Мы молча согласились с его словами: у границ Германии войска вермахта сопротивлялись ожесточенно и упорно. Майор добавил, что с огромным интересом следит за продвижением Красной Армии навстречу союзникам и очень надеется на скорую встречу союзных армий. Он подал нам на прощание руку, пожелав счастливого пути.

– Желаю вашей армии пересечь Одер с наименьшими потерями, и чем скорее, тем лучше! – Эти слова были адресованы подполковнику Пилюгину.

Венло, как мы обнаружили, перебравшись через Маас, был разрушен еще сильнее, чем казалось с той стороны реки. На всем пути от берега до окраины мы не увидели ни одного сохранившегося дома. За городом уцелел лишь полосатый шлагбаум, отмечавший границу между Голландией и Германией, за шлагбаумом заметили новенький знак с немецким словом «Цоль» и вывеску «Цольамт», хотя на месте таможни лежала груда развалин.

Новое наше «вторжение» на немецкую землю – в октябре мы провели в Ахене два дня, в ноябре-декабре побывали в районах, расположенных севернее этого города, в феврале ~ в районе Страсбурга, в первой декаде марта – в Кельне и вокруг него – опять поставило нас в тупик: во-первых, мы с трудом находили следы так называемого «западного вала», якобы опоясывающего неприступной стеной Германию с запада, во-вторых, видели, с какой покорностью немцы встречали союзников, которым нацисты угрожали выстрелами из-за угла, отравленной водой и пищей, беспримерно ожесточенной партизанской войной вервольфов (оборотней).

И по дороге от Венло до Штрелена, где находился передовой лагерь прессы 2-й британской армии, мы почти не обнаружили признаков больших укреплений: несколько плохоньких противотанковых рвов, слабые и редкие ряды колючей проволоки, бетонированные огневые точки на дорожных поворотах и у въездов в поселки и деревни. Подавляя их, английские танки сокрушали заодно и соседние дома. Потому-то, как и во всех поселках, был разбит въезд в Штрелен, и его жители старательно убирали мусор, расчищая дорогу для английских танков и машин, и подобострастно заглядывали в глаза солдат и офицеров. Полицейские в серо-зеленой форме, с широкими белыми повязками с буквой «п» на левом рукаве, приветствуя офицеров, непременно останавливались, приставляя ногу к ноге, брали под козырек.

В гостинице «Фон Лом», где расположились военные корреспонденты, царило возбуждение: стало известно, что передовой батальон 52-й (шотландской) дивизии неожиданной и смелой ночной атакой, на которые шотландцы были такие мастера, захватил на западном берегу Рейна, напротив Безеля, форт Блюхер, прикрывавший город и мост через реку. Большой, длинный мост был минирован, и стоило командующему германскими войсками в Везеле отдать приказ, как в любую минуту он мог рухнуть в воду. Тем не менее выход частей 2-й британской армии на Рейн и захват форта, который нацисты объявили неприступным и готовым сражаться до последнего солдата, удивлял и радовал: мы понимали – германскому командованию на западе, лишь недавно провозгласившему, что оно будет сражаться до последней капли крови за каждую пядь немецкой земли, по-видимому, не по силам выполнить свое решение. Хотя германские войска продолжали ожесточенно сопротивляться, огрызаясь на каждом удобном рубеже, они отходили на восток, стремясь укрыться за крупнейшей водной преградой – рекой Рейн.

Даже наш ограниченный военный опыт подсказывал нам, что германское командование на западе отказывается от безнадежной борьбы в укреплениях «западного вала», который так долго и усердно рекламировался лживой нацистской пропагандой. Еще осенью 1938 года, шантажируя Англию и Францию перед подписанием мюнхенского соглашения, оформившего заранее подготовленную сделку о расчленении и выдаче Чехословакии фашистской Германии, Гитлер несколько раз хвастал своей «неприступной линией Зигфрида», якобы прикрывшей «третий рейх» с запада. В конце апреля 1939 года, раздробив и полностью поработив Чехословакию, Гитлер объявил, что приказал построить от Ахена до Страсбурга такую «неодолимую стену» или «вал укреплений», которые не сможет разрушить или прорвать ни одна армия. Французская разведка и английская Интеллидженс сервис знали, что в одних местах этот «вал» слаб, в других – вообще отсутствует, и тем не менее армии Франции и Англии не пытались не то что «прорывать», но даже «пощупать» его ни в недели гитлеровской войны против Польши, ни в долгие месяцы так называемой «фальшивой» войны 1939-1940 годов. Напугав франко-английское командование «неприступным» и «неодолимым валом», гитлеровское командование нанесло в мае 1940 года удар на запад, который привел к капитуляции Франции и трагедии Дюнкерка, когда английская армия потеряла все свое вооружение.

Войска союзников увидели укрепления германского «западного вала» лишь осенью 1944 года – спустя четыре года и четыре месяца после того, как заносчивые и самоуверенные нацистские завоеватели пересекли их, устремляясь на запад. Эти укрепления не вызвали у американцев, англичан, канадцев ни страха, ни особых опасений. Вместо ожидаемой «неприступной стены» или «неодолимого вала» на всем протяжении от швейцарской границы до Северного моря на определенном, иногда довольно большом удалении друг от друга были построены опорные пункты, а между ними размещены огневые точки различной плотности и прочности: где бетонированные блиндажи, где окопы, укрепленные камнем или бревнами, где замаскированные, но плохо защищенные наблюдательные пункты. Танкоопасные подходы были прикрыты либо обвалившимися и поросшими травой противотанковыми рвами и бетонными надолбами, либо примитивно укрепленными гнездами для противотанковых пушек.

«Оборонительный вал» после его постройки не только не совершенствовался – а ведь с годами разрушительная мощь; артиллерии и авиации сильно возросла, – но и не ремонтировался. Бетон, металлические конструкции, бревна требовались в других местах, прежде всего на советско-германском фронте. Туда же было отправлено и тяжелое вооружение, снятое с «западного вала». У гитлеровцев не хватало даже противотанковых пушек, и танки союзников подходили почти вплотную к «неприступным блиндажам» и били по амбразурам снарядами или запускали в них струю всевыжигающей огненной смеси. И главное – для защиты «опорных пунктов» и «укрепленных гнезд» не хватало солдат и офицеров. Среди пленных «фольксгренадеров» (ополченцев) все чаще попадались старики и юнцы: старики умели, но не желали воевать, юнцы из «гитлерюгенд» хотели драться, но не умели.

Почти все военные корреспонденты – нас было человек десять-двенадцать, – услышав радостную весть о захвате форта Блюхер, вознамерились незамедлительно отправиться туда, чтобы бросить взгляд на Рейн и лежащий за ним Безель и послать телеграммы, помеченные: «Форт Блюхер на Рейне». Энтузиазм корреспондентов, однако, заметно остыл, когда выяснилось, что батальон шотландцев пока отрезан от дивизии, а дорога к фор ту великолепно просматривается и простреливается с высокого восточного берега Рейна.

Капитан Хейнрике вдруг обратился к Пилюгину:

– А вы, полковник? Вы тоже воздержитесь от визита на Рейн?

– Думаю, мы все-таки постараемся попасть в форт Блюхер, – произнес подполковник, взглянув на меня, а потом с легкой улыбкой повернулся к капитану – Если, конечно, вы не возражаете.

Офицеры двух союзных армий как бы состязались в храбрости, и капитан Хейнрике с готовностью воскликнул: «Нет! Конечно, нет!»

Он тут же связался со штабом 8-го корпуса, в состав которого входила 52-я дивизия, и попросил принять «полковника Красной Армии». Нас тут же пригласили приехать. Отыскав на карте поселок Иссум – местонахождение штаба корпуса, – мы без промедления отправились туда и были встречены майором, объявившим, что он уже договорился со штабом дивизии: там нас ждут. Еще более вежливый майо{> штач ба дивизии, расположившегося в большом крестьянском доме в центре опустевшей деревушки, объяснил нам, как найти в соседнем хуторе Поль штаб батальона, рота которого заняла прошлой ночью форт Блюхер. Оставив машину в деревне, мы пошли полем к этому маленькому хутору. Командира батальона на месте не оказалось, и мы были радушно приняты заменявшим его капитаном. Он сразу повел нас на второй этаж, к окну, выходящему на восток.

– Видите тот лес, на том берегу Рейна? Дома вправо и влево от леса – Везель. Немцам виден в бинокли наш хутор как на ладони.

– И подходы к нему? – обеспокоенно спросил Хейнрике.

– Да, и подходы к нему, – подтвердил капитан.

– И нас… Нас они тоже видели?

– Наверное.

– Тогда почему же они не стреляли?

– Берегут снаряды, – пояснил капитан – Видимо, сочли, что три человека – слишком незначительная цель для артиллерийского налета.

Однако он решительно воспротивился нашему намерению тотчас же отправиться в форт Блюхер.

Подождем, пока стемнеет, – твердо сказал он. – Вы попадете в форт позднее, вместе с группой солдат, которые доставят роте питание.

По совету капитана мы пошли на другой конец хутора, чтобы перекусить и отдохнуть.

Хутор, как и все немецкие деревушки, в которых мы уже побывали, был пуст, но дворы полны живности: в хлевах стояли откормленные и ухоженные коровы, тут и там бродили свиньи, важно выхаживали, пощипывая травку, гуси, из-под наших ног разбегались в испуге куры. Я заглянул в распахнутые настежь двери хлева. У деревянной загородки стоял на тонких, слабых ножках дрожавший, мокрый, видимо, совсем недавно появившийся на свет теленок. В сумраке, под навесом, на крюке висела освежеванная коровья туша хозяин бежал на ту сторону Рейна, не успев снять ее…

2

Пока мы сидели в просторной комнате пустого крестьянского дома, я прочитал записанный мною за неделю до этого доклад начальника штаба 21-й армейской группы. Оценки военного положения в Европе к началу весны 1945 года и роли Красной Армии, содержавшиеся в докладе, настолько интересны, что стоит привести эту запись полностью, без каких-либо редакционных поправок.

«Краткая запись доклада начальника штаба 21-й армейской группы генерала Гюингана на пресс-конференции в Брюсселе 4 марта 1945 года.

Свое сообщение генерал начал с указания, что в последний раз он выступал здесь в конце октября прошлого года: предупредил военных корреспондентов, чтобы они не переоценивали местные успехи и что армиям 21-й группы предстоит тяжелая зима с большими боями. За этот отрезок времени в положении борющихся сторон произошли серьезные изменения. К концу этой зимы германская армия значительно ослабла. Это результат прежде всего двух крупных факторов: 1) наступления Красной Армии и 2) бомбежек с воздуха. Эти два фактора решительным образом изменили стратегическую картину и открыли перед нами воодушевляющие перспективы.

В течение зимы мы должны были решить несколько важных проблем, создававших нам трудности, и мы их решили. В начале зимы у нас были трудности транспортного порядка – мы не могли воспользоваться портом Антверпена и должны были открыть путь в Антверпен с моря. Эта задача была выполнена в результате большого числа мелких амфибийных операций по захвату островов и островков в устье Шельды, которые находились в руках у немцев. Открытие порта позволило нам развернуть широкую подготовку операции с целью пересечения Рейна. Позиции врага ухудшились, однако он сумел вывести из-под удара союзников свой стратегический резерв, который составляла 6-я танковая армия СС. Мы разработали три варианта решения задачи по преодолению водной преграды Рейна: 1) северный путь – пересечение Рейна выше «линии Зигфрида», в Голландии, в обход оборонительного «западного вала» с севера; 2) движение в южном направлении между реками Маас и Рейн, опять-таки в обход «вала»; 3) фронтальное наступление с форсированием рек Маас, Рур и прорывом линии укреплений. За прямой фронтальный прорыв говорил блестящий пример Красной Армии, которая успешно осуществляла глубокие прорывы. Однако для обеспечения такого успеха необходимо иметь, как имеет Красная Армия, большое количество дивизий.

В сентябре мы пересекли Маас, затем Вааль, создали ряд важных предмостных плацдармов. Но подступы к Рейну оказались очень трудными, особенно в силу естественных условий. Обычно Рейн разливается дважды в год, на этот раз он разливался трижды, а Маас – дважды. К тому же противник взорвал на некоторых реках плотины и создал искусственный разлив, что задержало продвижение американских армий на восток. Непогода помешала американцам воспользоваться их успехом в районе Ахена, они не смогли пересечь реку Рур, Рундштедт, которому была передана 6-я танковая армия СС – стратегический резерв главного командования вермахта, отразил американское наступление.

Мы (командование 21-й группы) попытались провести операцию двумя фланговыми армиями – 1-й канадской и 9-й американской, координируя их действия. Однако это взаимодействие двух армий было, сорвано германским наступлением в Арденнах. Его цель – прорваться через Льеж к Антверпену, отрезать англо-канадские войска и тем самым поставить их в трудное положение. Помимо двух танковых и одной обычной армий, брошенных в наступление через Арденны, Рундштедт имел наготове в Голландии 1-ю парашютную армию СС, которой поручалось нанести вспомогательный удар и завершить окружение и уничтожение трех союзных армий – 1-й канадской, 2-й британской и 9-й американской.

Это наступление вылилось в сплошную неудачу для германского командования, и положение немцев весьма осложнилось, когда Красная Армия начала наступление, как оказалось, чрезвычайно огромное. Русское наступление сразу изменило всю стратегическую картину в Европе. Монти (фельдмаршал Монтгомери), получив под свое командование 9-ю армию (до наступления немцев в Арденнах она входила в состав 12-й американской армейской группы под командованием генерала Брэдли), снова двинул вперед канадскую армию на севере нашего фронта и 9-ю американскую армию – на юге. Канадцы продвинулись в направлении Зюдерзе, готовые разрезать Голландию на две части, но наступление американцев было остановлено разливом воды, созданным взрывом дамбы на реке Рур. Не было никакой возможности навести понтонные мосты через широкое водное пространство или пересечь реку иным путем. Американское наступление задержалось на две недели. Главный инженер армейской группы представил командованию полный доклад об инженерной обстановке и поведении вод реки Рур, что позволило командованию группы дать приказ: как только возникнет возможность, начать форсирование реки Рур. Монти поставил главному инженеру группы один вопрос: «Возможно ли форсирование реки Рур теперь?» Главный инженер ответил: «Да». Тогда Монти сказал: «Хорошо, начинаем форсирование завтра же».

Еще более интересными оказались вопросы военных корреспондентов и особенно ответы начальника штаба армейской группы.

«Вопрос. Могли бы мы начать широкое наступление зимой, если бы Рундштедт не нанес свой удар в Арденнах, который, как известно, привел к задержке нашего наступления?

Ответ. Мы не могли сделать этого по двум причинам: 1) погода, которая не благоприятствовала наступлению; 2) наличие 6-й танковой армии СС. Если бы эта армия не была использована против русских, было бы почти абсолютно невозможно выйти на рейнскую равнину. Такой выход был бы очень опасной, очень рискованной операцией. Кроме того, американские войска в октябре-ноябре нанесли большой урон германской армии. В результате этого, а также в результате продвижения канадцев мы получили значительный выигрыш, который позволил создать нынешнюю, выгодную для нас, стратегическую картину. Самая важная черта ее – то обстоятельство, что германское командование стоит перед лицом двух, расположенных близко друг к другу, фронтов, чего Гитлер обещал не допускать ни в коем случае. Немецкие резервы вынуждены ныне метаться между двумя фронтами, расходуя горючее, которого недостаточно даже для ведения военных операций.

Вопрос. Можно ли было кончить войну в прошлом году?

Ответ. Если вы посмотрите на теперешнее немецкое сопротивление и если учтете, сколько немецкой живой силы и материалов отвлекло русское наступление (мы знаем, что удерживаем небольшое число дивизий в сравнении с русским фронтом), вы поймете, что было совершенно невозможно окончить войну в прошлом году. Сообщения и разговоры о слабости германской армии были сильно преувеличены. И сейчас некоторые люди склонны к таким же преувеличениям. Би-би-си сообщило вчера, что 15-я германская армия и 1-я парашютная армия СС разбиты. Это неверно. 15-я армия понесла большие потери, однако 1-я парашютная армия СС продолжает оказывать очень упорное сопротивление. Некоторые люди склонны все видеть в розовом цвете, и картина, которую они рисуют в своем воображении, чересчур «розовая», между тем было бы разумнее смотреть на вещи более реалистично, потому что впереди трудные бои, которые потребуют больших усилий и, возможно, жертв.

Вопрос. Каково моральное состояние немецкой армии?

Ответ. В течение февраля на всем Западном фронте было взято 76 тысяч пленных. Германские дивизии действуют в значительно уменьшенном составе. Моральное состояние солдат гораздо слабее, чем было раньше, но все еще неплохое. Солдаты сдаются в плен более охотно, чем некоторое время назад. В 9-й танковой дивизии были случаи групповой сдачи в плен, чего до сих пор с танкистами не случалось. Некоторые из пленных просились назад, чтобы привести своих приятелей, – этого тоже еще не было.

Вопрос. Каковы перспективы форсирования Рейна?

Ответ. Перспективы форсирования Рейна пока весьма сложны, и подготовка к нему займет много времени – нужно накопить огромное инженерное имущество, колоссальное количество всякого материала. Нужны войска. Мы собираем и подтягиваем силы. Западнее Брюсселя, как вы, наверное, уже заметили, разместилась доставленная из Италии танковая дивизия, оттуда же прибывают части другой танковой дивизии. Высаживаются части и соединения 11-го канадского корпуса, который увеличит силу канадской армии на одну треть.

Вопрос. Как оцениваются способности германской армии к сопротивлению?

Ответ. Германское командование пытается создать на берегу Рейна плацдармы, которые фактически являются плацдармами прикрытия важнейших объектов: 1) Кельн, 2) Крефельд – Дюссельдорф, 3) Везель. Немцы держат эти плацдармы достаточно крепко и даже усиливают их. Наша разведка установила, что германское командование перебрасывает войска с фронта 1-й канадской армии на фронт 9-й американской армии. Ему явно не хватает резервов. Резервы, которыми могло бы воспользоваться германское верховное командование, находятся в Италии и на Севере. В Италии размещены 25 германских дивизий, но они не могут быть переброшены в Германию из-за нехватки горючего, а также из-за того, что дороги подвергаются ударам нашей авиации. 15 германских дивизий находятся на Севере, но их переброска затруднена по тем же обстоятельствам. Кроме того, Гитлер должен держать войска в Норвегии, которая является базой его подводной войны против союзников. Положение с жидким топливом, близкое к катастрофическому, создает германскому командованию наибольшие трудности как в переброске резервов, так и в ведении военных операций. Уже сейчас активность германской авиации ограничена главным образом нехваткой горючего. Весьма сильно затронуты и танковые силы: трудно возмещать потери в технике, еще труднее – в людях; танковые школы лишены снаряжения и горючего для практических занятий.

Вопрос. Ближайшие цели союзников?

Ответ. Стратегические цели наступления союзников: 1) Силезия – уже занята русскими; 2) Рур – мы собираемся разрушить его, по крайней мере, поставить под наш артиллерийский огонь; 3) Берлин – уже в непосредственной опасности;

4) Западная Чехословакия – русские продвигаются туда;

5) Саар – американцы нацелили на него две армии. Цель предстоящей кампании – начать движение дальше, в глубь Германии, с обеих сторон и продолжать разрушение ее военной, вернее, военно-индустриальной машины как с воздуха, так и на земле. Нехватка угля уже сказывается: из-за этого остановлены некоторые заводы, работающие на войну. Надо разрушить германское наступательное оружие: ракеты, беспилотные самолеты, подводные лодки. Русские готовы захватить Данциг и Штеттин – базы германского флота. Мы минируем выходы из баз, чтобы военные корабли не могли уйти.

Вопрос. Какой ожидается конец?

Ответ. Каждый волен гадать по-своему. По моему мнению, распад Германии совершится так же, как распад Италии. Русским и нам предстоит пересечь большие реки, чтобы продолжать движение вперед, в глубь Германии. Форсирование больших водных преград создает определенные трудности. Если погода задержит продвижение Красной Армии, это сможет задержать и наше продвижение или осложнить наше положение.

Вопрос. Говорят, американцы могли бы пересечь Рейн, но не получили приказ. Правильно ли это?

Ответ. Я не могу ответить на этот вопрос.

Вопрос. Есть ли опасность партизанской войны со стороны германского гражданского населения?

Ответ. Пленные офицеры вермахта, отвечая на такой вопрос, обычно указывают, что Германия непригодна для этого типа войны. Пока мы не обнаружили никаких признаков подготовки немцев к ведению партизанской войны.

Вопрос. Главнокомандующий Эйзенхауэр сказал, что решающая битва на Западном фронте произойдет на этой, западной, стороне Рейна. Так ли это?

Ответ. Это может оказаться именно так, учитывая обессиливание немецкой армии. Однако она ушла за Рейн в организованном порядке и, видимо, будет решительно драться, чтобы не позволить нам форсировать его.

Вопрос. Значит, решающим будет сражение не за «западный вал», а за Рейн?

Ответ. Разумное предположение. Фактически весь «западный вал» уже в наших руках, и германское командование, не сумев удержать его, решило сделать новым «западным валом» крупнейшую в Западной Европе водную преграду – Рейн».

Доклад генерала Гюингана рассеял наши надежды на скорое окончание войны: форсирование Рейна отодвигалось в наших разговорах – и надеждах! – на май – июнь, даже на середину лета 1945 года. Мы-то знали, как дрались части вермахта за мелкие германские реки, которые и курица могла бы перейти вброд, поэтому ожидали, что бои за Рейн будут длительными, тяжелыми и дорогостоящими.

Нас несказанно обрадовало сообщение, что части 1-й американской армии заняли Кельн, пересекли где-то недалеко от него Рейн и начали переправляться через реку. Я узнал об этом поздно ночью от своего приятеля, корреспондента «Нью-Йорк геральд трибюн» Нэда Рассела, с которым ездили порою в одном джипе, – и мы с Пилюгиным рано утром помчались через Льеж и Ахен к Кельну. Проскочив через городские руины, где еще прятались снайперы, поспешили к мосту, захваченному американцами у городка Ремаген. Сердца наши упали, когда, подъехав в Ремагену, мы увидели длинный-предлинный железнодорожный мост, два главных пролета которого опустили свои темно-бурые фермы в Рейн, словно пили его воды. По обе стороны, как бы охраняя вход на мост, высились массивные каменные башни со следами недавней схватки: в овальных стенах зияли пробоины, крупно написанное готическими буквами название «Людендорфбрюкке» (мост Людендорфа) было исклевано пулями. Как нам потом рассказали, солдаты, охранявшие мост, не сумели ни задержать атакующих американцев, ни взорвать мост. Исправив повреждения, американцы послали через мост танки. Они выскочили на противоположный берег и заняли удобные позиции, что позволило командованию начать переброску по мосту пехоты и артиллерии, чтобы создать плацдарм. Американцы справедливо опасались, что германское командование не оставит в их руках «богом посланный мост», как выразился в беседе с нами командир 9-й американской танковой дивизии генерал Леонард. Он ожидал немедленной атаки германской авиации и, чтобы уберечь мост, запросил срочно прислать ему зенитки и истребители.

Попытка германского командования сбросить в Рейн американские войска, занявшие плацдармы на восточном берегу реки, провалилась: германские силы в этом районе были ничтожны, а подвижными резервами командование уже не располагало. Инженерные части 1-й американской армии сразу же стали наводить переправу на восточный берег Рейна, и, когда мы, переночевав в Дюрене, на другой день приехали к Ремагену, по понтонному мосту уже катились плотным беспрерывным потоком американские грузовики с пехотой и самоходные артиллерийские установки. К переправе подтягивалась и 3-я американская танковая дивизия. Нацеленный на Рейн севернее Кельна 7-й корпус, в штабе которого мы побывали примерно за неделю до этих событий, двинулся в обход разрушенного города на юг, в Ремагену, намереваясь как можно скорее переправиться через Рейн. Американский плацдарм на том берегу разрастался с каждым часом, вскоре создав с юга главную угрозу Руру – этой все еще работающей на полную мощность кузницы войны «третьего рейха».

Сопротивление вермахта и на восточном берегу было слабым. Люфтваффе практически не оказывала никакой поддержки наземным войскам. Днем немногие самолеты, насколько мы могли судить, проведя в районе Кельна-Ремагена почти три дня, не показывались, опасаясь встреч с истребителями союзников; ночью отдельные самолеты сбрасывали бомбы, пытаясь разрушить американскую переправу. Взрывы бомб пугали отдыхающих солдат, но не приносили вреда переправе.

То, что мы увидели здесь, поколебало нашу веру в правильность оценки генералом Гюинганом военного положения на западе. Что и говорить, захват моста у Ремагена оказался неожиданной и счастливой случайностью, которую начальник штаба предусмотреть не мог и потому не смел строить на ней планы такой крупной военной операции, как форсирование Рейна. Но его утверждение, будто бы германское командование увело за Рейн мощные, организованно отошедшие силы, способные превратить реку во второй оборонительный и неприступный «западный вал», казалось нам сомнительным. Наши сомнения усилились, когда мы узнали в штабе 12-й американской группы, что части 3-й армии, продвигаясь на восток вдоль реки Мозель, тоже вышли на Рейн и, повернув на север, соединились с двигавшимися на юг войсками 1-й американской армии. Встретивший военных корреспондентов полковник оперативного отдела штаба группы не мог скрыть своего волнения.

– Джентльмены! – торжественно провозгласил он, начиная свое сообщение – Мы вышли на Рейн почти на всем его протяжении! Да, да, джентльмены, почти на всем!

Он умолк, явно наслаждаясь произведенным на нас впечатлением, потом менее восторженно, но все же патетически объявил:

– От Неймегена в Голландии на севере до впадения в Рейн Мозеля у Кобленца на юге наши войска занимают и контролируют почти весь западный берег реки. Они занимают и контролируют его также от Страсбурга до Карлсруэ.

На вопрос корреспондентов, когда ожидается форсирование Рейна вышедшими на его западный берег семью армиями союзников – 1-й канадской, 2-й британской, 9-й, 1-й, 3-й, 7-й американскими и 1-й французской, – полковник ответил хитрой усмешкой, как бы давая понять, что знает, но не скажет. Он лишь сослался на то, что 3-я и 7-я армии все еще ведут тяжелые бои за Саар.

– Вы хотите сказать, что, пока эти бои не кончатся, форсирование Рейна ожидать нельзя? – попытался сделать вывод один из корреспондентов.

– Нет, я не хочу этого сказать, – решительно возразил полковник. – Пять союзных армий никак не связаны со сражением за Саар, и они прыгнут через Рейн, как только будут готовы к этому.

– А когда они будут готовы? – настаивал тот же корреспондент.

Полковник, привыкший ко всяким вопросам корреспондентов, рассмеялся.

– Думаю, – проговорил он, – всем нам скоро придется перебраться через Рейн и двигаться на восток, чтобы встретиться где-то впереди с нашими русскими союзниками.

Мы вернулись в Брюссель, забрали свои пожитки, поспешили в войска, поближе к Рейну. Коротали время в обезлюдевшем хуторе Поль, ожидая наступления темноты, чтобы пробраться в форт Блюхер на самом берегу реки.

3

В сумерках вернувшийся из штаба дивизии командир батальона прислал за нами сержанта с приглашением пожаловать к нему. Подполковник, усатый, черноглазый и громкоголосый, сердечно принял нас и сразу пригласил за стол, уже накрытый расторопным денщиком. Хотя на хуторе было полным-полно брошенного хозяевами скота и птицы, ужин состоял из разогретой консервированной говядины, консервированного горошка и засушенной картошки. Вместо хлеба возле каждой тарелки было положено по нескольку галет. Бутылка виски, оказавшаяся в чемоданчике капитана Хейнрикса, придала фронтовому ужину праздничный характер, а крепкий кофе, налитый в красивые большие чашки, взятые из серванта сбежавшего хозяина дома, помог завершить ужин «разговором, как в мирные времена».

В десятом часу вечера подполковнику доложили, что грузовик, солдаты сопровождения и пища для роты, находившейся в форте Блюхер, готовы. Мы вышли на улицу и влезли в крытый грузовик. Кроме подполковника Пилюгина, меня и капитана Хейнрикса, в грузовике разместились двенадцать солдат во главе с лейтенантом. Посередине стояли ящики и бидоны с пищей, заставлявшие нас жаться к бортам машины. Мы ехали медленно и долго, часто останавливаясь. Лейтенант, сидевший с шофером, выходил из кабины и шел впереди, всматриваясь в серевшую во тьме проселочную дорогу: каждый темный предмет мог оказаться миной. Я встал на борт машины, облокотился на ребристую крышу. Ночь была сырой и зябкой, звезды, висевшие над нами, излучали яркое, холодное сверкание. По ту сторону Рейна, южнее, вставало зарево: видимо, после бомбежки с воздуха горел Эссен или даже Дюссельдорф. Севернее, ближе к Везелю, подобно зарницам, вспыхивали часто и резко разрывы зенитных снарядов, хотя не было слышно ни гула самолетов, ни грохота бомб. Впереди поднимались белые лучи прожекторов. Они то упирались в небо, то скользили по берегам и лаково-черной глади Рейна. Позади нас, во тьме затопленных полей и опустевших деревень и хуторов, надрывно мычали некормленые и невыдоенные коровы.

Наконец мы добрались до домов, стоявших на дороге почти у самого моста. Оставив машину за стеной крайнего сарая, двинулись дальше. Впереди – лейтенант, за ним – мы с Пилюгиным, за нами – капитан Хейнрике и солдаты с ящиками и бидонами. Шли не асфальтированной дорогой – она была минирована – а рядом с ней по узкой тропе, проложенной пешеходами под деревьями. Деревья скоро кончились, и мы оказались на открытой насыпи. Когда на противоположном берегу Рейна взвивалась ракета – а гитлеровцы часто пускали их, освещая реку, чтобы помешать разведчикам противника переправиться через нее, – мы бросались на холодную, влажную землю. Приподняв голову и стараясь не шевелиться, настороженно наблюдали за быстрым взлетом ракеты, ее яркой вспышкой и томительно медленным падением. Едва она гасла, мы вскакивали и спешили вперед. С облегчением и радостью перевалили через земляной вал, окружавший форт, в чернильно-темную яму. Часовые, встретившие нас тихим окликом, проводили к командиру роты. Сравнительно молодой, невысокий, ладный майор любезно принял нас в просторном кабинете коменданта форта.

Было поздно, и солдаты, освобожденные от дежурства, уже спали. Тем не менее майор распорядился созвать всех, кто желал встретиться с советскими офицерами. Появление неожиданных гостей было, видимо, сенсацией, и в кабинет, освещенный «летучей мышью», набилось вскоре столько людей, что мы даже забеспокоились: остался ли кто-нибудь на посту? Нас попросили рассказать о последнем наступлении Красной Армии от Вислы до Одера, а также о предстоящем ударе на Берлин, который, как все полагали, уже готовился. Затем мы ответили на множество вопросов, а потом сами стали расспрашивать. Обстановка была теплой, дружественной, и мы признались, что очень обрадованы этой встречей, знаменующей не только боевое товарищество союзных армий, но и залог сотрудничества наших народов после войны. Майор разделил наши чувства, сказав, что все они – солдаты и офицеры – надеются на скорое окончание войны и в особенности на то, что после нее военное содружество нынешних союзников превратится в мирное сотрудничество, в дружбу, которая поможет всем нам преодолеть невзгоды трудного послевоенного устройства. Отпустив солдат, он предложил нам выпить с ним и офицерами роты по чашке только что приготовленного горячего чая, и это позволило продолжить дружеский разговор.

Во второй половине ночи мы поднялись в сопровождении майора на гребень вала, окружавшего форт, – изнутри на вал вело несколько широких каменных лестниц. Ракеты продолжали взвиваться над Репном, и мы, торопливо простившись и пожелав друг другу доброго счастья, расстались. Той же тропинкой вернулись к грузовику, доставившему нас в штаб батальона, и уже на рассвете улеглись на просторные кровати в покинутом хозяевами доме на хуторе Поль.

Утром, поблагодарив подполковника за все, что было сделано для нас в его батальоне, и особо за сердечную встречу в роте, захватившей форт Блюхер, мы двинулись в деревушку, где накануне оставили нашу машину с водителем. Не очень полагаясь на слова встречавшего нас капитана, – мол, три человека слишком незначительная цель для немецкого артиллерийского налета, – мы шли через открытое поле цепочкой, на расстоянии двести-триста метров один от другого. Утро выдалось прохладное, но видимость была хорошей, и лес на той стороне Рейна, откуда за нами следили в бинокли, мы чувствовали прямо за своей спиной. За месяцы нашего пребывания в союзных войсках мы несколько раз попадали под артиллерийский обстрел и знали, что услышим приближение снаряда и успеем броситься в ровик вдоль дороги. Капитан оказался прав: нацисты не стали тратить снаряды на трех человек в английской полевой форме (у солдат и офицеров она одинакова), бредущих гуськом по пустынной дороге.

Возвращение в Штрелен заняло часа два: мы задерживались на короткое время в штабах бригады и дивизии, благодаря за предоставленную возможность побывать в передовой части – первой вышедшей на Рейн. Уже во второй половине того дня, написав об этом ночном походе на Рейн и рассказав советским читателям о том, что немецкое население рейнской низины бежало на другой берег реки, побросав свое имущество, что свидетельствовало о вынужденном и поспешном отступлении вермахта, а вовсе не об «организованном отходе», как это преподносилось после конференции генерала Гюингана английской прессой, мы послали пространную телеграмму в Москву с гордой пометкой: «Форт Блюхер на Рейне».

Наш «подвиг» заметно померк, когда на другой день представитель передовой группы штаба 2-й британской армии сообщил на пресс-конференции, что весь западный берег Рейна напротив Безеля, а также севернее и южнее занят частями армии. На севере они установили контакт с 1-й канадской армией, на юге – с 9-й американской. Повсеместно вермахт отброшен на восточный берег реки, где днем и ночью ведутся фортификационные работы. Их цель – сделать Рейн неприступной преградой на пути наступления союзников с запада. Союзники, со своей стороны, поспешно оборудуют для обороны высокий земляной вал, удерживающий воды Рейна в его берегах, и строят подходы к нему: плоская низина западнее реки просматривается и простреливается с восточного берега на большую глубину.

На вопрос одного из военных корреспондентов: «Неужели командование армии ожидает германского удара через Рейн?» – последовал уклончивый, но все же настораживающий ответ:

На войне все возможно. Никто не ожидал германского удара через Арденны, а вермахт, якобы обессиленный и неспособный на контрнаступление, нанес его и создал большие трудности трем союзным армиям. Надо быть готовыми ко всякой возможности…

В течение нескольких последующих дней, совершая поездки по фронту 21-й армейской группы, мы обеспокоенно, с выжиданием посматривали на восток, на вершины деревьев и крыши домов по ту сторону Рейна: там притаился смертельно раненный, но все еще опасный враг. Мы с удовлетворением отмечали, что он уже не в состоянии помешать вышедшим на Рейн союзным армиям открыто готовиться к форсированию реки и наступлению в глубь Германии. Вытянувшиеся на десятки километров колонны грузовиков подвозили понтонное оборудование, лодки, доски, ящики со снарядами, продовольствием, канистры с бензином. Вдоль дорог, ведущих к Рейну, возникали огромные, видимые со всех сторон склады снаряжения и горючего. Сотни машин, тысячи людей скапливались на так называемых «маршевых дворах» в непосредственной близости к фронту. Однако самолеты люфтваффе, когда-то охотившиеся за отдельными машинами на дорогах, не появлялись в небе, которое с каждым новым днем весны становилось выше, яснее, чище. Казалось, гитлеровская авиация, вообще редко появлявшаяся на Западном фронте, уже прекратила свое существование. Ее бездействие было тем более непонятным, что командующим германскими войсками на западе стал фельдмаршал Кессельринг, слывший в гитлеровской армии главным после Геринга «стратегом воздушной войны».

Наконец наступил тот решающий день, в конце которого я сделал следующую запись: «С утра все ходят взволнованные, переговариваются заговорщицким шепотом, как бы скрывая друг от друга тайну, хотя ее знают все. Узнав, что пересечение Рейна севернее Везеля поручено командос-морским десантникам, – мы отправляемся искать их. Доезжаем до Ксантена, где дорога упирается в Рейн – на ту сторону переправляются паромом, – и, не найдя там командос, возвращаемся. Под прикрытием берегового вала снова пробираемся к Рейну напротив Везеля. Здесь молодой, симпатичный капитан направляет нас в деревушку Гилендрих, где назначен сбор отрядов командос, атакующих ночью. Через деревню мимо церкви проходят понтонные части, которые должны подготовить переправу. Перед домами, вытащив диваны и кресла – немцы любят мягкую мебель, – сидят солдаты. Они настроены весело, шутят, смеются. Кто-то из них достает губную гармошку и начинает наигрывать, солдаты дружно подпевают.

Фронтовая идиллия, однако, скоро кончается. Над нами появляется огромная воздушная армада. Рассыпавшись по всему небу, идут тяжелые «ланкастеры» и «галифаксы». Со стороны Рейна доносится гулкое грохотание, громовые раскаты следуют друг за другом без малейшего перерыва и передышки. Над верхушками дальнего леса, над крышами Везеля вздымаются черные клубы дыма и пыли. Гигантское черное облако скоро скрывает лес и город, захватывает почти половину неба, поднимаясь все выше и выше, и, подобно исполинской грозовой туче, как бы наплывает на нас. Освещенная предвечерним солнцем, она выглядит странной и страшной.

Еще не утихло громыхание взрывов, как начинается артподготовка. Она сливается в сплошной гул, и мы не различаем отдельных выстрелов, хотя видим отдельные яркие частые вспышки. Начавшись еще при солнце, артподготовка не прекращается и в сумерки, продолжается, когда наступает вечер, и над плоской равниной, освещенной отблесками орудийных залпов, повисает луна…

За деревней слышно движение: рев моторов становится столь сильным, что начинают дрожать стены дома, у которого мы поджидаем десантников. Ревущие машины, однако, не появляются на улице, они остановились где-то за околицей. Капитан советует нам найти штаб командос, и мы идем по пустой, залитой лунным светом улице. На обочине сидят люди с винтовками в руках и туго набиты,ми рюкзаками за плечами. В крайнем доме находим штаб, но командир командос, которого мы просим разрешить нам сопровождать десантников, ответив нам утвердительным кивком, поворачивается к своим офицерам и продолжает объяснять задачу. Когда мы направляемся к выходу, он вдруг вспоминает о нас и кричит вслед:

– Но только до реки! Только до реки!…

Той же лунной улицей, теперь уже с десантниками, мы возвращаемся к дому, где сидели с солдатами. Командос уходят вперед. За ними, подняв страшный рев и грохот, следуют «буйволы» – десантные суда на колесах и с бронированным прикрытием. За «буйволами» – новая группа десантников, за ними – два бульдозера, а за бульдозерами – два советских корреспондента. Дорога, освещенная луной, бела и пустынна, отчетливо видны крупно написанные от руки обозначения: «Голубая дорога», «Красная дорога». Мы идем «голубой». Идем долго, прислушиваясь к нарастающему грому артиллерии и удаляющемуся реву «буйволов». Проходим через деревню в открытое поле, оставив позади одинокий дом с детской коляской под окнами. За домом дорога поворачивает к реке и вскоре упирается в огромный вал. Осторожно влезаем на его гребень…

Река, освещенная далеким пожаром, – видимо, горит Безель, – кажется серой. По воде от берега к берегу ходят «буйволы». Они высаживают командос, возвращаются и забирают новую партию. На том берегу слышна стрельба. В нашу сторону несутся белые трассирующие снаряды, на тот берег летят красные. Пулеметы, установленные на гребне вала справа и слева от нас, бьют не переставая.

Тяжелые бомбардировщики (нам было сказано: двести «Ланкастеров») прилетают бомбить Безель. Немецкие зенитки встречают их снарядами, которые, взрываясь, дают такую вспышку, будто взорвался пораженный ими самолет. При этом взрыве все внизу освещается, словно при вспышке магния, и мы видим в эти мгновения дома с проломленными крышами, ободранные снарядами деревья, «буйволов» с белыми бурунами позади. Так и кажется, что ночь мечется между полным мраком и ярким светом, она необыкновенно многокрасочна: зеленые ракеты, красные снаряды, пуки малиновых пуль.

Мы долго лежим на вершине вала, всматриваясь и прислушиваясь. Озябнув и почувствовав усталость – с раннего утра на ногах, – возвращаемся «голубой дорогой» в нашу деревню, где встречаем остальных корреспондентов. Обмениваемся впечатлениями: опасения командования – и наше тоже, – что немцы окажут на Рейне ожесточенное сопротивление, не оправдались: фактически оно оказалось слабым. Во всех намеченных пунктах десантники пересекли Рейн, не понеся ощутимых потерь, за ними начинают переправляться другие части. Возвращаемся в Штрелен около трех часов утра».

Утром, изложив Москве в телеграмме основные события прошедшего дня, мы снова поехали к Ксантену, где, как нам сообщили, саперы уже начали наводить понтонный мост. Он еще не был готов, но разрыв между мостом и восточным берегом сокращался настолько быстро, что мы решили подождать в Ксантене завершения этой работы, чтобы вместе с первыми автоколоннами перебраться за Рейн. Поднявшись к Ксантену, обнаружили на вершине вала группу военных, которые, вооружившись биноклями, смотрели на ту сторону реки. Мы увидели среди них щуплого командующего 21-й армейской группы фельдмаршала Монтгомери и сухопарого командующего 2-й британской армии генерал-лейтенанта Дэмпси. Оба они с подчеркнутым подобострастием вертелись вокруг низкорослого толстяка в форме бригадного генерала. Военная фуражка с большим козырьком и бинокль, который он держал у глаз, скрывали его лицо, но, как только он опустил бинокль, мы узнали Черчилля. Премьер-министр прилетел накануне, получив известие, что ночью части британской армии пересекают Рейн, чтобы двигаться на восток. Военные корреспонденты бросились к Черчиллю в надежде услышать от него хотя бы несколько слов о важности одержанной победы.

– Это великая победа британского оружия, – ликующе сказал он. – Да, да, великая победа, джентльмены, и история оценит ее как таковую.

А вскоре нам сообщили, что в ту же ночь Рейн пересекли войска 9-й американской и 1-й канадской армий. Они также не встретили серьезного сопротивления. Днем раньше – 22марта – танки 3-й американской армии форсировали Рейн у Оппенхайма и, совершив безостановочный и беспрепятственный сорокакилометровый марш, вышли на вторую крупную реку – Майн и захватили неповрежденный мост.

Миф о втором неприступном оборонительном «западном вале» развеялся за одну ночь: у Гитлера не было ни вала, ни войск, способных оборонять его. Наступление союзных войск, переправившихся через Рейн почти одновременно во многих местах, превратилось в преследование частей вермахта, отступающих в глубь Германии.

В тот день две парашютно-десантные дивизии (40 тысяч человек) были выброшены с транспортных самолетов и высажены с планеров немного севернее Везеля, чтобы «сломить германское сопротивление» за спиной войск, оборонявших Рейн. Обе дивизии понесли неожиданно большие потери: зенитки и зенитные пулеметы, скрытые в прирейнском лесу, расстреляли низко летевшие тихоходные самолеты и планеры. Часть планеров разбилась из-за плохо выбранного места. Английские парашютисты выбросились в указанном им районе только затем, чтобы свернуть свои парашюты и выйти на дорогу в ожидании грузовиков, которые должны были подобрать их и доставить на аэродромы, куда за ними обещали прислать транспортные самолеты: 1-я парашютно-десантная армия союзников все еще базировалась в Англии.

Глава семнадцатая

1

Мы пересекли Рейн у Ксантена вместе с грузовиками, посланными за парашютистами, обогнули Везель с северо-востока и въехали в сильно разрушенный город. Отдаленная канонада вспыхивала время от времени где-то на востоке. Обтекая с севера и юга разрушенный город, по дорогам, ведущим на восток, бесконечным потоком двигались войска. Переправленные прошлой ночью и днем танки ушли вперед, и обозы с горючим, снарядами, другим снаряжением стремились догнать их и снабдить необходимым для продолжения безостановочного движения.

У военных корреспондентов, привязанных почти полгода к своим лагерям прессы в Париже, Брюсселе, Спа, Люксембурге, наступила, наконец, горячая пора. События нарастали, ускоряясь с каждым днем и поражая все новыми и новыми неожиданностями, а нам хотелось побывать везде, увидеть как можно больше. Армии союзников – 1-я канадская, 2-я британская, 9-я, 1-я, 3-я, 5-я, 7-я американские и 1-я французская – двинулись на восток, оставив позади себя Рейн на всем его протяжении. Германский западный фронт рушился повсеместно, и германское командование даже не пыталось восстановить его. Союзной разведке стало известно, что по приказу ОКБ с западного фронта только что сняты и поспешно переброшены на восточный фронт 20 наиболее боеспособных дивизий: Гитлер усиливал оборону на Одере, где советские армии готовились к последнему и решающему наступлению на логово фашизма – Берлин.

Первые дни после пересечения Рейна мы старались держаться ближе к дивизиям первого эшелона 21-й армейской группы. Давнее желание Монтгомери захватить Берлин, подогретое недавно побывавшим в его штабе Черчиллем, снова охватило фельдмаршала. Монтгомери, как рассказывали осведомленные корреспонденты, потребовал у главнокомандующего союзными экспедиционными силами пополнить 21-ю армейскую группу новыми дивизиями и «снабдить материалами», то есть достаточным количеством танков, разумеется, с горючим и снаряжением, самолетами, которые прокладывали бы этим танкам дорогу и подавляли германское сопротивление, самоходными пушками. Он требовал также, чтобы Эйзенхауэр приказал 12-й армейской группе – генералу Брэдли – обеспечить правый фланг наступающей на Берлин ударной группировки. Взамен фельдмаршал обещал «пронестись по северогерманской равнине, подобно вихрю», намереваясь, как выражались штабные офицеры, «выхватить Берлин у русских из-под носа».

И действительно, подвижные части 21-й армейской группы, одолевая по 60-70 километров в день, быстро достигли Мюнстера, пересекли без малейших трудностей реку Эмс, заняли Билефельд и Оснабрюк. Впереди лежала Люнебургская пустошь с редкими городками и поселками, за пустошью Эльба, а за нею расстилалась северо-германская равнина – идеальное место для «молниеподобного движения танков». Несколько удивленные смелостью своего командующего – они знали его как осторожного, даже робкого стратега, – офицеры штаба группы заговорили о Берлине как о неизбежно скорой и законной добыче британских войск. Хотя нам было известно, что, по соглашению между союзниками, штурмовать столицу «третьего рейха» должны советские войска, намерение Монтгомери не осуждалось, если оно обещало быстрое окончание войны.

Однако вскоре мы узнали, что это намерение, видимо, не осуществится. Эйзенхауэр отказался дать в подчинение честолюбивого английского фельдмаршала американские дивизии, а своих у англичан не было. Не стал главнокомандующий лишать американские армии и «материалов» – опять же американских танков, самоходных пушек, самолетов. К тому же американские войска двигались на восток так же быстро, как английские, несмотря на то что перед ними лежал густонаселенный промышленный район Рура, объявленный Гитлером «крепостью». Рур с его большими, почти сросшимися городами – Дуйсбургом, Дюссельдорфом, Эссеном, Гельзенкирхеном, Вупперталем, Дортмундом и другими обороняли самые боеспособные на западном фронте части армейской группы «Б». Ею командовал фельдмаршал Модель, которого считали не только способным генералом, но и фанатичным нацистом.

Американское командование, создав прочное предмостное укрепление на восточном берегу Рейна южнее Кельна, решило обойти Рур с юга. Командующий 1-й американской армии генерал-лейтенант Ходжес приказал 3-й танковой дивизии, минуя города, выйти в тыл армейской группе «Б» и захватить город Падерборн. Сформировав подвижную танковую группу, усиленную бронеавтомобилями и специально подготовленными войсками на джипах и грузовиках, командир дивизии поручил ей пройти все расстояние (около 150 км) в один день, чтобы ночью оказаться в Падерборне и занять его. Не встретив сопротивления, танковая группа достигла города, но не заняла его лишь потому, что в темноте потеряла ориентацию и остановилась, чтобы дождаться рассвета.

Утром немцы, обнаружив этот тонкий, но опасный клин в тылу «крепости Рур», решили отрубить его и бросили на дорогу, по которой пришла американская танковая группа, свои танки.

Ходжес обратился за помощью к командующему 9-й американской армии, входившей в состав 21-й армейской группы. Генерал Симпсон туг же приказал своей 2-й танковой дивизии повернуть на юго-восток и идти полным ходом к Падерборну, чтобы помочь отрезанной в его окрестностях подвижной танковой группе 1-й американской армии. Минуя город Хамм, боевая группа 2-й танковой дивизии вышла на аутобан Рур-Берлин и, не встречая никакого сопротивления, покатилась вперед, развивая порою скорость до 40 километров в час.: С ходу она заняла городок Липштадт, прошла его и намеревалась мчаться дальше на восток – к Падерборну, но, увидев на аутобане танки, идущие с востока, приготовилась дать бой. Бой не состоялся: оказалось, танки 3-й дивизии 1-й армии достигли дороги Рур – Берлин и двинулись на соединение с войсками, обошедшими промышленный район с севера.

Весть о том, что Рур отрезан союзными войсками от остальной Германии, застала нас в Билефельде, где мы пытались устроиться на ночевку, чтобы завтра двигаться за танками, только что занявшими Херфорд. Отказавшись от ужина, мы помчались на наших джипах назад к Гютерсло, где были несколько часов назад, затем свернули прямо на юг и часа через полтора достигли Липштадта, где военным корреспондентам представили героев дня – танкистов обеих американских армий, которые встретились на окраине этого города, завершив окружение Рура. Усталые, обросшие, закоптелые и грязные, они улыбались, позируя фотографам, и с удовольствием пили пиво, оказавшееся у запасливых офицеров службы общественных связей.

Танкисты мало что могли рассказать нам: двигались, двигались, не встречая сопротивления, вдруг увидели другие танки, приготовились открыть огонь – оказалось, свои! Но офицеры разведки, сопровождавшие обе танковые группы, рассказали корреспондентам, что в течение двух дней удалось окружить целую армейскую группу, насчитывающую 21 дивизию – более 300 тысяч человек.

– Они могут попытаться прорваться на восток, – предположил австралиец Монсон. – Триста тысяч вооруженных людей с танками, артиллерией, самолетами удержать в таком огромном «мешке» трудно.

– Вполне возможно, – охотно согласился разведчик. – Очень даже возможно.

– Их могут освободить извне, – подсказал корреспондент «Нью-Йорк таймс» Макдональд.

– Могут попытаться освободить извне, – с той же готовностью отозвался разведчик. Он помолчал немного, затем с загадочной улыбкой добавил: – Но и то, и другое становится все труднее с каждым часом. Нам только что сообщили, что танки 3-й дивизии 1-й армии заняли Падерборн, а 2-я танковая дивизия 9-й армии уже прошла Хамм и к утру ее основные силы будут здесь, в Липштадте.

За десять месяцев военные корреспонденты видели столько неожиданностей и таких необычных переплетов, что им трудно было настроиться на тот радостно-оптимистический лад, какой явно главенствовал в настроениях молодых офицеров, охваченных возбуждением легкой победы. Более пожилые военные корреспонденты – Монсон, Макдональд, Купер, имевшие некоторый личный военный опыт, выразили сомнение, что две танковые дивизии могут «удержать в мешке» армию в 300 тысяч человек.

Молодой разведчик оставался оптимистически самоуверенным. Фельдмаршал Модель, намеревавшийся еще вчера бросить свои лучшие силы, чтобы открыть коридор на восток, отказался от этих намерений. На зашифрованное обращение Моделя к командующему западным фронтом Кессельрингу разрешить прорыв на восток последовал категорический, переданный открытым текстом приказ Гитлера: «Удерживать крепость Рур до последнего человека».

– Конечно, в такой обстановке приказы часто не выполняются, – добавил с усмешкой разведчик, – но Модель до сих пор, насколько нам известно, был весьма послушным генералом.

Мы не решились вернуться ночью в Билефельд, где разместился передовой лагерь прессы, и проспали на полу в какой-то большой и холодной школе, а утром двинулись по широкой и почти нетронутой войной дороге на Падерборн. Танки, грузовики, джипы с солдатами 3-й танковой дивизии 1-й американской армии забили главную улицу и площадь города. Среди офицеров, с которыми мы встретились, царила атмосфера неуверенной восторженности: они радовались и боялись. Радость сменилась горечью и тревогой, когда была получена весть, что командир дивизии генерал Роуз погиб совсем недалеко от Падерборна, случайно наткнувшись на германских «тигров», рыскавших группами в окрестностях.

Тревога офицеров 3-й танковой дивизии оказалась напрасной. Контратака на Падерборн, которую они ожидали с минуты на минуту, не состоялась. Спешивший к авангарду джип с сержантом и шофером наскочил на полуроту немцев. Американцы приготовились сдаться им, но вся полурота, как один человек, подняла руки вверх, опередив американцев. Оставив на дороге брошенное немцами оружие, сержант и шофер доставили в окрестности Падерборна более ста солдат и несколько офицеров.

Некоторое время спустя мы покинули город, намереваясь проехать на юге, но вскоре остановились: навстречу двигалась Длинная грязно-зеленая колонна, впереди которой катился американский джип с шофером и солдатом, повернувшимся лицом к идущей за ними колонне и вооруженный многозарядным карабином. Колонну замыкал другой джип с шофером и солдатом с таким же карабином. Остановившись на обочине, мы смотрели на это необычное шествие, не скрывая удивления и веселия: четыре американца вели в сторону Падерборна около 300 немецких пленных.

Почти одновременно американские войска, перешедшие через Рейн начиная от Мангейма на юге до Везеля на севере, развернули широкое наступление, бросив в него все накопленные в последние месяцы силы. Пять армий, насчитывавшие более полутора миллиона человек, поддержанные почти тремя тысячами танков, таким же количеством самоходных пушек и несколькими тысячами самолетов, двинулись на восток, встречая лишь слабое, эпизодическое сопротивление. «Крепость Рур», на которую Гитлер возлагал особые надежды, стала разваливаться после первых же ударов. Крупнейший город промышленной области Эссен с его знаменитыми крупповскими заводами, производящими орудия, танки, самоходные пушки, сдался через десять дней. Другие военно-промышленные города сопротивлялись еще меньше. «Крепость» распалась вскоре на две части, и германские соединения одно за другим стали исчезать с военной сцены. Командующий армейской группой Модель дал генералам указание не препятствовать уходу из частей не только солдат, но и офицеров, и многие тысячи людей воспользовались этим: военные части как бы растворялись в воздухе или исчезали, подобно дождевым лужам, оставляя американцам оружие, снаряжение, шинели, каски, даже мундиры.

Через две недели после начала наступления американское командование обратилось к Моделю с предложением капитулировать, направив ему поистине патетическое письмо, которое растрогало даже военных корреспондентов, когда оно попало нам в руки. Но Модель остался глух к патетическим призывам и даже не удостоил своих противников письменным ответом. Коротко объявив, что дал личную присягу Гитлеру и намерен сдержать ее, он приказал отослать американского парламентера обратно. После двухдневного раздумья фельдмаршал распорядился распустить соединения и части вермахта, чтобы, как он объявил начальнику своего штаба Вагенеру, «избавить их от унижения официальной капитуляции», а затем, закрывшись в своем кабинете, застрелился. 18 апреля вся армейская группа «Б», считавшаяся самой боеспособной в германской армии, просто прекратила существование.

Тем временем 9-я и 3-я американские армии, а также дивизии 1-й армии, не занятые ликвидацией «крепости Рур», продолжали безостановочное движение на восток. Танки 3-й армии почти без боя прошли от Мангейма до Нюрнберга, который был захвачен настолько быстро, что власти этой «столицы нацизма» не успели уничтожить даже важные архивы. Моторизованные дивизии 1-й армии, двигаясь по хорошим дорогам с сохраненными мостами, достигли к средине апреля реки Заале, пересекли ее по оставленным мостам и заняли промышленный город Галле. Прошедшие через город части неожиданно обнаружили, что находятся рядом с одним из крупнейших германских городов Лейпцигом. Опасаясь встречи с сильным противником, они остановились, чтобы подождать подкреплений. Перед ними появился со стороны Лейпцига с белым флагом полицейский офицер, который объявил, что начальник полиции Лейпцига приказал ему договориться о сдаче города американцам. Правда, командир гарнизона, засевший в каменном, похожем на крепостную башню, памятнике «Битве народов», не признал капитуляции и открыл по американцам стрельбу, но, в конце концов, и его уговорили сдаться, пригрозив, что «защитникам памятника будет хуже, если они не капитулируют до прихода русских».

В течение второй недели апреля мы двигались с лагерем прессы 9-й американской армии, которая, как выражаются военные, оседлала аутобан Рур-Берлин. Следуя за первым эшелоном наступающих дивизий – впереди, как и везде, шли танки и самоходные пушки, – мы достигли Ганновера, а через несколько дней оказались в Брауншвейге, а еще через два дня в Магдебурге на Эльбе. Один из больших мостов на окраине города был сохранен в целости, и танки вместе с самоходными пушками уже переправились на восточный берег реки, когда мы достигли этого моста.

Офицеры передового эшелона были возбуждены: от Магдебурга до Берлина было немногим более ста километров, в столицу вела хорошая широкая дорога. Танки, как уверяли нас решительно настроенные офицеры, могли бы одолеть это расстояние за одни-двое суток. Они были уверены, что не встретят сопротивления по дороге на Берлин, как практически не встречали его на всем пути от Рейна до Эльбы. Даже Ганновер, где находился один из крупнейших заводов, производящих танки, самоходные пушки, зенитки и противотанковые пушки, что позволяло превратить город в крепость со своей кузницей оружия, сдался без боя. Брауншвейг и не пытался сопротивляться. Более мелкие города спешили капитулировать раньше, чем американские части успевали подойти к их окраинам. Бургомистры звонили американским офицерам и просили принять капитуляцию. Командующий армией Симпсон уже сформировал подвижную боевую группу в составе одной танковой и одной механизированной дивизий и даже назначил командира.

Правда, военных корреспондентов предупредили, чтобы они не рассчитывали попасть в Берлин вместе с боевой группой, но мы все же остались в предместье Магдебурга: не пустят с боевой группой, может быть, разрешат примкнуть к ее обозу! По несколько раз в день мы пересекали мост через Эльбу, чтобы убедиться, двинулась боевая группа на Берлин или еще продолжает свои приготовления на восточной окраине Магдебурга. Было известно, что генерал Симпсон, которого мы видели здесь только раз, улетел на самолете в штаб 12-й армейской группы, в состав которой 9-я армия вернулась лишь несколько дней назад. И почти все офицеры и военные корреспонденты верили, что Брэдли вызвал его, чтобы благословить план захвата Берлина, и с нетерпением ждали возвращения командующего.

Мы пропустили пресс-конференцию, которую Симпсон собрал сразу после возвращения, но коллеги-корреспонденты рассказали нам, что намерение двигаться на Берлин отменено и что 9-й армии приказано занимать позиции по левому берегу Эльбы, чтобы соединиться с наступающими частями 1-й армии справа и частями 2-й британской армии слева. Впереди по ту сторону Эльбы должны были скоро появиться наступающие на запад войска Красной Армии: начав наступление с берегов Одера, советские войска достигли через пять дней окрестностей Берлина, обходя столицу погибающего «третьего рейха» с севера и юга.

Американские армии продолжали двигаться на восток, встречая все меньшее сопротивление. Лишь в нескольких местах соединения и части 12-й германской армии, брошенной по приказу Гитлера на западный фронт с целью проложить коридор к армейской группе «Б», оказывали временами слабое сопротивление. Но как только советские армии появились у Берлина, командующий этой армии Венк приказал всем подчиненным ему войскам бросить свои позиции и двигаться как можно быстрее к Берлину, чтобы помешать советским войскам сомкнуть вокруг него кольцо окружения.

На некоторое время мы вернулись в лагерь прессы 21-й армейской группы, войска которой двигались к Эльбе через Люнебургскую пустошь. Германские части отступали на восток, оказывая, как и везде, лишь редкое и слабое сопротивление. Они не спешили, и Монтгомери не подталкивал их. Между противниками установились несколько странные для воюющих армий отношения: англичане не бомбили переправ, по которым отступающие уходили, немцы информировали противника о заминированных мостах или ненадежных участках дороги. Уже во второй половине апреля между ними был установлен контакт и начались переговоры о подходящем времени и месте капитуляции или каком-то ином прекращении враждебных действий. Сначала переговоры велись на уровне штабов авангардного 8-го английского и арьергардного германского корпусов, затем перешли к штабам армий, а потом к штабу 21-й армейской группы и командованию германских войск в Голландии, Дании и Северной Германии. По заранее согласованному коридору в штаб Монтгомери прибыл по поручению только что назначенного главнокомандующим всех германских вооруженных сил на Севере гросс-адмирала Дёница начальник его штаба генерал-адмирал Фридебург.

О чем говорили английский фельдмаршал и немецкий генерал-адмирал все еще остается секретом: Монтгомери не рассказал об этом ни тогда, встретившись с военными корреспондентами, ни позже в своей книге «От Нормандии до Балтики». На наши вопросы, зачем приезжал в штаб 21-й армейской группы Фридебург, Монтгомери уклончиво отвечал:

– Джентльмены, вы скоро узнаете об этом, как и о многом другом.

Мы знали, что на другой же день после этого неожиданного визита английские подвижные части, преодолев около 50 километров, вышли к Эльбе и, к торжеству всех нас, беспрепятственно пересекли ее, хотя эта река считалась крупной и сложной преградой. Сообщив нам об этом поздно вечером, офицеры штаба объяснили этот успех «неожиданностью и быстротой действий» наступающих частей. Вскоре нам стало известно, что немцы не только не оказали наступающим никакого сопротивления, но и оставили им два больших моста. Мосты были заминированы, и англичане были предупреждены об этом. Пока английские саперы разминировали их, ни германские артиллеристы, ни снайперы не беспокоили их.

Через два дня после визита генерал-адмирала в штабе 8-го корпуса, подвижные части которого пересекли Эльбу, появился представитель штаба германской армейской группы «Висла», который сообщил о желании начальника штаба этой группы генерал-лейтенанта Кинцеля встретиться с фельдмаршалом Монтгомери или начальником его штаба. Штаб 21-й армейской группы немедленно дал согласие на прибытие Кинцеля. Вечером того же дня немецкий генерал-лейтенант встретился с английским генерал-лейтенантом Гюинганом.

Их разговор также остался секретом. Но в течение той ночи немцы очистили забитые их войсками и транспортом дороги от Эльбы до Висмара и Шверина. Рано утром по этим дорогам на восток ринулись 6-я британская парашютная дивизия – она неслась на джипах и грузовиках – и временно включенный в состав 21-й армейской группы 18-й американский воздушно-десантный корпус. Покрыв все расстояние (45-60 км) за несколько часов, англичане заняли Висмар, американцы – Шверин и, продвинувшись на несколько километров восточнее этих городов, встретились с танковыми авангардами наступающих на запад частей 2-го Белорусского фронта. (Неделей раньше советские и американские войска встретились на Эльбе в районе города Торгау.)

Переговоры между командованием германских войск, действовавших против 1-й канадской и 2-й британской армий, и фельдмаршалом Монтгомери, продолжавшиеся более недели, закончились 3 мая подписанием соглашения о капитуляции германских соединений в Голландии, Дании и Северной Германии. Заодно немцы договорились с англичанами о капитуляции и германских армий (более миллиона солдат и офицеров), которые не дрались ни против англичан, ни против канадцев. Три армии армейской группы «Висла», все еще продолжавшие ожесточенно сражаться с войсками 2-го Белорусского фронта, жаждали сдаться Монтгомери. Выброшенные вперед парашютно-десантные войска союзников прикрыли их от наступающих советских армий и избавили от заслуженного плена.

2

Помимо штабных офицеров военные корреспонденты первыми узнавали, скорее даже чувствовали, когда между союзниками возникали расхождения и трения. Свобода нашего передвижения из армии в армию, если они принадлежали к разным армейским группам, сразу ограничивалась, и, чтобы преодолеть эти ограничения, нам приходилось обращаться в ШЭЙФ – штаб союзных экспедиционных сил в Европе. Правда, с переселением штаба во Францию (в Версаль), американцы, которых сначала было ровно столько же, сколько англичан, теперь явно подавляли своим количеством английских офицеров, но в отделе общественных связей все еще можно было найти людей, умевших подниматься над национальными распрями, и нам удавалось получать не только разрешения на поездки в ту или иную армейскую группу, но и помощь.

И чем слабее было германское сопротивление и ближе поражение «третьего рейха», тем чаще обнаруживались трения между англо-американскими союзниками. Обращаясь через военных корреспондентов и представленную ими печать к общественности своих стран, командующие армейскими группами и даже армиями критиковали – иногда откровенно, с солдатской прямотой, чаще же завуалированно – своих соседей по фронту. Вина за неудачи общих усилий союзников приписывалась обычно соперникам, победы зачислялись на свой счет. (Это взаимное уничижение особенно ярко проявилось после войны, когда генералы взялись за писание мемуаров.)

После заключительной авантюры Гитлера на западном фронте, когда он попытался повторить в другое время и в совершенно иных условиях прорыв через Арденны с выходом к той же излучине Мааса между Динаном и Седаном, но потерпел сокрушительное поражение, Монтгомери присвоил себе звание «спасителя союзников». Пригласив военных корреспондентов на пресс-конференцию в маленький бельгийский городок Ценховен, рядом с которым располагался штаб 21-й армейской группы, фельдмаршал изложил нам свою версию германского удара, его развития, крушения и бесславного конца. Несмотря на то что британские войска не соприкоснулись с наступавшими германскими колоннами, их «хладнокровное мужественное поведение» было нарисовано яркими красками, а растерянность, охватившая войска 1-й, 9-й и 3-й американских армий, была описана в снисходительно-сочувственных тонах. Лишь благодаря смелому и решительному вмешательству командующего (то есть Монтгомери) армейской группой удалось восстановить фронт и организовать сопротивление. Он похвалил дальновидность главнокомандующего союзными экспедиционными силами (Эйзенхауэра), который подчинил штабу 21-й армейской группы не только 9-ю, но и 1-ю американские армии. Своевременное возвращение к тому положению, какое было в Нормандии, где Монтгомери командовал всеми как английскими, так и американскими войсками, спасло союзников ог разгрома во время «второго арденнского наступления немцев». Хотя после краха этого наступления и восстановления прежнего фронта союзников вдоль границ «третьего рейха» 1-я американская армия вернулась в состав 12-й армейской группы, 9-я армия осталась под командованием Монтгомери. В планах захвата Берлина, с которыми носился Монтгомери (и Черчилль), 9 я армия должна была двигаться на правом фланге, а 1-я канадская армия – на левом, оставляя 2-й британской армии не только главную роль, но и главную добычу – столицу Германии.

Отказ Эйзенхауэра одобрить этот замысел и выделить «материалы» умерил пыл командующего 21-й армейской группы, но не охладил полностью. Перебравшись практически без потерь и особых трудностей через Рейн и обнаружив, что германское сопротивление резко ослабло, Монтгомери снова вернулся к своему замыслу о «молниеподобном движении» к Берлину.

Ожидая, что американские армии надолго застрянут в Руре, он бросил вперед свои подвижные дивизии, оставляя американцам промышленные центры, а канадцам портовые города. Но американские генералы сорвали и этот замысел. Когда командующий 1-й американской армии Ходжес попросил у командующего 9-й армии Симпсона помочь его 3-й танковой дивизии, оказавшейся в окрестностях Падерборна, Симпсон бросил на юго-восток свою 2-ю танковую дивизию не только без позволения, но и без ведома командующего 21-й армейской группы Монтгомери, которому подчинялся. Части двух американских армий, встретившиеся в Липштадте, в тылу германской армейской группы «Б», оборонявшей Рур, двинулись на восток, следуя приказам не Монтгомери, а командующего 12-й армейской группы генерала Брэдли. По его настоянию, поддержанному другими американскими генералами, главнокомандующий союзными экспедиционными силами Эйзенхауэр включил 9-ю американскую армию в состав 12-й армейской группы, даже не спросив согласия Монтгомери. Три американские армии (9-я, 1-я, 3-я), подчиненные американскому командующему (Брэдли), устремились к центру осажденной Германии, оставив 21-й армейской группе роль их левого фланга.

«Коварный сговор» американских генералов, благословленный главнокомандующим, вызвал в штабе 21-й армейской группы возмущение и даже негодование. Поступок генерала Симпсона, пославшего танковую дивизию на помощь оказавшимся в беде американским войскам, расценивался как «неподчинение» и «нарушение воинского долга и дисциплины», а переход всей 9-й армии в состав 12-й армейской группы был назван «ударом ножа в спину», «почти предательством» и т. п.

Мы уже привыкли к взаимным упрекам, а иногда и поношениям в штабах союзников и не придали этому взрыву негодования слишком большого значения. То, что это несет неприятности и нам, мы узнали на второй или третий день, когда решили догонять танки 9-й армии, двигавшиеся с короткими боями в направлении Ганновера.

Вы не можете отправиться в 9-ю армию в нашей машине и с нашим ведущим офицером, – насупленно объявил нам майор Соболев.

– Почему?

– 9-я армия с первого апреля не наша. Брэдли отнял ее у Монти.

– Что же нам делать?

– Обращайтесь в лагерь прессы 12-й армейской группы. А еще лучше в ШЭЙФ.

– Но 9-я армия совсем рядом, штаб Брэдли бог знает где, а лагерь прессы ШЭЙФа все еще в отеле «Скриб» в Париже.

На толстом, красном и лоснящемся лице Соболева появилась насмешливая ухмылка.

– Благодарите Брэдли за услуги, оказанные им прессе.

Несколько американских корреспондентов оказались в таком же положении, и они пригласили нас отправиться вместе с ними в лагерь прессы 9-й армии, гостеприимством которого мы пользовались, когда он находился в голландском городе Маастрихте. Знакомый начальник лагеря прессы охотно принял нас, обеспечил всем необходимым, а вечером пришел к нам, прихватив бутылку виски. За отсутствием содовой, мы разводили виски холодной водой из-под крана и вспоминали, как однажды вьюжным зимним вечером сидели в нашей огромной комнате в Маастрихте и говорили о войне, конца которой еще не видели, о мире, которого жаждали и ждали с лучезарной надеждой.

И вскоре у нас снова собрались, как тогда, знакомые и незнакомые корреспонденты и офицеры службы общественных связей, и начались разговоры опять о войне – теперь мы уже видели ее конец, о мире, контуры которого лишь недавно были очерчены более или менее ясно на встрече руководителей трех великих держав – СССР, США и Великобритании – в Ялте. Прилетевший из Парижа корреспондент газеты «ПМ» (Пост-Меридием) Виктор Бернстейн, с которым мы познакомились еще в Нормандии и встречались с тех пор часто, несколько охладил наши восторженные излияния по поводу предстоящего мира.

– Конечно, можно создать мир без войн,- – сказал он, – но только при условии, что нынешние союзники не передерутся сами.

– Но они же только что договорились, что будут добиваться мира, в котором не будет войн, и для этого даже создают всемирную организацию, способную решать все конфликты мирными средствами.

– Договорились! – воскликнул Бернстейн, не скрывая насмешки – Союзники договорились закончить разгром нацистской Германии в предельно короткий срок, установив для армий союзников определенные районы их действий и наметив направления наступления. Тем ие менее англичане подняли настоящую бурю, когда Айк (Эйзенхауэр) подтвердил недавно в телеграмме Сталину, что американские войска намерены встретиться с русскими войсками на Эльбе между Лейпцигом и Дрезденом.

По словам Бернстейна, Черчилль, раздраженный отказом Эйзенхауэра одобрить план Монтгомери захватить Берлин силами 2-й британской армии, придрался к главнокомандующему, обвинив его в самоуправстве: он, видите ли, не имел права посылать какие бы то ни было телеграммы Главнокомандующему советскими вооруженными силами непосредственно, тем более без ведома и одобрения Объединенного комитета начальников штабов. Работники штаба верховного командования – английские генералы и офицеры сделали все возможное, чтобы возмущение Черчилля поведением главнокомандующего стало известно военным корреспондентам в «Скрибе». Английские корреспонденты единодушно поддержали своего премьер-министра, американские корреспонденты раскололись на два лагеря: одни считали поведение Эйзенхауэра, одобренное Вашингтоном, правильным, другие стали вынюхивать, не пахнет ли тут политическим скандалом.

Обеспокоенный критическими намеками и откровенными нападками в англо-американской печати, Эйзенхауэр прислал в начале апреля в отель «Скриб» своего начальника штаба генерал-лейтенанта Смита, который объяснил военным корреспондентам, что главнокомандующий действовал в соответствии с договоренностью, достигнутой между штабами всех союзников примерно два месяца назад, то есть во время ялтинской встречи, и что эта договоренность известна англичанам так же хорошо, как американцам и русским. Генерал Смит намекнул, что вопрос о взятии Берлина решался, исходя из чисто военных соображений – нельзя допускать, чтобы армии союзников выбирали цели наступления по своему усмотрению или удобству: что было бы, если бы все армии, позабыв о противнике, бросили свои силы на Берлин?

Долгий разговор, который мы имели в тот вечер в гостинице на окраине маленького немецкого городка Беккум убедил нас, что, обнаружив явное нежелание германских генералов сражаться с англо-американскими союзниками, Черчилль и его военные помощники, а также кое-кто из американских политических и военных деятелей задумали завладеть Берлином. До са*мого конца войны и долго после войны сторонники Черчилля упрекали и поносили Эйзенхауэра, а также его единомышленников в Вашингтоне за то, что «берлинская добыча» ускользнула из рук англо-американских союзников. Некоторые историки и политические писатели, вдохновляемые враждой к Советскому Союзу, до сих пор доказывают, что история Европы могла бы избрать после войны иное направление, если бы английские или американские войска оказались в Берлине раньше советских. Они все еще убеждены, что послевоенное устройство, о котором договорились в Тегеране и Ялте, можно было изменить к выгоде западных союзников, в угоду их капиталистической верхушке.

В отместку за «самоуправство» Эйзенхауэра, который не показал телеграмму советскому верховному командованию даже своему английскому заместителю Теддеру, Монтгомери держал ШЭЙФ почти в полном неведении относительно своих переговоров с германским командованием в Северной Германии. Известив Версаль о прибытии первых немецких посланцев, а также о появлении в штабе 21-й армейской группы генерал-адмирала Фридебурга, Монтгомери не информировал Эйзенхауэра о характере и особенно о деталях переговоров. На первую беседу, которую Монтгомери провел с военными корреспондентами сразу после отъезда Фридебурга, он не пригласил не только советских, но и американских корреспондентов. Именно они были авторами протеста, направленного Монтгомери после того, когда мы узнали, что от нас скрыли важные известия. Но, согласившись встретиться со всеми военными корреспондентами, командующий 21-й армейской группой фактически дал нам искаженную картину переговоров с германскими генералами и адмиралами и умолчал о многом, что было известно его английским слушателям и что мы узнали лишь позже из вторых рук.

Скрыл Монтгомери от ШЭЙФа, то есть от американцев, и некоторые важные условия капитуляции германских войск в Голландии, Дании и Северной Германии. Воспользовавшись тем, что смерть Рузвельта (он умер 12 апреля) и приход в Вашингтоне к власти не только нового президента (Гарри Трумена), но и многих новых людей, не знавших ни прежних договоренностей, ни обстановки в Германии, английское командование установило в районах нахождения своих войск особый режим, который не соответствовал ранее достигнутым между союзниками соглашениям. Не только советское, но и американское командование было поставлено перед лицом секретной двусторонней англо-германской сделки. Вместо безусловной капитуляции, о чем союзники договорились еще в Тегеране и неоднократно подтверждали после, Монтгомери, то есть Черчилль, предоставил гросс-адмиралу Дёницу, его фельдмаршалам, генерал-адмиралам и просто генералам особые, исключительно благоприятные условия. Англичане намеренно скрыли от своих американских и советских союзников как эти особые условия, так и свой замысел, которым они вдохновлялись, идя на заведомое нарушение прежних договоренностей и соглашений.

3

В начале мая, когда военные действия на западном фронте практически прекратились и во многих местах, начиная ог Австрии на юге до Балтийского моря на севере, войска англо-американских союзников встретились с наступающими советскими войсками, нас пригласили в полевой штаб командующего 21-й армейской группы, разместившийся в больших палатках в лесистых окрестностях Люнебурга. День был солнечный, теплый, и фельдмаршал Монтгомери, редко вылезавший из длинного, толстого свитера, кутавшего его щуплую фигуру от шеи до колен, появился перед нами в «бэтлл-дресс» с золотой короной и звездами на погонах.

– Джентльмены! – заговорил он, собирая улыбчивые морщинки на худом аскетическом лице с мелкими, глубоко сидящими глазами – Мне сообщили из Лондона, что маршал Рокоссовский хотел бы встретиться со мной. Я рад сказать вам, что просто восхищен возможностью лично познакомиться со столь выдающимся солдатом и поговорить с ним о делах, в которых мы, как соседи, весьма заинтересованы. О моей готовности встретиться с ним маршал Рокоссовский извещен через Лондон и, надеюсь, Москву. Я хотел бы, чтобы вы, если это вас не затруднит, передали маршалу Рокоссовскому мое личное приглашение и сказали ему, что я буду ждать его в Висмаре, как только он будет готов совершить небольшое путешествие в западном направлении.

Он задал несколько вопросов о Рокоссовском, показав,что знает его биографию и военную карьеру достаточно хорошо – разведка, наверняка, приготовила для него должную справку, – и отпустил, пожелав нам счастливого путешествия.

Мы расценили пожелание командующего армейской группой как своего рода приказ и на другое же утро отправились выполнять поручение. Нам и самим хотелось встретиться с представителями советского командования, чтобы доложить о действительной обстановке на западном фронте – в официальных английских и американских коммюнике, как и з писаниях корреспондентов, она изображалась более драматической и трудной, чем была на самом деле.

В трех-четырех километрах от восточной окраины Висмара мы увидели сцену, которая заставила нас остановиться. На широкой дороге, оставив лишь узкий проезд, стояли друг против друга английские и советские танки, а на свеже зеленой лужайке рядом расположились за дружеской трапезой танкисты двух союзных армий. Англичане, увидев приближавшихся к ним офицеров, вскочили на ноги, наши, не разбираясь в английских знаках различия, продолжали сидеть. Они, однако, тоже вскочили, когда мой спутник козырнул и представился:

– Подполковник Красной Армии Пилюгин.

Мы предложили танкистам продолжить их трапезу, состоявшую из русского хлеба, английских галет, американской консервированной колбасы и вскипяченного на сухом спирте чая. Англичане не говорили по-русски, русские по-английски, но дружественность их общения вызвала у нас восхищение. Хотя мы не раз встречались с офицерами, которые, несмотря на совместную вооруженную борьбу против нацистской Германии, продолжали буквально пылать ненавистью к Советскому Союзу, огромное большинство солдат – бывших рабочих или их детей – относилось к советскому народу с симпатией, сочувствием и признательностью за то, что вынес он во время этой войны. Иногда наши попытки дружески побеседовать с офицерами тут же превращались в ожесточенный спор, сопровождаемый враждебными выпадами против нашей страны, но чаще нас принимали как представителей не только великого и мужественного народа, но и верного союзника, жертвы которого избавили англичан от лишних страданий и потерь.

Через несколько километров советский патруль на перекрестке, остановив нашу машину, повез нас в штаб артиллерийского полка, двигавшегося с авангардом 2-го Белорусского фронта. Штаб расположился в помещичьем доме – хозяева сбежали вместе с отступавшими германскими войсками на запад, – и в большом зале с высокими окнами и зеркалами в простенках командир полка майор-грузин устроил праздничный обед по случаю награждения полка, его бойцов и офицеров орденами и медалями. Появление двух человек в неведомой ему военной форме заставило его прервать торжественную речь и крикнуть через весь зал:

– Кто такие?

– Задержаны в расположении полка, – доложил солдат, доставивший нас в штаб – Говорят советские, а форма – бон какая, и документов нет.

– Арестовать! – приказал майор и повелительно показал большим пальцем куда-то в сторону.

– Мы – советские военные корреспонденты с войсками союзников, – выкрикнул мой спутник – Я – подполковник Красной Армии, мой товарищ…

– Увести! – еще громче крикнул майор – И караулить, пока я не приду!

Нас завели в тесную и темную комнату, видимо, кладовку, рядом с вестибюлем, захлопнули и закрыли на ключ дверь, а через несколько минут доставили нашего шофера-англичанина. (Мы убедили ведущего офицера не сопровождать нас: оставлять его одного было неудобно, брать его всюду – не нужно.) Мы просидели в этой комнате часа два, пока произносились речи, а затем тосты за награды и награжденных и завершился не очень обильный фронтовой обед. Прислушиваясь то к дружным аплодисментам, то взрывам хохота – за тостами последовали, наверно, анекдоты, – мы все больше наливались раздражением на майора, арестовавшего нас. Уле чего-чего, а быть схваченными своими солдатами, разоруженными – у нас отняли пистолеты, – лишенными поясов мы никак не ожидали. И когда майор, закончив свои дела, появился в нашей каталажке, мы встретили его залпом ругани и потребовали немедленно отправить нас в штаб 2-го Белорусского фронта, угрожая пожаловаться на майора маршалу Рокоссовскому, который ждет нас.

Недоверчивый командир полка, посмотрев наши документы – они были на английском языке – и убедившись, что никаких советских документов у нас нет, распорядился отправить нас в Смерш (контрразведку) дивизии, штаб которой находился в соседнем городке километрах в пятнадцати. Нас посадили всех троих на переднее место, а за спиной поместили автоматчика, которому майор приказал стрелять в нас при любой попытке к бегству или сопротивлению. Автоматчик попался исполнительный и суровый, и всю дорогу мы – то один, то другой – чувствовали холодное прикосновение автоматного ствола к своим затылкам.

Офицеры Смерш, выслушав наш рассказ и посмотрев документы, объявили конвоиру, что нас следует доставить в политотдел – корреспонденты по его части. В политотделе посмеялись над нашими злоключениями, тут же связались с штабом армии, а тот-с штабом фронта, и уже через час был получен приказ – не только пропустить военных корреспондентов, но и дать им сопровождающего офицера. Перед вечером мы добрались до Гюстрова, где оказался передовой штаб 2-го Белорусского фронта, и вскоре нас доставили прямо к его командующему маршалу К.К. Рокоссовскому.

После короткого разговора он пригласил нас нэ ужин, который уже был приготовлен в соседнем зале. Перед тем как сесть за стол, маршал представил нас члену Военного совета фронта генералу Н.Е. Субботину, начальнику штаба генералу А.Н. Боголюбову, командующим армиями, начальнику политуправления и особого отдела фронта. За обедом шел общий разговор о последних неделях и днях войны, и мы рассказали о том, что германское сопротивление на западе фактически прекратилось до выхода союзных войск на Рейн; крупнейшая в Европе водная преграда была преодолена повсеместно почти без боя. После же пересечения Рейна германское командование и не пыталось всерьез организовать какое бы то ни было сопротивление. Некоторые германские генералы делали все возможное, чтобы облегчить продвижение английских и американских войск как можно дальше на восток.

Ужин завершился тем, что все его участники перешли в соседний зал, где перед ними выступили артисты фронта, Лишь после окончания короткого, но хорошего концерта маршал Рокоссовский, посадивший гостей «с той стороны» рядом с собой, объявил:

– А теперь давайте поговорим.

Он провел нас на второй этаж в свой кабинет и, приказав подать чай, попросил рассказать о Монтгомери, о генералах, которые его окружают, о настроениях офицеров, солдат, об отношении к Красной Армии, Советскому Союзу. Нарисовав политическое лицо Монтгомери – он был убежденным консерватором, все прогрессивное отвергал, но от политических заявлений воздерживался, – мы подчеркнули некоторые особенности его характера: властен, как самодержец, самолюбив и тщеславен, мнения других выслушивает терпеливо, но не считается с ними, сух в обращении даже с близкими людьми, лишен чувства юмора, не пьет и не выносит подвыпивших рядом с собой, не курит и не терпит курильщиков.

Рокоссовский засмеялся и, обращаясь к генералам, собравшимся в его кабинете, с умешкой посоветовал:

– Во время разговора с фельдмаршалом от курения воздержитесь, а за обедом на выпивку не нажимайте. Пить будем только за победу и братство по оружию.

– И за короля, – подсказал один из нас. – Это обязательный тост в конце обеда, и нужно позаботиться, чтобы вино в рюмках непременно было – этого требует английский обычай.

Мы рассказали далее, что хотя отношение английской армии к нам в общем доброе, даже хорошее, антисоветские настроения в ее верхушке, которая отражает замыслы и стремления правящих кругов Англии, в последнее время заметно усилились. Из разговоров, которые мы вели с обычно хорошо осведомленными коллегами-корреспондентами и офицерами, у нас создалось вполне определенное мнение, что антисоветские пропагандистские кампании английской печати, которая раздувала то мнимое участие частей, якобы сформированных из советских военнопленных в боях против союзников, то слухи о секретных переговорах между Берлином и Москвой в Стокгольме, то намерение германских генералов, особенно нового начальника штаба Кребса, бывшего военным атташе в Москве, договориться с советским командованием, вдохновляются Черчиллем и направляются через министерство информации его личным другом (по словам некоторых, незаконным сыном) Бренданом Брэкеном. Черчилль был автором плана захвата Берлина сначала только английскими войсками, а затем англо-американскими войсками. Он же благословил сговор Монтгомери с германским командованием о том, чтобы отступающие с восточного фронта дивизии армейской группы «Висла», обреченные на разгром и пленение войсками 2-го Белорусского фронта, укрылись за спиной брошенных вперед парашютно-десантных частей 21-й армейской группы. И хотя мы не знали тогда, что приказ сохранить германские соединения с их штабами и офицерами, а также с оружием был отдан Монтгомери лично Черчиллем, его воплощение в жизнь видели собственными глазами. (Позже стало известно, что Черчилль даже намеревался бросить всю мощь английской бомбардировочной авиации, чтобы нанести удар «по коммуникациям русских войск в случае, если они продвинутся дальше, чем было договорено».)

Мы также обстоятельно рассказали командованию 2-го Белорусского фронта о том, что миллионы советских людей, оказавшиеся за четыре года войны в Западной Германии, хотят немедленного возвращения на Родину и что многие тысячи их, двигаясь самостоятельно, не ожидая помощи союзников, окажутся в ближайшие дни перед советскими частями. Эти люди не только утомлены длительными переходами, но а голодны. По предложению командующего фронтом мы составили об этом обстоятельный доклад, который той же ночью, как сказали нам утром, был передан в Москву.

В сопровождении офицера штаба мы помчались на рассвете другого дня назад, чтобы доложить командующему 21-й армейской группы, что его поручение нами выполнено. Монтгомери мы нашли на южной окраине Висмара, где в большом загородном доме какого-то богача уже зсе было приготовлено для встречи маршала Рокоссовского и его генералов. Они приехали в открытых машинах около полудня – рослые, красивые, подтянутые, молодо выскочили из машин и направились тесной группой к вышедшему навстречу им маленькому, щуплому фельдмаршалу с морщинистым лицом и редкими седыми волосами, плохо прикрытыми черным блином берета с золоченой кокардой.

Обед был скромным, торжественным и необычно тихим. Фельдмаршал разговаривал через переводчика только с маршалом, советские и английские генералы, рассаженные «сэндвичем» – то есть через одного, молчали – не знали языка соседей. Речи были коротки, точны и почти лишены эмоциональности. Монтгомери похвалил Рокоссовского, Рокоссовский похвалил Монтгомери, английский фельдмаршал выразил восхищение героизмом советских войск, советский маршал сказал почти то же самое об английских войсках. Рокоссовский пригласил Монтгомери посетить его, Монтгомери с благодарностью принял приглашение, обещав навестить своего соратника в самое ближайшее время.

Офицеры как штаба 2-го Белорусского фронта, так и штаба 21-й армейской группы пригласили нас присутствовать на предстоящей встрече, и мы обещали, но слова своего не сдержали. Вскоре было получено сообщение, что силы датского Сопротивления, не ожидая, когда медлительное германское командование, согласившись на капитуляцию перед англичанами, очистит их столицу, решили захватить ее. Вооруженные отряды датских нацистов и «хиповцев» (вспомогательной полиции), не считавшие себя связанными соглашением о капитуляции, попытались удержать Копенгаген в своих руках, и на улицах, как гласили обращенные к союзникам призывы по радио, разгорелись ожесточенные бои. В помощь силам Сопротивления были брошены воздушно-десантные войска, с которыми увязались и военные корреспонденты.

Нам было разрешено примкнуть к ним, и через час мы уже были на полевом аэродроме, а еще через час уже высаживались в аэропорту датской столицы Каструп. Хотя на улицах Копенгагена время от времени вспыхивала стрельба и по пути в гостиницу нас обстреляли, ранив в плечо приехавшего из Стокгольма корреспондента ТАСС Б. Елсукоза, датская «война» больше напоминала шумный карнавал, который утихает в положенный час.

На другой день мы объехали Копенгаген, затем группой отправились за город и быстро достигли Хельсиньера с его знаменитым «замком Гамлета», воздвигнутом у самых вод пролива Зунд. По ту сторону пролива почти напротив замка лежал залитый весенним солнцем шведский город Хельсингборг. Вспомнив, как четыре года и один месяц назад стоял вместе с его жителями на берегу пролива и смотрел на Хельсиньер, только что захваченный гитлеровцами, поднявшими на его фортах, как и на башнях замка, нацистские флаги с изломленным крестом в центре, я предложил в знак окончания войны утопить наши стальные каски. И под одобрительные крики и смех мы побросали их в воды, соединяющие Северное и Балтийское моря.

Глава восемнадцатая

1

Вечером 1 мая военные корреспонденты собрались, как обычно, в ресторане лесной гостиницы в окрестностях Люнебурга, где мы жили уже около недели. День был долгий я утомительный, но не очень вдохновляющий: частям 8-го корпуса не удалось захватить Любек – важный порт и большой город на Балтийском море, или значительно продвинуться в сторону Гамбурга. Самым значительным событием, как объявили нам на пресс-конференции, было пленение генерал-лейтенанта Вилиша, бывшего начальника штаба германских войск в Голландии, проводившего «отпуск» в своем имении южнее Гамбурга, а также захват штаба 15-й гренадерской дивизии.

Попавшие в руки союзных войск склады германской армии были полны продовольствия и самых дорогих французских вин, и наше питание, состоявшее часто из сухих галет и консервированной колбасы, заметно улучшилось, а по вечерам мы даже имели возможность попробовать захваченные и присвоенные немцами вина. Несколько подогретые этим вином, все шумно разговаривали и не сразу обратили внимание на то, что радио Гамбурга, находившееся почти рядом с нами, вдруг прекратило передавать музыку и диктор торжественно и тревожно стал призывать: «Ахтунг! Ахтунг!» (Внимание! Внимание!) После короткой дроби барабанов снова раздалось «Ахтунг! Ахтунг!», сменившееся опять барабанной дробью. Затем диктор голосом трагика, произносящего предсмертный монолог, заговорил:

– Наш фюрер Адольф Гитлер, сражаясь до последнего дыхания против большевизма, пал за Германию сегодня после полудня в его оперативном штабе в имперской канцелярии. 30 апреля фюрер назначил гросс-адмирала Дёница своим преемником. Гросс-адмирал и преемник фюрера сейчас будет говорить с германским народом.

Раздалось несколько выкриков: «Ура!» – но на крикунов зашикали, и в ресторане воцарилась полная тишина. Кто-то из сидевших рядом с приемником усилил звук, и мы услышали сначала громкое, но невнятное бормотание возбужденного и не умеющего говорить публично человека. Видимо, ему показали жестом, что надо говорить медленнее и произносить слова четче, яснее, и громкий хриплый голос заговорил реже, резко выкрикивая слова, будто отдавая команду. Дёниц сказал, что «погибший смертью героя» фюрер (тогда еще мало кто знал, что еще накануне – 30 апреля – Гитлер трусливо покончил с собой, бросив страну в самое трудное время) возложил на него «тяжелую и святую обязанность» продолжать дело, за которое отдал жизнь фюрер.

После короткого молчания он опять начал выкрикивать, разрывая фразы на отдельные слова и глотая их окончания:

– Майн… эрсте… ауфгабе… ист… Дейчлянд… фон дер церштойрунг… дурьх ден анграйфенде большевистише файнд цу ретен. (Моя первая задача заключается в том, чтобы спасти Германию от разрушения наступающим большевистским врагом.)

Дёниц перевел дыхание и, повысив голос, продолжал выкрикивать:

– Только во имя этого продолжается вооруженная борьба. Но пока достижение этой цели затрудняется британцами и американцами, мы будем вынуждены продолжать наши оборонительные бои и против них. Однако в этих условиях англо-американцы будут продолжать войну не за их народы, но единственно за распространение большевизма в Европе.

Он произнес еще несколько фраз в духе нацистской пропаганды, разжигавшей особую вражду к вооруженным силам Советского Союза, и, призвав подчиненные ныне ему германские войска не ослаблять сопротивления, пообещал немцам, что «бог не забудет нас после стольких страданий и жертв».

Только что переданное гамбургским радио сообщение и выступление нового «фюрера» вызвало такое возбуждение, что заговорили все разом, стараясь выразить обуревавшие нас чувства. Мы знали, что советские войска ведут сражение в Берлине уже не первый день, продвигаясь к убежищу Гитлера, поэтому сообщение о его смерти расценили, прежде всего, как германское признание конца боев за Берлин (официальное подтверждение пришло 2 мая). Все ожидали, что с падением Берлина повсеместно прекратятся военные действия. Беспокоившие союзников слухи о создании «альпийской крепости» где-то в Баварии почти рассеялись, когда части 7-й американской армии достигли южных районов Германии, не обнаружив даже намеков на какие бы то ни было приготовления к «длительной партизанской войне», чем грозили нацистские пропагандисты. Рассеялись и опасения, которые связывались с угрозой террора со стороны вервольфов (оборотней). Их «кровавая деятельность» ограничилась убийством нескольких бургомистров германских городов, выразивших готовность сотрудничать с союзниками.

Около недели назад радиоразведка 21-й армейской группы обнаружила, что радиосвязь германских армий, соединений и частей, шедшая последние месяцы в направлении Берлина и получавшая ответы оттуда же, была перенаправлена куда-то на северо-запад Германии, откуда пошел сильный поток ответных радиосигналов. Через несколько дней прибывший к фельдмаршалу Монтгомери генерал-адмирал Фридебург назвал себя начальником штаба не только военно-морских сил Германии, но и всех германских войск в Голландии, Дании и Северной Германии, подчиненных гросс-адмиралу Дёницу. Нам разъяснили, что приказом Гитлера Дёниц назначен главнокомандующим всеми германскими сухопутными, морскими и воздушными силами, действующими севернее Берлина как на западе, так и на востоке, Было добавлено, что в этой новой роли Дёниц, как и его начальник штаба, правомочен вести переговоры с англо-американским командованием и от имени командующего армейской группой «Висла».

Теперь гросс-адмирал, прославившийся беспощадной подводной войной, предстал перед нами в роли преемника фюрера – главы государства, правительства, главнокомандующего. Новый фюрер грозил продолжать войну на всех фронтах, призывал войска и народ нести новые жертвы, чтобы «спасти от большевизма» не только Германию, но и Европу. Призыв показался многим не только наивным, но и смешным, и наши коллеги – военные корреспонденты потешались над ним, как могли.

Мы смеялись вместе с ними, хотя нам не всегда было смешно. «Фюрер» Дёниц не случайно сделал главный упор на «большевистскую опасность» для Германии и Европы в своем первом обращении к германскому народу. Он рассчитывал использовать не только страх, вселенный в сердца немцев многолетней антисоветской пропагандой Геббельса, но и нарастающие опасения капиталистической верхушки Англии и США за будущее европейского континента, в судьбу которого все решительнее вмешивались народные массы. Вместе с этими опасениями росла вражда к Советскому Союзу, к его вооруженным силам, и мы с каждым днем все больше чувствовали эту растущую враждебность, особенно со стороны новеньких, как только что выпущенные в обращение монеты, майоров, подполковников и полковников, хлынувших на континент из Америки и Великобритании многолюдным потоком.

Щеголявшие в хорошо сшитых и выутюженных офицерских мундирах, которые заменили им неделю, две недели или месяц назад их фланелевые костюмы, принятые в офисах компаний, фирм и корпораций, новые майоры, подполковники и полковники не могли отличить самоходную пушку от танка, зенитку от миномета, но зато хорошо знали, что и в каком количестве производит тот или иной завод, какую долю акций французской, бельгийской или голландской компании захватили германские промышленники и какой вклад сделан американцами или англичанами в заводы Круппа, Флика, химического концерна Фарбениндустри. Они не только захватывали или перекупали германские доли в чужих компаниях и фирмах, но и устанавливали деловые контакты с теми же самыми владельцами их, которые только что вынуждены были, по независящим от них причинам, прекратить сотрудничество с германскими промышленниками, фирмами и компаниями. И те и другие больше всего боялись, что собственность, выросшая благодаря военным заказам за последние пять-шесть лет во много раз, вдруг будет национализирована, сделана достоянием народа, о чем открыто говорили организовавшие и возглавившие антифашистское движение Сопротивления коммунисты. В разговоре с офицерами и военными корреспондентами новые покровители промышленников – коллаборационистов почти слово в слово повторяли ненавистнические призывы Геббельса остановить «большевистские орды» любой ценой «во имя спасения европейской цивилизации», под которой понимали, прежде всего, сохранение частной собственности. Они вскакивали, как ужаленные, открыв, что их случайным собеседником за столом в лагере прессы оказывался советский человек – журналист и офицер.

– Как вы оказались здесь? – заорал один из произведенных в майоры представителей многолюдной семьи американских миллионеров Дюпонов, выболтавший нам свои «доводы» против «проникновения Красной Армии в глубь Европы» – И что вам тут, среди союзников – англичан и американцев, делать?

– Между прочим, мы тоже союзники, – напомнил один из нас – Вы это, конечно, не знаете или забыли.

– Все союзы временны, – отрезал молодой Дюпон – И этот союз тоже скоро кончится.

О том, что союз антифашистских государств скоро кончится, говорили не только посланцы американского денежного мешка, переодетые в офицерскую форму. Так же рассуждали, как нам доводилось слышать, и некоторые кадровые офицеры, которых все старательнее обрабатывали в духе вражды к Советскому Союзу. Антисоветская пропаганда в получаемой нами английской буржуазной печати и в подчиненных англо-американским властям газетах освобожденных стран все увеличивалась и становилась резче: одна злостная выдумка сменялась другой, будто в Лондоне и Нью-Йорке старались подхватить умиравшую геббельсовскую «гройэль-пропаганду» – пропаганду ужасов и отвращения. Нацистские главари, знавшие об этом, уверяли генералов и офицеров вермахта и верили сами, что их ожидает не только избавление от неизбежного страшного конца, но и победа: как только английские и американские войска встретятся с советскими, между ними сразу вспыхнет война, и каждая из воюющих сторон будет умолять немцев оказать ей помощь. Вот тогда-то вермахт скажет свое решающее слово! Сдававшиеся в плен германские солдаты и офицеры в один голос заявляли, что ждут скорой войны между англо-американцами и русскими, а некоторые, спеша выразить свои чувства или угодить допрашивающим их английским и американским офицерам, объявляли о своей готовности помочь «побить русских».

Наши коллеги, вернувшиеся в лесной отель после визита в штаб 18-го американского воздушно-десантного корпуса, находившегося временно в составе 21-й армейской группы, со смехом рассказали об анекдотичном, но показательном для распространенных тогда в англо-американской и германской армиях настроениях. По приказу командующего корпусом генерала Риджуэя, командир 7-й танковой дивизии создал подвижную группу, насчитывавшую 90 человек, и, дав в их распоряжение более десятка бронеавтомобилей и около 29 джипов, приказал командиру группы лейтенанту Наултону двигаться с предельной скоростью на восток, пока не встретит русских. Промчавшись около 30 километров, подвижная группа Наултона влетела в городок Пархим, население которого ветретило первых американцев скорее как спасителей, чем завоевателей. Приветствуя их криками одобрения, немцы желали им скорейшей победы над русскими, а некоторые бравые фрицы тут лее обратились к лейтенанту с просьбой включить их в состав группы, обещая прихватить с собой «фауст-патроны» против русских танков.

Едва смех умолк, Нэд Рассел вдруг потребовал внимания.

– Я расскажу вам историю не столь смешную, но очень интересную, – заговорил он.

Газета «Нью-Йорк геральд трибюн» была тогда влиятельной, а сам Нэд – обаятельным молодым человеком, умевшим находить язык со всеми и потому хорошо информированным, и мы всегда слушали его с интересом. Он рассказал, что вслед за группой Наултона 7-я танковая дивизия послала навстречу русским танковую роту под командованием капитана Хаузи. Миновав гостеприимный Пархим, Хаузи встретил германскую танковую роту, прикрывающую отступление частей армейской группы «Висла». Обменявшись приветствиями и поговорив, германский майор и американский капитан договорились двигаться вместе навстречу русским, чтобы… атаковать их. Майор и капитан послали своим командирам дивизий радиограммы на разных языках, но содержавшие одни и те же слова. Оба командира, располагающие сорока танками, запросили разрешение начать совместные военные действия против Красной Армии. «Мы считаем, – говорилось в радиограмме, – что со смертью Гитлера наступил момент окончательно разбить и сокрушить русских и тем самым коммунизм. Поэтому мы просим и ожидаем от вас приказа атаковать противника на востоке. Мы убеждены, что нанесем поражение русским и прогоним их, и мы также уверены, что повсеместно наши сотоварищи по оружию немедленно последуют нашему примеру».

Некоторые военные корреспонденты и офицеры засмеялись, другие начали выкрикивать: «Они – пьяные или идиоты!», «Психи!», «Плохая шутка!», «Чепуха!»

– Нет, джетльмены, не шутка и не чепуха, – поправил их Рассел – Командир германской танковой дивизии тут же связался со штабом 7-й танковой дивизии и предложил издать совместный приказ двум танковым ротам наступать на восток, чтобы затем двинуть за ними и основные силы обеих танковых дивизий.

– И что же ответил командир американской танковой дивизии? – спросил один из нас.

Оживление, царившее вокруг, сразу угасло: хохотавшие военные корреспонденты, вероятно, поняли, что намерение по глупости или злому умыслу спровоцировать войну с Советским Союзом не может показаться нам смешным. Все эти разговоры не веселили нас, а волновали и беспокоили.

Наше беспокойство еще больше усилилось, когда Би-би-си передало вечером 28 апреля, что, по сведениям Рейтера, полученным из совершенно достоверных и высоких правительственных источников, Гиммлер известил верховное командование союзников на западе о готовности «третьей империи» капитулировать перед англо-американцами, но при условии, что они позволят вермахту продолжать войну «против большевизма» на всем восточном фронте от Балтийского моря до Адриатического. На многочисленные вопросы военных корреспондентов, пришедших на другой день на пресс-конференцию представителя 21-й армейской группы почти в полном составе, мы получили категорической ответ:

– К фельдмаршалу (то есть к Монтгомери) Гиммлер ни с какими предложениями не обращался.

– А к кому?

– Возможно, к главнокомандующему союзными экспедиционными силами в Европе.

Спрошенный нами начальник разведки группы генерал Юэрт, подтвердив слова представителя штаба, намекнул, однако, что «крысы, бегущие с нацистского корабля», уже пытаются установить контакт через шведов с западными союзниками, как, возможно, и с русскими. Разведке известно, что несколько шведов, в том числе граф Бернадот, побывали или находятся в Германии и что в последнее время отмечено особое оживление деятельности шведского консульства в расположенном почти рядом с нами Гамбурге. Судя по огромным лимузинам, которые подкатывали к воротам консульства, его навещали не мелкие нацистские сошки, а, как выразился начальник разведки, «биг шотс» (большие шишки).

Мы не ставили под сомнение достоверность сообщения Рейтера, – такие «утки» не пускают! – но не знали, как же отнеслись к этому предложению наши англо-американские союзники. Однако при наших ежедневных поездках за Эльбу в сторону Балтийского моря мы видели, что на большом пространстве северной равнины размещается потрепанная в боях и уставшая от длительного отступления огромная армия во главе со своими генералами, штабами, интендантства ми. Хотя, пересекая линию англо-американского фронта, германские соединения и части считались плененными, они сохраняли свое построение, винтовки солдаты аккуратно ставили в козлы, пулеметы, минометы, пушки выстраивались в должном порядке в определенных местах, снаряды, мины складывались штабелями, а машины сдвигались в такие четкие ряды, будто готовились для парада. Офицеры продолжали носить оружие, и дисциплина, если не считать неряшливости в одежде и распущенности в общем виде, продолжала соблюдаться в полной мере. Мы понимали, что эта якобы капитулировавшая армия может вступить в бой через несколько часов после получения приказа, и серьезно опасались, что такой приказ может поступить в любой момент. И слухи, которые ходили среди военных корреспондентов, что распоряжение держать германскую армию наготове Монтгомери получил лично от Черчилля, только увеличивали наши опасения.

2

Наша попытка проникнуть в Шлезвнг-Голыптинию, куда ушли основные силы армейской группы «Висла» и куда переместилось верховное командование всех германских вооруженных сил, была пресечена на корню.

– Вы не можете поехать туда, – объявил нам заменивший полковника Тафтона подполковник Браун – Во-первых, это опасно, особенно для вас. Там власть еще в германских руках, и какой-нибудь патруль, остановив вас и потребовав документы, может просто пристрелить вас в укромном и безлюдном месте. Во-вторых, это бесполезно. Мы только что получили приказ военного министерства – запретить военным корреспондентам встречаться с высокопоставленными германскими генералами или правительственными чиновниками и брать у них интервью.

– Мы не намерены брать никаких интервью ни у генералов, ни у нацистских чиновников.

– Все равно, держитесь пока границ нашей группы.

Нам не оставалось ничего иного, как только пожать плечами и вздохнуть. Откозыряв, мы приготовились покинуть подполковника, когда он вдруг остановил нас и обратился ко мне:

– В этом приказе, – он показал на тонкую папочку, лежавшую на его столе, – особо записано, что все интервью, беседы и встречи, которые военные корреспонденты будут иметь с кем бы то ни было, должны непременно проходить военную цензуру, поэтому будьте добры писать ваши сообщения только на английском языке.

~ Но мы же делали это и до сих пор.

– Я знаю, я знаю, – подтвердил подполковник, – но теперь это совершенно обязательно. (Вскоре мы узнали от коллег-корреспондентов, что приказ устанавливал двойную цензуру – помимо обычной цензуры все корреспонденции просматривались офицером разведки штаба группы.)

Мы осмелились обойти запрещение побывать в Шлезвиг-Гольштинии, оказавшись в Дании, и уговорили нашего временного ведущего офицера вернуться в лагерь прессы 21-й армейской группы не самолетом, а на машине. Это давало возможность пересечь весь интересующий нас район с севера на юг как раз по самой середине.

После трехдневного пребывания в Дании – известие о подписании капитуляции в Реймсе и Берлине и День Победы мы встретили вместе с датчанами в импозантном старом здании датского парламента, а затем отпраздновали с лидерами движения Сопротивления, включая одного датского принца, в городском саду Тиволи, – мы отправились снова в Германию. День был ветреный и дождливый, но хорошая, не затронутая войной дорога позволила сравнительно быстро добраться до городка Корсер, где нас принял паром, доставивший на остров Фюн, откуда мы, переночевав в Оденсе – родном городе Ганса-Христиана Андерсена, – добрались утром до полуострова Ютландия. Сюда германские войска вошли в ночь с 8 на 9 апреля 1940 года, начиная завоевание Дании, Норвегии, а затем и Западной Европы. Отсюда они уходили, как мы убедились вскоре, последними.

Первые колонны марширующих на юг германских частей мы нагнали за городком Колингом, а между Хадерслофом и Обенро они двигались такой густой массой, что нам приходилось обгонять их только по обочине. Хорошо одетые, откормленные на датских харчах, вооруженные солдаты горланили песни, свистели военным машинам союзников вслед, иногда выкрикивали ругательства и даже грозили кулаками. Шагавшие впереди офицеры не останавливали их, хотя вытягивались в струнку и козыряли английским офицерам, когда те обращались к ним. Время от времени попадались, вероятно, отбившиеся от своих частей солдаты – двое, трое, четверо. Они вяло брели, устало и равнодушно оглядывая как своих, так и чужих офицеров.

На границе, где широкую дорогу перегораживал полосатый шлагбаум, а рядом стояло низкое продолговатое здание с надписью на боковой стене «Цольамт» (таможня), нас остановила необычная стража: английские солдаты с автоматами и немецкие морские корнеты, вооруженные пистолетами и кортиками. Солдаты, проверив наши документы, откозыряли, корнеты, пропуская машину мимо, вытянулись по стойке «смирно».

Дорога от границы до Фленсбурга проложена через сосновый лес почти вдоль берега бухты. Распогодилось и даже припекало, и лес, как и берег бухты, буквально кишел людьми: одни были в хорошо известной нам грязно-зеленой форме, другие только в брюках и сапогах, а третьи лишь в трусиках: фрицы загорали, наслаждаясь покоем и солнцем. Корабли в бухте не двигались, словно завороженные: им было приказано стоять на якорях.

Столица нового фюрера Деница Фленсбург удивила нас: по улицам носились закамуфлированные германские военные машины с офицерами и генералами при оружии, полицейские круто повертывались им навстречу, поспешно вскидывая руки к козырьку. Германская военная полиция с бляхами, висевшими на груди на толстой цепи, надетой на шею, царила на перекрестках и площадях, заставляя жителей и солдат обходить стороной суровые пары – полицейские везде стояли по двое. У больших и красивых зданий, где, по всей вероятности, размещались штабы и министерства нового правительства, виднелись усиленные посты с вооруженными офицерами и военными моряками.

Красивый провинциальный город совершенно не пострадал от войны: в отличие от Киля, где была военно-морская база, Фленсбург не бомбили раньше, как и не тронули в последнее время, когда стало известно, что в его окрестностях разместился штаб нового главнокомандующего всеми германскими силами в Северной Германии, Голландии и Дании, а также военно-морского флота. Будто намеренно берегли, чтобы Дёниц мог сделать Фленсбург своей столицей.

Направляемые услужливыми немецкими полицейскими, мы отыскали на окраине обнесенное невысокой стеной большое красно кирпичное здание военно-морского училища, предоставленное генерал-адмиралом Фридебургом передовому отряду 6-й парашютной дивизии, посланному командующим 2-й британской армии генерал-лейтенантом Дэмпси во Фленсбург. Несмотря на предупредительное отношение адмирала и его подчиненных к посланцам генерала Дэмпси, командир передового отряда боевой подполковник с красным лицом и великолепными рыжими усами поставил у ворот в огороженный двор училища два танка, а во дворе разместил еще шесть танков и минометы, а на верхних этажах училища устроил пулеметные гнезда с хорошим обстрелом прилегающих улиц.

Мы завернули к ним, чтобы заправить машину горючим, да и перекусить. Подполковник любезно принял нас и повел в офицерскую столовую, рассказывая по пути, какие меры принял, чтобы не позволить «этим джерри» он ни разу не употребил другого названия для немцев – «поймать его в этой ловушке безнаказанно». За столом мы увидели знакомых офицеров разведки 2-й британской армии и 21-й армейской группы. Сменив погоны и головные уборы – парашютисты носили вишнево-красные береты – и нашив на рукава крошечные парашюты, они выдавали себя за офицеров-парашютистов, продолжая заниматься своим делом.

– Оказывается, вы уже знаете друг друга, – одобрительно рассмеялся подполковник, увидев, как мы пожимаем друг другу руки – А я ломал голову, как вам представить их.

Мы пустили по столу прихваченный из Копенгагена коньяк, и это не только подняло аппетит, но и настроение союзных офицеров, оказавшихся в этом логове нового германского фюрера.

– А чем он, собственно говоря, занимается? – во всеуслышание спросил один из нас.

– Организует и реорганизует свое правительство, – ответил, не скрывая насмешки, капитан Купер из разведки 2-й британской армии. Увидев наши удивленные лица, пояснил уже более серьезно:- – Перед тем как отправиться на тот свет, Гитлер не только назначил Дёница фюрером, президентом и главнокомандующим германскими вооруженными силами, но и позаботился о составе его правительства. Пост имперского канцлера, который занимал сам более двенадцати лет, он передал Геббельсу, министром по делам партии назначил начальника партийной канцелярии Бормана, а пост министра иностранных дел вручил Зейс-Инкварту, австрийцу, предавшему свою родину еще в 1938 году и бывшему до самого последнего времени гитлеровским наместником в Голландии. Министром финансов он оставил своего долголетнего приспешника из дворян графа Шверина фон Крозигка.

– Словом, Гитлер назначил правительство, которое должно было продолжать и выиграть войну, которую он уже проиграл, – заметил подполковник.

– Совершенно верно, – подтвердил капитан Купер – В него были включены только люди, которые показали особую преданность ему и нацизму. Он исключил из правительства Риббентропа, не сумевшего добиться раскола между союзниками, и Шпеера, не обеспечившего германские вооруженные силы нужным оружием.

– А куда Гитлер определил Геринга и Гиммлера?

Уже в Копенгагене мы слышали о них самые фантастические истории: оба, как гласили слухи, вели переговоры с союзниками – Геринг с американцами на юге, Гиммлер с англичанами на севере, и каждый действовал после смерти Гитлера как его преемник, имеющий право говорить от имени и за Германию.

– Вокруг них много туманного, – заметил молчавший до сих пор майор – разведчик 21-й армейской группы – Известно, что Гитлер лишил обоих всех постов, званий и исключил из партии, но оба не признали его воли. Геринг вел себя первые дни как единственный законный преемник Гитлера и слал Дёницу телеграммы-повеления или указы – что делать, как поступать. Гиммлер просто явился сюда и объявил, что продолжает оставаться министром внутренних дел, начальником всей полиции и рейхсфюрером СС.

Мы не удержались от восклицания:

– Гиммлер здесь? Во Фленсбурге?

Майор спокойно подтвердил:

– Да, здесь, во Фленсбурге – Помолчав, он добавил: – Правда, несколько дней назад, посылая генерала Иодля в Реймс подписывать документ о капитуляции, Дёниц поручил ему сказать в штабе Эйзенхауэра, что Гиммлер уже не входит в новое германское правительство. Но это не сказалось на положении или поведении Гиммлера. Он занимает тот же особняк, его охраняют и сопровождают всюду офицеры-эсэсовцы, а эсэсовские военные соединения все еще признают его своим верховным командующим.

– И кто же теперь входит в новое германское правительство?

Капитан Купер выжидательно посмотрел на майора-разведчика, как бы предоставляя ему слово, но тот промолчал.

– Некоторые назначенные Гитлером министры не прибыли сюда, – сказал Купер, обращаясь главным образом к военным корреспондентам – Геббельс, как известно, покончил с собой, Борман пропал – то ли погиб, то ли скрылся, Зейс-Ииварт застрял где-то в австрийских горах, но вместо него объявился неподалеку отсюда Риббентроп, который предложил свои услуги Дёницу, уверяя, что сможет вести переговоры с англичанами и американцами лучше, чем кто-либо другой. И новый фюрер, чтобы отделаться от него, поспешил назначить новым министром иностранных дел Шверина фон Крозинка.

– И что же делает этот новый министр иностранных дел?.

Капитан Купер насмешливо кивнул куда-то вверх:

– Рассылает радио послания германским представителям в разных странах, где они еще сохранились, предлагая оберегать германские интересы, а также обращается то к Лондону, то Вашингтону с призывами найти общий язык, намекая, что опасность Европе грозит только со стороны русских, которых поддерживают коммунисты.

– Да он же просто провокатор!

– Это старая гитлеровская линия разъединить союзников, – отозвался майор, скорее отмечая факт, чем осуждая его – Гитлер начал войну, разделяя своих противников и изолируя свои жертвы, его преемники заканчивают ее, прибегая к тому же трюку.

– Но почему мы терпим их? – спросил ехавший с нами корреспондент лондонской «Дейли миррор» Маккарти, обращаясь к подполковнику. – Почему не арестуем всю эту шайку?

– Разве я со своим батальоном парашютистов и ротой танков смогу это сделать? – воскликнул подполковник – Их же здесь в одном Фленсбурге десятки тысяч, а в Шлезвиг-Гольштинии и районе Гамбурга – Любека около двух миллионов человек да еще флот.

Но они же капитулировали! Почему их не взяли в плен?

– Не могу знать! – с военной четкостью, хоть и не без иронии, отчеканил подполковник – Такие дела решаются не командиром передового отряда парашютистов.

Маккарти повернулся к майору-разведчику:

– Почему?

– Насколько я знаю, Монти (фельдмаршал Монтгомери) получил приказ сохранить нынешнее положение в Шлезвиг-Гольштинии, как оно есть, до особого указания.

– Кто мог отдать такой приказ?

– Лондон, конечно, – ответил майор.

– Но зачем и кому нужен этот спектакль? – не унимался Маккарти.

Майор только пожал плечами, а капитан Купер многозначительно поднял глаза к высокому потолку:

– Нужен кому-нибудь там…

Сердечно поблагодарив подполковника за гостеприимство, а разведчиков, одетых в парашютную форму, за важную для нас информацию, мы помчались через окраины Фленсбурга в сторону Шлезвига. Провинциально тихий, красивый, совсем не тронутый смерчем войны, городок нежился под жарким майским солнцем. На его просторных площадях, на стадионах, пустырях стояли впритык танки, самоходные пушки, тяжелые орудия с тракторами, притащившими их сюда. На улицах было полным-полно германских солдат, офицеров, моряков. На перекрестках рядом с толстоживотыми «шупо» – германскими полицейскими – дежурили патрули английской военной полиции, которые властно разметали толпившихся немцев, чтобы пропустить военные машины союзников.

Передовой штаб 6-й парашютной дивизии разместился на окраине Шлезвига также в большом казенном здании, обнесенном стеной. Победители чувствовали себя здесь скорее заложниками, чем хозяевами, и принимали должные меры предосторожности. Остановившись у них для традиционного пятичасового чая, мы рассказали офицерам о том, что увидели и услышали в Фленсбурге, а они поделились с нами тем, что. сами знали. Оказалось, что помощники главного лжеца «третьего рейха» Геббельса, бежавшие из Берлина, облюбовали для продолжения своей лживо-клеветнической антисоветской «деятельности» именно Шлезвиг. Они использовали сохранившуюся в городе радиостанцию для распространения провокационных вымыслов о «советских зверствах», которыми они буквально заполняли эфир. Они подхватывали и с азартом распространяли любые сообщения или слухи о «трениях» и даже «столкновениях» между англо-американскими и советскими войсками.

– Почему вы не прихлопните их вместе с радиостанцией? – спросили мы одного из старших офицеров.

– У нас строгий приказ не вмешиваться в деятельность правительства Дёница.

– Даже если эти последыши Геббельса будут призывать или подстрекать к войне одних союзников против других?

– Ну надеемся, до такой наглости они не дойдут.

Близился вечер. Офицеры передового штаба посоветовали нам либо остаться с ними до утра, либо поспешить, чтобы засветло добраться до Ноймюнстера, где уже обосновалась передовая группа лагеря прессы 2-й британской армии. Мы выбрали Ноймюнстер. Наутро, как нас известили, в Гамбург прилетал «очень важный» представитель верховного командования союзными экспедиционными силами – журналисты подозревали или надеялись, что это сам главнокомандующий, – и нам хотелось быть там вовремя.

В наступающих сумерках мы пересекли Кильский канал. Все вокруг моста было усеяно воронками от взрывов бомб, но мост, вознесенный высоко над тихими водами, остался целехонек. Порт, который нам захотелось посмотреть, и город были основательно разбиты: англичане усердно и часто бомбили базу подводных лодок.

В лесной гостинице, спрятавшейся в сосновом бору километрах в пяти-семи от Ноймюнстера, нас встретили знакомые офицеры службы общественных связей 2-й британской армии и военные корреспонденты. Им тоже не разрешили посетить столицу нового фюрера – Фленсбург, и они насели на нас, требуя рассказать, что же там происходит. Услышав, чем занимается Дёниц и его министры, наши коллеги потребовали от нас ответа:

– Кто и зачем держит это назначенное Гитлером правительство?

Мы только пожали плечами и посоветовали спросить генерала Дэмпси или фельдмаршала Монтгомери.

(Значительно позже, когда открылись кое-какие секреты британского правительства того времени, стало известно, что правительство, образованное Дёницом по повелению Гитлера, сохранялось три недели после капитуляции Германии по личному указанию Черчилля. Все больше возвращаясь к своей прежней антисоветской позиции, Черчилль рассчитывал использовать это правительство как возможного союзника против Советского Союза. Для этого же сохранялись в Шлезвиг-Голынтинии потрепанные, но многочисленные – более двух миллионов человек – германские войска. Лишь по настойчивому требованию союзников это правительство было распущено 23 мая и его министры арестованы, хотя воинские соединения сохранялись еще более года.)

3

Вечером 22 мая лагерь прессы 21-й армейской группы, который по-прежнему находился в лесной гостинице в окрестностях Люнебурга, был взбудоражен известием: «Гиммлер пойман!» Мы набросились на приехавших к нам и привезших эту новость офицеров контрразведки с расспросами.

Шесть дней назад начальник контрразведки армейской группы полковник Мэрфи, отвечая на вопросы военных корреспондентов, заносчиво объявил, что местопребывание Гиммлера контрразведке известно и она «подберет его, когда найдет нужным». Чтобы похвастать своей осведомленностью, он как бы мимоходом сообщил нам, что контрразведка точно знает, где, например, прячется Риббентроп, удравший из Берлина в Гамбург, и пообещал завтра или послезавтра показать военным корреспондентам бывшего гитлеровского министра иностранных дел. И, действительно, два дня спустя мы видели, как два офицера контрразведки вывели из дома на окраине Люнебурга, который занимала эта служба уже около месяца, бледного человека в легком сером пальто, казавшимся слишком длинным для него, и в шляпе, надвинутой на глаза. Хотя он не задирал, как раньше, подобно взнузданной лошади, голову, те из нас, кто встречал его в прежние времена, узнали Риббентропа. Военным корреспондентам не позволили задать ему ни одного вопроса, но офицеры контрразведки охотно рассказали, что Риббентропа взяли ночью в постели без сопротивления или протестов с его стороны. На первом допросе он был отменно вежлив, услужлив и изъявил готовность рассказать или написать лично все, что знает. Он пытался убедить допрашивавших его офицеров, что уже давно стремился покончить с войной на западе, искал контакта с англичанами в Мадриде через посла – мюнхенца Хора и в Стокгольме, но «интриганы» – Геббельс, Гиммлер и Борман помешали ему. Войну на западе Риббентроп считал «трагической ошибкой» и готов был сделать все, чтобы исправить ее, снабдив союзников «нужными сведениями».

Несколько дней мы с некоторым нетерпением ждали, когда контрразведка «подберет» Гиммлера. И вдруг прошел слух, что он бежал из Фленсбурга. Почти рядом с этим городом лежала датская граница, а от Дании до Швеции – рукой подать. В Швецию, как нам было известно, устремился поток «новых беженцев» – не жертв фашистского режима, а людей, воплощавших этот режим. Среди них – правая рука Гиммлера, начальник иностранной разведки гестапо Шелленберг. И мы полагали, что Гиммлер отправился туда же, под крылышко того же Бернадотта, с которым совсем недавно встречался как с посредником и вел переговоры о капитуляции Германии перед англо-американскими союзниками, предлагая им договориться о военном сотрудничестве против Красной Армии. Весть о том, что «Гиммлер пойман», обрадовала нас, и мы не отстали от офицеров контрразведки, пока те не рассказали нам, что знали.

Военная полиция 2-й британской армии, как поведали они нам, задержала при попытке пересечь Эльбу южнее Гамбурга по понтонному мосту трех немцев в форме младших чинов вермахта и направила в ближайший лагерь, где собирались все подозрительные люди, бродившие по дорогам. Начальник лагеря капитан Сильвестер, увидев троицу – двух рослых мужланов и одного маленького, щупленького человечка с черной повязкой на глазу, приказал охране задержать здоровяков, а человека с повязкой поманил к себе и спросил: «Кто вы такой?» Человек снял повязку и надел очки. И хотя у него уже не было хорошо известных по фотоснимкам усов, капитан Сильвестер узнал в человеке Генриха Гиммлера, всесильного начальника гестапо и рейхсфюрера СС.

«Я – Гиммлер, – подтвердил человечек – И хотел бы встретиться с фельдмаршалом Монтгомери. Отвезите меня к нему».

Капитан Сильвестер, пообещав Гиммлеру доложить о его желании, тут же связался с контрразведкой. Вскоре появились два офицера и отвезли Гиммлера в знакомый нам дом на окраине Люнебурга.

Мы хотели тут же помчаться туда, чтобы хоть издали взглянуть на человека, державшего долгие годы не только Германию, но и значительную часть Европы в состоянии страха, но офицеры остановили нас, сказав, что к Гиммлеру направился сам полковник Мэрфи и, пока он не допросит его, о посещении военными корреспондентами не может быть и речи.

– Не раньше завтрашнего или послезавтрашнего дня, – сказали они нам.

А утром во время завтрака стало известно, что Гиммлер мертв – покончил с собой. Почти все, кто был в лагере прессы, поспешили к дому, где мы несколько дней назад видели Риббентропа. Нам разрешили войти. На полу почти на самой середине просторной комнаты нижнего этажа лежал маленький человек с бледным, начавшим синеть лицом, морщинистым лбом и сильно поредевшими волосами. Он был в армейских носках и армейском нижнем белье. Подозревая, что Гиммлер прячет в одежде яд, контрразведчики первым делом раздели его и дали ему английскую солдатскую одежду. Прибывший сюда полковник Мэрфи, одобрив действия офицеров, все же не поверил, что Гиммлер не припас для себя какого-то яда – излюбленного средства самоубийства германских военных и эсэсовских главарей, и приказал вызвать врача из военного госпиталя, расположенного в некотором удалении от Люнебурга. Врач снова раздел Гиммлера и, не найдя ничего, разрешил ему одеваться. Но вдруг, заметив что-то черное меж его зубов, врач схватил арестованного за голову и стиснул щеки, заставив открыть рот, чтобы засунуть в него свои пальцы. Гиммлер укусил врача за палец, заставив выдернуть его, затем заскрежетал зубами и тут же упал: разгрыз капсулу с ядом, вставленную на место отсутствующего зуба. Попытка промыть желудок и обезвредить яд ни к чему не привела, и через 12 минут тот же врач констатировал смерть от отравления цианистым калием.

С момента задержания Гиммлера до его самоубийства прошло довольно много времени, и мы, естественно, поинтересовались, что рассказал этот всемогущий и всезнающий человек. Офицеры сказали нам, что формального допроса они не вели, но разговор, конечно, поддерживали. По их словам, до самого последнего момента, пока не прибыл военный врач и не подверг его неприятному и унизительному обыску, Гиммлер считал себя не просто пленным, а тем самым человеком, с которым командованию союзными войсками следовало в первую очередь разговаривать: он намеревался решить с ним судьбу как нынешней, так и будущей Германии. Он признался, что совсем недавно, находясь уже во Фленсбурге, «почти образовал» собственное «национальное правительство», готовое сотрудничать с англо-американскими союзниками. Гиммлер сообщил, что ровно месяц назад вел переговоры с представителем Всемирного еврейского конгресса Мазуром о судьбе оставшихся в Германии евреев. Он не постеснялся донести на адмирала Дёница, который, по его словам, стоял за продолжение войны на всех фронтах, в то время как Гиммлер и его единомышленники начиная с марта добивались прекращения боев на западе путем заключения явного или тайного соглашения с американо-английским командованием. И вообще, как уверял их Гиммлер, он, в отличие от Гитлера и Риббентропа, никогда не был сторонником войны против Англии.

Мы стояли тесной толпой вокруг распростертого на полу тела в армейском исподнем, с отвращением разглядывая мертвое, невыразительно-ничтожное лицо с тонкими, искривленными предсмертной болью губами. Сбритые три дня назад усы пробились вновь, но не придавали лицу сходства с теми снимками, которые многим были знакомы. Мы жалели, что этот фюрер палачей и сам палач избежал заслуженной кары, уйдя из жизни быстро и безболезненно. Одновременно мы возмущались тем, что этот мясник до самого последнего часа своей омерзительной жизни думал, надеялся и даже пытался натравить западных союзников на русских, столкнуть англо-американские армии с советскими вооруженными силами.

Наше возмущение тем более возрастало, чем чаще мы слышали, что главари нацистской Германии, бежавшие толпами на запад, чтобы попасть к американцам или англичанам, немедленно начинали раздувать или использовать уже существующие антисоветские настроения, пытаясь в конце войны добиться того, что не удалось до ее начала: расколоть своих противников, столкнуть их между собой. Боясь справедливой расплаты за чудовищные преступления на востоке, они искали на западе не только избавления от заслуженного наказания, но и сочувствия и даже поддержки. Почти все, начиная от Геринга, сдавшегося американцам, до командиров мелких частей, предлагали свои услуги англо-американским союзникам, не стесняясь натравливать их на Страну Советов. И все назойливо хвастались своим личным «вкладом» в военные усилия гитлеровской Германии на восточном фронте.

«Второй человек» нацистской Германии Геринг, как рассказал нам прилетевший из Франкфурта, где находился штаб 12-й армейской группы корреспондент «Йоркшир пост» Иллингсворт, вручил допрашивающему его американскому полковнику свои личные записи, доказывая, что с весны 1941 года держал четыре пятых всей германской авиации на востоке, оставив лишь небольшое количество самолетов для охраны важнейших западногерманских городов от налетов английских и американских бомбардировщиков. Однако он не послал свои истребители навстречу английским бомбардировщикам, которые в один день летом 1943 года разрушили весь центр Гамбурга, хотя и с самого начала догадался о замысле английского командования бросить на город тысячу самолетов. В последние четыре с половиной месяца войны Геринг, по его личным записям, держал на восточном фронте всю германскую авиацию, и лишь это позволило командованию вермахта задерживать советское наступление на отдельных рубежах.

«Отец танковой войны», предпоследний начальник генерального штаба сухопутных сил вермахта Гудериан, направляясь в американский плен, также прихватил с собой «документы», доказывающие, что, насколько это зависело от него, танковые войска удерживались на восточном фронте и, кроме наступления в Арденнах в декабре 1944 года, ни разу не перебрасывались на западный фронт. По его признаниям, сделанным допрашивающим его офицерам и приведенным газетой американской армии «Старз энд страйпс» 15 мая, из пяти тысяч танков, которыми располагала германская армия к концу войны, более четырех тысяч находились на восточном фронте. Гудериан считал, что германские танки «тигр», «пантера» и самоходная пушка «фердинанд» более высокого качества, чем американские «шерманы» и английские «Черчилли», поэтому рекомендовал использовать против советских танков, если и когда возникнет необходимость, германские танки и противотанковые пушки.

Гитлеровский министр вооружений Шпеер, считавшийся любимчиком фюрера, прибыл в американский лагерь для пленных с портфелем, полным планов переустройства германских военных заводов для целей массового производства оружия и амуниции, необходимых союзным армиям. Хвастаясь, подобно другим, своим особым положением – четыре пятых всей германской промышленности были в его руках, – Шпеер уверял, что, будь на то воля англо-американских союзников, сырье и рабочая сила, он обеспечит производство не менее 40 тысяч самолетов и 15-20 тысяч тяжелых танков типа «тигр» и «пантера».

Почти одновременно со Шпеером к американцам, избежав советского плена и встреч с англичанами, прибыл многочисленный специальный конструкторско-инженерный отряд во главе с фон Брауном. Он доставил не только чертежи и макеты ракет, которые были произведены этим отрядом и «опробованы» в стрельбе по… Лондону, но и чертежи и макеты ракет, находившиеся в процессе создания, испытаний и совершенствования. Английские военные корреспонденты, пронюхавшие об этом, попытались выяснить на очередной пресс-конференции в штабе 21-й армейской группы, почему отряд фон Брауна, работавший на Балтийском море, входящем в западной части в английскую зону, и посылавший свое разрушительное оружие против Англии, оказался у американцев. Выступавший перед нами полковник Стэйбинг саркастически ответил, что сам удивлен этим необычным вояжем отряда фон Брауна: более 300 человек с необычным грузом, достигающим сотни тонн, ухитрились проделать, миновав русских и англичан, более двухсот километров и попасть в тыл к американцам.

Вскоре нам стало известно, что американцы бросили в район, где фон Браун изобретал и строил свои ракеты, особую команду, которая без помех провела отряд в расположение американских войск. Ракетчики были доставлены на ближайший военный аэродром, посажены в четырехмоторные транспортные самолеты и вместе с их грузом отправлены через Испанию и Азорские острова в США. Американцы явно не хотели, чтобы их английские союзники знали, кого и с чем захватила особая команда, присланная перед концом войны из США специально для того, чтобы заполучить в свои руки германские военно-технические секреты. (Фон Браун и его помощники сыграли в последующие годы большую роль в создании американского ракетного оружия, а также в космической программе США, позволившей им послать своих астронавтов на Луну.)

В конце второй послевоенной недели военные корреспондент ты были заинтригованы приказом начальника разведки ШЭЙФа генерала Стронга, содержавшим всего пять слов: «Найдите германского генерала Рейнхарда Гелена». Приказ был адресован начальникам разведотделов и контрразведки армейских групп, армий, корпусов и дивизий и даже офицерам разведки отдельных частей, а также начальникам многочисленных лагерей военнопленных. Знакомые офицеры – разведчики и контрразведчики, продолжавшие приезжать по вечерам в нашу гостиницу, рассказав об этом приказе, спрашивали нас, не знаем ли мы, кто этот генерал, о котором даже разведчики до сих пор ничего не слышали.

Один из нас припомнил, что после разгрома 6-й германской армии у Сталинграда ее генералы жаловались на начальника отдела иностранных армий Востока абвера (военной разведки и контрразведки) полковника Гелена, который накануне советского наступления с целью окружения нацистских войск, оказавшихся между Доном и Волгой, доказал верховному командованию вермахта (ОКБ), что на этом фронте можно ожидать лишь отвлекающих действий и что главный советский удар готовится западнее Москвы с целью разгрома группы немецких армий «Центр» и освобождения Смоленска с последующим движением в направлении Прибалтики, чтобы отрезать группу армий «Север». Некоторые генералы считали этого малоизвестного, но достаточно влиятельного в ОКБ полковника (он пользовался покровительством Кейтеля) одним из прямых виновников «сталинградской трагедии». Мы предположили, что полковник стал за это время генералом, но не могли понять, зачем он потребовался разведке ШЭЙФа, тем более две недели спустя после окончания военных действий?

Лишь некоторое время спустя, встретившись с вернувшимся из Франкфурта хорошо знакомым военным корреспондентом либеральной нью-йоркской газеты «ПМ» Виктором Бернстейном, я узнал, что заставило генерала Стронга отдать удививший нас приказ. По словам Бернстейна, начальнику разведки 12-й армейской группы бригадному генералу Сайберту стало известно из допросов генералов QKB, что начальник отдела иностранных армий Востока генерал-майор Гелен исчез где-то на юге Германии, предварительно спрятав документы своего отдела. Попытки найти его тихо, не вызывая подозрения англичан, а тем более русских, не удались, и тогда Сайберт обратился за помощью к своему прямому начальнику англичанину Стронгу. Гелен был вскоре найден в одном из лагерей в американской зоне оккупации и представлен Сайберту. Не тратя лишних слов, нацистский разведчик объявил американскому разведчику, что спрятал большое количество документов, которые могут представить большую ценность для американского командования. Вместе с документами он был готов передать американской разведке и свою агентуру, работавшую и продолжавшую работать против Советской России и ее союзников на востоке Европы, а также против сочувствующих ей кругов на Западе, включая Америку. В качестве платы за это Гелен требовал освобождения всех его помощников и позволения продолжать работать вместе с ним против русских.

Сайберт, минуя своего прямого начальника генерала Брэдли, доложил о предложении Гелена начальнику штаба Эйзенхауэра генерал-лейтенанту Смиту. Тот, также минуя своего прямо начальника Эйзенхауэра, пообещал узнать у «должных людей» в Вашингтоне, не заинтересуются ли они предложением Гелена. Вашингтон настолько заинтересовался, что распорядился немедленно доставить Гелена, его сотрудников и их документы в американскую столицу. Смит предоставил им свой личный четырехмоторный самолет. Переодетые в гражданское платье бывший генерал вермахта, служивший 12 лет усердно и преданно Гитлеру, один полковник, один подполковник, два майора нацистского генерального штаба и некий штатский по фамилии Штефаниус, «специалист по советским делам», были переброшены через океан под видом безымянных, но «очень важных персон» и размещены в лагере, находившемся под покровительством ОСС (Управления стратегических служб американской разведки).

(Год спустя, уже работая в Берлине корреспондентом ТАСС по Германии – установление зон оккупации не мешало заниматься делами разделенной, но еще не расколотой и подчиненной Контрольному совету союзников страны, – я узнал от того же Виктора Бернстейна, что Гелен вернулся вместе со своими помощниками в американскую зону и возрождает отдел иностранных армий Востока, чтобы заняться шпионажем против Советского Союза и других восточноевропейских стран. Наши военные, посещавшие тогда сравнительно часто другие зоны оккупации, подтвердили, что в Западной Германии появилась некая «Организация Гелена», которая при всей ее скрытности все же известна как филиал американской разведки: ОСС финансирует «организацию» и направляет ее деятельность. Эга «организация», превращенная десять лет спустя в «Бундеснах-рихтендинст» (БНД) – разведку ФРГ, была самым, активным, острым и грязным орудием «холодной войны», которую вели всю послевоенную четверть века против социалистического мира наиболее агрессивные империалистические круги США и Западиой Германии. (Братьев Даллесов – Джона Фостера – государственного секретаря США и Аллена – начальника ЦРУ – называли вместе с Конрадом Аденауэром «опекунами» Гелена.)

4

Война кончилась, и мне, как и многим коллегам-журналистам, надевшим военную форму перед высадкой союзников во Франции, было предложено вернуться к исполнению своих «мирных» обязанностей. Простившись с теми, кто еще оставался в лагере прессы, и офицерами службы общественных связей 21-й армейской группы, я вылетел 25 мая на транспортном самолете в Англию, высадился перед вечером погожего теплого дня на полевом аэродроме и, поймав на ближайшем разъезде поезд, добрался к ночи в Лондон. После короткого визита на Флит-стрит, где в здании Рейтера находилось отделение ТАСС, я отправился на Юстонский вокзал и, проведя семь часов в поезде, утром шагал по тихим зеленым улицам курортного городка Сэнт-Эннс он зи си (Св. Анна на море), куда были эвакуированы семьи советских работников, когда Лондон подвергся бомбардировке сначала самолетов-снарядов (Фау-1), а затем ракет (Фау-2). В расположенном рядом Блэкпуле через день открывалась конференция лейбористской партии, собранная руководством для того, чтобы обсудить послевоенные задачи, и мне было поручено освещать ее, соединив таким образом приятное (встречу с семьей) с полезным.

Конференция, на которую в Блэкпуль съехались более тысячи делегатов, открылась в огромном концертном зале на Променаде (набережной). Многие делегаты и гости носили военную форму. Среди них оказалось немало с офицерскими знаками различия, правда, технических войск или флота. Хотя армия еще не демобилизовалась, лейбористскому руководству удалось добиться кратковременного отпуска для офицеров-лейбористов: оно хотело опровергнуть хвастливые и лживые утверждения консерваторов, будто в то время, как члены их партии – офицеры – воевали на многочисленных фронтах, лейбористы отсиживались в тылах, как «незаменимые» рабочие или служащие.

Низкорослый, сутулый, с большой, почти совсем лысой головой Климент Эттли, лидер партии и заместитель премьер-министра, произнес программную речь. Монотонная и длинная, она не только не вызвала энтузиазма – Эттли призывал к продолжению военных усилий для завершения победы и достижения справедливого мира, – но и простого интереса. Руководитель лейбористов Большого Лондона, министр внутренних дел Герберт Моррисон, часто приглаживая пятерней свои пышные волосы и сверкая очками в толстой роговой оправе – за их стеклами был только один глаз, другой вытек от удара хлыстом, когда нынешний министр был мальчишкой, – доказывал в своей более короткой и шумной речи, что лейбористская партия тоже представляет и защищает интересы всей нации, а не одного только рабочего класса, как это пытаются изобразить ее враги – консерваторы. Эрнест Бэвин, руководитель крупнейшего профсоюза транспортных и неквалифицированных рабочих, министр труда, обрисовал не только внутреннее устройство будущей мирной Великобритании, но и набросал контуры ее внешней политики, которая не очень отличалась от того, что проповедывал и Черчилль. Рыжеволосая и говорливая Эллен Вилькинсон предложила принять без дополнительных обсуждений речь Бэвина как программу партии на оставшееся военное и послевоенное время.

Тем не менее выступления продолжались еще почти два дня. Некоторые делегаты, указывая на растущее обогащение военных фирм, требовали прекращения «внутреннего перемирия», введенного в стране с началом войны. Другие предлагали министрам-лейбористам выйти из правительства, чтобы не нести ответственности за позорные действия Черчилля, все чаще использующего английскую армию в освобожденных странах для кровавого подавления патриотических сил, активно боровшихся против нацистских оккупантов. Они приводили в пример разгром и разоружение бельгийских партизан, отказавшихся сдать отнятое у оккупантов оружие. Рассказывали и о чудовищной расправе английской армии с греческими партизанами. Всем присутствующим был известен обошедший сначала американскую, а затем английскую печать приказ Черчилля, направленный командующему английскими войсками в Греции генералу Скоби: «Мы должны удержать и подчинить себе Афины. Было бы великолепно, если бы вы смогли добиться этого без кровопролития, но если окажется необходимым, то и прибегнув к кровопролитию». Лейбористы, вернувшиеся из Германии, с возмущением осуждали «флирт» Черчилля с правительством Дёница, которое было распущено только по требованию союзников, а его министры арестованы и доставлены в особый лагерь в Люксембурге лишь в самые последние дни.

Голоса противников продолжения «перемирия» были заглушены слаженным хором сторонников «внутреннего мира».

Желание министров-лейбористов остаться в правительстве Черчилля было одобрено. И чтобы придать конференции еще более «мирный» и праздничный характер, мэр Блэкпуля устроил, по традиции, большой прием, завершившийся балом, на котором, также по традиции, состязались лучшие, то есть самые неутомимые, танцоры. Пальма первенства и огромный торт достались Герберту Моррисону.

И вдруг это блаженное состояние всеобщего умиротворения было грубо нарушено. Рассчитывая на наибольший пропагандистский эффект, Черчилль прислал в Блэкпуль письмо с ультиматумом: либо дать одобренную конференцией гарантию, что лейбористы не нарушат «внутреннего перемирия» до конца войны с Японией, что тогда ожидалось через полтора-два года, либо немедленно пойти на всеобщие выборы, о которых лейбористы даже не помышляли. Черчилль полагал, что настало время избавиться от лейбористов, мешавших ему в правительстве, и предстать перед всем миром в роли единственного вдохновителя и организатора победы как в Европе, так и в Азии. Он намеревался отправиться на встречу «трех великих» – И.В. Сталин, Гарри Трумен и он сам, Уинстон Черчилль – без своего лейбористского заместителя Эттли, которого ему навязывали министры-лейбористы.

Делегаты встретили письмо Черчилля криками возмущения и негодования. Конференция единодушно отвергла его ультиматум и приняла решение, обязав министров-лейбористов покинуть правительство. Делегатам было предложено немедленно отправиться на места, чтобы сразу же начать подготовку к избирательной кампании в своих округах, а военным – в своих частях.

Политическая обстановка в Англии неожиданно и резко обострилась, и мне пришлось отказаться от полученного недельного отпуска и поспешить в Лондон. Страсти в столице накалялись не только с каждым днем, но и каждым часом. Стремясь опередить своих политических противников, захваченных его маневром врасплох, Черчилль отправился к королю с просьбой немедленно распустить парламент и назначить выборы на июнь. Король удовлетворил его желание и поручил образовать «переходное правительство», которое было в тот же вечер составлено из одних консерваторов. На другой день новое правительство приступило к работе, заботясь, прежде всего, о подготовке и проведении таких выборов, какие обеспечили бы консерваторам подавляющее большинство.

Избирательная кампания открылась речью Черчилля по радио. Это была, как отметили знающие люди, одна из самых лживых и грязных речей, произнесенных когда-либо на английских парламентных выборах. Именуя лейбористов «социалистами» и намекая, что между социалистами и коммунистами существенной разницы нет, Черчилль заявил: «Из глубины моей души я объявляю вам, что никакая социалистическая система не может быть установлена без политической полиции. Никакое социалистическое правительство, возглавляющее всю жизнь и промышленность страны, не может позволить свободное, резкое или агрессивно сформулированное выражение общественного недовольства. Социалисты должны будут опираться на какую-то форму гестапо».

Выпад был не только грубый но и глупый: руководители лейбористской партии, которые будто бы не могли править без «гестапо», в течение пяти лет работали в правительстве бок о бок с Черчиллем. Тем не менее все консервативные газеты ежедневно публиковали невероятные небылицы, пытаясь доказать, что приход лейбористов к власти приведет к упадку промышленности и сельского хозяйства, нарушению торговли, падению общественной морали, к анархии и беспорядкам. И хотя вздорность этих небылиц была очевидной, лейбористам приходилось опровергать ложь за ложью, клевету за клеветой. Если они не успевали это сделать, немедленно раздавалось злорадное: «Ага, молчите! Сказать нечего? Значит, правда!» Вместо разъяснения своих послевоенных целей лейбористы были заняты тем, что отвечали на грязные выпады консерваторов и их газет.

Главный руководитель избирательной кампании консерваторов лорд Бивербрук – богатый газетный издатель, опытный пропагандист и личный друг Черчилля, выдвинул один лозунг: «Помогите ему (Черчиллю) закончить дело!» (Довести до конца войну с Японией и установить мир в Европе.) Миллионы плакатов с портретом Черчилля и крупной подписью «Помогите ему закончить дело!» появились на стенах домов, на заборах, на рекламных тумбах и досках по всей Англии.

Лейбористы начали доказывать, что они не против Черчилля, что он – великий военный лидер, заслуги и славу которого консерваторы пытаются использовать, чтобы пробраться к неразделяемой ни с кем власти. Они даже призывали спасти Черчилля для нации, отняв его у бессовестных консерваторов.

Черчилль решительно отверг замысел оторвать его от консерваторов, заявив, что не партия ведет его, а он партию. Либеральный карикатурист Вик на другой же день нарисовал его стоящим рядом с огромной лохматой собакой с надписью «Тори» на ошейнике, ремень к которому он держал в руке. Подпись гласила: «Любишь меня – люби мою собаку».

Лейбористы и либералы нападали на «собаку», всячески остерегаясь зацепить или даже бросить тень на Черчилля. Все партии демонстративно отказались выставить своих кандидатов в Вудфорде – округе Черчилля, что гарантировало ему автоматическое избрание в парламент. Однако нашелся простой фермер, который вдруг, ни с того ни с сего, выставил свою кандидатуру против Черчилля и внес депозит в размере 150 фунтов стерлингов. Хотя фермера предупредили, что он потеряет свои деньги, если не соберет одной восьмой всех поданных голосов, тот от ведения избирательной кампании отказался.

– Меня здесь знают, – сказал он, – кто хочет, пусть голосует…

(Все были убеждены, что фермеру не видать своих 150 фунтов. Каково же было удивление, когда подсчет голосов показал, что фермер собрал более трети поданных голосов: 10 488 против 27 688.)

Незадолго до дня выборов (по настоянию оппозиции он был отодвинут с июня на 5 июля) Черчилль совершил поездку по Северной Англии. Она была триумфальной. Его встречали далеко за пределами городов, бежали за его машиной, кричали: «Черчилль! Черчилль!» Слушать его собирались десятки тысяч людей, и овации, которыми сопровождались его выступления, дали знатокам повод утверждать, что Черчилль завоевал консерваторам еще миллион голосов. Чтобы довершить разгром своих лейбористских противников, Бивербрук изобрел еще одно пугало в лице тогдашнего председателя исполкома лейбористской партии профессора Ласки. В одной из предвыборных речей профессор бросил фразу, что будущее лейбористское правительство не станет считать себя связанным решениями союзников, если они будут приняты без участия лейбористов. Консервативная печать тут же изобразила Ласки как человека, который, не будучи ответственным перед парламентом, намерен диктовать свою волю правительству. Возможного премьер-министра Эттли преподнесли как жертву диктатуры Ласки. В самый канун выборов Черчилль, подхватив эту пропагандистскую кампанию, послал Эттли и Ласки специальное (и тут же обнародованное) письмо, в котором потребовал от них публичного заверения, что Ласки не будет диктовать будущему правительству, а Эттли не станет подчиняться этому диктату, Консерваторы ликовали: у лейбористов не оставалось даже одного дня, чтобы парировать этот ловкий шаг. Эттли ответил коротко:

– Черчилль недооценивает умственных способностей английского народа…

Голосование состоялось 5 июля, но результаты были оглашены три недели спустя – 26 июля, когда были доставлены в Лондон избирательные бюллетени находящихся на военной службе и разбросанных по разным странам и даже континентам англичан. Конференция союзников в Потсдаме была прервана, чтобы Черчилль и Эттли могли вернуться в Англию и присутствовать при оглашении результатов голосования.

До самых последних дней мало кто сомневался в исходе выборов. Центральное правление консервативной партии объявило, что ожидает «очень большой победы» – 400-450 мест из 640, что позволит Черчиллю образовать новый кабинет, совершенно независимый от лейбористов и либералов. На популярной в Англии бирже пари ставки в пользу консерваторов были повышены с 3:2 до 5:2 и даже 7:2.

Однако уже утро 26 июля, когда стали поступать первые сведения о подсчете голосов, внесло некоторую путаницу в эти расчеты и ожидания. Около одиннадцати часов телетайп Рейтера в лондонском отделении ТАСС вдруг отстучал громко и коротко: «Брэкен аут», то есть вне парламента. Многие годы Брендан Брэкен был ближайшим помощником – его звали «Пятницей Черчилля» – премьер-министра. Во время войны он был министром информации, управляя по указаниям Черчилля огромным аппаратом внешней и внутренней пропаганды, особенно стараясь, чтобы добрые чувства англичан к Советскому Союзу постоянно и регулярно омрачались различными антисоветскими пропагандистскими кампаниями в буржуазной печати, которая в последние месяцы занялась откровенным разжиганием недоверия и вражды к «русскому союзнику». После недавнего распада коалиционного правительства Черчилль назначил Брэкена первым лордом адмиралтейства – морским министром, а Бивербрук в одной из предвыборных речей сказал, что Брэкен будет хорош в любом министерстве и даже на посту премьер-министра. Это было воспринято как намек на то, что Черчилль готовит из Брэкена своего преемника. И вдруг этот «будущий премьер-министр» вылетел из парламента!

Некоторое время спустя телетайп с той же четкой краткостью известил, что Эмери – министр по делам Индии, один из лидеров и даже «философ консерватизма» – тоже оказался «аут». За ним полетели в «аут» военный министр Григг, министр внутренних дел лорд Соммерсет и многие, многие другие. Более полусотни министров-консерваторов и их заместителей были посланы избирателями в «аут». Кабинет оказался полностью разгромленным: по английской традиции, министром может быть только член парламента.

Оказалось, что английские избиратели вовсе не забыли ни предвоенного заигрывания лидеров консервативной партии – Чемберлена и Галифакса с Гитлером, которому отдали на растерзание Чехословакию, ни их нежелания вести войну против нацистской Германии до самого нападения бронированных орд Гитлера на Бельгию, Голландию и Францию. Своим голосованием англичане осудили не только прошлое консервативной верхушки, но и ее нынешнюю реакционную политику. Около шести часов вечера Черчилль отправился в Букингемский дворец и вручил королю отставку своего правительства. Удивленный исходом выборов и расстроенный король тут же предложил наградить Черчилля крупнейшим орденом Британской империи. Всегда склонный к красивой или звонкой фразе, Черчилль и тут не удержался от каламбура.

– Ваше величество, – объявил он королю, – я не могу принять из ваших рук орден на грудь после того, как ваш народ дал мне пинка в зад…

Знатоки утверждали, что пинок дан жестким, хотя и поношенным солдатским сапогом: армия не простила Черчиллю ни баррикадных боев в Брюсселе, ни расстрела греков на улицах Афин, ни намерения сохранить в Северной Германии вооруженные силы врага для возможной войны против верного союзника – Советской России.

Холодным, сырым и туманным ноябрьским утром 1945 года с Центрального аэродрома в Москве вылетели два транспортных самолета «дакота», взявших курс на запад. На жестких металлических скамьях, вытянувшихся вдоль стенок с редкими круглыми окошками, сидели уже немолодые, несколько старомодно, но тепло одетые люди. Их имена, записанные бортпроводником в пассажирских листах, были хорошо известны в Советском Союзе, а также и за его пределами. Это были писатели К. Федин, Вс. Иванов, Л. Леонов, Вс. Вишневский, их ленинградские, украинские, белорусские собратья по перу, прославленные художники-карикатуристы, кинорежиссеры и операторы, известные военные корреспонденты и фотокорреспонденты «Правды», «Известий», «Красной звезды», «Комсомольской правды», а также журналисты Ленинграда, Украины, Белоруссии, Литвы, Латвии, Эстонии, Молдавии. Они летели в Нюрнберг, где Международный военный трибунал начинал процесс над главными нацистскими военными преступниками.

Глава девятнадцатая

1

Вместе с ними возвращался в Германию и я, назначенный еще летом почти сразу после окончания Потсдамской конференции заведующим отделением ТАСС в Берлине. Обосновавшись в доме покончившего с собой кратковременного начальника генерального штаба сухопутных сил генерала Кребса, в районе Вайсензее, я проводил большую часть времени в поездках по западным зонам оккупации, благо что моя аккредитация при штабах американских и английских войск оставалась еще в силе, а военная форма обеих армий со мной. Информацию по советской зоне оккупации собирало, хотя в основном для служебных целей, Бюро информации Советской военной администрации в Германии (СВАГ). Мы занимались, прежде всего, освещением деятельности Союзного контрольного совета, образованного в Потсдаме державами победившей антифашистской коалиции и возглавляемого маршалом Советского Союза Г.К. Жуковым, генералом армии Дуайтом Эйзенхауэром, фельдмаршалом Бернардом Монтгомери и генералом Жаном де Латром де Тассиньи. Большое внимание уделялось нами усилиям военных администраций, назначенных соответствующими правительствами, наладить экономическую, общественную и культурную жизнь подчиненных им зон оккупации, обеспечить население продовольствием, топливом, медикаментами. Интересовались мы и ходом подготовки процесса над главными нацистскими военными преступниками, чем занимались военные юристы четырех держав-победительниц, многочисленные помощники юристов, их консультанты, переводчики. Эта подготовка закончилась во второй половине октября 1945 года вручением всем 23 оказавшимся в руках союзников преступникам обвинительного заключения и определением срока начала суда – во второй половине ноября. Перед началом процесса меня вызвали в Москву, где новый ответственный руководитель ТАСС Н.Г. Пальгунов поручил мне возглавлять довольно многочисленную группу корреспондентов ТАСС, стенографисток и машинисток, которая направлялась в Нюрнберг.

В короткий и пасмурный день мы сумели добраться только до Берлина, где провели ночь. Утром вылетели в Нюрнберг, но не смогли совершить посадку из-за низкой густой облачности и снегопада и вернулись в Лейпциг. Только в середине следующего дня мы снова оказались над Нюрнбергом.

Писателей разместили вместе с почетными гостями процесса в отремонтированных наспех городских отелях, журналистов направили в соседний городок Штайн, где в замке «карандашного короля» Фабера был устроен лагерь прессы. Начальник лагеря американский майор Дин отвел советским журналистам стоявший через дорогу двухэтажный кирпичный дом, который затем все звали «редхаус», то есть «красный дом». Сначала нашу многочисленную группу возглавлял один из. руководящих работников Управления пропаганды, который вскоре был заменен М. Харламовым, а он в свою очередь сменен старшим корреспондентом «Правды» Б. Полевым, передавшим некоторое время спустя свои полномочия мне. Писали все много, эмоционально, с подлинной страстью людей, которые своими глазами видели, сколько зла, страданий, мук, несчастья и горя принесли народам нашей страны и Европы преступники. ТАСС ежедневно снабжал советские газеты большими – иногда до двух газетных страниц – отчетами о ходе процесса, о показаниях подсудимых и свидетелей, о допросах и словесных поединках между обвинителями и защитниками.

Мы не увидели участников процесса до тех пор, пока нам не выдали пропуска, открывавшие вход в крепко охраняемый Дворец правосудия и в зал суда. Для этого помощники американского коменданта Дворца и тюрьмы полковника Бэртона Эндрюса сфотографировали каждого из нас с черной доской на груди, а на доске мелом были написаны фамилия, страна, печатный орган или информационное агентство, которое корреспондент представлял. В зале суда нам были отведены определенные места, а в Дворце правосудия – комнаты, где мы могли писать или диктовать свои статьи, корреспонденции, отчеты.

Помощники американских и английских обвинителей заблаговременно заготовили, переведя на английский язык и отпечатав, копии всех документов и показаний, полученных на предварительном следствии, и выкладывали их на большие столы в зале рядом с судебным, как только эти документы или показания предъявлялись суду. Хотя эти материалы предназначались для американских и английских корреспондентов, мы также пользовались ими, чтобы уточнить торопливые и часто далекие от совершенства синхронные переводы: переводчикам никак было не угнаться за острыми перепалками, которые вспыхивали время от времени в зале суда.

Иногда представители американского и английского обвинения встречались по требованию журналистов с ними. Извещенные нашими знакомыми, мы старались попасть на эти встречи, как и побывать на редких, но всегда очень интересных беседах с журналистами полковника Эндрюса. Широкоплечий и крупнолицый, одетый неизменно по всем воинским правилам, в стальной каске и очках в металлической оправе, полковник был наблюдательным человеком, сумевшим раскусить своих «подопечных» почти сразу.

– Посредственности… ничтожества, – оценил он однажды бывших властителей нацистской Германии а оккупированной ее армиями Европы – Не герои, как изображала их печать, а хитрые приспособленцы, готовые заискивать перед каждым, кто может быть опасным или полезным для них.

2

Мы увидели участников процесса на другой же день после прилета в Нюрнберг. Справа от корреспондентов, занявших половину судебного зала, на возвышении, освещенном юпитерами и осененном государственными флагами СССР, Англии, США и Франции, сидели со своими постоянно присутствующими заместителями члены Международного военного трибунала, назначенные этими странами: И.Т. Никитченко (заместитель А.Ф. Волчков) лорд-судья Великобритании Джеффри Лоуренс (заместитель Н. Биркетт), член Верховного суда США Френсис Биддл (заместитель Д. Паркер) и французский профессор уголовного права Анри Донедье де Вабр (заместитель Р. Фалько). Прямо перед нами, но ниже, разместились за длинным столом секретари и стенографы трибунала, которые неутомимо записывали все, что было сказано судьями и подсудимыми, обвинителями и защитниками, свидетелями и экспертами. Протоколы судебных заседаний вместе с приговором заняли 39 томов – более 20 тысяч страниц.

Между корреспондентами и секретариатом расположились за своими столами – по одному на каждую из четырех стран – главные обвинители со своими заместителями и помощниками. В поразительно короткий срок прокуроры и их помощники – следователи и эксперты приготовили неопровержимый и уничтожающе грозный обвинительный акт. Помимо допросов подсудимых и огромного числа свидетелей им пришлось изучить тысячи и тысячи страниц нацистских документов – протоколов секретных заседаний, тайных распоряжений и приказов, записей необнародованных речей и высказываний фашистских главарей, дневников и записок, которые они вели, цинично излагая свои захватнические и человеконенавистнические планы и замыслы в полной уверенности, что, когда они одержат победу, эти откровенные кровожадные излияния подтвердят их «проницательность» и пренебрежение к существующим правовым и моральным нормам.

Кропотливо собранные и внимательно изученные, эти скрытые от посторонних глаз записи-признания, тайные протоколы и речи разоблачили нацистских главарей как коварных, вероломных и беспощадных врагов всего миролюбивого человечества, как наглых агрессоров, использовавших для достижения своих захватнических целей только грубую и беспощадную военную силу.

Обвинение главным нацистским военным преступникам предъявили, развивали и поддерживали опытнейшие юристы – прокуроры четырех стран: от Советского Союза – нынешний Генеральный прокурор СССР Р.А. Руденко, от США – член Верховного суда Роберт Джексон, от Великобритании – генеральный прокурор Хартли Шоукросс, от Франции – министр юстиции Франсуа де Ментон. В течение всех 406 дней, пока шел суд, обвинителям приходилось не только доказывать, документально подтверждая, предъявленные преступникам обвинения, но и разоблачать их лживые увертки, а также отражать многочисленные попытки опытной и дружно действовавшей защиты, прошедшей школу нацистской судебной практики, извратить достоверное, выдать черное за белое, выгородить преступников, сваливая вину на других, прежде всего, уже мертвых, прибегнуть ко всем доступным трюкам, мешающим выяснению истины.

Слева от корреспондентов были посажены в два ряда на отгороженном заборчиком возвышении главари поверженной немногим более полугола назад фашистской Германии. Главный военный преступник, вожак этой шайки преступников Гитлер ушел от суда и заслуженной кары, трусливо покончив с собой в глубине мрачного подземелья – бетонированного логова под имперской канцелярией в Берлине. Там же прервал свою жизнь и главный лжец нацистского рейха Геббельс, умертвивший перед этим своих детей. Главный жандарм и палач «третьего рейха» Гиммлер покончил с собой, как мы видели, в маленьком доме в окрестностях Люнебурга. В нюрнбергской тюрьме повесился на оконной решетке «рейхсгезунд-хайгсфюрер» (имперский руководитель здоровья) генерал СС Леонард Конти, ответственный за чудовищные «медицинские эксперименты» над живыми людьми – заключенными концентрационных лагерей. Перед самым началом процесса его примеру ухитрился последовать главный надсмотрщик над нацистскими рабами, руководитель так называемого трудового фронта, учрежденного нацистами вместо старых, хорошо организованных немецких профсоюзов, Роберт Лей: он повесился на туалетной трубе.

Страх не только перед наказанием, но и перед необходимостью держать ответ за чудовищные преступления перед лицом всего мира толкал на самоубийство почти всех главных нацистских преступников, собранных в нюрнбергской тюрьме. У Геринга, доставленного в тюрьму с шестнадцатью чемоданами (один чемодан только с таблетками морфия), помощники полковника Эндрюса нашли целую банку сделанных под кофейные зерна капсул с цианистым калием. У Риббентропа обнаружили девять капсул с ядами, у Иодля – девять таблеток и две капсулы, у Кейтеля – до десятка различных таблеток, капсул с ядами, у Франка, Зейс-Инкварта, Функа, Фрика были найдены таблетки, капсулы или другие средства, с помощью которых они намеревались лишить себя жизни и тем самым уйти от возмездия.

На скамье подсудимых перед Международным военным трибуналом оказались пособники, помощники и подручные Гитлера. До самого последнего дня они разделяли его человеконенавистнические убеждения и стремления установить фашистское господство во всем мире. Огнем и железом прокладывали путь к этой бредовой цели, физически истребляя тех, кто сопротивлялся им, и тех, кто своим существованием мешал им очистить «жизненное пространство» для «расы господ». Заносчивые, наглые, беспощадные и самовлюбленные во время их господства, они сидели на двух скамьях, охраняемые солдатами американской военной полиции, стараясь быть как можно малозаметнее, производить впечатление мелкой сошки, ставшей несчастной жертвой злых людей или неудачных обстоятельств. Полковник Эндрюс был прав: это были посредственности, ничтожества, которые и выглядели на суде посредственностями и ничтожествами.

Лишь Герман Геринг, посаженный на самый правый край первой скамьи – преступники сидели справа налево в два ряда по степени их «важности», – пытался первое время разыгрывать из себя и на скамье подсудимых «второго человека» «третьего рейха», «наци № 2», своего рода преемника ушедшего на тот свет фюрера. Он даже хвастал: «Помимо Гитлера я был единственным человеком в Германии, который имел свою, не ограниченную никем власть», и пытался оспаривать у адмирала Дёница его титул «преемника фюрера», жалуясь на то, что лишь клевета Бормана и Геббельса заставили Гитлера лишить его, Геринга, обещанного ему права стать после смерти фюрера «первым человеком» «третьей империи» и «наци № 1». Правда, на вопрос о программе нацистской партии он сердито ответил, что не знает никакой программы. Почти так же он отвечал в свое время на вопрос о его убеждениях. «У меня нет убеждений, – гордо провозглашал он – Мои убеждения – Гитлер!» Геринг перестал вспоминать о своем месте в нацистской иерархии, когда обвинение развернуло перед Международным военным трибуналом чудовищную картину нацистских преступлений – массовых убийств, истязаний, расстрелов женщин и детей.

Рядом с ним сидел Рудольф Гесс – «третий человек» нацистской Германии, которого Гитлер назначил своим вторым преемником, если с первым – Герингом – «что-нибудь случится», и призвал германский народ «слепо верить» Гессу и «беспрекословно повиноваться» ему. Преданный фюреру, как собака, – он даже жил с ним в тюрьме, записывая под гитлеровскую диктовку евангелие нацистов «Майн кампф», – Гесс всюду следовал за Гитлером и, возглавляя аппарат нацистской партии, держал его в полном подчинении почти до того самого дня, когда в мае 1941 года – за полтора месяца до нападения гитлеровской бронированной орды на Советский Союз – совершил свой сенсационный полет в Англию, из которого вернулся четыре года спустя прямо в нюрнбергскую тюрьму. Как объявило тогда английское правительство, Гесс пытался установить контакт с герцогом Гамильтоном, которого встречал в Берлине и знал как сторонника сближения и соглашения Великобритании с Германией. Он намеревался, по английским сообщениям, передать герцогу предложение о немедленном заключении мира между обеими странами на условии предоставления Германии «жизненного пространства» в Европе, глазным образом, на Востоке и Юго-Востоке, взамен чего Берлин готов гарантировать продолжение существования Британской империи.

На суде он разыграл роль невменяемого, который полностью потерял память: не помнит ничего и никого – даже своих родителей, жену, сына. Он отказался отвечать на вопросы судей и обвинителей, предоставив своим защитникам выгораживать его. Это им не удалось. Документами и показаниями свидетелей была доказана его причастность к заговору против мира, к чудовищным преступлениям нацистов. Память Гесса, однако, вернулась, когда ему предоставили последнее слово. Он произнес типично нацистскую речь на уровне среднего пропагандиста, набитого шаблонными представлениями, затасканными фразами и пустой демагогией.

Его соседом слева был Иоахим Риббентроп, бывший министр иностранных дел, вероломный обманщик, интриган и провокатор, хваставшийся в кругу своих доверенных, что, выполняя волю Гитлера, «нарушил больше международных договоров, чем кто-либо в истории». Он подписывал акты о ненападении и давал заверения соседним странам, что их суверенитет не будет нарушен, часто с единственной целью – успокоить и обмануть жертву очередного нацистского нападения. Его знали в Берлине как карьериста, готового во имя достижения своей шкурной цели продать пли предать кого угодно и совершить что угодно. Даже Геббельс, который не отличался моральной чистоплотностью, считал Риббентропа «грязным интриганом». Задолго до крушения «третьего рейха» гитлеровский министр пропаганды сказал о министре иностранных дел: «Он купил свое имя (намек на то, что приставку «фон», означавшую принадлежность к дворянству, Риббентроп получил, уговорив дальнего бедного родственника или однофамильца «усыновить» его за определенную мзду), приобрел деньги благодаря женитьбе (намек на то, что Риббентроп женился на богатой наследнице торговца шампанским) и проложил себе путь в министры с помощью жульнических приемов».

Свидетели, знавшие его в былые времена, утверждали на суде, что Риббентроп был заносчив, самолюбив и самовлюблен; пока пользовался доверием и фавором Гитлера, относился ко всем с крайним пренебрежением. Он признавал только двух людей: Гитлера и самого себя. Благославлял все, что делал фюрер, и заявлял неоднократно на суде, что «лояльность к Гитлеру» заставляла его делать все то, что он делал, за что и оказался на скамье подсудимых. Однажды американский психиатр Джильберт, наблюдавший за подсудимым, сообщил корреспондентам о своем разговоре с Риббентропом.

– Даже теперь, когда я все знаю, я повторил бы все заново, – сказал Риббентроп психиатру, – если бы Гитлер вошел вдруг в эту камеру и велел мне: «Делай все это опять!»

Точно проглотив шпагу и глядя прямо перед собой, сидел рядом с ним начальник верховного командования вермахта (ОКБ) генерал Вильгельм Кейтель, произведенный Гитлером в фельдмаршалы за особую преданность нацистскому режиму. Известный своим беспрекословным угодничеством нацистской верхушке, Кейтель потребовал от командующих армиями строгого выполнения приказа о поголовном расстреле комиссаров Красной Армии, попавших в германский плен. Он был вдохновителем массовых зверских убийств, совершенных особыми отрядами службы безопасности гестапо на временно оккупированных советских землях. Кейтель благословил сотрудничество германских вооруженных сил с этими отрядами убийц и негодующе объявил офицерам, опасавшимся последствий такого сотрудничества, что одобряет массовые убийства и берет ответственность на себя.

Лишенный каких бы то ни было военных талантов, он стал известен всем только своей беспрекословной послушностью Гитлеру, каменным равнодушием к судьбам других людей и особой жестокостью. Он проявил особую расторопность, распорядившись арестовать виновников покушения на Гитлера 20 июля 1944 года раньше, чем это успел сделать Гиммлер, По его приказу, тысячи офицеров вермахта были арестованы и переданы службе безопасности гестапо, где большинство закончило свой жизненный путь. В последние недели войны он одобрил приказ генерала Шернера вешать на первых же столбах или деревьях солдат и офицеров, пойманных вне расположения их частей. Хвастаясь своей преданностью Гитлеру, бывший начальник ОКВ рассказал, что предложил остаться в бункере под имперской канцелярией, чтобы разделить с фюрером его участь, но не поведал, с каким облегчением вырвался из почти окруженного советскими войсками Берлина и при первом удобном случае отправился в американский плен. Играя на процессе роль исполнительного и тупого солдафона, Кейтель твердил, что только выполнял приказы главнокомандующего и следил за тем, чтобы эти приказы точно выполнялись другими.

Вполне закономерно его соседом слева оказался Эрнст Кальтенбруннер, бывший начальник главного имперского управления безопасности, с которым Кейтель так усердно сотрудничал не только в расправе над офицерами, недовольными Гитлером, но и во многих кровавых «делах» службы безопасности на оккупированных германской армией территориях. Неудачливый адвокат из австрийского города Линца, Кальтенбруннер сделал в нацистской Германии карьеру «имперского палача», благодаря особой жестокости и преданности Гитлеру. Назначенный в январе 1943 года вместо убитого чехословацкими патриотами палача Гейдриха, австриец почти не признавался никем, пока не забрал в свои руки власть и стал в последние месяцы существования нацистской «третьей империи» одним из самых всесильных правителей.

Бывший министр по делам оккупированных восточных территорий Альфред Розенберг, выходец из мелкобуржуазной немецкой семьи, жившей в Эстонии и прозванный «немецким прибалтом», пытался изображать себя на процессе «философом национал-социализма», который занимался, главным образом, тем, что писал книги (одна из них – «Миф XX века» – занимала у нацистов второе место после гитлеровской «Майн кампф»), редактировал газету «Фелькишер беобахтер», издателем которой был Гитлер, читал студентам лекции о нордической расе и занимался разными отвлеченными исследованиями. Массовые расстрелы населения в Белоруссии, на Украине и на других временно оккупированных советских территориях, посылка миллионов людей в концлагеря, где большинство погибло в газовых камерах и сожжено в печах, он отнес на счет своих «слишком усердных» подручных – имперских комиссаров Лозе и Коха. Он даже жаловался на то, что эти палачи «обходили» его, обращаясь прямо к Гитлеру и получая указания от него. Суду, однако, были представлены документы и свидетели, доказавшие, что «философ национал-социализма» был не только «ученым расистом», а обычным нацистским палачом, требовавшим от своих подчиненных беспощадного истребления всех, кто оказывал сопротивление или даже не признавал право «расы господ» управлять и командовать другими.

Его сосед Ганс Франк, генерал-губернатор оккупированной Польши, заслуживший звание «палача» и «мясника», пытался осуществить в Польше расистскую «философию» Розенберга на практике. Франк приказывал расстреливать непокорных поляков и даже требовал, чтобы его подчиненные «не корчили рожу», когда слышат о расстреле «каких-то семнадцати тысяч поляков».

На суде приводилась его беседа с корреспондентом гитлеровской газеты «Фелькишер беобахтер», главный редактор которой сидел теперь справа от Франка. На вопрос, чем отличается протекторат Богемия и Моравия от Польши, Франк ответил:

– Графически разница выглядит так. В Праге, например, вывешиваются большие красные плакаты, на которых можно прочитать, что семь чехов расстреляны. Я сказал себе: «Если я буду вывешивать плакаты после расстрела каждых семи поляков, то лесов всей Польши не хватит, чтобы произвести такое количество бумаги».

Далее до самого конца первую скамью занимали «рейхсляйтеры» (имперские руководители) и министры. Вильгельм Фрик, министр внутренних дел с первых дней прихода Гитлера к власти до 1943 года, когда его сменил Гиммлер. Прозванный «юридическим убийцей», Фрик был первым «создателем» концентрационных лагерей в Германии, автором законов, разрешавших массовые убийства, пытки, практически любые зверства. Назначенный Гитлером наместником в «протекторате Богемия и Моравия», Фрик оставил и там неизгладимый кровавый след. Юлиус Штрейхер, руководитель нацистов Нюрнберга, бешеный расист, антисемит и садист, лично истязал свои жертвы, добился узаконения «политической», то есть антисемитской, порнографии, на которой зарабатывал деньги. Вальтер Функ, гитлеровский президент имперского банка, и его предшественник на этом посту Хальмар Шахт были не только связными между нацистской верхушкой и хозяевами крупнейших германских монополий, но и главными проводниками их политики. Они принимали активнейшее участие в экономической и промышленной подготовке нацистской Германии к агрессии и завоевательным войнам. Шахт, вызвавший в последний год войны недовольство Гитлера и оказавшийся на короткое время даже под арестом, негодовал, что его посадили на одну скамью с «этими преступниками», а Функ торопливо и услужливо рассказывал, как промышленные бароны Рура заставили его покинуть выгодный пост редактора «Берлинской биржевой газеты», чтобы примкнуть к нацистскому движению и помочь Гитлеру понять важность «тесных и доверительных отношений» с промышленной верхушкой, готовой не пожалеть для нацистского движения денег. Услуга Функа была щедро оплачена: по совету тех же промышленников, Гитлер назначил его своим министром экономики, а затем и президентом банка.

На вторую скамью посадили бывших адмиралов – они именовались в нацистской Германии «гросс-адмиралами» – Эриха Редера и > Карла Дёница, бывшего руководителя «гитлеровской молодежи», а затем правителя Австрии Бальдура Шираха, главу нацистского ведомства подневольного труда Фрица Заукеля, замучившего или уморившего голодной смертью сотни тысяч людей, пригнанных на гитлеровскую каторгу из всех оккупированных вермахтом стран Европы.

Рядом с этим убийцей сидел бывший генерал Альфред Йодль, который с наибольшим старанием и тщательностью готовил гитлеровские военные операции, главной целью которых было разрушение городов, массовое уничтожение мирного населения, чем верхушка вермахта пыталась посеять страх, чтобы заставить противника капитулировать. Человек, называвший себя «стратегом», видел ее смысл в физическом истреблении всех, кто оказывал сопротивление на фронте, а также помогал нм в тылу. Как и все преступники, он ссылался в свое оправдание, что выполнял приказы Гитлера. Как и Кейтель, он выразил готовность остаться с Гитлером в его бункере до конца и так же охотно и поспешно покинул Берлин, чтобы пробраться в Шлезвиг-Гольштинию к «новому фюреру» Дёницу. Посланный адмиралом для переговоров с Эйзенхауэром, Йодль сделал еще одну подлую попытку осложнить отношения между участниками антифашистской коалиции и предложил подписать капитуляцию германских войск только перед западными союзниками.

Рядом с Йодлем вполне «заслуженно» посадили Франца Папена, маленького человечка с лисьими повадками и волчьей натурой. Поняв, что нацистскому правлению пришел конец, Папен установил контакт с некоторыми людьми, кого гестапо считало противниками режима, и бывший посол в Турции, а до этого гитлеровский наместник в Австрии, а еще раньше вице-канцлер в первом правительстве Гитлера попал в немилость. На суде было установлено, что Папен вместе с Шахтом сыграли решающую роль в приходе Гитлера к власти. Банкир Шахт собрал подписи крупных промышленников и банкиров под письмом президенту Гинденбургу с требованием назначить Гитлера рейхсканцлером, а Папен, тесно связанный с семьей старого президента, уговорил его согласиться с просьбой промышленников и банкиров, доказав, что только Гитлер может предупредить возникновение анархии в Германии, помешать неизбежному приходу к власти коммунистов во главе с Тельманом.

Австрийский нацист Артур Зейс-Инкварт, предавший свой народ и родину, был назначен Гитлером правителем оккупированной Голландии, где он, как и все гитлеровские наместники, «заслужил» у голландцев звание угнетателя и палача. Гитлер оценил его усердие, назначив министром иностранных дел в правительстве, которое сформировал в последний раз в конце апреля 1945 года. Зейс-Инкварт не приступил к своим новым обязанностям: Берлин был окружен советскими войсками, а до «столицы нового фюрера» – Фленсбурга он не сумел или не захотел добраться, предпочтя укрыться в австрийских горах.

Последними на второй скамье сидели бывший министр военной промышленности, личный друг Гитлера Альберт Шпеер, хваставшийся на суде тем, что только он мог возражать диктатору и даже осмеливался не выполнять его приказы… в последние две недели, за что и не попал в «посмертное» гитлеровское правительство, бывший министр иностранных дел, а затем наместник Гитлера в протекторате Богемия и Моравия Константин Нейрат и подручный Геббельса Ганс Фриче, который сделал карьеру, главным образом, потому, что его голос походил на геббельсовский и Фриче мог подменять на радио, когда требовалось, своего хозяина.

Процесс начался чтением обвинительного заключения. Оно было длинным, чтение долгим. Перед всеми, кто присутствовал в зале суда, развернулась короткая, но страшная история германского фашизма от его скандального зарождения – «пивного путча» в Мюнхене в 1933 году – до кровавого и позорного конца в руинах разрушенной и поверженной нацистской Германии. Озлобленные, жестокие, жадные до наживы главари фашизма вдохновлялись всепоглощающим стремлением любой ценой проложить путь к господству, удержать и расширить его во что бы то ни стало. В достижении этой цели они опирались на таких же социально неполноценных моральных уродов, как сами, и прибегали к самым подлым средствам – обману, лицемерию, провокациям, убийствам из-за угла, заговорам. Идейное убожество они прикрывали напыщенной демагогией, рассчитанной на возбуждение самых низменных склонностей и инстинктов.

Гитлер и его приспешники, выполняя волю промышленников и банкиров, вручивших им власть, взяли курс на подготовку к войне, поставив целью поработить соседние страны и захватить для германского империализма «жизненное пространство», прежде всего на востоке, не останавливаясь перед физическим истреблением живших там народов. Геринг, получивший полномочия «экономического диктатора», отдал приказ перестроить все отрасли хозяйства на подготовку к войне. Этому служил и составленный по его распоряжению «четырехлетний план». Уже осенью 1937 года Гитлер, собрав в своей альпийской берлоге командующих родами войск, изложил им свой замысел предстоящих завоеваний и приказал генералам разработать военные планы, предусматривающие захват Австрии и Чехословакии, а также возможного наступления далее на восток. Никто из военных не возразил против этих захватнических планов и даже не поставил их разумность или выполнимость под сомнение. Через месяц планы захватнических военных нападений были готовы и представлены Гитлеру на одобрение. Он одобрил их, и подготовка к нападению на Австрию и Чехословакию началась.

В то время как военная машина скрытно перестраивалась и приводилась в действие, нацистская дипломатия старалась изолировать намеченные жертвы, пропаганда морально готовила германское население к войне, распространяя сочиненные Геббельсом и его подручными клеветнические вымыслы о «притеснениях собратьев по крови», а специальные службы правительства, нацистской партии и СС провоцировали «беспорядки», заставляя «сердобольных» поклонников нацистов в Англии, Франции и других западных странах возмущенно требовать «справедливого отношения» к якобы угнетаемому немецкому населению. Получив благословение правящей английской верхушки во время визита лорда Галифакса к Гитлеру в ноябре того же, 1937 года, нацисты напали несколько месяцев спустя на Австрию и с помощью подсудимых Папена и Зейс-Инкварта поработили ее.

План порабощения Чехословакии, предусматривавший вторжение вермахта в страну 1 октября 1938 года, был осуществлен частично и без вооруженного вторжения, когда английские и французские «умиротворители» преподнесли Гитлеру Судетскую область Чехословакии в результате известного соглашения в Мюнхене.

Обстоятельства «нацистского заговора против мира и человечества», как это оценено и названо в обвинительном заключении, были доказаны убедительно и неопровержимо. Обвинители и их помощники, развивая и подтверждая обвинения, представили Международному военному трибуналу огромное количество доказательств, зафиксированных в документах самих нацистов и подкрепленных свидетельскими показаниями нацистских генералов, министров, заместителей министров, высокопоставленных чиновников, дипломатов и разведчиков, принимавших участие в разработке и осуществлении отдельных частей и разделов заговора. Без особого труда обвинители опровергли грубую и бессовестную ложь подсудимых, повторивших провокационные измышления Гитлера о якобы «оборонительном характере» действий нацистской Германии. Документами высших штабов вермахта было доказано, что военное нападение на Австрию было запланировано за четыре месяца до ее фактического захвата, на Чехословакию – за одиннадцать месяцев, на Советский Союз – почти за год.

Обвинения, предъявленные главным нацистским военным преступникам, были неопровержимыми и тяжкими. В развязанной ими второй мировой войне погибло более 50 миллионов человек. По вине нацистов советский народ потерял 20 миллионов своих сыновей и дочерей. Более половины погибших были расстреляны, замучены до смерти или умерщвлены иным путем. Нацисты убили почти пять с половиной миллионов поляков, многие из которых погибли в газовых камерах и печах фашистских концентрационных лагерей. Фашисты уничтожили миллион семьсот тысяч югославов. От рук нацистских убийц погибли сотни тысяч чехословаков, французов, греков, голландцев, бельгийцев, датчан, норвежцев, итальянцев. Под бомбами гитлеровской авиации погибли 60 тысяч англичан – женщин, детей, стариков.

Особенно страшная судьба была уготована во всех оккупированных вермахтом странах жителям еврейской национальности. Избивая их и подвергая погромам, заставляя покидать страну и производя массовые аресты и убийства, нацисты сократили еврейское население Германии с 503 тысяч в начале 1933 года до 23 тысяч к маю 1945 года. Захватив Польшу, гитлеровцы начали массовое истребление жителей страны всех национальностей, населявших ее: поляков, евреев, украинцев, белорусов. Созданные Гиммлером, по прямому приказу Гитлера, «айнзацгруппен», которым поручалось физическое уничтожение «расово-враждебного населения» советских республик, двинулись вслед за наступающими войсками, ежедневно арестовывая тысячи людей, прежде всего еврейской национальности, и расстреливая их почти тут же, без соблюдения каких-либо формальностей, кроме составления списка. Эти списки были позже уничтожены, поэтому никто точно не знает, сколько же людей истребили «айнзацгруппен» вместе с войсками СС, которым помогали временами и регулярные части вермахта. Количество намеренно умерщвленных ими было столь чудовищно, что цифры, которые назывались на суде, заставляли людей стонать: 7 миллионов русских (в их число входили украинцы, белорусы), 5 миллионов поляков, 6 миллионов евреев.

Всех участников и свидетелей процесса в Нюрнберге (кроме обвиняемых) поразила нечеловеческая, непостижимая жестокость, с какой нацисты обращались со своими жертвами. Маньяки и садисты, получавшие особое удовольствие, даже физическое наслаждение от вида страданий и мук своих жертв, оправдывали свое поведение не только привычкой выполнять приказы сверху, но и убежденностью, что служили высшим интересам «расы господ», призванной установить во всем мире «новый порядок». Показания пойманных и доставленных в зал суда свидетелей – более мелких сошек, чем преступники, сидевшие на скамье подсудимых, – таких, как комендант концлагеря Освенцим Гесс, заставляли слушателей дрожать от негодования и ужаса, испытывать сердечные боли, тошноту, удушие. Только подсудимых это не затрагивало, не волновало, и они делали вид, что все гнусности, совершенные их подчиненными, не имеют к ним никакого отношения.

После многомесячного кропотливого рассмотрения совершенных преступлений, заслушивания показаний сотен свидетелей, допроса подсудимых обвинителями и защитой, заключительных речей обвинителей и защитников и, наконец, последних слов главных нацистских военных преступников Международный военный трибунал начал свои закрытые совещания, которые продолжались почти месяц. Дворец правосудия, кишевший людьми многих национальностей – свидетелями, пережившими нацистское варварство, журналистами, просто любопытными – среди последних было поразительно мало немцев, почти опустел. Опустел и лагерь прессы в замке Фабера, число обитателей которого уже сильно сократилось: многие корреспонденты вернулись домой, чтобы заняться своими обычными делами, которые прервал этот процесс.

Мне пришлось отправиться в Берлин. Хотя руины стояли по-прежнему угнетающим памятником недавнего прошлого, между ними проложили улицы, по которым уже бегали кое-где редкие трамваи, доставлявшие берлинцев на работу и с работы. Ожила городская железная дорога, связывавшая все районы Берлина, возрождалась промышленность. Под руководством военных администраций союзников действовали немецкие власти, на общественную арену вышли демократические политические партии.

Вопреки моим надеждам и намерениям – я отвечал за берлинское отделение ТАСС и собирался заняться его делами, – мне и на этот раз не позволили задержаться в Берлине надолго. Н.Г. Пальгунов предложил мне приехать в Москву, чтобы, как он выразился, «довести до кондиции» присланный мною материал о партиях и межпартийной борьбе в послевоенной Германии.

Пока я был занят этим, стало известно, что объявление приговора Международного военного трибунала ожидается 1 октября и что многие корреспонденты поспешно возвращаются в Нюрнберг, чтобы услышать приговор и увидеть реакцию осужденных. Вместе с другими корреспондентами хотел вернуться и я, но Пальгунов воспротивился.

– Приговор передаст нам Афанасьев, а вы заканчивайте свой материал, он нужен.

Действительно, 1 октября поздно вечером Б.В. Афанасьев, оставленный мною в Нюрнберге, передал приговор, опубликованный на другой день з наших газетах. В нем безоговорочно осуждался фашизм как система насилия а объявлялись вне закона все фашистские организации – национал-социалистская партия, ее эсэсовские и штурмовые отряды, гестапо и все филиалы и вспомогательные ведомства тайной полиции. Приговор осуждал агрессию как преступление и отвергал применение силы для разрешения межгосударственных конфликтов. Признав доказанным тяжкие преступления, совершенные подсудимыми, Международный военный трибунал приговорил к смертной казни через повешение Геринга, Риббентропа, Кейтеля, Кальтенбруннера, Розенберга, Франка, Фрика, Штрейхера, Зейс-Инкварта, Заукеля и Иодля. К пожизненному заключению приговаривались Гесс, Редер и Функ. По 20 лет тюрьмы получили Шпеер и Ширак, Нейрат – 15 лет, а Дёниц – только 10 лет. Шахт, Папен и Фриче были освобождены от наказания, хотя позже германские суды по денацификации привлекли их к судебной ответственности.

Дней десять спустя Афанасьев позвонил мне из Берлина и сказал, что Союзный контрольный совет утвердил приговор, отклонив ходатайство осужденных о помиловании, как и просьбу Геринга заменить ему повешение расстрелом. Казнь назначалась на ближайшие дни, и на ней, кроме особо уполномоченных представителей четырех держав, а также от немецкой стороны, будут присутствовать по одному корреспонденту и одному фотографу от каждой страны. Установлено, что это должны быть старшие корреспонденты главных телеграфных агентств соответствующих стран, и Афанасьев уже назвал в Союзном контрольном совете мою фамилию.

Но Пальгунов и тут помешал моему возвращению в Нюрнберг.

Б.В. Афанасьев, уполномоченный мной, присутствовал при исполнении приговора и несколько дней спустя прислал мне подробное описание казни. Она совершилась в ночь на 16 октября 1946 года, в спортивном зале, расположенном на территории нюрнбергской тюрьмы.

В самом зале были сооружены три эшафота с высокими помостами, нижняя часть которых была закрыта черным брезентом. В верхней части помоста был закреплен по типу двойной дверцы дощатый квадрат. Удерживаемый снизу особой задвижкой, квадрат был частью помоста. Когда задвижку выдергивали, дверцы распахивались вниз, и груз, оказавшийся на квадрате, летел в пустоту под эшафотом.

Все, кому следовало присутствовать при казни, собрались задолго до полуночи в спортивном зале. Его окна были закрыты черным брезентом. Около полуночи корреспондентов пригласили на пресс-конференцию, которую вдруг пожелал устроить в общем-то не очень разговорчивый полковник Эндрюс. Обычно сдержанный, сухой и даже суровый, полковник был явно взволнован.

– Геринг покончил с собой, – объявил он пораженным корреспондентам.

Раздалось сразу несколько удивленных голосов.

– Как покончил? Почему допустили?

Полковник объяснил. Примерно за два часа до намеченной казни Геринг уединился на короткое время у туалета, который не был виден постовому, а затем вернулся и лег на топчан, положив руки, как было предписано, поверх покрывала. Через некоторое время постовой заметил, что рука соскользнула с покрывала и повисла, а рот осужденного широко открылся. Позванный постовым офицер открыл камеру и обнаружил, что Геринг неподвижен. Прибежавший врач установил, что осужденный проглотил цианистый калий, а вскоре констатировал смерть. Полковник не мог объяснить, откуда у Геринга появился цианистый калий, и полагал, что он был доставлен ему в последние дни. Эндрюс заверил корреспондентов, что принял особые меры, чтобы другие осужденные не избежали таким путем определенного трибуналом наказания: все они прикованы наручными кандалами к своим постовым, без разрешения которых не могут сделать никаких движений.

После самоубийства Геринга первым привели на казнь Риббентропа. Войдя в зал и увидев виселицу, он отпрянул назад, но конвоиры удержали его и, поддерживая под локти, повели к эшафоту. Лишь с чужой помощью одолел он тринадцать ступенек, которые вели на помост, и стал на невидимый ему квадрат. В час шестнадцать минут после полуночи сержант Вудс, официальный палач американской армии, надев на голову Риббентропа черный мешок, а затем петлю на шею, выдернул задвижку, дверцы распахнулись, и осужденный полетел в пустоту под эшафотом. Советский и американский военные врачи, войдя туда, констатировали и подтвердили особым письменным заключением смерть Риббентропа.

За ним последовал Кейтель. Узнав о предстоящей казни, он, как рассказал позже полковник Эндрюс, разрыдался и долго не мог успокоиться даже с помощью священника, однако на эшафот поднялся самостоятельно и, поворачиваясь к палачу, даже пристукнул каблуками, словно перед ним было начальство.

Палач Кальтенбруннер, старавшийся отмалчиваться на процессе, на эшафоте, куда смог подняться лишь с чужой помощью, хотя ему было только сорок три года, вдруг разговорился.

– Я любил немецкий народ всем своим сердцем, – сказал этот австриец по происхождению – А также мою родину. Я выполнял свои обязанности по законам моего народа. И я жалею, что мой народ вели люди, которые вовсе не были честными солдатами и совершили преступления, о которых я ничего не знал…

Наоборот, любивший поговорить «философ национал-социализма» Розенберг отказался сказать что бы то ни было. Франк и Фрик отправились на тот свет также без речей, жестов или демонстраций. Но Штрейхер доставил всем много неприятностей. Он отказался одеваться, когда полковник Эндрюс пришел за ним, чтобы вести на казнь, и буйствовал и сопротивлялся, пока конвоиры насильно одевали и обували его. Он не сделал по своей воле-ни одного шага> и его пришлось тащить по всему тюремному коридору, затем через проход из тюрьмы к залу и по залу, а потом на эшафот. Он шумел, пока палач надевал ему на голову черный мешок и петлю на шею, и продолжал шуметь до тех пор, пока дверцы под ним не распахнулись и Штрейхер полетел вниз. Последними были повешены Заукель и Йодль, что случилось уже около трех часов ночи с 15 на 16 октября.

Тела повешенных уложили в ряд, на груди каждого была прикреплена бирка с именем казненного. Вскоре принесли и присоединили к ним одетого в светло-голубую фельдмаршальскую форму Геринга. Прикрепив бирку с именем, его положили, как он и претендовал на процессе, на самое первое место, впереди всех.

После осмотра и фотографирования казненных их погрузили в несколько грузовых машин, накрыли тем же черным брезентом и под конвоем отправили в сторону Мюнхена. Утром их тела сожгли в печах концентрационного лагеря Дахау, где по их воле были умерщвлены и сожжены многие тысячи честных и мужественных людей, осмелившихся оказать сопротивление фашизму и пожертвовавших своими жизнями, чтобы остановить коричневую чуму, угрожавшую всему миру.

Некоторые подручные главных нацистских военных преступников были привлечен к ответственности и осуждены военными судами союзников или стран, бывших жертвами гитлеровской агрессии. К смертной казни были приговорены и казнены: комендант Освенцима Гёсс, начальники главных управлений имперской службы безопасности Поль и Далюге, командиры «айнзацгруппен» – то есть команд, которые занимались массовыми расстрелами на оккупированных нацистами территориях, Олендорф и Науманн, высшие руководители СС и полиции Екельн и Раутер.

Однако подавляющее большинство нацистских преступников ушло от заслуженного наказания. Одни получили от западногерманских судов по денацификации определенные сроки заключения, которые вскоре были сильно сокращены. Других сердобольные англо-американские оккупационные власти или западногерманские органы правосудия нашли нужным помиловать. Третьи просто спрятались. Благодаря этому сохранили свои жизни, а затем и получили свободу 8 из 12 руководителей главных управлений имперской службы безопасности, 3 из 6 начальников самостоятельных отделов этой службы, 16 из 30 высших руководителей СС и полиции. Укрылись и нашли покровителей в Западной Германии 3 из 8 командиров «айнзацгруппен», действовавших на временно оккупированных советских территориях. Из 53 тысяч эсэсовцев, которые хладнокровно, старательно и часто с садистским изуверством выполняли гитлеровский приказ о физическом истреблении «расово-враждебных народов» в составе этих «айнзацгруппен», а также в командах, осуществлявших массовое уничтожение людей в концентрационных лагерях, были привлечены к судебной ответственности, согласно самим западногерманским подсчетам, приведенным в книжке Р. Нойманна и X. Коппель «Гитлер, подъем и падение третьей империи», опубликованной в Мюнхене в 1961 году, только… 600 человек; 52 400 преступников, чьи руки обагрены кровью многих миллионов убитых ими людей, остались безнаказанными.

Вместо послесловия

Вторая мировая война, начавшаяся нападением гитлеровской Германии на Польшу 1 сентября 1939 года, длилась шесть; лет. Она закончилась победой антифашистской коалиции, поддержанной народами оккупированных стран. Нацистская Германия официально капитулировала 8 мая 1945 года, милитаристская Япония – 2 сентября 1945 года. Фашистская Италия, первой начавшая военные действия в Африке - против Абиссинии (Эфиопии), первой же капитулировала – в начале сентября 1943 года.

Три континента – Европа, Азия, Африка – стали ареной военных действий, в которой приняли участие 61 государство с населением более 1 миллиарда 700 миллионов человек – три четверти человечества. Под ружье были призваны 110 миллионов человек.

Не самая длительная из войн, она была самой разрушительной и кровопролитной, потребовавшей самого большого числа жертв не только среди тех, кто сражался на поле брани, но и среди широких слоев мирного населения – детей, женщин, стариков. Начав с воздушных бомбардировок мирных городов Абиссинии, а затем Испании, фашисты, отбросив нормы международного права, развернули истребительную войну против живущего в тылу и потому беззащитного населения. В результате впервые в истории войн жертвы среди гражданского населения превысили потери на фронтах: 28 миллионов мирных жителей по сравнению с 27 миллионами солдат. Число погибших на фронтах превысили потери первой мировой войны в 3 раза, а жертвы среди мирного населения выросли более чем в 50 раз!

Многие мирные жители, как и военнопленные, были убиты фашистскими оккупантами намеренно и хладнокровно по «расовым соображениям». Из 20 миллионов человек, потерянных Советским Союзом, более половины были убиты или замучены нацистскими оккупантами, выполнявшими приказ Гитлера «сократить советское население», чтобы «очистить жизненное пространство» для фашистских «господ».

Вторая мировая война привела в движение огромные народные силы. Вдохновленные героическим примером советского народа, поднявшегося на защиту своей социалистической Родины, народные массы оккупированных фашистскими захватчиками стран активно вмешались в войну. В ряде европейских стран возникли многочисленные партизанские армии, образовавшие вооруженные силы массового патриотического движения сопротивления оккупантам, что помогло военным действиям государств антифашистской коалиции. Народные патриотические силы развернули широкую борьбу не только против фашистских оккупантов, но и против своей капиталистической верхушки, предавшей национальные интересы, капитулировавшей перед захватчиками и пошедшей на сотрудничество с ними. В странах Восточной и Юго-Восточной Европы патриотические силы изгнали вместе с армиями оккупантов свои помещичье-капиталистические клики, предавшие и продавшие Гитлеру и Муссолини свои народы. В других европейских странах только вмешательство американо-английских союзников избавило капитулировавшую перед Гитлером правящую верхушку от заслуженной участи.

В итоге войны политическое лицо мира, прежде всего Европы, бывшей ее главной ареной, существенно изменилось. Нацистская Германия, фашистская Италия и милитаристская Япония, образовавшие военный союз («ось Берлин – -Рим – Токио») с целью покорения и разделения мира, были разгромлены силами антифашистской коалиции. Фашистские режимы, воплощавшие диктатуру буржуазии в обнаженной и грубой форме, были ликвидированы, а сами диктаторы вместе с их главными приспешниками уничтожены – казнены после суда, убиты антифашистами, принуждены к самоубийству.

Франция, игравшая перед войной на европейском континенте решающую роль, потеряла свои прежние позиции и оказалась в подчинении американо-английских союзников. Великобритания, пытавшаяся до войны решать судьбу не только Европы, но и всего капиталистического мира, превратилась в «младшего партнера» Соединенных Штатов Америки, которые сумели во время войны создать огромный промышленный потенциал и крупные вооруженные силы и существенно расширить свои международные позиции. Вместе с обладанием атомной бомбой это позволило Соединенным Штатам претендовать на роль ведущей и даже господствующей державы во всем капиталистическом мире.

В Восточной и Юго-Восточной Европе, где народы взяли власть в свои руки, возникли режимы народной демократии, позволившие объединить под знаменами подлинного народовластия широчайшие слои населения. Освобожденные от ига фашистских оккупантов и их местных пособников героической Красной Армией, народы этих стран избрали путь социалистических преобразований по примеру Страны Советов.

Реакционные круги империалистических держав поставили перед собой задачу восстановить довоенные позиции капиталистической системы на европейском континенте или, как выразился тогда советник президента Трумена, а позже государственный секретарь США Джон Фостер Даллес, «отбросить коммунизм к границам 1939 года». Замаскировав свои подлинные цели лживой пропагандистской кампанией в «защиту свободы и демократии», эти круги намеревались лишить народы Восточной и Юго-Восточной Европы плодов их победы в антифашистской войне. Во имя этого империалисты прибегли к военным угрозам и атомному шантажу, установили вокруг Советского Союза и стран народной демократии подлинную экономическую блокаду под видом запрета на торговлю «стратегическими товарами», устраивали провокации и политические диверсии, беспрерывно и шумно вели пропагандистские кампании, раздувая вражду и ненависть к социалистическим странам, к социалистическому строю вообще с использованием всех современных средств массовой информации, психологического и духовного воздействия.

Пропагандистской ширмой этой ожесточенной и разносторонней борьбы против социалистического мира, получившей название «холодной войны», была «коммунистическая», а еще чаще «советская опасность», якобы угрожающая «свободному», то есть капиталистическому, лагерю. Под этой ширмой странам Западной Европы, ослабленным войной, был навязан «план Маршалла», позволивший американским монополиям захватить в свои руки все важные и наиболее перспективные отрасли промышленности. Для борьбы против «советской опасности» был сколочен Северо-атлантической союз – военный блок НАТО, передавший в руки американской военщины вооруженные силы тринадцати европейских стран и Канады и позволивший Вашингтону играть роль «мирового жандарма», вмешиваться во внутренние дела государств – членов НАТО и диктовать им не только внешнюю, но и внутреннюю политику. Создание военного блока НАТО и вовлечение в него Западной Германии открыло возможность возрождения ее военной мощи в прямое нарушение Потсдамских соглашений держа в-победительниц.

«Холодная война» бушевала более четверти века. Хотя она обошлась ее участникам дорого – расходы на гонку вооружений давно превысили суммы, израсходованные на изготовление оружия во время второй мировой войны, – она не достигла целей, которые поставили перед собой империалистические круги, разжигая эту войну. Социалистический мир не позволил отбросить себя «к границам 1939 года». Наоборот, полностью сохранив свои позиции в Европе, он стал могущественнее экономически, крепче политически, сильнее в военном отношении. Он не только окреп, но и вырос: социалистическая революция победила в ряде стран Азии и даже в Америке. Некоторые африканские страны, завоевавшие национальную свободу и независимость, встали на путь социалистического развития. Попытка империалистических сил потеснить позиции социализма в Юго-Восточной Азии была отражена героическим вьетнамским народом, опиравшимся на моральную поддержку всего прогрессивного человечества и на активную помощь братских социалистических стран.

Благодаря взаимной помощи, обмену опытом и согласованию планов хозяйственного, промышленного и научно-технического развития социалистические страны Европы, объединенные в Совете Экономической Взаимопомощи, создали прочную промышленную основу своего могущества. (За двадцать лет – с 1950 по 1970 год их промышленное производство выросло в 8 раз.) Рост силы и мощи позволил им не только оказывать решительное сопротивление военному и политическому шантажу и экономическому давлению капиталистического окружения, но и влиять на развитие международных событий в интересах народов как социалистических стран, так и всего мира.

Утвержденная весной 1971 года XXIV съездом КПСС, выдвинутая и обоснованная Генеральным секретарем ЦК КПСС Л.И. Брежневым Программа мира поставила, наряду с другими, задачу создания в Европе системы коллективной безопасности и сотрудничества и превращения европейского континента в континент мира. Для этого предлагалось подготовить, созвать и успешно провести общеевропейское совещание. Это совещание завершилось, как известно, встречей высших руководителей 33 европейских государств, а также США и Канады в Хельсинки летом 1975 года, которые подписали Заключительный акт, названный тогда же «Хартией мира».

Благотворное изменение политического климата в Европе открыло широкие возможности для развития торговли и экономического сотрудничества европейских социалистических и капиталистических государств. Разработаны и успешно осуществляются предусмотренные Заключительным актом совместные крупномасштабные промышленные проекты, рассчитанные на долгие годы. Расширились научно-технические контакты и культурные связи. Постепенно становится практической закономерностью политическое сотрудничество, нашедшее наиболее яркое выражение во встречах высших руководителей государств, принадлежащих к разным общественным системам, на которых обсуждаются в деловом и откровенном духе назревшие межгосударственные и международные проблемы.

Однако реакционные агрессивные круги, так называемый военно-промышленный комплекс, то есть союз военных монополий и военщины, империалистических держав, прежде всего США, упорно стремятся вернуть мир к временам «холодной войны» и международной напряженности. Не сумев помешать созыву Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, они мобилизовали все средства пропаганды, чтобы опорочить одобренный всеми его участниками Заключительный акт, сорвать воплощение достигнутых в Хельсинки договоренностей в жизнь. В реакционной капиталистической печати, скрывшей от народов Заключительный акт, развернулась шумная клеветническая кампания, рассчитанная на то, чтобы дискредитировать его или использовать для грубого вмешательства во внутренние дела социалистических стран.

Тем не менее социалистические государства – участники Варшавского Договора настойчиво и неутомимо продолжают борьбу за дополнение политической разрядки разрядкой в военной области, добиваясь положительных результатов на переговорах в Вене о сокращении вооружений и вооруженных сил в Центральной Европе. Советско-американские переговоры в Женеве об ограничении стратегических вооружений завершились подписанием в июне 1979 года Договора, так называемого ОСВ-2. Политический консультативный комитет государств – участников Варшавского Договора, который внес значительный вклад в дело подготовки и успешного проведения общеевропейского совещания, выработки основных положений Заключительного акта, подписанного в Хельсинки, выдвинул на своем совещании в Москве в ноябре 1978 года четкую, ясную и реальную программу борьбы за дальнейшее укрепление мира, за прекращение гонки вооружений и окончательное искоренение «холодной войны». Обратившись с призывом ко всем европейским государствам, ко всем государствам и народам мира, государства – участники Варшавского Договора указали, что они «хорошо знают, как огромна по масштабам, трудна по своему характеру главная задача – укрепить мир. Но они знают столь же хорошо, что от решения этой задачи зависит жизнь, труд, лучшее будущее всех людей, при каких бы социальных системах, на каких континентах и при каком уровне экономического развитии они бы ни жили. Они сделают все для того, чтобы эта великая задача была решена и чтобы человечество перешагнуло в XXI век в условиях прочного мира и широкого международного сотрудничества».

Сорок лет, прошедшие после начала второй мировой войны, многое выветрили из памяти отдельных людей или семей, но страшная трагедия войны не забыта и не могла быть забыта народами, особенно тех шестидесяти стран, которые приняли в ней участие. Весь мир с особой благодарностью помнит о вкладе в победу над фашизмом, которую внес советский народ, его героические вооруженные силы, сыгравшие решающую роль в разгроме гитлеровской Германии. Сорок лет научили народы всей нашей планеты, что мало желать мира – за него надо бороться. Бороться постоянно, неутомимо, целеустремленно и самоотверженно. Только активная защита мира может сохранить его. Чувства, мысли, стремления народов ярко выразил Л.И. Брежнев, выступая на Всемирном конгрессе миролюбивых сил, который проходил в октябре 1973 года.

– Мир – бесценное достояние, – сказал он – Жить, зная, что нигде не льется кровь, быть уверенным, что бомбы и снаряды не начнут падать завтра на крышу твоего дома, что дети смогут вырасти, не испытав трагедий и страданий, пережитых старшими поколениями, – все это величайшее благо…

Примечания

1

Правда, ни тогда, ни после в своих мемуарах Монтгомери не согласился с общим мнением, что его план провалился. Наоборот, уверял он, план удался на девяносто процентов: ведь из одиннадцати мостов на дороге к Арнему десять оказались в руках его войск! И если этот одиннадцатый мост не был взят, то только по вине штаба союзных экспедиционных сил (то есть американцев). Штаб не обеспечил наступление на Арнем необходимой техникой, горючим, боеприпасами. Эйзенхауэр в беседе с военными корреспондентами в Версале, куда он перебрался из Нормандии, опроверг обвинение, брошенное ему Монтгомери. Это опровержение он повторил позже в своих мемуарах «Крестовый поход в Европе».

Спор о причинах и виновниках поражения союзников у Арнема возобновлялся после войны неоднократно, принимая порою характер резкой перепалки. К тридцатилетию этого трагического события в Америке вышла книжка К. Райана «Мост, расположенный слишком далеко», в которой автор, собрав признания, воспоминания и записи четырехсот участников бесплодной битвы за Голландию, снова указал укоряющим пальцем на Монтгомери как виновника бесславной гибели 1-й воздушно-десантной армии: из тридцати пяти тысяч человек, высадившихся в Голландии, семнадцать тысяч не вернулись. Упрямое нежелание Монтгомери считаться с донесениями разведки (и фактами), понять опасность большого наступления на узком, как сама дорога, фронте, слепой расчет на неожиданность без учета реальной обстановки привели к провалу замысла, который, как теперь выяснилось, осуждали все благоразумные американские генералы, включая Эйзенхауэра и начальника его штаба Смита, хотя они и не осмелились остановить честолюбивого фельдмаршала.

Шумно разрекламированную в США и Голландии книжку в Англии оценили как тенденциозную и легкомысленную, написанную с единственной целью – очернить славное прошлое вооруженных сил Великобритании. Английские участники битвы у Арнема ответили Райану в своих газетах, возложив большую долю вины на американцев, которые, во-первых, выбрали для высадки двух своих дивизий наиболее легкие участки почти под носом у 30-го корпуса; во-вторых, захватили лучшие транспортные средства – самолеты и планеры, что позволило 101-й и 82-й дивизиям высадиться в полном составе и одновременно; в-третьих, не обеспечили связь 1-й британской воздушно-десантной дивизии в Арнеме ни с штабом армии, ни между бригадами и батальонами дивизии: особая машина, специально оборудованная для поддержания связи штаба дивизии с Англией и бригадами, таинственно исчезла сразу же после высадки в районе Арнема. Судьба этой машины, принадлежавшей армии США, до сих пор покрыта мраком, имена связистов-американцев остались неизвестными.

Генерал Хэккет, командовавший в арнемском сражении бригадой, вспомнив об этой злополучной машине в статье, опубликованной в сентябре 1974 года газетой «Обсервер», привел известную притчу: из-за выпавшего гвоздя была потеряна подкова, из-за подковы была загублена лошадь, из-за лошади погиб всадник. «А в данном случае – назидательно заключил он, – проиграна битва». И война продолжала тянуться в течение всей тяжелой зимы 1944/45 года и почти до середины следующего года. Словом, из-за двух связистов, пропавших со своей машиной неизвестно куда, война в Европе затянулась на целых восемь месяцев! (Прим. автора).

2

Танковая бригада расположилась в том же загородном парке, что и штаб 2 й армейской группы. (Прим. автора).

Content

Даниил Краминов В орбите войны
Записки советского корреспондента за рубежом 1939-1945 годы

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Вместо послесловия

Примечания