Владимир Москалев

Добрая фея короля Карла

© Москалев В.В., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Художественное оформление и дизайн обложки Е.А. Забелина

* * *

Об авторе

Владимир Васильевич Москалев родился 31 января 1952 года в Ростове-на-Дону. Там прошло его детство. В школу пошел, когда переехали с отцом в Москву (нынешний район Печатники), и в 1969 году окончил 10 классов (уже в Кузьминках). К этому времени относятся его первые литературные опыты – следствие увлечения приключенческими романами. Это были рассказы – наивные, неумело написанные. Именно с них и начался творческий путь писателя, и тогда же им овладела мечта написать исторический роман. Вот как он сам вспоминает о том времени: «Мне было в ту пору 17 лет. Впервые я прочитал “Королеву Марго” А. Дюма и понял, что пропал. Захлопнув книгу, сказал сам себе: “Клянусь, напишу такую же! Если Дюма сумел, почему не смогу и я? Отныне – вот цель, которой посвящу свою жизнь”». Над ним смеялись, крутили пальцем у виска, прочили ему другое будущее, но все было напрасно. Мысль стать писателем не оставляла его, а жизнь между тем диктовала свои законы.

Надо было куда-то поступать учиться. «Чтобы писать, ты должен хотеть и уметь это делать», – вычитал Володя у кого-то из классиков. Значит, Литературный институт. Литературу в школе он не любил, историю терпеть не мог. На этих уроках он засыпал: ему было неинтересно, скучно. С остальными предметами, исключая иностранный язык, дело обстояло не лучше. Как следствие – аттестат запестрел тройками. Какой уж тут институт… Но все же попробовал, в один, другой… Результат, как и полагал, – плачевный. Выход один: работа. Без специальности, без навыков… Выручила армия. Окончил автошколу ДОСААФ, получил права. Затем поступил в аэроклуб (тоже от военкомата). Днем работал, вечером учился. Спустя два года – пилот запаса ВВС.

Простившись с аэродромами, Владимир вернулся домой. Работал шофером, освоил специальность сантехника. Вскоре пришел вызов из летного училища, и он уехал в Кременчуг, а оттуда по распределению – на Север, в Коми АССР. К тому времени им было написано около 15 рассказов, но начинающий литератор никуда их не отсылал, понимая, что пока это только рабочий материал, еще не готовый к печати. Отточив перо, Москалев начал писать свой первый роман о Генрихе IV и через год закончил его. Отнес главу в одно из местных издательств, там округлили глаза: «Признайтесь честно, откуда вы это списали? Автор текста – кто-то из зарубежных писателей».

Вернувшись в Москву, Владимир отдал рукопись романа в литконсультацию и получил ответ: «Никуда не годится, совсем не знаете эпоху, хотя и обладаете богатым воображением». И он с головой окунулся в XVI век. Днями не вылезал из библиотек: изучал архитектуру Парижа, одежду дворян, их образ жизни, нравы, речь – и читал, читал, читал… Одновременно писал новые рассказы и в который уже раз переделывал старые, продолжавшие ему не нравиться. Первый роман он забросил и написал три новых. Отнес в издательство. Редактор с любопытством полистал рукопись: «Франция? XVI век? Оригинально… Не каждому по плечу. Что ж, попробуем издать». И издали.

Так сбылась мечта. Ну разве опустишь руки? Владимир продолжает много и плодотворно заниматься литературным творчеством. В его писательском багаже кроме романов есть басни о нашей сегодняшней жизни, о людях – хороших и плохих, есть два сборника рассказов, действие которых происходит в России второй половины XX века. Кроме того, Владимир продолжает свое путешествие в далекое прошлое французской истории и пишет пьесы о франкских королях – Хлодвиге, Хильперике I, Тьерри III. Остальные пьесы (а их пять) продолжают эпопею «ленивых королей».

Избранная библиография В.В. Москалева:

«Великий король» (1978)

«Гугеноты» (1999)

«Екатерина Медичи. Последняя любовь королевы» (2001)

«Варфоломеевская ночь» («Свадьба на крови») (2002)

«Нормандский гость» («Гуго Капет», ч. 1, 2014)

«Король франков» («Гуго Капет», ч. 2, 2014)

«У истоков нации. Франки. Пять королей» (пьесы, 2015)

«Истории о былом» (рассказы, 2015)

«Два Генриха» (2016)

Пролог

1360 г.

Глава 1

Нежданная гостья

Тропинка петляла краем леса и вела неведомо куда. По одну сторону ее тянулись заросли бузины, орешника, ольхи, за ними лес; по другую – расстилалось до лесополосы вытянутое прямоугольником поле. Его не засевали, невспаханная земля щетинилась прошлогодней стерней. Уже который день донимала жара. Сухая земля стонала, покрытая трещинами. Трава по обе стороны тропы частично выгорела.

Женщина неторопливо шла, глядя себе под ноги. Одна – кругом ни души, лишь редкие птицы прятались в ветвях деревьев. Устав, похоже, женщина остановилась, тяжело вздохнула, оглядела поле, за ним – тянувшуюся вдаль темную полосу раскидистых дубов и буков, затем перевела взгляд. Дремучий лес смотрел на нее недружелюбно, темная бездна его таила в себе опасность, была полна тайн. Они прятались в мрачной глубине, сокрытые под высокими разлапистыми елями и ветвистыми дубами, в ольшанике, в зарослях дикой малины и крапивы.

Неожиданно потянуло ветерком. Женщина не двинулась с места. Приятно было после одуряющего зноя постоять, почуяв прохладу. Но вот внезапно упорно стало дуть в спину; вокруг потемнело, словно без перехода спустились сумерки. Бросив пытливый взгляд на посеревшее разом небо, путница повернулась к ветру и, глубоко вздохнув, улыбнулась. У нее были красивые губы, и улыбка ей очень шла; улыбались и глаза – серо-голубые, большие, до этого выражавшие печаль. Она долго стояла так, глубоко дыша посвежевшим воздухом. Никто не сказал бы, что она прекрасна, особенно с минуту назад, но эта минута столь преобразила ее, что она просияла лицом, словно уподобившись Богоматери, в упоении прижимающей к груди младенца Иисуса. Ветер трепал ее стянутые синим матерчатым обручем длинные темно-каштановые волосы, забрасывая их на спину, вздувал на руках и груди серую холщовую рубашку, перехваченную в талии поясом.

Но вдруг смолкли птицы, вмиг скрывшись в таинственной глуби леса, исчезли бабочки и замолчали неугомонные кузнечики. А листва уже заволновалась, затрепетала, словно предупреждая путника, зверя ли, что настает конец зною, на смену ему идет ненастье. Небо потемнело, заклубилось тянувшимися одна за другой темно-серыми рваными тучами; они пока не торопились разродиться ливнем, словно размышляли, стоит ли это делать, не передумать ли. Деревья, предвкушая долгожданный душ, шумели и все ниже клонили вершины, покоряясь ветру, и все выше поднимались, заплетаясь друг за друга, поникшие до этого косматые ветви ив и берез. А на смену меньшим братьям в один миг пришла огромная черная туча; выплыла неведомо откуда и повисла над лесом. Насупившись, она, казалось, чего-то выжидала или крепилась, не желая одарять людей вожделенной влагой за их неотмоленные грехи. Наконец не выдержала, расплакалась поначалу, а потом, ударив громом, плеснула косым ливнем.

Молодая женщина торопливо укрылась под ближайшим деревом. Но крыша, как и следовало ожидать, оказалась ненадежной, и вскоре с листьев закапало, а потом и полило. Спастись можно было только в лесу, под плотной кроной, и путница кинулась в темноту, которая стала еще страшнее, пугая своим шумом и таинственностью. Надо найти укрытие. Но где оно, если отовсюду льет? На память пришел чей-то совет: в таких случаях следует искать старую ель. Попадались с виду подходящие, но с редкими лапами, под которыми не схоронишься. Приходилось метаться – в одну сторону, в другую, потом рывок вперед и опять вправо, теперь влево… А ливень буйствовал, разыгрался не на шутку… Ага, вот она, кажется, огромная густая ель, где можно укрыться. Но она далеко. А надо бежать: небо не шутило, кололось молниями вкривь и вкось, словно Зевс хлестал уснувшие тучи огненными прутьями, заставляя их, сменяя одна другую, выполнять свою работу.

Добежав, женщина приникла к стволу и огляделась. Во взгляде загорелись теплота и надежда: ствол был сухим и земля футов на семь от него – тоже. Попада́ли все же на прошлогоднюю хвою и оголенные корневища капли и даже робкие струйки с развесистых лап, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что творилось за пределами круга, который описывали дурманящие запахом ветви.

Путница, выбрав место, села, прильнув спиной к стволу. Надо ждать: быть может, гроза скоро пройдет. И словно в подтверждение этому, громыхнуло где-то уже вдалеке. Но дождь все лил, и эта его нескончаемая песня навевала дремоту. А тут еще запахи… Уж не дурманом ли и вправду веяло от лежалой рыжей хвои?.. И, сама не заметив как, женщина погрузилась в сон…

Коротким он был, нет ли – неведомо, только, открыв глаза, она ощутила смутное беспокойство. Где она? Как сюда попала?.. Ах да, дождь. Кажется, он уже прошел. Она вышла из-под ели и огляделась кругом. И тут ее охватила тревога; глаза широко раскрылись, на миг замерло сердце: вокруг, куда ни кинь взор, – молчаливый, густеющий сумрак. Деревья стоят застывшие, угрюмые, словно стражи у пасти Левиафана, а за ними пугающая неизвестность, сулящая все, кроме надежды, готовая отнять жизнь, обречь на мучительную смерть. Но самое страшное – она не помнила, с какой стороны подбежала к этому дереву, ведь удобное место у ствола она нашла не сразу. На смену тревоге пришел испуг – факт, сам по себе вызывающий и объясняющий растерянность. В смятении озираясь, женщина пытливо стала вглядываться в тьму: зверь ли, человек ли таится во мраке чащи – кто ответит? И кто выведет из этого обиталища тайн, указав путь к свету, к тому полю, близ которого она совсем недавно шла? Так куда же идти: влево, вправо, вперед?.. Ответа не даст ни один оракул. «Ищи на все ответ в себе самом, молясь Богу и уповая на Его любовь к людям», – сказал однажды монах Гвидо, толковавший ей законы мироздания и суть Промысла Божья. Она попыталась успокоиться и вспомнить путь, которым пришла сюда, но чем больше думала, тем все больше путалась, отбрасывая варианты один за другим. А тьма все сгущалась, не давая времени на раздумья, и женщина, осенив себя крестом, помолилась Господу, прося Его указать дорогу. А помолившись, торопливо, надеясь на чудо, веря, что Бог не оставит ее, направилась в ту сторону, откуда, как она в конце концов решила, она пришла.

Но не было на пути ни одной тропинки, куда ни посмотри. Едва ли не голая, не видевшая солнца земля, увядшие сучья над головой да корневища, как змеи ползущие у ног во всех направлениях, – вот то, что выхватывал взгляд из сумрака, готового вскоре обратиться во тьму. И путница шла по этим корням, по кочкам, минуя изредка попадавшиеся на пути полянки, желтевшие вейником, а в иных местах зеленевшие зарослями земляники, ландыша и других трав. Но таких опушек стало попадаться все меньше, а лес продолжал сгущаться: ели и сосны все теснее прижимались друг к другу, а меж ними – густой молодой ельник вперемешку с орешником. То была воистину непреодолимая преграда, а за ней, в глубине, – пугающая чернота. Впечатление усиливали павшие сучья, гниющие обомшелые стволы, то и дело преграждавшие путь. А тут еще заухали совы, будто накликая беду.

Женщина остановилась, поняв, что окончательно заблудилась. Она знала, что надо идти на запад, туда, куда закатилось солнце. Но где он, этот запад? Она беспомощно завертела головой. Ее окружали молчаливые стражи, каждый тянул к ней руки, словно стараясь не упустить добычу, не дать ей уйти. И куда ни кинь взор – этот угрюмый конвой, а рядом с каждым алебарда – молодой голый ствол, тянущийся вершиной к свету, к солнцу.

Над головой протяжно, зловеще ухнул филин. Женщина вздрогнула и подняла голову. Он сидел на толстом суку ели и выжидающе глядел на нее, весь взбухнув, приготовившись расправить крылья и напасть на незваного гостя, посмевшего вторгнуться в его владения. Надо было уходить. Куда – уже не важно, лишь бы покинуть как можно скорее это место: сердитый филин опасен, страшны его когти и клюв, запросто может выцарапать глаза, а долбанет в голову – свет белый немил станет. Если еще учесть, что на помощь ему придут собратья… И она пошла – через бурелом, в отчаянии раздвигая перед собой ветви, спотыкаясь, проваливаясь в ложбины, падая и вновь вставая.

Кромешная тьма поглотила все кругом. Куда идти дальше и зачем, женщина не знала и не понимала. Она устала, платье на ней изорвалось и висело клочьями, обруч давно слетел с головы, в волосах запутались мелкие обломанные ветки, иголки… Ей показалось вдруг, что слева лес как будто поредел, во всяком случае она увидела небо. И тут – словно Всевышний, видя такие страдания, пришел ей на помощь – из-за тучи выглянула луна. Мрак немного рассеялся. Возблагодарив Господа и возведя перед собой крест, женщина торопливо направилась туда, где появилось внезапно светлое пятно. Может быть, здесь тропка, которая выведет из леса? Похоже, там поляна, куда приходят местные жители за малиной или земляникой… Увы! Ее постигло разочарование: окаймленная зарослями черемухи, поляна эта поросла чередой и крапивой в рост человека. Никаких тропинок тут быть не могло. Оставалось обогнуть это место и идти дальше в темь, но выбирая скупо освещенные луной участки.

Путница почувствовала, как от усталости подгибаются ноги. Усевшись на поваленный бурей ствол, она достала из котомки кусочек сыра величиной чуть больше грецкого ореха и половину черствой лепешки. Это все, что у нее было. Перекусив кое-как, она попила воды из лужицы и снова отправилась в свой нелегкий путь. Страх перед неизвестностью подгонял ее. Ветки хлестали ее по лицу, кололи иголки, но она упорно продолжала идти, сама не зная куда, понимая, что так надо, нельзя стоять на месте; где-то должен быть выход, не вечно же будет тянуться лес.

Она шла, вся во власти невеселых мыслей. Ах, если бы знать, что грянет гроза! Можно было переждать непогоду где-нибудь в городе, в будке у стражника, к примеру. Говорят, есть люди, что могут предсказывать дождь или зной, мороз или оттепель. Как они угадывают? По каким признакам? Что за озарение находит на них свыше, заставляя проникать умом в тайны, неподвластные разуму остальных людей? Однако таким пророкам приходилось нелегко, их в любую минуту могли обвинить в колдовстве и сжечь на костре: дескать, знаешься с нечистой силой, ибо лишь дьявол способен направить человека на путь ведовства, о чем и заключает с ним пожизненный договор.

Но ей это не грозило, во всяком случае сейчас. Вглядываясь в темноту, она думала о диких зверях и наемниках, которых нынче стало очень уж много на землях королевства. Зверь, по сути, не страшен, он сам боится двуногого существа и не нападет первым, если не голоден. К тому же у нее с собой нож. Страшнее наемники – хуже зверей: грабят, убивают, жгут все и вся. Их нанимают как англичане, так и французы. Нынче перемирие, и рутьеры – так их называют – остались без работы, без денег. Пришло время борьбы за существование, а тут не до сантиментов.

Думая об этом, женщина упорно продолжала идти вперед, прислушиваясь к шорохам, возне в кустах, стараясь не обнаружить свое присутствие хрустом валежника под ногами. Да и что ей оставалось делать, как не шагать неведомо куда? Остановиться, упасть – означало обречь себя на гибель.

Вдруг впереди, правее ей будто бы почудился просвет меж деревьями, словно здесь прорубили просеку. Осторожно, хоронясь за стволами елей и сосен, она направилась туда. И чем ближе подходила, тем явственнее становилась прогалина, тем дальше расступались в стороны угрюмые лесные стражи, давая проход.

И тут она внезапно замерла, не решаясь сделать ни шагу дальше. Прямо перед ней стоял сруб избы. Его не видно было издали, к тому же облако закрывало луну. Сейчас оно уплыло, и дом отчетливо предстал перед глазами, молчаливый, таинственный, будто оставшийся здесь со времен короля Артура, и живет здесь сам великий волшебник Мерлин.

Женщина задрожала от страха. Что за видение открылось вдруг ее взору? Откуда оно здесь? Уж не сам ли дьявол обитает в этом жилище, в ее глазах больше похожем на вертеп? Да и кто иной отважился бы жить в такой глуши, где не ступала, похоже, нога смертного? А может, и вправду Мерлин? Но учитель риторики, Жан Перрье, уверял, что добрый волшебник давно уже спит в недрах одной из пещер, усыпленный злой колдуньей Морганой. Стало быть, не он. Однако не видно поблизости людей, не слышно мычания коровы и блеяния овец. Да и собаки нет. Тихо кругом, точно на кладбище, и дом этот – преддверие либо ада, либо склепа, куда ведет ветхая от времени лестница. Быть может, тут никто не живет и изба эта – жилище лесника или отшельника, которого давно уж нет в живых?.. Но живым остался этот таинственный дом. И ей вдруг стало чудиться, что он сейчас шевельнется, поднимется на огромных звериных лапах и двинется прямо на нее, грозя раздавить ее, погрести навечно под собой. Было от чего прийти в ужас. Точно парализованная, она стояла, не сводя взгляда со страшного темного дома, в страхе ожидая, что вот-вот он качнется и пойдет… Но он не качнулся и не пошел. Женщина осенила себя крестом и, отогнав страх, стала разглядывать загадочный дом. Каков он? Так ли уж страшен, как ей показалось? И решила – вовсе нет, ничего в нем не видно необычного. Невысокий, сложен из бревен, с одним окном и стоит тут, видимо, не один десяток лет, так что прямо-таки врос в землю. Крыша покатая, непонятно из чего сложена, с одного боку – что-то похожее на маленькую трубу. Окно закрыто ставнями, слева от него дверь, к ней ведут ступени. Перед окном завалинка, едва приметная из-за высокой травы, к тому же обвитая плющом. У торца дома приземистый сарайчик с двориком, а возле него стожок сена. Вокруг частокол с калиткой. Такой же частокол и напротив дома, шагов десять до него. И – ни малейшего звука. Но на дворе ночь; если есть куры, то спят, корова тоже. Если… Но это лишь догадки. Похоже на то, что жилище и в самом деле давно уже заброшено, потому что некому здесь жить. Да и кому придет охота? Разве что ведьмы… Матерь Божья, а вдруг как и вправду? Там, внутри, колдуньи устраивают свои сборища, а потом выходят, садятся верхом на метлы и летят на бал к сатане. Лучшего места не придумаешь, попробуй-ка разыщи их здесь. Ни один монах не сунет сюда носа.

На память снова пришли рутьеры. Но это игра воображения, не больше; костры, шум, люди, лошади, звон оружия – всего этого нет и в помине.

И вдруг она вспомнила: слух давно идет, что обитает где-то в этих местах старуха по прозвищу Резаная Шея – отшельница, ворожея. Предсказала однажды рыцарю де Равелю, что на днях будет он зарублен в битве, а жену его изнасилуют и повесят. Рыцарь в сердцах полоснул старуху мечом по шее, обозвав ведьмой и старой жабой. С тех пор шрам у нее остался, и голову она теперь поворачивает с трудом, да и то лишь наполовину. Случилось все же так, как она предсказала. В ту пору в Бретани шла война, которую позже назвали войной двух Жанн: одной – де Пантьевр, другой – Фландрской[1]. И через два дня зарубили того рыцаря де Равеля, замок его захватили рутьеры, надругались над женой, а потом повесили ее на воротах в назидание остальным – вот, дескать, что будет с теми, кто не желает по доброй воле отдать себя под власть Жана де Монфора. Резаную Шею с тех пор стали подозревать в сношениях с нечистой силой и пригрозили выдать ее доминиканцам, тайно рыскающим в поисках ведьм, которых с удовольствием и к большой радости людей сжигали на кострах. Сожгли бы и ее, да она вовремя сбежала из-под самого носа святой инквизиции. Где она сейчас, жива, нет ли – никто не знал. Нынче же, едва случалась засуха или беспрерывно лили дожди, – вспоминали о старой колдунье, кляня ее на чем свет стоит: дескать, непогода, громы, в особенности чума – ее рук дело.

Об этом думала сейчас молодая женщина, стоя у темного, угрюмого дома и не зная, на что решиться. Велик был соблазн, забывшись, растянуться на ложе, каким бы неудобным оно ни казалось, но останавливал страх перед общением с пособницей дьявола, его слугой. Что как и вправду колдунья запрет ее в этом узилище, опутает чарами ведовскими и не выпустит до тех пор, пока жертва не станет, подобно ей самой, летать на шабаш и беседовать по душам с князем тьмы? Вот когда пожалеешь, что покинула город, пошла по тропинке и очутилась здесь по воле сил ада. Уж та старуха не очутилась бы – знала, быть дождю или не быть. Вот если бы и ей обладать таким умением…

Однако все это опять-таки домыслы, не иначе. Быть может, дом пуст? А что если?.. Вдруг здесь живут гномы, духи лесов? Ведь есть же горные духи, и живут они в пещерах. Так отчего бы лесным духам не избрать своим жилищем эту заброшенную избу?

Так размышляла она, взвешивая все за и против и все больше склоняясь к мысли, что жилище, к которому ее вывел вовсе не дьявол, а Господь – иначе и быть не может, ведь она молилась, – необитаемо.

Тут она обратила внимание, что вновь все вокруг окутала тьма, заставив вернуться прежние страхи. Значит, скрылась луна. И только подумала было женщина, что, упаси бог, повторится дождь, как он резко, без предупреждения опять бешено захлестал по земле, клоня травы, грозя на этот раз вымочить с ног до головы и без того уже озябшую путницу.

Это и положило конец ее колебаниям. Будь что будет! Попадет в лапы к сатане – умрет. Не к смерти ли шла недавно сама по той тропе близ поля, уходя от жизни, не найдя в ней ни смысла, ни радости? И уже бегом, не заметив под ногами едва видимую тропку, она преодолела расстояние, отделявшее ее либо от мук ада, либо от врат вечности. Остановилась, вперив взор на плотно прикрытую дверь. Попробовала толкнуть ее – дверь не открылась. Потянула за ручку – тщетно. Замка нет, значит, заперта изнутри. Выходит, в доме кто-то есть?.. Ничто не мешало ей подумать, стучать или нет: от дождя защищал козырек из двух замшелых досок, покрытых соломой. Но женщине уже было все равно. Жребий брошен. Безысходность всецело овладела ею, она и заставила решиться и постучать. К тому же дождь, гонимый ветром, вдруг захлестал по спине.

Потом она замерла, прислушиваясь. Никто не отозвался. Она вновь стукнула в дверь. И опять молчание. Казалось, она и в самом деле попала на кладбище и дверь эта ведет в склеп, в глубине которого покоится саркофаг с прахом давно умершего праведника. Тогда она, выказав голосом обреченность, прокричала во тьму, глядя на эту дверь уже с надеждой, будто за ней ожидал заблудшую гостью сам архангел Михаил в ореоле сияющего нимба над головой:

– Да отоприте же во имя Бога милосердного! Именем матери Его прошу!

И тотчас, едва голос утих, заскрипев, растворилась дверь, словно давно уже стоял за ней человек, выжидая.

– Входи.

Голос женский! Путница на мгновение оторопела. В голове вихрем понеслась карусель: ведьмы, черти, сатана, костер… Но другая мысль немедля нанесла удар сопернице: что с того, что женский? Почему обязательно та самая старуха? Мало ли кто еще?

И она решительно вошла, увидев в стороне силуэт лица в профиль.

Дверь закрылась. Открылась другая, та, что вела в помещение.

Путница ступила за порог, огляделась. Мельком, правда. Все внимание – на хозяйку, что стояла справа, внимательно разглядывая гостью. И при свете фитиля, плававшего в миске с маслом, та увидела на шее у старой женщины страшный, косой шрам…

– Резаная Шея!..

И машинально, торопливо – короткое крестное знамение перед собой.

Хозяйка усмехнулась:

– А ты мечтала увидеть архангела Михаила с сонмом слуг?

У путницы округлились глаза, отнялся язык. Как она догадалась?..

Старуха прибавила:

– Что ж молчишь? Назови еще старую Урсулу ведьмой-колдуньей, пособницей сатаны. Ведь так судят обо мне люди? Так начинай бубнить молитвы о спасении души.

И села на табурет у стола. Гостья тем временем быстрым взглядом окинула помещение. Стол без скатерти, сундук у стены, рядом люк в подпол, в углу почти погасший очаг, напротив него кровать, у двери два ведра, стянутые каждое обручами, над столом полки для глиняной посуды. И ни икон, ни распятия – ничего! Она снова повернулась к хозяйке. Теперь ее всю можно было разглядеть – миска с фитилем стояла рядом. Лицо в морщинах, с обвислыми щеками, на голове чепец. Глаза смотрят напряженно, изучающе. Одета в тунику, поверх – темная домотканая накидка, доходящая до бедер; на ногах башмаки на деревянной подошве.

– Садись, коли пришла. – Резаная Шея кивнула на сундук, накрытый конской попоной.

Гостья села, перевела дух. Фитиль горел ярко, освещал ее всю. Но старуха не разглядывала одежду, глаза были прикованы к лицу. Путнице стало не по себе. Она поежилась: рубашка липла к телу, стесняла движения. Она распахнула ворот, на мгновение отведя взгляд, и тут услышала:

– Смерти ищешь?

Что было ответить? Мысли разбегались, не собрать, а непослушный язык, как и платье к телу, прилип к нёбу. Облизнула губы, собираясь начать тяжелый разговор. Да не успела.

– Сама тебя найдет, поживешь еще. Многое увидишь. А пока снимай с себя все. Сейчас подброшу дров: очаг почти загас. Да поживее, не то простуда возьмет. Пока накройся, что найдешь в сундуке; поднимай крышку, он не заперт.

Сказав так, старуха стала хлопотать у очага. Вскоре ярко вспыхнуло пламя, в огонь полетели толстые сучья; стало светло, и с каждой минутой становилось теплее.

Гостья протянула свою одежду. Урсула сноровисто развесила ее для просушки на решетке из прутьев, футах в пяти над очагом.

– Стой тут, грейся. После иди к столу, разделишь со мной трапезу.

Согревшись, ни о чем дурном уже не думая и ничего не боясь, путница спустя некоторое время, завернувшись в длинное мягкое суконное покрывало, заняла прежнее место на сундуке. Перед ней на столе – яичница, хлеб, жареная курица с луком и вода. Хотела было немедля наброситься на все это, да сама себя одернула: негоже так, позволение спросить следует вначале. Да и молитву прочесть перед едой.

Она посмотрела на старуху.

– Ешь, – сказала та, и в глазах ее заплясали веселые огоньки. – А молитва твоя никому не нужна.

Гостья от удивления раскрыла рот.

– Поешь, тогда поговорим.

Она встала и ушла в угол. Там лежала на полу недоплетенная корзина. Рядом – прялка с веретеном, мотки шерсти, ниток. Проводив ее глазами, путница с жадностью накинулась на еду, мысленно поблагодарив хозяйку, что не стала глядеть ей в рот, как порою поступают невоспитанные или недалекие умом люди. И забыты были все страхи вместе с ведьмами и троном Люцифера.

Поев и утерев губы и руки льняным платком, она повернула голову. Старуха, словно забыв о ней, в свете пламени от очага сучила меж пальцев нить. Как ей сказать, ведь не видит, занятая своим делом… Но, едва платок коснулся стола, хозяйка поднялась, убрала остатки пиршества и села напротив, на свой табурет.

– Кто ты?

– Меня зовут Эльза.

– Как ты здесь оказалась?

– Всему виной дождь. Я искала, где укрыться, и заблудилась.

– За чем же шла? Куда держала путь?

– В другой город.

– По делу? Или от нужды?

– От отчаяния.

– Шла из Парижа? – Кивок в ответ. – Чем же город стал плох?

Путница поджала губы: вопрос не простой, ответить – значило вывернуть душу наизнанку. Проще покаяться в грехах. Но в каких?.. И разве перед ней священник? Да и что в этом доме наводит на мысль о духовном? Ни одного распятия, а старуха – так ни словом и не обмолвилась о религии. Не молится, не крестится. Ее снова взяло сомнение, вспомнилась людская молва. Коли человек знается с нечистой силой, значит, он язычник, а потому не верует в Бога. Так стоит ли раскрывать перед ним душу? К чему? Чем поможет ей старая отшельница? Да и нужна ли помощь? С бедами своими справится как-нибудь сама, зачем ей такая помощница?..

– Напрасно ты так обо мне думаешь, – пронизывала взглядом хозяйка гостью. – Я не ведьма, а стало быть, не вожу дружбу с сатаной. Если он, как думают люди, существует, то у него есть для работы особы моложе меня.

Эльза опешила:

– То есть как это… если он существует? Что же, по-вашему, его нет?..

Резаная Шея помедлила.

– Об этом ты узнаешь в свое время. Вначале расскажи о себе. Но я вижу колебание и робость в твоих глазах. Догадываюсь, как тебе нелегко. Уясни же, хотя это и противоречит твоему миропониманию: никаких ведьм нет. Можешь хлопать глазами сколько угодно. Я клянусь тебе в том, что сказала. Ты поймешь это со временем, сейчас я не стану разубеждать тебя. Слушай же дальше. Я долго наблюдала за тобой, стараясь понять, что мучает тебя, гнетет и туманит разум. Я научилась читать в душах людей, поверь, и вот что я прочла, глядя на тебя. Ты – из тех, кого называют изгоями, за тобой погоня, и тебе некуда идти. Волк не упустит добычу, обязательно настигнет. А ведь тебя гонит волк?

Гостья опустила голову.

– Святая правда то, что ты сказала. Мне и в самом деле некуда идти, я никому в целом свете не нужна.

– Ты не похожа на нищенку, стало быть, из обеспеченной семьи. У нищих свой клан, они не возьмут тебя к себе. Да их и уважают: подают милостыню, устраивают приюты. Чем не жизнь? Тебя не пустили на этот путь либо ты сама не пошла. Какова причина? Объяснение может быть одно: выгнали из дома.

Эльза поняла, что должна высказаться, излить свое горе. И ни к чему при этом лгать, юлить. Она почувствовала к тому же, как, сама того не желая, оказалась в чужой власти, как Резаная Шея магнетизмом слов, взгляда, всем своим поведением буквально завораживает, заставляет подчиняться себе. Что ею руководит? Симпатии? Или то ведьмины проделки? Так или иначе, но старуха своей отзывчивостью, добротой ли – кому ведомо? – вызывала к себе расположение. Ведьма – Эльза была уверена – вела бы себя по-иному, например, посмеивалась бы тайком или бормотала что-то на чужом языке, вскидывая глаза к потолку, точно ища там ответа. Да и метлы, на которой летают ведьмы, нигде не видно, и на дворе тоже. А может быть, она просто не заметила?..

– Такой метлы у меня нет, я не летаю в гости к сатане, – услышала она и округлила глаза от ужаса: как можно читать мысли?..

А старуха улыбнулась. И столь обезоруживающей, добродушной, столь безыскусственной была эта улыбка, что Эльза даже выругала себя в душе за подозрения. И… ответила тем же. Да и вправду, бывают ли ведьмы в таком возрасте? Зачем дьяволу этакая наперсница? И это положило конец ее сомнениям, окончательно успокоило ее. Раз так, она доверится. Кому же еще излить душу, поведать о горестях, мытарствах? Священнику на исповеди? Вслед за этим – смерть: из рук своих палачей ей уже не вырваться. А эта старая женщина – сердце говорило – близка ей по духу. И Эльза неторопливо, почти не отрывая взгляда от серого холста, которым хозяйка застелила стол, коротко поведала свою грустную историю:

– Я из семьи торговца, мне двадцать три года. Жили мы в достатке: отец занимался продажей мебели, тканей, столового серебра. Мы даже имели слуг, а иногда вельможи брали у отца заем, правда, отдавали потом неохотно и долго, частями. Мне дали хорошее воспитание и определили в гувернантки к одной знатной даме. И тут вновь вспыхнула чума, в третий раз уже после злополучного сорок восьмого года. Это проклятые мусульмане завезли заразу на земли христиан, так люди говорят…

Был у меня муж. Но не успели мы с ним детей заиметь: выяснилось, что он страдает падучей, словом, припадками. Его родные таили от нас такой недуг, а потом, после венчания, как узнала я… Упадет, бывало, на пол, хрипит, бьется, пена у него изо рта… потом ничего не помнит. Врачи говорили, пройдет. Но не проходило. А люди видели это и стали сторониться нас – его, а потом и меня. Поползли слухи, что муж мой одержим дьяволом: тот, дескать, порчу напускает, поскольку муж перестал посещать шабаши и заниматься колдовством, короче говоря, нарушил заключенный с сатаной договор. К тому времени моих родителей уже не стало: обоих унесла чума. Много тогда умерло людей. Стали мы жить все хуже, все беднее становились. Тут и муж отдал богу душу: пришла я как-то домой, а он лежит в кровати, в комок сжался – и ни звука. Позвала – не отвечает. Тронула за плечо, а он уж холодный и недвижный, будто в камень обратился. Упала я от страха и лишилась чувств…

Переведя дух, Эльза продолжала. Урсула, не перебивая, молча слушала.

– Когда очнулась, не знала, что мне делать, как быть. Хотелось убежать и никогда больше не возвращаться сюда. Но надо было похоронить мужа. А потом… стало и вовсе худо. Священник отказался проводить отпевание покойного: тот был в сношениях с нечистой силой, ибо припадки – зов дьявола, забравшего себе душу. Как и все, я верила этому, и один Бог знает, чего мне стоило касаться руками окостенелого тела, чтобы вытащить его во двор. Я отвезла его к реке и опустила в прорубь. Сена унесла его. А меня с тех пор прозвали дьяволицей и шарахались, как от прокаженной.

– Видишь теперь, как легко возвести хулу на человека и сколь тяжело это опровергнуть, – назидательно промолвила Резаная Шея.

Тяжкий вздох послужил ответом на ее слова.

– Вижу… И ты прости меня, добрая женщина…

По щеке Эльзы поползла слеза. Она смахнула ее пальцем, но за ней устремилась другая. Старуха молча ждала, глядя на нее. Успокоившись, гостья продолжала:

– Ко всем несчастьям сожгли мой дом, и я оказалась на улице, совсем одна, без денег, голодная. Надо было искать работу, с прежней меня прогнали. Но это нелегко в наше время – много желающих; в город толпами идут бедняки. Меня не допускали даже просить милостыню, я не имела такого права. Я завидовала каждому слепому из «пятнадцати двадцаток»[2]: те хоть на королевском обеспечении.

– Хватает, стало быть, в городе нищих и калек? – спросила Резаная Шея, когда рассказчица вновь на некоторое время умолкла.

– Их очень много – их и безработных, жертв войны. Причины хорошо известны: разгром армии при Пуатье, чума, отряды солдат, разорившие все вокруг и перекрывшие торговые пути. Те, кому повезло, получают случайную работу – подневную или почасовую. Отсюда легко скатиться к нищенству, а оттуда – к преступлению.

Меня, как пособницу дьявола и ведьму, обвинили во всех бедах, даже в том, что король проиграл битву и попал в плен. Подозревали в готовности на любое злодеяние, ибо мне нечего терять. Меня стали считать опасной, а однажды едва не выбросили за ворота солдаты эшевенов, угрожая, что сдадут меня инквизиции или сами повесят на площади. Я влачила жизнь самой худшей из нищих: голодала порою целыми днями, пила воду из Сены, а спала в тени у стены богатого дома или близ церкви; зимой – в сточной канаве: там теплее.

Как-то у монастыря мне дали монету, а она оказалась фальшивой. Весть быстро разнеслась по городу. Я испугалась: обвинение в подделке монеты равносильно смертному приговору. Бывшая соседка, добрая душа, сказала, чтобы я бежала из города: завтра меня должны без суда прилюдно сварить в кипятке – таково наказание фальшивомонетчиков. Она дала мне монашеское платье с капюшоном, и, едва забрезжил рассвет, я покинула город в суматохе, царящей вокруг въезжающих в ворота деревенских телег. За весь день я съела только половину лепешки, что дала мне соседка, и маленький кусочек сыра; столько же оставила на утро, дабы совсем не лишиться сил. Ночь я провела на берегу реки под корневищем старого дерева, а утром вышла на тропу, что вела меж лесом и полем. Куда? Почем мне знать? В неизвестность, от которой до небытия один шаг… Только бы подальше от города, от людей… А потом начался ливень. Я кинулась в лес, чтобы не вымокнуть до нитки, бегала от дерева к дереву, все дальше и дальше… И вот оказалась тут.

Помолчав, Эльза прибавила напоследок, переведя взгляд на хозяйку:

– По-видимому, права ты оказалась, добрая женщина… отсюда мне дороги нет. А теперь, когда ты знаешь обо мне все… – Она положила ладонь на руку старухи. – …поступай со мной, как считаешь нужным. Я в твоей власти. Так, видно, угодно Богу.

– Не Богу, а судьбе, – ответила Резаная Шея, накрывая ладонь Эльзы своею. И спросила: – А монашеское одеяние? В узелке? – Она кивнула на котомку, лежавшую у входа.

– Было жарко. В платье легче.

– Хорошо, что ты открылась мне. Теперь я вижу – ты чиста.

– Перед Богом?

– Передо мной.

– Но не перед людьми.

– Люди слепы. Много мути в голове, но мало ума.

– Откуда же муть?

– От Церкви. Нет врага страшнее у человека. От нее – зло, невежество. Но об этом потом. Я раскрою тебе глаза, и ты поймешь, почему здесь в углу нет икон, я не ношу креста и не читаю молитв. Теперь скажи, вправду ли останешься со мной? Не убежишь? Спрашиваю потому, что приглянулась ты мне… уж не знаю чем. Ведь и жить вдвоем будет веселее. Станешь помогать мне…

И замерла старая Урсула в ожидании ответа. Что услышит она от неожиданной гостьи, волею случая оказавшейся у нее в доме? Не откажет ли та? Не замашет ли руками? Не распрощается ли утром и, поблагодарив за приют и прихватив рубашку, уйдет прочь? Если бы знала гостья, как устала она одна, как мечтает, чтобы рядом была помощница, собеседница… быть может даже, приемная дочь!.. Та, словом, кого она посвятит в не ведомый никому мир, обучит наукам, недоступным пониманию людей, не исключая миропомазанных особ. Та, кого она сделает умнее, а возможно, даже и счастливее тех, кто, утонув в пучине церковного мракобесия и порожденного им невежества, отверг ее, хотел даже предать смертной казни.

Она пытливо и с надеждой смотрела Эльзе в глаза, и та увидела и почувствовала в этом взгляде, в движении руки тепло и ласку человека, дождавшегося наконец избавления от одиночества, что равносильно было последнему в его жизни отголоску счастья. Но не просто человека – матери, нашедшей дочь, которую искала и ждала много лет! Да и что оставалось несчастной скиталице? В лучшем случае – нищенское существование, в худшем – печальный конец в сточной канаве или страшная смерть от клыков диких зверей. И она ответила, вселив своими словами тихую радость в душу старой отшельницы:

– Разве у меня есть выбор? Меня оплевали и растоптали, а потом швырнули за борт как ненужную, а скорее как опасную вещь. Добрая женщина пришла мне на помощь в минуту отчаяния, когда жизнь стала уже не мила. Так не долг ли мой в том, чтобы разделить ее одиночество и закрыть ей глаза в последний миг ее пребывания на этой грешной земле? Имею ли я право отказать этой женщине, коли она просит меня остаться? Такого права у меня нет. А мои желания… их похоронил город. Мне осталось стать такой, как та, что меня приютила. Я должна, и я сумею. Такова воля небес, противиться ей – значит впасть в грех. Поэтому я остаюсь… Пройдет год, два, – кто знает, сколько? – и, как знать, не стану ли я называть ту, что дала мне пристанище, своей матерью…

Глаза хозяйки дома увлажнились слезами. Она услышала то, что хотела.

– А пока я для тебя мать Урсула, как в монастыре. Меня это нисколько не обидит. Я научу тебя многому. Ты станешь умнее любого декана университета. Знаешь, например, отчего никнут иные цветы и закрываются одуванчики? Можешь определить по полету птиц или по поведению кур и гусей, какая ожидается погода? Сможешь ли угадать, когда и откуда придет буря или просто поднимется ветер?

– Все во власти Господа, – заученно ответила Эльза, вспоминая уроки учителя-богослова. – Лишь Он один волен либо низвергнуть воду, либо наслать сушь. Он же ведает бурями…

Резаная Шея засмеялась. Наступило молчание.

– Что станешь делать, коли поранишь руку? Вывихнешь ногу? Если заболит живот или голова? Будешь просить Бога помочь?

Усмешка не сходила с губ Урсулы. Гостья растерянно глядела на нее.

– Что же Он не помог одержать победу над англичанами при Креси, Кале и Пуатье, а ведь Его наместник родом из Франции, где и сидит. Или Святой престол снова в Риме?

– Нет, по-прежнему в Авиньоне.

– Почему Он не загасил огонь, когда горел твой дом? Вспомни, тебя собирались сварить заживо. Что же, полагаешь, Бог остудил бы воду или кипящее масло, а потом еще накормил бы тебя и дал денег? Ведь Он знал, что ты невинна. И отчего Он не помогает тем безгрешным, которых заставляют бросаться в реку со связанными за спиной руками? Почему не даст им возможность дышать под водой, доказывая тем самым свою безвинность?

– Он забирает душу у дьявола, ведь если человек всплывет, то это укажет на его виновность, а коли так, он – добыча сатаны.

– Так учат попы? – усмехнулась старуха. – Иной глупости я и не ожидала.

– Но ведь человек и вправду может быть виноват…

– Вся вина его только в том, что он попал в лапы к невежественным, поврежденным в уме фанатикам, именуемым слугами Церкви. Согласна ли ты слушать меня дальше, Эльза? – Резаная Шея помедлила, не сводя глаз с собеседницы. – Догадываюсь, это вызовет в тебе бурю протеста, ведь ты воспитана в святой вере. Отложим этот разговор.

– Полагаю, однако, он неизбежен, мать Урсула, ведь нам теперь жить вместе.

– Уверена, что ты прозреешь, увидишь то, чего Церковь не дозволяет видеть никому. А сейчас… время позднее, на дворе темень. Ты устала, и тебе следует отдохнуть. Мне тоже пора на покой – вставать я привыкла с рассветом. Теперь будем подниматься обе.

– Как скажешь, мать Урсула; ты здесь хозяйка.

– Скоро ею станешь и ты. Понимаю, тебе хотелось бы узнать обо мне, и это справедливо. Расскажу завтра. В прихожей много сена, набросай его близ моей кровати и накрой холстом. Это и будет твоя постель.

Глава 2

Одиссея дочери графа де Донзи

Рано утром – солнце еще спало за рекой, за вершинами холмов – обе вышли во двор. Эльза удивилась: все, что окружало ее вчера и казалось таинственным и зловещим, ныне радовало глаз и вселяло бодрость духа. Над головой сияло ослепительной голубизной безоблачное небо, высокую луговую траву волновал легкий ветерок.

Она стала осматриваться. Против двери – огороженный кольями участок; что внутри – не видно, надо будет спросить. Рядом огород: сквозь щели в ограде зеленеют грядки. Удивительно и красиво, как в деревне, но с той разницей, что сюда никогда не нагрянут сборщики налогов.

Она обернулась. Резаная Шея стояла поблизости и смотрела себе под ноги. Странно, что она там увидела? И вроде бы даже принюхивается. Немедля пришел неутешительный ответ:

– После полудня вновь польет дождь.

Как по команде взметнулись брови у гостьи:

– Но отчего? На небе ни облачка; солнце скоро встанет. Кто сказал об этом?

Старуха ткнула пальцем в землю:

– Сухая трава утром – вестник ненастья. А слышишь, как она пахнет? Трава – не человек, не солжет.

И направилась к калитке, чтобы отпереть засов сарая. Мгновение – и во дворе раздалось кудахтанье и заголосил петух. Удивлению Эльзы не было границ:

– Куры?..

– Откуда же вчера взялась яичница?

– Верно, я и не подумала. А как же хлеб?..

Хозяйка кивнула на частокол:

– Там маленькое поле; колосится рожь. Скоро придет время жатвы, потом обмолота. Перемелется – будет мука, а там и хлеб. Ты выросла в городе и, наверно, ничего этого не знаешь. Дай срок, я научу тебя.

– А рядом? Не огород ли?

– Угадала. Репа, редис, укроп. Соберем урожай – и в подпол; зимой всегда будем сыты.

– А в деревнях люди голодают: королевские солдаты и рутьеры забирают у них едва ли не все. Мало кто выживает. Война. Кто ее только выдумал.

– Ищи виновного в пышных дворцах. Но идем, я покажу тебе родник. Вода – это жизнь. Без еды человек может прожить долго, без воды – всего несколько дней.

Обогнув дом, они вышли на слабо различимую в траве тропу, идущую под откос меж кряжистых дубов, вязов и осин. Свежий воздух бодрил, запахи навевали неуловимые далекие воспоминания. По обе стороны тропы – заросли земляники, чуть дальше – она же, но гораздо крупнее, на высоких, богатых листвой кустиках. Эльза не могла отказать себе в удовольствии полакомиться. Она редко бывала в лесу, а такого изобилия и не видела никогда, только на рынке; а тут – бесплатно, не ленись лишь нагибаться. Она принесла горсть ягод, протянула старухе. Та взяла одну.

– Нам нужно запасти на зиму много еды. Ты умеешь стрелять из лука? Нет? Я научу тебя. Мы насолим мяса, зимой не придется голодать. Нелишней окажется и шкура зверя – зима обещает быть суровой.

– В самом деле? – Ягода застыла на полпути ко рту. – Откуда ты знаешь, мать Урсула?

– Много ягод – верный признак. А совсем недавно мы прошли мимо муравейника. Видела, какой он высокий? К лютой зиме.

Рот так и остался полуоткрытым. Не двигаясь, молча Эльза глядела на старуху, как на существо из другого мира. Кто обучил ее такой науке? Бог? Дьявол? Или для этого надо прожить жизнь?

– А соль? – неожиданно вспомнила она про мясо. – Где мы ее возьмем?

– Разве в городе на рынке нет?

– Она дорогая.

– Наплетем корзин, нашьем теплых рукавиц – обменяем на соль.

– Нашьем рукавиц?..

– Будем прясть из стеблей льна.

– Стало быть, придется идти в город?!

– Одна пойдешь. Острижешь волосы – кто узнает? Сойдешь за студента.

И в самом деле, чего проще? Но страх все же крался в душу.

Взгляд Эльзы упал на кустик с причудливо изрезанными листьями. Рядом – такой же; на том и другом – стебельки с тремя овальными темными ягодками. Близ самой земли росли эти кустики с веточками, раскинувшими свой кружевной узор, расцвеченный багровыми прожилками. Нагнись и любуйся, а хочешь – погладь бархатистые ворсинки или сорви лист. Ну как пройти мимо? Эльза присела, заглядевшись, и протянула руку, собираясь сорвать листок, как вдруг в локоть вцепились пальцы старухи, потащили назад.

– Не трогай. – И, увидев вопросительный взгляд, Урсула пояснила: – Яд.

Гостья отдернула руку, точно не трава перед ней, а змея, готовая ужалить.

– Да не пугайся так уж. Вреда не будет, если погладить или сорвать лист. Но вздумаешь растереть его в пальцах, не надев рукавиц, то…

– То что?..

– Дурнота, рвота, обморок. Коли не принять противоядия, в скором времени наступит смерть. Отваром из такой травы можно устранить недруга: смочи в нем нижнее белье – и он умрет в страшных мучениях. Ягода – та еще страшнее: достаточно одной, чтобы отравить несколько человек.

Нежность мгновенно обратилась в ненависть. Эльза с ужасом глядела на страшный стебелек и листик, который она и вправду собиралась растереть в кашицу.

– А если понюхать? – вся замерев, спросила она.

– Легко – обойдется; глубоко вдыхать станешь, затянув время, – прекращается дыхание, и в скором времени – нет человека.

– Значит, если дать испить такого отвара, то…

– Вначале следует подсластить: настой горчит. Потом – мгновение, не больше. Так убивали королей – тех, кто мешал.

– Святая Дева Мария! А… ведь ты говорила о противоядии. Оно, наверное, тоже растет?

– Но не здесь. Я покажу тебе и научу, как им пользоваться, если по ошибке примешь друга за врага.

И, засмеявшись, старуха зашагала вперед. Вскоре она остановилась: тропинку пересекал ручеек с кристальной водой. Она текла под уклон и исчезала с глаз, прячась в кустах меж павшей хвои, веток и листьев. Сам родник находился в нескольких шагах: два фонтанчика били из-под земли, вихря вокруг себя хоровод мелкого песка. По краям крошечного бассейна кустилась изумрудная трава. Эльза опустилась на корточки, зачерпнула в ладони ледяной воды. Отпив не спеша, восхищенно цокнула языком:

– Слаще, кажется, в жизни не пила.

– Природа щедра. Умей любить ее, понимать, и она не даст умереть ни от голода, ни от жажды. Завтра сходим сюда еще раз, я покажу тебе, как носить ведра на плече, а за поясом – черпак.

– Я видела с набережной, у Шатле. Женщины цепляли ведра на коромысло.

– Вот и хорошо. Но пойдем все же вдвоем: можешь ненароком наступить на змею. Среди них есть безобидные, другие с ядом. Увидишь ту, эту ли – не останавливайся, шагай мимо. Чуть сделаешь неверное движение – и тотчас бросок.

– И тогда?..

– Можно умереть, если не знаешь, как поступить.

– А ты знаешь?

– Едва ли не треть жизни я живу в лесу.

Они отправились обратно. Обернувшись, Урсула проговорила, кивая на землю:

– Чаще гляди под ноги.

– Это я уже поняла.

– Я о травах. Они полезны, можно и нужно даже ходить босиком, но ненароком можешь наступить на ведьмин язык и его сородичей. Будет ломить тело, болеть голова, ляжешь в постель. А пуще бойся незнакомых ягод. Я покажу тебе кусты. Медведь любит лакомиться ими, они его лечат, он знает об этом. Для человека эти ягоды – смерть.

Эльза, не отрывая взгляда от тропы, шла следом. Наставления по пути продолжались:

– Кроме того, есть еще убийцы – с виду безобидные цветы. Одни вызывают рвоту и пену изо рта – так можно указать на бесноватую, которую немедленно потащат на костер. Другие замедляют дыхание, человек перестает двигаться, потом теряет сознание. Но все в конечном счете зависит от дозы яда. Жертва может прожить еще три – пять часов или несколько дней.

Эльзу передернуло. Потом она с уважением поглядела на спутницу. И в самом деле, есть ли кто умнее этой отшельницы? Знает ли хоть один человек на свете то, что известно ей? Ни дать ни взять – кудесница из далекой восточной страны, о которой пишут в сказках. Кого еще напоминала таинственная жительница леса, с кем хотелось ее сравнить? С повелительницей фей из легенды о Лермонте или с зеленой волшебницей Нимуэ; с золотоглазой Вивианой или дочерью самого Мерлина, доброго чародея? И что-то похожее на благоговение перед старой женщиной, неспешно шагавшей впереди, стало зарождаться в душе изгнанницы, в один миг вдруг решившей для себя, что вернее и милее спутника жизни ей не найти.

Подойдя к дому, Резаная Шея опустилась на ступеньку крыльца и долго молчала, неподвижно глядя перед собой на куст репейника. Эльза присела рядом. Старуха медленно, негромко заговорила:

– Я стара, мне уже семьдесят восемь лет… осталось недолго, и я рада, что обрела ученицу и наследницу. Дом, лес, куры – все это будет твоим. Но без знаний тайных сил природы ты не сможешь пользоваться ее дарами. Она даст тебе жизнь, но может и отнять… Я почувствовала себя не одинокой и, может быть даже, счастливой – мне есть кому передать свой опыт, власть над людьми. Узнав тайны моей науки, ты станешь в скором времени сильнее короля, папы римского и даже Бога, которого ты так чтишь. Ты сможешь влюбить в себя – для этого тоже есть трава – или убить любого, тебе стоит только захотеть. Сможешь также превратить человека в раба, покорного твоей воле. Тебе же самой ни один яд не причинит вреда, я позабочусь об этом. Хочешь спросить, своим ли умом я дошла до этого? Если не считать уроков одной старой знахарки, то да. Впоследствии это едва не стоило мне жизни. Что поделаешь, опыт – это учитель, который дорого берет за свои уроки. Поняв это, я прибегла к помощи… кроликов. Их много у меня было. Сейчас их нет. Догадываешься, почему? Но я не хотела… так уж вышло. Теперь остались одни шкурки.

Что касается Бога, то это отдельный разговор и не сейчас нам с тобой его вести. Как ты уже поняла, я не верю в эти сказки с непорочным зачатием, со святыми и прочей чепухой. Обманом объят мир, верой в миф и неверием в себя. Разум – вот единственная вера человека. Церковь его убивает. Постараюсь доказать тебе это, дабы в дальнейшем ты полагалась не на Бога и священника, а лишь на себя. Природа научит тебя пользоваться умом, а не слепой верой в то, чего нет. Сама будешь отвечать на вопросы, которые поставит перед тобой жизнь, и не станешь обращаться за помощью к безумным, больным на голову попам.

Тебе многое еще предстоит узнать. Я научу тебя, как не заблудиться в лесу даже в пасмурный день; ты сможешь определить, где восток, а где запад. Зная, откуда восходит солнце и куда заходит, ты всегда сумеешь выбрать верное направление: путь укажут ветви дерева или муравейник. Ты станешь хозяйкой леса и жизни как своей, так и чужой. Не бойся диких зверей, они не забредают сюда. Но бойся человека: нет опаснее существа на земле. Зверь – коли повстречаешь его – не тронет, умей только разговаривать с ним и делать так, чтобы не вызвать у него злость. Он поймет, что ты умнее и сильнее его. Но не так скоро постигнешь ты сию науку; пройдет не один месяц и не год. Готова ли ты к испытанию? Согласна ли следовать моим наставлениям, дабы иметь власть над душами и умами, над миром, что окружает тебя?

Эльза почувствовала, как ее вновь охватил благоговейный трепет перед этой женщиной, которой отныне она вручала свою душу, свою жизнь. Ей даже нравилось то, что ей предлагали, и что важно – она хотела этого! Ей вдруг стало казаться, что она и рождена для того, чтобы познать тайны природы, уметь общаться с ней, любить ее как родную мать, и другого пути в тяжелой, беспросветной жизни для нее нет, просто быть не может. То, что с ней случилось, предопределено свыше; такова, стало быть, воля небес.

Она крепко сжала старухе руку выше локтя:

– Учи меня своему искусству, святая женщина! Я буду делать все, как ты велишь, ибо, клянусь, нет науки умнее твоей! Может случиться, что я стану мстить своему недругу, но оружием против него я изберу не меч и не стрелу. Я всегда буду помнить о тебе и умру, благословляя твое имя.

И Эльза припала губами к руке будущей наставницы. Отшельница улыбнулась и погладила ее по голове.

– И все же есть некто, кого стоит бояться любому человеку. Он безжалостен и глух к стонам и мольбам, он неподкупен, против него бессильно все. Попав к нему в руки, уже не вырвешься.

– Кто же это? Король? Римский папа? Господь Бог?..

– Палач. Сильнее его нет, помни об этом всегда. Но и у палача есть сердце, которое умеет любить… А теперь слушай мою историю. Ты должна знать, с кем отныне будешь жить под одной крышей и кому закроешь глаза, когда отлетит с ее уст последний вздох. Потом, когда я закончу свою повесть, ты поведаешь, что происходит в королевстве. Несколько лет уже я не имею вестей, и ныне, как знать, не попросит ли нас с тобой Франция об услуге.

Передохнув и помолчав с минуту, собираясь с мыслями, Резаная Шея повела свой рассказ:

– Родилась я в тот год, когда сицилийцы устроили французам вечерню[3]. Отголоски этого события дошли до Франции довольно скоро, ведь Карл Анжуйский – король Сицилии – был братом Людовика Святого. Мой отец – граф де Донзи, родственник герцогов Бургундских, а мать из рода Рено де Вишье, магистра ордена тамплиеров. Она занималась колдовством: варила всевозможные зелья, лепила восковые фигурки. Вдвоем с неким магом из Фландрии они путем ворожбы напускали чары на тех, кого эти фигурки изображали; речь шла либо о смерти, либо о любви. Тогда это еще не преследовалось Церковью. В замке жила еще старая няня; она рассказывала мне занимательные истории из жизни королей и колдунов, а потом учила меня варить травы и собирать корешки, дабы лечить всякую болезнь. Как оказалось, она была дальней родственницей этого магистра. Похоже, все у них в роду занимались ведовством; да ведь и король, когда уничтожал орден, обвинил его членов, помимо других пунктов, в общении с нечистой силой.

В четырнадцать лет меня выдали замуж за сеньора де Шандель из соседнего графства. Однако недолго продолжалась наша семейная жизнь: его арестовали как злоумышленника и отдали под суд, а потом казнили. Против короля Филиппа Четвертого тогда нередко устраивали заговоры его же советники и вассалы, и он жестоко расправлялся с ними. Я вернулась в родной дом. А вскоре участь мужа разделил и мой отец. Потом мать снова нашла мне жениха; им оказался виконт де Бар, младший сын сеньора де Бара, вассала графа Шампанского. Но он погиб во Фландрии. Там в те годы шла война с фламандцами: король пожелал присоединить это графство к Франции. Мне было тогда примерно столько, сколько сейчас тебе.

В то время церковники вели уголовные дела против тех, кто так или иначе им не подчинялся, был неугоден. Король уже не один раз воевал с Римом по поводу духовенства, которое обязывал платить ему на нужды монархии. Папа Бонифаций, конечно, был против этого. Но Филипп Красивый гнул свою политику и заставлял папу подчиниться своим требованиям. Это был волевой, сильный человек, который всегда нуждался в деньгах. Папа отправил к нему легата, дабы тот уладил конфликт, но король арестовал его; мало того, потребовал от Рима отлучить легата от церкви, поскольку тот якобы стал плести против него козни и даже оскорблял его. Папа рвал и метал. Потом вызвал Филиппа к себе на суд. В ответ король созвал на съезд своих баронов и отправил Ногарэ (это его министр) в Рим, чтобы арестовать понтифика. Вообрази, каково! Слышал ли кто о таком? Ох и крутого же нрава был король Филипп.

– Что же Ногарэ? Поехал ли?

– Да еще как! И, представь, влепил Бонифацию пощечину. Верховный пастырь не вынес такого позора и вскоре умер. Утверждали, правда, что Филипп приказал его отравить. Избрали нового папу, уже француза, и он перенес свою резиденцию в Авиньон. Кто знает, почему он так поступил? Потому, наверное, что в жилах его текла франкская кровь. Но говорили еще, будто у Святого престола всегда много врагов в Риме – вот, дескать, причина. Так и вышло, что папа стал для Филиппа вроде как «своим»… Но что это я все не туда… тебе, должно быть, слушать об этом неинтересно.

– Нет, нет, говори, мать Урсула! Кто же расскажет о тех временах, кроме тебя? Думается мне, все это связано и с тобой тоже.

– Верно думаешь. А веду я к тамплиерам. Ведь королю проще простого было уговорить своего земляка устроить против них процесс.

– Зачем же он это сделал? Чем помешали ему рыцари-храмовники?

– Богатыми были, ссужали деньгами многих, и короля в том числе. Так вот, чтобы долг не отдавать, а заодно и присвоить огромные богатства, Филипп Красивый и уничтожил этот орден, с согласия папы, разумеется. Громкое было дело. Чего только ни ставили в вину рыцарям Храма: язычество, содомию, заговоры… Рассказывать долго, как-нибудь потом. Важно то, что под пытками они признались во всем, в чем их обвиняли, называли даже замки, где насылали порчу на короля. Назвали и наш замок… Это правда, храмовники заезжали к нам не раз. Но чтобы заговоры!.. Я бы знала, няня или мать посвятили бы меня в это. И случилось несчастье: слуги короля нагрянули к нам в дом. Я возвращалась с прогулки, и меня предупредили селяне; мне осталось только бежать. Позже я узнала, что мать и няню связали и увезли в Париж на допрос, – дескать, вместе с тамплиерами напускали порчу на короля, изготовляли фигурки, а потом протыкали им сердце иглой. В замке остались королевские слуги, а затем король забрал его себе. Прошел слух, что искали и меня. Я села на лошадь и поскакала в Шампань, там поселилась у своей родни в городке Бар. Дабы остаться неузнанной, – ведь меня могли опознать: мне не раз приходилось бывать на балах в королевском дворце в дни празднеств, – так вот, я остригла волосы и поменяла имя. Меня стали звать Урсулой, и получилось так, что я стала обыкновенной приживалкой. Некоторое время спустя я узнала, что няню повесили, а мать скончалась во время пыток.

Видишь, девочка, история моя схожа с твоей, а потому мы с тобой, можно сказать, родственные души… обе сироты. Только ты из зажиточных горожан, а я – Бернарда де Донзи, баронесса де Шандель, мадам де Бар.

Эльза обняла ее, прильнув к плечу. Помолчав немного с грустной улыбкой, Урсула продолжала:

– Но вот у нового короля Людовика родился ребенок. Мадам сказала, что приглашена на крестины. И тут, веришь ли, нахлынули воспоминания: подумала я, кем была раньше, и захотелось мне вновь побывать среди придворных кавалеров и дам, увидеть молодого короля, его жену. Словом, упросила я хозяйку, чтобы взяла меня с собой.

И вот глубокой осенью стоим мы у крестильной купели, что в часовне в Венсене. Король к тому времени умер – по слухам, болел. Вместо него – его братья, Филипп и Карл. С ними графиня Маго, пэр Франции, троюродная сестра покойного короля Филиппа Красивого. А королева Клеменция была тогда очень больна.

Тем временем младенца распеленали и окунули в купель, потом еще раз и еще. А он как закричит! Слышала бы ты, как он кричал! Поглядеть на него – хилый, прямо крошка, личико желтое, безжизненное, а тут такая ванна! Да он, мне казалось – дунь на него, и помрет сей миг. Помню, я спросила тогда у хозяйки, не холодная ли вода. Та поинтересовалась у аббата. Он ответил: вода только что взята из источника, освящена архиепископом. И тут я не выдержала и закричала на всю часовню:

«Да ведь она холодная! Дитя может умереть!»

Все с удивлением воззрились на меня. Филипп и Карл, гляжу, тоже смотрят. И вдруг я подумала, что им обоим только на руку, если с младенцем случится беда, ведь принц Филипп – следующий после Людовика, и ему быть королем. А за ним – Карл. Они поглядели на епископа. Тот замахал руками, двинулся на меня:

«Это богохульство! Святотатство! Сам Иисус, Господь наш, крестился в водах Иордана».

Я ему в пику:

«Но не в родниковой воде! К тому же он был уже взрослый; отчего не искупаться в жару?»

У епископа глаза полезли на лоб:

«Искупаться?!»

Потянулся за распятием, стал махать им. А графиня Маго Артуа – высокая такая дама, крестная мать младенца Жана, лицом вылитый мужик, – вдруг заулыбалась. Видно, ее устраивала такая постановка вопроса. Позже я поняла, что ей тоже выгодна будет смерть малютки, ведь тогда ее зять Филипп становится королем, а дочь – королевой. Весьма удобный случай свалить вину на церковников – застудили, мол, святоши. Вот и засмеялась она, понравился ей мой крик. Только гляжу, епископ прямо-таки изменился в лице, а сам кому-то за моей спиной знак глазами подает; вслед за этим вытянул палец на меня и взвыл:

«Еретичка! Глас сатаны!..»

Едва он крикнул это, как солдаты схватили меня под руки и потащили из часовни. Конец, думаю, за такие речи – ну, про Христа-то, – на костер пошлют, у них это в два счета. Да спасибо, графиня заступилась. Махнула рукой:

«Оставьте ее! – Потом подошла ближе. – Со мной пока будешь».

Сильная дама, властная. Ни один перечить ей не посмел, даже попы. Сам архиепископ промолчал. Как вышли из часовни, спросила она, кто я такая. Узнав, сказала хозяйке, что забирает меня к себе, ей нужна камеристка. Затем прибавила, что я должна быть благодарной ей: она вырвала меня из когтей смерти.

На другой день крестная мать представила нового короля знатным людям – сама несла его, спеленатого, в сопровождении придворных, из спальни новорожденного. Показала – а он вдруг посинел весь, затрепыхался да и замер навеки минуту спустя. Двор вначале не понял, что произошло, потом в молчании застыл, точно гипсом залитый, – стоит и таращит глаза то на младенца, то на Маго. А та в ответ на эти взгляды с сокрушенным видом протяжно вздохнула и изрекла:

«На все воля Господа».

Я не сдержалась:

«Выходит, Богу угодно, чтобы младенец умер?»

Она пристально посмотрела на меня:

«Воистину так, милая».

– Святая Мария! Да ведь ты правду сказала тогда, в часовне! – воскликнула Эльза. – Это попы виновны! Не будь того, история Франции потекла бы в другое русло. Но вот вопрос: а не подстроено ли это было теми же попами? Что как получили они указания на этот счет?

Урсула молчала. Она и сама не раз думала об этом.

– А что же королева? Как она восприняла весть о смерти сына?

– Также узрела в этом Божью волю. Я расскажу тебе, ты еще узнаешь, что это такое, стоит ли молиться Богу, верить, уповать и вообще упоминать о Нем.

– Что же дальше стало с королевой-матерью? Выздоровела, умерла?

– Победила она болезнь. А дальше… Не знаю, но думаю, ей дали понять, что она никому уже здесь не нужна. История эта, кстати, породила опасные слухи. Поговаривали, будто младенца подменили и настоящий король жив, а того, подмененного, удавила графиня Маго, думая, что он настоящий. Только выдумки все это, на мой взгляд.

– Почему же? Разве ей не выгодна была эта смерть? Вдруг мальчик остался бы жив, несмотря на ледяную купель?

– По закону – если младенец король, то кормилица должна кормить только его одного, и за этим строго следили. О какой же подмене может идти речь? Откуда взялся в спальне второй ребенок? К тому же, представь, какое внимание уделяла эта Маго новорожденному, как это было важно для нее. Да его охраняли день и ночь! Могла ли в таких условиях произойти подмена? А если даже и так, – я повторяю: если, – то неужели графиня не увидела бы подлога, ведь наверняка она тщательным образом рассматривала младенца еще при родах.

– Значит, роды происходили при ком-то из знатных лиц?

– Обязательно. Королева рожала в присутствии как минимум двух пэров королевства. И еще хочу прибавить. В спальне новорожденного принца всегда находились четыре женщины: гувернантка, кормилица, нянька и горничная. Они давали клятву неусыпно следить за младенцем и ни от кого, кроме короля, не принимать никаких подарков. Поэтому подменить одного ребенка другим было просто невозможно. Узнай об этом один из слуг Маго – и всех четверых предали бы казни. Что касается загадочной смерти малютки…

– Да! Как ты думаешь, сам ли он умер или его придушила эта Маго?

– Не думаю, чтобы она отважилась на это, хотя такой высокопоставленной особе вряд ли кто решился бы предъявить обвинение в убийстве. Скорее всего, ребенок умер от простуды. И где только головы у этих святош! Ведь додуматься – окунуть младенца в ключевую воду! Все равно что в колодец. И не возразишь – все по закону, одобрено Церковью. Сколько умерло от этого принцесс и принцев, кто считал? Каждый король имел много детей, да около половины, а то и больше умирали в младенческом или детском возрасте.

– Для чего все же кому-либо вздумалось бы подменить дитя?

Урсула поразмыслила, покачав головой.

– Я уже говорила: королевский отпрыск был чахлым, бледным, прямо на ладан дышал. А у кормилицы, надо думать, был крепкий, здоровый малыш с розовыми щечками – такого и следовало показать вельможам, дабы исключить даже саму мысль о нехороших замыслах в связи с возможной смертью крошки. Человек, задумавший пойти на это, конечно же, не служил бы Маго.

– Мне понятно. И все же, она могла бы убить?

– Могла… Только как бы она это сделала, если за ней, когда она несла ребенка для показа, наблюдало столько глаз? Маловероятно, что она решилась бы в это время, скажем, воткнуть младенцу иголку в затылок или смазать ему губы тряпкой, пропитанной ядом. Но, как бы там ни было, малыш умер, и графиня Артуа сказала мне, чтобы я повсюду, где только можно, трезвонила о том, что малютка скончался от купания в ледяной воде. Сама, дескать, видела, есть свидетели. Потом она дала денег и отпустила меня: больше я ей была не нужна. На прощанье я расспросила ее о матери – где, мол, похоронена? – но она ничего о ней не слышала; но могут знать церковники. Однако она не советовала обращаться к ним: документы по этому делу находятся в церковных архивах, простым смертным доступ туда запрещен. Я понимала, что замок, как и мать, мне уже не вернуть, и все же отправилась туда. Местные жители сказали, что в замке живет придворный, кто-то из родни покойного Филиппа Красивого.

Что мне было делать без средств, без крыши над головой? В городе я увидела жонглеров, они пели и плясали на площади, мололи всякую чепуху, ходили колесом. Мне удалось поговорить с ними. Так я узнала, что неподалеку, в деревне пустуют дома. Я пошла туда и стала жить там; обзавелась хозяйством. Сборщики налогов записали меня в реестр как вилланку по имени Урсула. Таких, как я, немало было – ходили повсюду, искали хорошее место, работу.

Однажды поздним вечером ко мне в дом постучался странник, по виду дворянин. Я пустила его переночевать. Утром он заплатил и ушел; вскоре он вернулся, но уже не один. Его спутник показался мне знакомым, хотя маска и скрывала его лицо. Позже я узнала, что это был сам Карл Валуа, родной брат покойного Филиппа Красивого. Какое-то время они втихомолку совещались, потом ушли, пообещав вернуться. Спросили, не стану ли я возражать, если время от времени они будут устраивать у меня в доме свои собрания. Ну, мне-то что – ради бога, коли платят. Если бы знала я тогда, что это были за собрания! Вскоре все выяснилось. Однажды они, втроем, уселись за стол и подозвали меня. Я удивилась, но подошла. Тогда один из них сказал:

«Капетинги обидели тебя, но их век недолог. Придем мы и отомстим за обиды, вернем тебе замок, да еще и дадим хорошего мужа. Главное – держи язык за зубами».

Я обомлела: откуда им известно?.. Но все же поклялась молчать. На троне тогда сидел Карл Красавчик, последний сын Филиппа Четвертого. Уже позднее стало ясно, что все это время за мной пристально наблюдали люди графини Маго. Она, оказывается, узнала меня еще в часовне, но не подала вида, рассчитывая в дальнейшем каким-либо образом воспользоваться ситуацией. И этот час для нее настал.

После смерти Филиппа Пятого его брат внезапно принял сторону графа Робера, племянника Маго, с которым она вела многолетнюю тяжбу из-за графства Артуа. Этот Робер к тому времени подарил мой замок своему родственнику. И Маго решила отомстить – и Карлу, и Роберу. Хороша же месть старой графини – смена династии! Каким образом она разузнала все обо мне – до сих пор остается для меня загадкой. Непреложно одно: именно мой дом избрали для своих целей заговорщики, ибо в городе им собираться было небезопасно. Их цель ясна: низложение последнего Капетинга, Карла Четвертого. Но он был молод, хоть и слаб здоровьем; когда умрет, кому ведомо? И вскоре заговорщики открыли свои намерения: сказали, что нужен яд, а им известно, что я посвящена в тайны колдовской магии. Они действовали смело: для них я уже была их сообщницей. Отказаться нельзя: по их лицам я видела, что они решатся на убийство – уж очень много я знала. И я выполнила эту просьбу, дав необходимые инструкции. Я умела это делать, меня учила няня; должно быть, она призналась в этом на пытках.

Вскоре король Карл внезапно отдал богу душу. Яд был тому причиной или что иное – об этом знали лишь участники заговора. В тот же год Маго умерла, а ее племянник отбыл в Англию, чтобы уговорить короля начать войну против Франции, против Валуа, которые сели на престол и отняли у него графство Артуа. Ну а обо мне, конечно же, забыли; однако вспомнили через год: освободили от налогов. Я вновь пыталась узнать о матери. Нашли какого-то клирика, тот разыскал документ, где значилось, что мать была сожжена на костре как колдунья и пособница тамплиеров.

– А поместье? Его вернули?

– Если бы! Оказалось, английский король Эдуард объявил эти земли своей собственностью. Проклятый Робер! Это он отобрал у меня замок, и он же, уверена, помог развязать эту войну. Не надумай Маго в своей мести пойти против последнего Капета, возможно, ее племянник и не отплыл бы в Англию, и не началась бы эта бойня народов, которой не видно конца. И что она принесла? Голод, нищету, разруху и поражение французской армии. О, я знаю, как это случилось. Наше хваленое рыцарство оказалось совершенно бессильным перед простыми лучниками. Они побили этих бахвалов, как котят. Рыцарь хорош на турнире, когда показывает себя во всей красе стае самок, а стоило ему отправиться на войну – и вот он повержен, валяется на земле грудой железа, а простолюдины добивают его и делят его доспехи. Так было при Креси и Пуатье; догадываюсь, будет и дальше. Не ведаю только, что у нас сейчас, мир или война. Быть может, перемирие?

– Давно ли не ведаешь, мать Урсула?

– Три года уж не выхожу я из лесу: тяжело стало.

– Что же, так всегда одна и живешь?

– Не всегда… Двое их было; один – палач парижского суда. А до него я жила с вилланом; он рассказывал о Креси.

– Что же с ними обоими стало? Как вышло, что ты жила с одним, потом с другим? Там же, в деревне… или уже здесь?

Опустив голову, старуха долго молчала, вспоминая и, по всему видно, мысленно переживая вновь то, что довелось ей испытать много лет назад. Потом заговорила, мелко кивая в ответ на свои тяжелые, горькие думы:

– Около двадцати лет прошло с тех пор. Давно уже война началась: Креси, Кале, банды наемников. Но близ Парижа они пока не объявлялись, хозяйничали в Бретани и южнее Луары. Все эти годы я, считай, пробыла в лесу – он недалеко от деревни. Собирала ягоды, грибы, познавала тайны природы: наблюдала за растениями, лягушками, муравьями и научилась понимать язык цветов и трав. Я знала, когда ждать дождя, а когда нет, будет ли много снега зимой – к урожаю – либо наступит засуха. Собирала травы, сушила, варила их и умела лечить ту или иную болезнь; вспоминались уроки матери и няни. Люди вначале удивлялись и восхищались, но очень скоро восхищение перешло в подозрение, а оно породило зло и ненависть. Ведь лечить в деревне может лишь слуга Церкви, обращаясь к Богу. Как же он это делает? Очень просто: стоит над телом больного и читает молитвы. Сколько уж так людей умерло? Поняла я, что все это – глупость, по-иному не назвать, обыкновенная человеческая тупость и невежество.

Однажды – это было до чумы – у женщины из нашей деревни заболел ребенок, мальчик лет пяти. Она позвала священника, одарила его луком, яйцами, морковью. Тот стал бубнить молитвы и отгонять бесов. Когда отогнал, ушел. Но ребенку не становилось лучше. Снова пришел поп. Она дала ему полотна, чего-то еще из домашних изделий. А он, как и в прошлый раз, стал читать молитвы, прося Господа и целый сонм святых даровать выздоровление больному. На другой день мы все услышали отчаянный крик матери: ее ребенок умирал. Он уже почти не дышал, на губах и под глазами – синева. Я сразу поняла, что надо делать: принесла настой, дала выпить ему, растерла тело соком дурман-травы, раскрыла окна, дверь и сидела до тех пор, пока лицо у мальчика не порозовело, а сам он прямо на глазах ожил: открыл глаза, заговорил и протянул руки к матери. Вся в слезах, она бросилась к нему, а я потихоньку встала и ушла. Мальчик выздоровел, а женщина захотела отблагодарить меня, принесла свои последние монеты. Но я ничего не взяла – я и без того была рада, что моя наука помогла и ребенок остался жив.

А люди… Сколь же мерзок человек!.. И двух дней не прошло, как обо мне снова начали судачить. Причем как! Собирались кучками, косо поглядывая на мой дом, тыкали пальцами и шипели, что здесь живет ведьма, которая знается с сатаной. Как иначе могла она излечить дитя, ведь это может лишь один Господь Бог, которому надо усердно молиться. Стало быть, я не признаю Бога, и то, что сделала, – дело рук нечистого. Я потому и хожу в лес: там козлорогий искуситель обучает меня всему, что противно Церкви, и за это я продала ему свою душу… Так устроен человек: если он чего-то не понимает, значит, это «что-то» от дьявола. Этому учит Церковь. Всегда полезно иметь под рукой послушный, бессловесный скот, в данном случае – паству. Власть это только приветствует.

Словом, со мной перестали разговаривать, по-прежнему отворачивались, переходили на другую сторону улицы, когда я шла навстречу, а священник, завидев меня, чертил в воздухе крест за крестом. Ну, точно я прокаженная или отлученная от церкви. Стоило мне пройти, как за спиной тотчас слышались шептания, возмущения, даже угрозы в мой адрес. Как-то я сказала людям, чтобы они как можно скорее выходили в поле на сенокос: вот-вот польет дождь. Мне не поверили и обозвали ведьмой. Бог, мол, не позволит погубить их урожай, Он же видит, как им трудно живется. Но прошло совсем немного времени, и низринулся страшный ливень. Все поле полегло. Стали кричать, будто это я виновна, наслала дождь, ибо дьяволу захотелось сделать людям гадость. Меня так и подмывало ответить: «Что же, Бог слабее дьявола? Почему Он не смог помешать ему?..» А как-то я увидела, что люди во дворах развешивают белье. Я знала, что с минуты на минуту грянет буря, и сказала об этом. Они бросились на меня с кулаками, посыпались удары палками. Еле удалось уйти от них, а в спину мне неслось: «Проклятая ведьма! Колдунья! Чтоб ты сдохла, исчадие ада!» Вскоре вслед за этим поднялся сильный ветер, порвал веревки, унес белье. Деревья валил! И опять меня грозились убить: дескать, это я упросила своего приятеля сатану.

Я была в отчаянии. Так дальше продолжаться не могло. И вот однажды… В тот день я почувствовала, что надвигается беда. Откуда – этого я не могла понять, но сильно билось сердце, звало меня куда-то, даже ноги будто бы несли прочь из дома. Я посмотрела на лес; вот он, мой друг, который не обманет, не предаст, а всегда придет на помощь. И чувствую всей душой: туда мне надо, к другу, там я должна жить! Не здесь – там! Лес добрый, дарует жизнь, а тут ждет смерть. Там меня любят – деревья, цветы… а здесь ненавидят люди. Так зачем мне жить среди них? Надо – среди друзей. И снова почувствовала я: пора уходить. Причем немедленно! Беда грозит мне, коли не сделаю так, как подсказывает голос сердца!.. И тут, гляжу, идет ко мне та женщина, ребенка которой я спасла. «Соседка, беги из деревни! – стала она умолять. – Донос на тебя подал кюре. Слуги Церкви идут сюда, под стражу хотят взять. «Ведьма! Колдунья! – кричат люди. – Смерть ей! На костер ведьму!» Скоро они будут здесь. Беги же, и да будет с тобой Господь». И ушла, опасливо озираясь, боясь, что увидят ее.

Я быстро собрала кое-какие пожитки и только вышла было из дому, как поняла, что уже поздно. Вокруг дома – солдаты, а у крыльца стоят монахи со священником. Бросились на меня, заломили руки и хотели уже связать, но тут… и вправду, чувствовала я… Вырвался вдруг со стороны поля отряд всадников с мечами в руках и с криками ринулся на деревню – стали обирать людей, убивать, жечь дома. Я догадалась: наемники. Бич войны! И, судя по крикам, – англичане! Увидели они свиту церковную – и к ним, оружие забрать да поизмываться вволю: скучно им без дела, привыкли грабить, рубить. Началась свалка. Меня бросили, стали разбегаться кто куда, а всадники догоняли и безжалостно убивали всех без разбору. Священнику первому голову снесли, сорвали с него распятие, стали гоняться за другими. Вижу, одна я осталась, не замечают меня за стогом сена. Вот он, миг! И другого уже не будет. Не поздно еще, мгновения решают – жить или умереть. И садами, огородами бросилась я к лесу. Только там спасение. Он густой и такой родной! Разве может он выдать, не укрыть меня от банды убийц? И уже добежала, почти скрылась меж деревьев, как, гляжу – рядом кто-то со мной, тоже бежит. Узнала его: виллан из нашей деревни, не злобный, не одураченный попами; всегда, бывало, молчал, когда люди посылали проклятия на мою голову. Переглянулись мы с ним да и побежали дальше вдвоем, не разбирая дороги. Долго плутали, все опасались, нет ли погони – за мной, конечно: до женщин рутьеры весьма охочи. Но обошлось, никто не гнался; да и кому взбредет в голову лезть в такую глушь, откуда и не выбраться?

Выдохлись мы оба, остановились и думаем, что делать дальше. А стояли мы – не поверишь – на том самом месте, где сидим сейчас мы с тобой. Вот тогда и подумали: куда же еще и зачем? Смерть повсюду – не от голода, так от солдат; не от чумы, так от попов. И решили остаться здесь. На другой день пошли в деревню, чтобы взять топоры, косы, еще что-нибудь из утвари, годной в хозяйстве. Нашли все это и прихватили с собой. Жавель, помню, все удивлялся: как это я нахожу дорогу?

– А деревня?.. Подумать страшно.

– Ее как и не было: почти все дома сожжены да мертвые тела кругом. Кому посчастливилось – спасся. Я видела, как разбегались люди – по полям, по огородам. Их не преследовали. Зачем? Добычи никакой. Вернулись мы с Жавелем, мало-помалу очистили поляну, поставили дом, вот этот самый, да и стали жить… Женщину ту мне очень жалко было. Нашла ее… зарубленную. И почему не взяли с собой?.. Должно быть, бросилась на них с косой… да и вправду, лежала рядом коса-то… Поискала я глазами, а сына ее нет нигде. Что с ним сталось – никому не ведомо; может, забрали его рутьеры да и продали в рабство или в семью какую-либо. Такое бывает… А Жавеля – и двух лет не прошло – загрызли волки. Ушел на ночь глядя проверять силки… Уж как я не пускала его, будто чувствовала… Нашла далеко отсюда, на лугу, да и то лишь по шапке. Кости вокруг разгрызенные, а по голове так и не узнать; да силки на зайцев неподалеку…

Резаная Шея сомкнула губы, устав. Много сказано, и много пережито… Эльза сходила в дом, принесла воды. Напившись, какое-то время обе молчали, думая каждая о своем, не шевелясь, слушая, как шумит лес, поют птицы. Где-то далеко протяжно загудел колокол; умолк, потом снова…

Эльза не выдержала:

– А другой муж? Тот, что палач? Как с ним вышло?

Старуха протяжно вздохнула; поникли плечи. Зачем-то посмотрела в сторону тропы. Покачав головой, покивала мелко – и вновь тяжелый вздох:

– Бередишь ты мне душу и сердце, милая. Ну да быть тому, поведаю уж и об этом. – Внезапно она поглядела на небо. – Не успею, пожалуй, до дождя; поэтому коротко, без подробностей. Если потом как-нибудь… да хоть вечером. Напомнишь мне.

Эльза замерла, сгорая от любопытства: надо же – палач!..

– Случилось это в городе, я пошла туда за солью, сахаром… чем-то еще, не помню сейчас. Заячьи шкурки понесла на обмен. Смотрю, люди торопятся куда-то, текут по мосту рекой. Оказалось – на площадь Песчаного Берега[4], там сегодня казнь. Решила посмотреть. Спрашиваю женщину, что рядом, – кого, мол, казнят и за что? Она отвечает… ох, упаси господь, дочка, и тебе когда-либо услышать то, что она сказала в ответ. Сердце у меня едва не встало от ужаса: отец будет вешать своего сына… Каково?! Потом уж, на месте, узнала я… Отец – парижский палач мэтр Карон, а сын его приговорен к смерти…

И вот подъехала, колесами скрипя, позорная телега осужденных на казнь или тех, кто подвергался истязаниям и бичеванию. А в этой телеге молодой человек – красив, как бог Дионис, в белой рубашке, со светлыми кудрями, гордым взглядом. Его обвинили в убийстве сына богатого горожанина, имевшего полезные знакомства с именитыми людьми при дворе. Втроем они напали и жестоко избили этого сына, оказавшегося, как выяснилось позже, порядочным негодяем. Ведь что удумал, ирод! Была у сына палача… господи, как же его… забыла имя… вспомнила – Арно! Так вот, у него была невеста, а этот богатей с дружками ворвался к ней в дом и надругался над бедной девушкой. А потом и дружки его. Рот заткнули ей, чтобы не кричала. Сделав свое дело, ушли было, да она стала вопить, звать на помощь. Тогда они вернулись и продолжили, да так, что она еле жива осталась. Арно, узнав об этом, встретил этого богача и задал ему такую трепку, что отбил все внутри, а тот возьми да умри от побоев. Арно схватили, он стал объяснять, как было дело, но его не слушали; мало того, удавили его невесту, потом пытали самого – имена друзей хотели выведать – и приговорили к смерти. Это уж позднее узнала я обо всем этом, а нынче – что ж, казнят, стало быть, поделом. Да и все так думали. Но вот смотрю – отец; стоит у виселицы как истукан, весь в черном, красный капюшон у него на голове, а руки сложены крестом на груди. Стоит, молчит, недвижимый, как утес, а над головой у него петля висит… для сына… И вот он поднялся на эшафот, этот юноша, и смело посмотрел отцу в глаза…

На какое-то время Урсула замолчала, недвижно устремив взор в землю. Сердцем и глазами она видела эту сцену, помнила во всех деталях, словно произошло это не десять с лишним лет назад, а только вчера.

– Чувствовала я – что-то здесь не так, – продолжала она, – не мог этот красивый белокурый юноша с приятным лицом ни с того ни с сего стать убийцей. И не слышала я тогда, конечно, короткого разговора сына с отцом, видела только, как стоят они оба и что-то говорят друг другу. Вот что говорили они, как поведал мне о том вскоре сам палач.

«Прости, отец, – молвил Арно, – как прощаю я тебе мою смерть».

«Я люблю тебя больше жизни, – глухо обронил отец. – Зачем она мне теперь, после этого?.. А ведь я надеялся… мне обещали…»

«Не казни себя».

«А теперь я вынужден…»

«Это твоя работа».

«Я проклинаю ее, а потому не стану убийцей своего дитя!»

«Тебя уберут, поставят другого».

«Должно быть… но не я… своими руками…»

«Я умру с улыбкой, ибо смерть придет ко мне от человека, которого я любил больше Бога. Но я не виновен, отец. Знай, это была месть. А теперь делай свое дело, и пусть Бог воздаст неправому по заслугам его».

С этими словами юноша встал на табурет, а отец накинул ему на шею петлю. Еще мгновение и… Но тут закричали из толпы:

«Он невиновен! Правосудия! Лучше бы англичан вешали!»

«Невиновен! Правосудия!» – заревел, заволновался народ.

Кто-то из церковников подал знак палачу: кончай, мол. А он вдруг выхватил из-за пазухи нож и…

– …и убил сына?.. – вся трепеща, впилась глазами Эльза в старуху.

– Не таким уж он оказался медным лбом, девочка. Он перерезал веревку и быстро схватил два меча.

– Какие два меча?

– Они лежали вблизи, никто и не обратил на них внимания. Один он передал сыну, другой взял себе и крикнул:

«За мной, мой мальчик!»

Они прыгнули с эшафота прямо на латников и нырнули в толпу. Солдаты поначалу растерялись, потом кинулись за ними, но люди стояли плотной стеной, не пуская солдат и требуя справедливого суда. Алебарды, однако же, сделали свое дело, толпа нехотя расползлась, и за беглецами устремилась погоня. И тут люди закричали: «Убежище! Кольцо! Церковь Сен-Мерри!» Я, конечно, слышала об этом, но не видела такого кольца. Теперь поняла: достигнув Сен-Мерри и схватившись за кольцо, отец и сын станут под защиту церкви, их не посмеют тронуть. Но надолго ли? В толпе я услышала:

«Теперь они спасены. Жаль, у церкви Святого Духа нет кольца, а ведь это совсем рядом. А до Сен-Мерри им еще бежать…»

«Но куда потом? – спрашивали другие. – Домой к палачу, к Рыбному рынку? Это далеко. Пока дойдут, схватят и повесят обоих».

«Нельзя им оставаться в Париже. Надо ждать ночи, – говорили третьи. – Только бы не увидела ночная стража; а потом – вон из города, или смерть! Бедняга палач…»

«А молодец он-таки! Да и то сказать – собственного сына! Кумушки толкуют, он невиновен вовсе, но деньги делают всё. Королей стаскивали с тронов за деньги».

«Кого же теперь палачом-то?..»

Все это я слышала и решила, что должна помочь этим двоим. Гляжу, расходятся люди по своим делам. Значит, никто этого не сделает, кроме меня. Я почти бегом бросилась вслед за стражниками и увидела их у церкви; они стояли и беспомощно смотрели на отца и сына; оба держались за спасительное кольцо, вделанное в стену. Постояв, солдаты ушли. А беглецы остались один на один с этим кольцом. Похоже, они не знали, что делать дальше. Зато с улыбками глядели друг на друга. Уверена, оба продолжали бы улыбаться, если бы над их головами уже висел топор палача. Потом они посмотрели на меня; да и не на кого больше – поблизости ни души. Тогда я подошла и предложила им свой план: немного погодя, чуть прозвонит колокол к утренней мессе, пусть оба спешат к реке у рва Пюнье, что меж мостами, там я буду их ждать с лодкой… И тут я с опозданием подумала: у меня ведь нет денег! Кто же повезет бесплатно? Палач угадал мои мысли, снял с пальца кольцо с камешком и протянул мне. Я чуть не лишилась рассудка от удивления:

«Да на это можно купить всех лодочников вплоть до самого Ла-Манша!»

Он мне ответил на это:

«А разве наши жизни дешевле этого кольца?»

Словом, вышло так, как я задумала, и вскоре мы поплыли вниз по реке. Совсем немного уже оставалось до излучины и город остался позади, как вдруг с берега раздались крики. Я посмотрела туда и обомлела: стрелки натягивали луки, целясь в нас. Спасения не было; оставалось уповать на то, что стрелы пролетят мимо. Только я подумала так, как они засвистели вокруг нас; две или три ударили в борт, но нас не задела ни одна. Лодочник торопливо греб, молясь Богу, а мы легли на дно лодки; за нами лег и он: все одно нас несло течение. И тут Арно совершил глупость, а за ней другую. До сих пор не пойму, почему я не остановила его тогда. Он встал во весь рост и закричал:

«Хороши стрелки, нечего сказать! Если вы так же метили во врага при Креси, то неудивительно, что король проиграл битву».

Стрелы, утихнув было, вновь посыпались, а он стоял посреди лодки и всем своим видом бросал вызов смерти. А она уже подстерегала его, была совсем рядом. Словно почувствовав это, мы с отцом поспешно увлекли его вниз. Он послушно лег. Потом неожиданно поднялся и снова крикнул:

«Я не виновен! Знайте это все и скажите королю!»

Карон схватил его за руку, потащил на днище… да не успел. Арно продолжал кричать:

«Меня оклеветали, я всего лишь отомстил за свою…»

Он не договорил, охнул и упал прямо на меня. В груди у него торчала стрела. Это была последняя, остальные уже не могли нас достать. Отец бросился к сыну, весь белее мела, уставился на стрелу и дико вскричал… Я не слышала, чтобы люди могли так орать. Это был не крик – чудовищный рев! И вдруг он – кто бы мог подумать! – он, палач парижского суда, истязавший людей, вешавший их без жалости, отрубавший без сожаления головы, руки и ноги, – он заплакал. А потом мучительно зарыдал во весь голос. Нет – даже заревел, как раненый зверь! Я понимала его: на руках у него умирал сын. Тогда еще я не знала, что он у него единственный, другой погиб на войне, а мать умерла от болезни.

Арно бледнел на глазах. Я видела, как смерть уже подбирается к нему: белеют щеки, губы, тускнеет взгляд. Он и сам понимал, думаю, что это конец. Наверно, он очень сожалел, что погиб так нелепо. Его взор был устремлен… нет, не в небо: оно не спасло его, и он в ответ даже не пожелал вручить свою душу Богу. Он смотрел на отца, словно хотел унести с собой его образ. И я услышала:

«Они все-таки убили меня… Отец, мне так больно… Но это не стрела… Ты останешься один… совсем один. Ты так меня любил…»

Палач рванул на груди мантию, вцепился себе в волосы, выдрал клок и заметался в бессилии. Потом взялся за стрелу, попробовал вытащить… Арно издал мучительный стон. Снова попытка – и еще громче стон. Острие вошло глубоко. Но надо рвать. Пусть поранится кость, порвется мясо… но рвать. Хлынет кровь… много крови. Ах, если бы дома, я остановила бы ее и залечила рану. Но что я могла сделать здесь, в этой лодке?.. А отец уже достал нож, собираясь резать грудь сыну, чтобы достать стрелу.

«Оставь. Лучше уж так, – посоветовал лодочник. – Скоро причалим, донесешь до деревни, а там какой-никакой лекарь… Стрелу-то обломи, легче ему будет».

Миновав излучину, мы подошли к берегу. Отец на руках вынес сына из лодки, и мы пошли. Но от деревни осталось одно название: донельзя ограбленные, жители ушли отсюда. А на взгорье – лес. Мой родной! Брат мой… сын! Однако до дома не близко. Но надо идти, не остается ничего другого. И тогда подумали, что правильно сделали, не вынув острие: без конца хлестала бы кровь. Так и пошли, дочка… И нет слов у меня, чтобы выразить… высказать… сколько и как мы шли… А он нес его на руках… своего сына, живого еще… свою единственную и последнюю в жизни любовь… шел… и плакал…

И Урсула залилась слезами. Не удержалось сердце, слишком живо воссоздало оно в памяти ту картину. Забудешь разве?.. Поплакав, очистив нос, утерев слезы рукавом, она продолжала, то и дело горько вздыхая:

– До половины пути уже дошли мы, и ведь живой еще был Арно, слышала я, как стонет. И торопила, подгоняла мысленно и словами молча шагавшего рядом, с печальной ношей, отца: «Скорее! Ради всего святого, скорее! Уже немного осталось! Еще чуть пройти… Вот уже поляна, крыша, виден сад, огород… Ну еще, еще же! Только не умирай, сынок! Не дай смерти взять верх! А уж я мигом отгоню ее: зашепчу, заговорю, зацелую, слезами залью рану твою, и будешь живой и здоровый. Сыном станешь моим. Только не умирай! Ради бога, не умирай!!!»

А отец уже спотыкался, едва не падал, но шел, сжав зубы, с мольбой глядя на дом… И закричала я тогда:

«Господи, если Ты есть, услышь меня, не дай осиротеть отцу! Не отнимай у него дитя! Молю Тебя, Господи! Услышь! Помоги! Отгони смерть!..»

И Карон посылал мольбы – видела я: губы шевелятся, а глаза, все в слезах, устремлены в небо.

Наконец дошли. Вот он, дом! И кинулась я уже дверь открывать, бормоча благодарственную молитву… да так и застыла на пороге, обернувшись, даже крикнуть не смогла, кулаком рот заткнула… Не шел больше отец, стоял на коленях шагах в десяти от крыльца и, обняв сына за плечи и приподняв, смотрел в безжизненные уже глаза его. А изо рта у Арно ручьем хлестала кровь. Бросилась я к ним, пала у тела и успела увидеть только, как бьется оно в руках у отца, а глаза уже закатываются. Недолго билось, замерло вскоре, а голова бессильно откинулась назад, посинели ногти, а в лице – ни кровинки. И поняла я, что не успели мы… не услышал Бог мольбы мои и отца… или не захотел. Как же теперь молиться? Зачем, если в душе после всего, что случилось, одно – презрение к Нему! Ненависть!.. Так и сидела я с думами своими невеселыми. А отец все стоял на коленях и беззвучно плакал, прижимая к себе своего ребенка, уже начавшего холодеть, застывать…

И предали мы тело мальчика сырой земле-матушке, похоронили его здесь же, в лесу, вручили тело и душу не Богу – жестокому и бесчувственному, – а брату моему по духу, по крови. И он принял его в свои объятия. Да вон могилка, дочка. – Старуха повернулась, указала рукой в сторону родника. – Как шли по тропинке до ключа, не видела справа холмик с крестом?

Эльза сорвалась с места. Добежав, застыла, точно стена перед ней выросла, постояла и рухнула на колени, не отрывая взгляда от креста в изножье, а затем переведя взор туда, где голова. Чисто вокруг и тихо; старая береза космы склонила рядом, точно кланялась, а на могиле лиловые фиалки раскинули на стороны свои лепестки да голубые незабудки шепчутся о чем-то своем.

Урсула подошла, села на кочку, ни слова не говоря. Эльза повернулась к ней: лицо заплаканное, а в глазах удивление. Взглядом и рукой указала на другой холмик, рядом.

– А это?.. – Она вскинула руки к груди. – Господи… Да неужели же?..

– Ты права. Его отец.

И, держа на себе вопросительный взгляд, Резаная Шея закончила свою печальную повесть:

– Он остался у меня… с сыном. В Париже, сама понимаешь, его ждала плаха, а еще хуже – виселица. Но он все-таки пошел туда, спрятав лицо под маской. Месяц уже минул, как жили мы вдвоем, или больше того… Одежду хотел он взять из дома, еще кое-что, а дом отдать какому-то своему дальнему родичу, жившему неподалеку. Пришел он домой, а там новый хозяин. Новый палач. Король так распорядился. Карон не стал возражать – ему ли? – а с того, нового, взял слово, что тот не выдаст его. Спустя неделю он снова пошел… и не вернулся. Напрасно прождала я его до ночи на берегу. Люди рассказали, что в тот же день его схватили и бросили в темницу. Хотели спросить у короля Филиппа, как с ним поступить, но того не оказалось в Париже; вместо него сидел принц, его сын, наш нынешний король Жан Второй. Он и повелел: предать смерти за невыполнение королевского приказа. Это я о сыне. И я пришла на площадь, чтобы увидеть, как казнят отца, который не пожелал казнить сына. Конечно же, Карон меня не увидел; откуда ему было знать, что я приду проститься с ним? Ему снесли голову – быстро, одним махом, как сносил когда-то он сам. Потом я купила его голову у палача и принесла сюда… Теперь она там. – Урсула указала пальцем на холмик. – А тело бросили в оссуарий, в груду трупов на кладбище Невинных; там гниют те, кто не опознан, у кого не нашлось родственников, дабы предать земле тело умершего сородича. Говорили потом люди, что король Филипп, вернувшись и услышав эту историю, попенял сыну на излишнюю жестокость. Но тот только рассмеялся в ответ. Таков наш нынешний король, дочка.

– Презренное ничтожество! – сдвинув брови, процедила сквозь зубы Эльза. – И некому отомстить за Карона… Догадываюсь, он был хороший человек, мать Урсула?

– Зла от него я не видела. А так… все больше молчал, мрачнее тучи, да с ненавистью глядел в сторону Парижа. И целый месяц, почитай, пробыл на могиле сына, глаз не сводя с холмика. Но ни разу больше не лил слез.

– Быть может, он мечтал отомстить королю… – промолвила Эльза, как когда-то и Карон бросая тяжелый взгляд на север. – Но не сумел. Принц Жан оказался негодяем, чудовищем! Но ты еще ответишь, Жан Второй, за это злодеяние, полагаю, не первое на твоей совести. Он ответит, мать Урсула! Ответит!..

– Всякому негодяю рано или поздно воздастся по заслугам, – кивнула в ответ Резаная Шея и прибавила: – Теперь живу я тут, как видишь, одна. Нет до меня дела людям, как и мне до них. Отшельницей живу. Худо ли? Ни единая живая душа сюда не наведывается. Жалела только до сего дня, что умру – и закопать некому будет; не хочу, чтобы вороны терзали мертвое тело. Ну да теперь есть кому схоронить… да и… – Старуха улыбнулась, погладила Эльзу по волосам. – Умирать вдруг расхотелось, коль появилась у меня ученица и наследница; пока не обучу ее науке своей – уж не помру, права такого не имею. Любой человек должен передать по наследству своим детям все то, что взял от жизни, чему научился, что приобрел. Зачем тогда он жил? Кому же мне передать, девочка моя, как не тебе?

– А свои дети?.. Ужели не было их у тебя, мать Урсула?

– Трижды я рожала, и лишь третий дожил до пяти лет. Родила и в четвертый раз. Сын это был, а как вырос – ушел в город учиться. «Выучусь, – сказал, – найду себя в жизни, да и заберу тебя отсюда, матушка, в городе будем жить, а не среди зверей». Тому уж много лет, как ушел, только больше я его не видела. Думаю вот теперь о нем, а как вспомню его, маленького, так будто по сердцу утюгом горячим… И не ведаю, где он сейчас и что с ним. Быть может, сложил голову на чужой стороне: времена-то нынче какие…

И Урсула, замолчав, опустила голову. Помедлив, Эльза негромко проговорила:

– Вот, значит, почему люди боятся тебя, называют колдуньей, повелевающей ветрами, солнцем, дождем…

– Человек всегда боится того, чего не знает, не способен понять. Его страшит неведомое, пугает тайна. Он безобиден, но в то же время сверх меры жесток. Он темен, и эта отсталость порождает в нем глупость, переходящую в звериную безжалостность. Но зверь не нападет, когда сыт; человек же нападает ради удовольствия, руководимый желанием убить неважно кого и за что. Таковы охотники и рутьеры. Так не они ли и есть чудовище, страшнее и опаснее зверя? Человек… Это слово звучит горько, точно клопа раздавил зубами. Сколь подлым, изменчивым, сколь коварным, хитрым и свирепым часто бывает это существо. И сколь отвратительно оно в жажде убивать себе подобного ради прихоти своей либо доставляя ближнему горе, издеваясь и смеясь над ним, сознавая в чем-то свое превосходство и силу! Зверь – другое дело, он неразумен, да и то не поступает столь низко и подло. Нет опаснее человека создания на земле. Можно верить зверю, птице; человеку – с большой опаской, ибо соткан из пороков; всегда таится в нем жажда обмануть, возвыситься или предать. Бойся человека, но не детей его: они не успели еще стать людьми. Но не век тебе жить в лесу, когда-нибудь выйдешь к людям. Говори мало, но больше слушай. Гляди в это время на человека внимательно; по голосу, движениям рук, головы определишь, правдив ли он либо вертит хвостом, пытаясь обмануть. Нехитра наука, я обучу тебя сей премудрости. А сейчас просвети меня, Эльза, ибо давно уж не ведаю, что происходит в королевстве французском. Жан Второй по-прежнему в плену? Должно быть, немалый выкуп запросил за него островной король?

– По-прежнему, мать Урсула. Три миллиона золотых монет хочет получить англичанин. Как собрать, когда страна разорена, а казна, идет слух, пуста?

– Как всегда. Прогуляют, пропьют народные деньги, а как дойдет до дела – то их и нет. Но и хорошо, скажу я. Этакую сумму отвалить заморскому гостю! Мерзавец, мало ему своей земли.

– И все же люди считают, что короля надо освободить. Миропомазанник! Власть дана от Бога! Но с народа этот Божий избранник и вытягивает монеты, только платить-то людям давно уж нечем.

– Деньги эти лучше бы употребили на хозяйство, торговлю, нежели бросать на ветер.

– А как же король?

Резаная Шея бросила на собеседницу загадочный взгляд.

– А разве дофин Карл не достиг уже совершеннолетия?

Эльза поняла. Намек был страшен. Но правильно ли поняла?..

– При живом отце нынче не коронуют сына.

И снова старуха ответила не сразу, а словно взвесив слова:

– А не коронуют – так и дальше Франция будет плакать кровавыми слезами.

Стало быть, поняла верно. И вот он, выход, простой на первый взгляд. И нельзя не поверить отшельнице, ибо ей подсказывает чутье… От дьявола? Быть может, от Святого Духа? Так или иначе, но Эльза уверовала, что иного выхода нет; старуха видит наперед то, чего не способен увидеть ни один человек.

А Резаная Шея прибавила:

– Жаль, что он в английской тюрьме.

– Да ведь он уже здесь! Я как раз хотела сказать об этом.

– Как! Шла молва, что он сидит в Тауэре.

Эльзу осенила смутная догадка:

– Понимаю: этот человек причинил тебе зло…

– Я родилась во Франции. Бездарный, глупый король причинил зло ей, а стало быть, и мне. Проиграть битву, имея в три раза больше воинов, нежели у его врага! Имея конных рыцарей! Против вилланов с луками и вилами в руках! На это способно лишь такое ничтожество, как этот Валуа. Но ты говоришь, он уже здесь? Значит, выкуп собрали?

– Не знаю; говорят, только часть. Но Эдуард отпустил его, взяв в обмен заложника. Теперь сын Жана Людовик сидит вместо отца в тюрьме Кале.

– Дважды подлец! Вместо своей головы подставить голову своего ребенка! Зачем он это сделал?

– Быть может, собирается навести порядок в королевстве.

– Обобрав до нитки и без того разоренного виллана, обесценив монету, а вслед за этим выгнав евреев и забрав их деньги? Ничего не скажешь, достойный преемник Капетингов. На каких же условиях он был освобожден?

– В народе говорят, он отдал англичанам Гиень, Пуату, Сентонж… едва ли не весь юго-восток Франции. Отныне он там не сюзерен. И еще Кале. Они заключили договор в Бретиньи.

– Предатель!

– Кроме короля, есть другие пленники: вельможи, знатные рыцари, горожане.

– Вот так битва! И это французское рыцарство, лучшее в Европе! Сдаться в плен сыну любителя мальчиков! Это ли не позор! Однако, помнится, король Жан к тому же припадочный, повсюду ему мерещатся заговоры, изменники, и он направо и налево казнит людей… Но первый враг королевства – Карл Наваррский[5]; вот кому надо было рубить голову, а не его дружкам. Это я о былом… Но каков король, таковы и его рыцари. Они перестали быть защитниками королевства. Догадываюсь, им уже не подчиняются, они утратили право командовать и карать на своих землях. Это должно было озлобить их против народа; если так, то ему пришло время взяться за вилы и топоры.

– Так и случилось, мать Урсула.

И Эльза рассказала о Жакерии, о том, как было потоплено в крови восстание крестьян из-за непосильного гнета и какую роль сыграл в этом Карл Наваррский, обманом заманивший в ловушку их вождя.

– Так я и знала, что этот висельник еще не раз проявит себя. Что же дофин?

– Этьена Марселя убили его люди, а дофин, бежавший в Компьень, направился к Парижу[6].

– Не следовало Этьену перегибать палку, ломать порядок мироздания. Вообразил себя хозяином и поплатился за это. А Наваррский?

– Занял Париж и выдвинул требования: Нормандия, Бургундия и еще какая-то территория. Его, дескать, земли. Да, еще Ангулем: отец забрал, а сын должен вернуть. И трон: он все же Капетинг-Валуа, внук короля Людовика. Потом он стал грабить земли вокруг Парижа. Но у дофина было много людей, и он вошел-таки в город. Наваррский бежал и стал договариваться с англичанами, чтобы те заняли Париж, а ему за это, кроме прочего, – Шампань и Пикардию.

– Каков наглец! Всех предает и всё продает. Истинный дракон о трех головах.

– Он продал ни больше ни меньше как корону Франции – словом, согласился признать Эдуарда Третьего французским королем. Тот принес новость в Тауэр. Надо полагать, Жан Второй этому не обрадовался. Оба монарха заключили договор, об этом судачили повсюду: взамен на отказ от короны Эдуард становился сюзереном… (заметь себе, мать Урсула, – не вассалом!) да я уже, помню, называла земли. Забыла только Нормандию, Мэн… что-то еще. Словом, пол-Франции забирал себе англичанин. Вот к чему привело поражение при Пуатье и плен короля Жана. И это не говоря о выкупе.

– Еще одна такая битва – и новый плен! Тогда вся Франция окажется в руках Эдуарда, люди станут работать на заморских гостей, платить им подати и петь английские песни. Вот и нет французского королевства! А между тем у него есть свой король, умнее Жана. Его сын! Этот свернет шею завоевателю, во всяком случае сделает все, чтобы не допустить новой войны, не повторить Креси и Пуатье. Но что же предпринимает дофин?

– Отказывается признать договор. И Эдуард вновь начинает войну за эти земли; а часть их – владения Карла Наваррского; захвати их англичанин – и Карл лишится своего наследства навсегда. Понимая это, он мирится с дофином и ради этого отказывается от всех своих требований. Гости вновь похозяйничали у нас, а потом, видно, устали. Откуда тогда перемирие?

– Я поняла тебя, девочка. Но ты говоришь, стало быть, что король Жан во Франции? Собирает выкуп за себя? Люди голодны, раздеты, а ему подавай три миллиона – едва ли не стоимость целого королевства! Жаль… что он жив. Догадываюсь, человек этот стоит поперек дороги многим знатным людям королевства… умным людям. А может быть, и простолюдинам, хотя те, ничего не понимая, жалеют его. Думаю, однако, избавиться от этого глупого рыцаря в его же доме будет совсем непросто. А между тем это единственный выход…

Эльза с волнением схватила старуху за руку:

– Ты считаешь, значит, что король – его еще зовут Иоанном – должен умереть?..

– Карлу править, его сыну! – убежденно молвила Резаная Шея, устремив твердый взгляд поверх своего маленького поля. – В нем вижу мудрого правителя, а не в припадочном дурне, его отце. Жаль, что я уже стара и не в Париже, при дворе, я нашла бы способ… Я помогла бы тем, кого заботит будущее королевства Французского.

В это время на землю упали первые тяжелые капли. Эльза подняла голову.

– И вправду начался дождь. А я не поверила тебе поначалу…

Старуха с улыбкой поднялась с кочки.

– Идем в дом. И знай, старая Урсула в таких вещах не обманывает.

Часть первая

Приговор

Глава 1

Рыцарь и ведьма

Высокий красно-пегий мерин ровной рысью шел по Реннской дороге из Лаваля в сторону Шартра. Человек, сидящий в седле, – светловолосый, нестарый еще мужчина лет двадцати восьми – тридцати, без усов и без бороды. С виду красавец, из тех, которых женщины не пропускают. Сидит ровно, уверенно, ноги в длинных стременах. Голова обнажена – шлем приторочен к седлу; поверх гамбизона[7] обычная боевая двухкольцевая кольчуга, на ногах поножи из вываренных кожаных полос, прочно скрепленных пеньковыми веревками, руки защищены такими же наручами. За спину у всадника закинут щит, из-под которого виден колчан со стрелами, на правом плече висит лук, у бедра – кинжал, с левого боку – меч. А поперек седла лежит булава – грозное оружие в руках того, кто умеет им владеть. Длиной она около двух футов, ремнем крепится к руке, на другом конце – лезвия остриями наружу. Таково вооружение этого рыцаря, странствующего без оруженосца. По всему видно, он был готов к нападению разбойников, в том числе и рутьеров, которые, однако, в этих местах пока не появлялись.

Было начало июня 1363 года. Теплый май внезапно сменился холодами: вот уже третий день с Атлантики упорно дул пронизывающий ветер, гоня по небу караваны угрюмых туч.

Наезженная дорога шириной в несколько футов шла из Лаваля стрелой; вглядевшись вдаль, всадник увидел, что за взгорьем стрела кончается, тракт резко уходит в сторону. Сам холм порос вереском, травой, дальше темной полосой тянется Майеннский лес; название свое он получил от реки, на которой стоит Лаваль. Сама река осталась позади, ее давно не видно, но легко угадать, что она недалеко: видна деревня, до нее около мили.

Всадник остановился, устремил взгляд в том направлении. Но не деревня привлекла его внимание, а то, что происходило рядом с ней. Какой-то человек бежал к лесу. Далеко, однако, до него. Почему же он не идет, а бежит? Разгадка пришла быстро: значит, страх гонит его, а лес – единственное место, где можно спастись.

Держа в руке поводья, всадник размышлял. Какая же опасность таилась в деревне? Пожар? Но не видно дыма. Наводнение? Тоже отпадает. Неужели наемники? Но откуда они здесь? Их банды бесчинствуют в Лангедоке, Оверни, Форезе, но не в графстве Мэн. Что же в таком случае гонит беднягу?

Беглец тем временем, круто изменив направление, помчался к дороге. Но, черт возьми, это еще дальше, нежели лес! И если он рассчитывает найти прибежище именно здесь, значит, у него есть к тому причины. Какие же? Защитника увидел он! К нему он спешит, спотыкаясь, падая и вновь вставая. Раз так, надо прийти ему на помощь. И всадник, дав шпоры коню, помчался навстречу человеку.

Но вдруг он резко осадил коня. Перед ним женщина! Шагов десять уже разделяло их, как вдруг она вскричала, с мольбой протягивая к нему руки:

– Спаси меня, рыцарь! За мной гонятся! Ведь ты давал обет… Они убьют меня… хуже, сожгут на костре!

И тут всадник увидел летящих к нему двух конных. Видно было, как они натягивают луки. Вступать с ними в схватку в таких условиях не имело смысла. Решение нашлось быстро.

– Живо прыгай на лошадь позади меня!

– На круп?.. – растерялась женщина. – Но как?.. Я не смогу.

– Давай руку! Другую! Да отрывай же ноги от земли, тебя будто прибили к ней; еще миг – и не гвоздем, стрелой прибьют. Ну же! Вот так, молодец! А теперь крепко держись за меня, красавица, мы полетим как ветер!

И сию же минуту просвистели в воздухе две стрелы. Вовремя конь рванул с места, промедли он самую малость – два мертвеца свалились бы на землю. Вместо этого всадник с «красавицей» что есть духу устремился к лесу. Спасение только там: дорога несет смерть, лес – дарит жизнь. Преследователи повернули и помчались вдогонку. Луки они пока убрали; теперь все внимание поводьям и неожиданному противнику, увозившему их добычу.

Конь шел быстро; для такого жеребца перейти с рыси на галоп – пара пустяков. Да и вес на спине не слишком большой: женщина худая, невысокого роста; седок тоже не отличался солидными габаритами.

И вот он, подлесок, – первое убежище, за ним густой кустарник, и уже дальше лес – где реже, где гуще. Трудно скрыться, сидя вдвоем на одной лошади, в таком лесу; десять против одного, что догонит стрела – не слева, так справа, не одного, так другого. И всадник выбрал верную тактику: развернувшись, укрылся в густом кустарнике. Женщине он приказал спрыгнуть на землю, сам стал смотреть вперед, снимая с плеча лук. Удобная позиция: хорошо видно врага, в то время как сам ты ему не виден. Вылетит стрела – и не поймешь сразу, где притаился стрелок.

И тут показались преследователи. Осторожно, с опаской глядя вглубь леса и одновременно озираясь по сторонам, оба в нерешительности остановились меж двух деревьев. Неизвестность пугала, советовала повернуть обратно, но воинская дисциплина требовала исполнить долг. Неспешно, держа наготове луки, они тронули лошадей. Стремительно, со свистом вылетела из кустов стрела и поразила одного из них. Глухо вскрикнув, он свалился на землю. Второй немедленно предпринял то, что на его месте, пожалуй, не замедлил бы сделать каждый: повернул коня, собираясь убраться отсюда подобру-поздорову; но не успел: сзади его быстро настигал тот, за кем они гнались. Солдат обернулся и от неожиданности забыл даже про свой лук: на него летел рыцарь с булавой в руке. Надо принимать бой. Но как увернуться от диковинного оружия? Такому бою, считай, никто не обучен. Можно увидеть, когда и куда летит клинок меча, хватает доли мгновения, чтобы отразить удар. Но как будет бить булава? Страшное оружие! И воин, впустую махнув мечом, пропустил удар: короткое стальное лезвие обрушилось ему на голову, затем на шею… и еще раз. Брызнула кровь. Зашатавшись, он повалился на бок, но всадник не дал ему упасть: сначала схватил поводья лошади, чтобы не убежала. Так и подъехал к кустам, где ожидала его незнакомка, – ведя в поводу каурого жеребца. Остановившись, спешился.

Какое-то время они в молчании глядели друг на друга: он – почти без интереса, она – с восхищением, выразившимся в признательности:

– Благодарю тебя, всадник. Но давай уедем отсюда: они могут выслать других верховых.

Последовало возражение:

– Никто и не подумает искать двух солдат: поймав добычу, им вздумалось развлечься с нею; разве не так?

– Как ты узнал, что это солдаты, а не рыцари?

– Рыцарь не стал бы пускать вдогонку стрелу.

– Чего еще не стал бы он делать?

– Убивать безоружного врага, к примеру, или пятнать руки кровью женщины.

– Ты благороден и, похоже, вовсе не знатен. Покинем все же это место.

– В тебе говорит прежний страх. Но отсюда хорошо просматривается деревня. Увидев погоню, мы скроемся в лесу; они не рискнут сунуться в чащу.

Взгляд всадника изменился: он уже с любопытством стал разглядывать незнакомку в длинном платье, перехваченном черным поясом. Она в ответ на это, отбросив восхищение и сощурив глаза, внезапно с вызовом вскинула подбородок.

– Что смотришь на меня так? Не думай, подол задирать перед тобой не стану.

Всадник рассмеялся:

– С чего ты взяла?

– Ты ведь спаситель. Чем же иным мне отблагодарить тебя?

– Мне не нужна благодарность такого рода.

– Зачем же тогда спасал?

– К сказанному ранее прибавлю: рыцарь обязан защищать слабого, его учат быть нетерпимым к произволу или насилию.

– Тебя тоже учили?

– Сию нехитрую науку я познал сам без особого труда. Мне не преподавали правил поведения и не посвятили в рыцари в свое время, так уж вышло. Сеньор, которому я служил, оказался бесчестным негодяем, и я ушел от него, не дожидаясь обряда. Позднее я поменял шапочку на шлем и серебро на золото[8]: меня посвятил в рыцари за воинские заслуги дофин Карл во время битвы при Пуатье. Ему уже грозил плен. Я спас его тогда, от души поработав булавой. Тогда он трижды ударил меня мечом плашмя по плечу и произнес: «Во имя Отца и Сына, и Святого Духа!» И вот я рыцарь! Позднее дофин пожаловал мне герб, и его утвердил герольд. Таких, как я, называют рыцарем битвы.

– Не удивляюсь: ловко ты сразил того, второго. Но какой странный герб на твоем щите: белый брусок на черном фоне. Что это означает?

– Герб незаконнорожденного сына рыцаря.

– Так ты бастард?

– Оттого и беден. Но скажи, зачем эти двое гнались за тобой? Чем ты им досадила?

– Меня объявили ведьмой.

– Ого! И хотели сжечь на костре? – усмехнулся всадник. – Отчего тогда ты не улетела от них? Ведьмы, как утверждают, летают на метле. Где же она у тебя? Ты ее потеряла?

– Я не ведьма. Такая, как все.

– В самом деле? А перекреститься сможешь? В народе говорят, ведьмам это не возбраняется, только машут они левой рукой.

– А я – правой, как учат попы. – С этими словами молодая женщина осенила себя крестом по всем правилам.

– Теперь верю, – не гасил улыбки рыцарь.

– Догадываюсь, не то сам очертил бы перед собой крест.

– Так что же сделала ты плохого людям, что они возвели на тебя хулу?

Незнакомка перевела выразительный взгляд на лошадь, которую всадник по-прежнему держал в поводу левой рукой, и глубоко вздохнула.

– Вопрос сложный, ответ еще сложнее. Я устала. Попробуй-ка пробеги с мое. Не позволишь ли сесть на коня?

– Для тебя и держу его. Но сможешь ли?

– Я живу в лесу; меня приютила женщина. Я зову ее матерью. У нас есть лошадь. Меня зовут Эльза, если тебе интересно, а лес этот близ Парижа.

С этими словами беглянка вскочила в седло, взяла в руки поводья. Конь пошевелил ушами, повернул голову и закивал будто бы в знак согласия с тем, что теперь будет носить на себе легкую прекрасную амазонку. Вслед за ней и рыцарь сел на коня.

– А я Гастон де Ла Ривьер. Отец и мать у меня не знатного роду, ты угадала, вот почему я совсем не богат. Неподалеку отсюда замок Пенвер, владение моей сестры; я как раз направлялся к ней. Хочешь, поедем вместе? В деревне ведь, как я понимаю, тебя ничто больше не удерживает? Как, кстати, ты там оказалась? Париж довольно далеко отсюда.

– В Лавале живет моя родственница, я давно не была у нее.

– Стало быть, нынче навестила. Так мы едем? Теперь путь покажется короче: у меня появился спутник. Берем правее: сразу за холмом дорога круто поворачивает; мы увидим ее еще издали.

– Это должно сбить с толку преследователей, вздумай они отправиться на поиски солдат, пропавших в лесу, – заметила Эльза.

– Значит, в деревне их поджидают остальные?

– Во главе с епископом верхом на муле. А всего их около десяти.

– И всё это – чтобы схватить и изжарить на костре бедную молодую женщину! – с улыбкой покачал головой Ла Ривьер. – Должно быть, они давно не ели мяса.

– Не смейся, рыцарь! Вспомни про лошадь под всадником, которого поразила твоя стрела; ведь она отправилась обратно. Увидев ее, сразу поймут, что с седоком стряслась беда, и сей же миг отправятся на поиски. А потому поторопимся… Но что это?..

К ним, прядая ушами, подошла кобыла под седлом. Жеребец учуял, тихо заржал, она ответила; вскидывая головы, они потянулись друг к другу.

– Вот тебе и ответ, – засмеялся рыцарь. – Видно, в стойле они стояли рядом или познакомились совсем недавно. Отсюда вывод: погони не будет. А теперь вперед!

– А кобыла?

– Будь спокойна, она пойдет рядом.

– И все же поспешим.

Рыцарь кивнул и дорогой снова спросил:

– Как все же ты оказалась в деревне?

– Услышала на рынке в городе – болеют селяне, три семьи разом. Сказала родственнице, она и попросила – сходи, мол, коли умеешь лечить всякий недуг. Поначалу я опасалась, думала, снова «черная смерть». Да откуда ей взяться в деревне? Зараза эта приходит в места, где много людей, – в города. Как оказалось потом, не ошиблась. Простилась с кузиной по матери и пошла. Пять дней жила у селян, травы собирала, коренья, варила, поила больных. И тут стала замечать, что жители косо поглядывают на меня, ведь как ни скажу, так и сбывается: дождь, буря, тепло – все предвидеть могу, знаю, когда будет.

– Кто же тебя научил этому? Господь Бог?

Эльза повернулась в седле, одарила рыцаря насмешливым взглядом.

– Бери выше.

– Выше?! – У спутника округлились глаза. – Да ведь выше нет!

– Есть – та, кому я обязана жизнью. Моя мать. Богу неподвластно то, что ей. Науку эту преподала мне она. Женщине этой впору руки целовать.

Раскрыв рот, молча, не сводя удивленных глаз со спутницы, рыцарь ехал рядом. Попахивало ересью, и он понимал теперь, за что преследовали беглянку. Но не таков был Гастон де Ла Ривьер, чтобы испугаться, забормотать молитву, очертить крест перед собой и при первой же возможности выдать попам женщину, не признающую верховной власти Господа на земле. В те времена рыцарство было в основной своей массе не очень-то набожным, не часто ходило в церковь, забывало или вовсе не желало отмечать церковные праздники. К попам относились с высокомерием, порою с презрением, бывало, что побивали служителей Господа и даже грабили монастыри. И это – воинство европейских королей, дисциплинированное, воспитанное в духе благочестия! Что уж говорить о наемниках, ни во что не желающих верить, смеющихся над попами и папами. Для этих нет ничего святого. Собственное благополучие – вот что важнее всего, а для рыцаря – гордость вместо смирения, вместо прощения – месть.

Поэтому Гастон остался спокойным. Мать выше так мать; бабе этой виднее. Да, а откуда все же взялись солдаты с епископом?

– Не могла я не увидеть и не сказать людям в городе, что скоро пойдет дождь или поднимется ветер, наступит засуха или посыплет град, – ответила Эльза на вопрос. – Но человек глуп. Вижу, смотрят на меня с опаской, шепчутся тайком за спиной, пальцем тычут. А потом и вовсе стали заявлять, что я колдунья, общаюсь с бесами. Двух уже сожгли – они хлеб отравили в прошлом году, наслали великую сушь и сделали так, что у коров пропало молоко. Я, дескать, из той же стаи, и надо донести на меня епископу – очень уж много знаю, а еще хожу и отравляю хлеб, и люди после этого становятся безумными.

– Действительно, я слышал об этом, – произнес рыцарь. – Иные теряют рассудок; Церковь видит в этом колдовство.

– Так скажу, и прошу тебя верить мне: все это выдумки попов, лишившихся разума. Согласна, что люди порою впадают в буйство, в безумие. Но отчего это происходит? Слушай же. На мельницах мелют зерно, покрытое плесенью, и пекут хлеб из этой муки. Я давала такой хлеб курам; они, что называется, сходили с ума: пытались летать, дрались друг с дружкой, едва не до смерти заклевали петуха. Вот тогда я все поняла. Но разве объяснишь это запуганным Церковью, одурманенным ее сладкими речами о Царстве Небесном людям? Хорошо, что я ушла тогда из города, иначе не сегодня завтра меня упрятали бы в подземелье, затем после пыток возвели бы на костер. Но, как видишь, они добрались все же до меня: узнали, что я ушла в деревню, и хотели тайком схватить добычу. Счастье мое, что я увидела их. Они шли от города, растянувшись цепью, и с виду – обычные паломники, которых охраняет конный отряд. Я сразу поняла: это за мной – и бросилась бежать. Куда? Конечно же, в лес. Видишь теперь, каковы люди? Понимаешь, отчего увидели во мне ведьму?

– На ведьму ты не похожа, клянусь шестью лезвиями моей булавы! Скорее ты – пастушка, бросившая вызов сутане доминиканца. Коли так, то ты ввязалась в опасную игру. Отныне тебе нужен будет друг, одну тебя съедят. Таков мир.

– Друг? Но зачем?

– Останешься без защиты – попадешь в лапы монахов. Вдвоем же мы сильнее и что-нибудь придумаем, верно? Постой, а как же ты сюда добралась, Эльза? Если верхом, то где твой конь? Не жгут ли его монахи в эту минуту на костре, коли он служил ведьме? То-то я чую, паленой шкурой тянет со стороны деревни.

– Я прибыла сюда с обозом торговцев. Их, правда, уже мало, но они все же бредут во все концы по дорогам северной Франции. С ними же рассчитывала отправиться обратно.

– Что же думаешь теперь?

– У меня есть лошадь, если ты не отберешь ее.

– А как же я? Ты оставишь меня одного?

– Жил ведь до этого.

– Но теперь уже не смогу. Должен я кого-нибудь защищать или нет, черт возьми! Ты вполне подходишь на эту роль. Не прощу себе, если под такой милашкой, как ты, разведут костер. Это ли не позор для рыцаря, и зачем мне тогда жить дальше?

Эльза вскинула брови. Шутит всадник или нет? Но не похоже: рыцарский кодекс чести говорит его устами, хоть этому его и не учили.

– С чего это ты вздумал объясняться мне в любви?

– Как ты догадалась?

– Или у меня нет глаз и ушей? Но ты делаешь ошибку: я бедная женщина, из горожан.

– Да и я не сын вельможи.

– Я живу в лесу, моя крыша – крона деревьев.

– А я – на дорогах, и у меня над головой целое небо.

– Я ведьма! Или ты не слышал?

– Плевать мне на это. Ты что же, не поняла?

Эльза долго глядела на своего неожиданного спутника. Даже не знала, что сказать. Немногим больше часа прошло, а он ведет такие речи… Быть может, он безбожник, увидевший в ней соратника по духу? Что если спросить прямо, без уверток? Как он себя поведет?

– Ты против Церкви, рыцарь?

Ответ удивил и обрадовал ее:

– Я сторонник разума.

– Согласен, стало быть, со мной, что на всё не есть воля Бога и не Ему решать, идти дождю или светить солнцу?

Рыцарь подумал.

– Собственно, мне все равно. Только если, как утверждают, Бог возлюбил человека, то зачем Ему устраивать потопы или высушивать землю? К чему глупые людские побоища? Разве не в Его воле всего этого не допустить? Нет, думается мне, дело здесь вовсе не в этом.

– В чем же?

– Как я могу сказать? Ответ должна знать ты сама.

– Отчего ты так решил?

– Похоже, ты умнее всего этого сборища ослов, что зовутся людьми, и Церковь преследует таких вольнодумцев, называя их еретиками, ведьмами и богохульниками. Так ведь?

– Для нее важно, чтобы люди оставались в невежестве и всё на свете объяснялось бы Божьей волей, Божьим Промыслом. Но силы природы выше Бога, выше человека, и никому в целом свете не удастся ни остановить их, ни заставить исчезнуть. Сделать так, чтобы они служили ему, – вот что может человек, но не хочет. Церковь запрещает ему, и он боится, не понимая, что природа выше ее, сильнее.

– Как можно знать тайны земли и мироздания? Откуда у тебя такие познания?

– От той женщины, что спасла мне жизнь.

– Какие еще уроки она дала тебе?

– Когда-нибудь ты узнаешь.

Они замолчали. Лес уже остался позади. Теперь их путь пролегал по заросшему вереском, дроком и тимьяном косогору; вдали вилась дорога. Среди густо облепивших все кругом зарослей травы радовали глаз оранжевые цветки арники, ромашки с солнышком в окружении лилейных лучиков, усыпанный тычинками белоснежный багульник.

Взгляд всадника упал на полянку с редкими кустиками и красивыми фиолетовыми цветками на каждом. Резные листья, похожие на узор вяза, мирно лежали параллельно земле и были похожи на нежные ладони, которые словно говорили: «Вот то, что у меня есть, берите, это все ваше. Такого вы не увидите нигде». Намек на цветки; их много, кустики не скупились.

Ла Ривьер тронул спутницу за руку:

– Хочешь, я нарву тебе букет?

Она бросила на него игривый взгляд.

– Для этого я должна стать твоей дамой сердца.

– А разве ты ею уже не стала?

Она не придала большого значения этим словам. Но не оставила без внимания первую фразу. Цветов много, любопытно, какие он выберет? Взгляд скользнул по щедрым кустикам, но быстро ушел в сторону: до радушной полянки далеко, не поедет туда рыцарь. Но именно туда направил он коня.

Эльза вздрогнула, взгляд потемнел. Неужели?.. В это мгновение рыцарь соскочил с седла и уже протянул было руку к вырезным листьям, как вдруг сзади окрик:

– Не трогай!

Рука застыла на полпути. Он обернулся. Всадница во все глаза глядела на него, предостерегающе вытянув ладонь в сторону полянки, точно стремясь накрыть ее.

– Эти цветы и листья несут в себе отраву.

Широко раскрыв глаза, всадник обескураженно уставился на лиловые цветки, потом перевел взгляд, в котором читался вопрос. И получил ответ:

– Покраснеет кожа, будут гореть руки, как после ожога кипятком. А к вечеру станет бросать то в жар, то в холод. Можно умереть. Можно и выжить, но останутся страшные следы.

Ла Ривьер снова обернулся и озадаченно посмотрел на манящие, с виду вполне безобидные, нежные цветки с бархатистыми лепестками. Черт знает что несет эта женщина в седле. Может ли такое быть? Но не верить ей не было оснований: судя по ее лицу, шуткой здесь и не пахло. Кто бы мог подумать, что такие гостеприимные цветочки и красивые листья с розовыми прожилками таят в себе опасность?..

– Хочешь попробовать? – послышалось за спиной. – Вряд ли твоей сестре понравится обезображенное лицо брата и его руки, с которых начнет сползать кожа.

Гастон поспешно покинул поляну, потом в недоумении оглядел море цветов, окружавшее пригорок. А ему так хотелось сделать ей приятное, выказать знак внимания. Теперь он уже не знал, как поступить.

– Ну что же ты? – весело подбодрила его всадница. – Ведь ты хотел сделать мне подарок, не так ли?

Он повернулся к ней. Улыбаясь, она повела рукой вблизи лошадей, указывая на землю:

– Твой знак внимания – вокруг меня, и он вполне безобидный. Не бойся его. Это доставит мне удовольствие.

Через минуту она уже держала в руках пестрый, благоуханный букет полевых цветов – дивное подношение природы, порождение солнца, воздуха и земли.

Всадник был рад. Не поет ли, в самом деле, сердце, когда видишь, что даме приятен твой дар? А у этой амазонки даже щечки слегка заалели… Но не каждая дама дает продлиться эйфории. Эта – мигом погасила радужную улыбку на лице кавалера:

– Цветок может оказаться таким же убийцей, как колючка или шип куста. Тот, кто хочет убить, должен знать, какой яд несет он в себе.

– Ты знаешь?

– Не слушая попов, всегда будешь знать больше любого смертного. Но разгладь лоб, рыцарь, мне приятен твой подарок. Это первый в моей жизни, если не считать того, который она преподнесла мне, выведя однажды ночью к жилищу старой отшельницы. Ты еще услышишь о ней, коли наши с тобой пути не разойдутся.

В это время внезапно вырвалось-таки из многодневного плена солнце и ярко озарило все вокруг. Всадник поднял голову, щурясь поглядел в небо.

– Наконец-то! Думаю, теперь надолго вернулось тепло.

Спутница, судя по всему, не разделяла его оптимизма. Она окинула взглядом небо, горизонт, потом долго смотрела себе под ноги – на траву, на цветы. Неожиданно (Ла Ривьер даже опешил, увидев это) в межбровье у нее пролегла складка; взгляд устремился на дорогу, которая по землям графства Мэн вела на Ле-Ман, оттуда – на Шартр, дальше – в Париж.

Тронули коней. Рыцарь молча ожидал объяснений Эльзы в связи с неожиданной переменой в ее поведении. В чем причина ее погасшего настроения? Ведь, что и говорить, как не ликовать сердцу: солнце, легкий ветерок, бабочки, кузнечики, птицы низко в небе, прямо над головой… А ее лицо мрачнее тучи. Наконец она промолвила:

– Не верь тому, что видишь на небе, верь земле. Тишина подчас может таить в себе грохот. – И замолчала, мерно покачиваясь в седле и глядя холодными глазами меж ушей коня.

Дальше какое-то время ехали молча. В спину неожиданно ударил порыв ветра. И снова Эльза, натянув поводья, остановила лошадь и потянула носом воздух, напоенный свежестью и еще чем-то, известным только ей. Замерев в седле, она в тревоге глядела на горизонт, думая о чем-то, словно спрашивала себя, не ошиблась ли она в первый раз.

В эту минуту на дороге, примерно в полумиле от них, показался обоз в сопровождении стражи. Обычное дело, для того и дорога. Торговцы направлялись в сторону Бретани. Вид двух всадников поначалу не вызвал у них тревоги. Но как знать, не дозорные ли это? И обозники, как по команде, в беспокойстве повернули головы в сторону холма. Ла Ривьер кивнул на них:

– Лаваль – первый город у них на пути. К вечеру, пожалуй, они успеют туда, а пока им следует поторопиться: не так уж это близко.

И с любопытством стал ожидать ответа. С недавнего времени он заметил, что спутница по большей части не согласна с ним. Интересно, что она скажет в отношении торговцев, ведь так пристально смотрит туда. Не может не сказать. И тотчас – будто молния ударила у ног:

– Сегодня обоз не войдет в город.

Гастону де Ла Ривьеру показалось, что он ослышался.

– Не войдет? – На лице у него читалось изумление. – Но почему? Ему осталось меньше чем четверть дня пути.

– Будет буря, – прозвучал короткий и жесткий ответ. – Им надо накрывать повозки и прятаться под ними. Она скоро уйдет, но натворит немало бед.

– Какая буря? Не сходи с ума. – Рыцарь огляделся вокруг, поглазел на небо; пожав плечами, чуть не рассмеялся: – Жара стоит, ни ветерка. Да и тучи уползли. Что за фантазия взбрела тебе в голову?

– Так сказала моя наука.

– Разве она не может ошибаться? Где ты увидела бурю? Сумасшедшая! Как можно увидеть то, чего нет и быть не может?

Эльза оставалась непреклонной; она была прилежной ученицей матери Урсулы.

– Убедишься сам.

Качая головой, он глядел на нее, не понимая: то ли она повредилась в уме, то ли шутит с ним. Воистину, как такое может быть? Наслать гром средь бела дня в чистом небе может лишь Господь Бог или… дьявол. Но о Всевышнем она самого низкого мнения; остается…

– Если это произойдет, клянусь туфлей папы, я сам стану утверждать, что ты колдунья.

– Не клянись. Ты ведь говорил, что сторонник разума.

– И я готов подтвердить это.

– Обопрись на него, когда услышишь мои объяснения.

– Внушенные тебе Господом?

– Законами и силами природы, а не заносчивым старцем, порхающим в небесах.

– Слышали бы тебя святые отцы.

– Соловей не станет петь ослу свою песню.

– И все же мне не верится… – потирал подбородок рыцарь, озабоченно поглядывая по сторонам. – Впрочем, вижу, как быстро ползет сюда с запада тучка… за ней другая… Ого, да они торопятся, соревнуясь, кто быстрее! Но можно ли утверждать, глядя на них, что погода резко изменится?

– Как ты думаешь, – услышал он вместо ответа, – комар умнее человека? А муравей, пчела, цветы?

– Что за муть лезет тебе в голову! Какой комар, какие пчелы?

– Которых ты не видишь. Смотри, нет даже птиц, а цветы закрыли головки и поникли к земле. Все они чуют бурю.

– Странно, – пробормотал, глядя в небо, Ла Ривьер. – Только что птицы парили у нас над головой.

– Они летели к лесу: лучшего убежища не найти. А теперь погляди на землю.

Рыцарь спешился, присел и, оглядев пологий холм, недоуменно уставился на траву. Как нарочно, исчезли только что желтевшие и розовевшие у ног цветы, будто их срезали серпом, а на земле не видно было вечно снующих муравьев. Порыв ветра внезапно взвихрил волосы на голове. Поднявшись, он вопросительно поглядел на спутницу. Она дернула повод:

– Нельзя терять времени. Далеко ли твой замок?

– Очень скоро доберемся; дорога выведет нас.

– Тогда поторопимся!

– Не лучше ли укрыться в лесу?

– И встретиться там с солдатами? Скорее же! Мы еще можем успеть к твоей сестре. Есть там поблизости лес?

– Густые рощи повсюду.

– В случае чего укроемся там. В карьер же, рыцарь, если мы не хотим вымокнуть до нитки или быть унесенными бурей в ближайший овраг.

И они помчались к Ле-Ману, близ которого стоял замок, где жила сводная сестра Гастона де Ла Ривьера госпожа Анна де Монгарден.

Глава 2

Из ангела – в демона

Почти всегда впереди ливня – ветер. Так было и в этот раз. Но не ветер – ураган настиг всадника и всадницу, когда они уже подъезжали к воротам замка. За их спинами жалобно стонала роща: гнулись чуть ли не до земли молодые березы, метя ветками землю, трещали старые дуплистые ивы и дубы, ломались с треском сучья тополя и падали близ ствола, роняя листву, а потом умирая вслед за нею. Иные деревья с густой кроной не выдерживали напора стихии: крона гнула, тащила дерево к земле, и оно, выдирая с болью корни, валилось с шумом, калеча соседей, ломая их ветви. Стихия разыгралась не на шутку: переворачивала вверх колесами и безжалостно ломала телеги, валила с ног лошадей вместе с всадниками, выбрасывала на берег лодки, гнала по земле с запада на восток ветки, белье, сорванные с голов шапки, платки и прочее, что попадалось на пути. По полям и дорогам проносились смерчи из пыли и песка.

Очень скоро все кругом окутала тьма: в двух шагах с трудом можно было разглядеть друг друга, если, конечно, удавалось устоять на ногах. Вслед за этим низринулся с небес ливень – косой, беспощадный. Он хлестал людей по спинам, бил в лицо, мгновенно затапливал выбоины на дорогах, ложбины, кюветы, заставлял реки выходить из берегов, превращал дороги и тропы в месиво из камней, глины и песка.

– Ведьма ты и в самом деле, что ли? – прокричал Ла Ривьер, едва не вылетая из седла, когда они были уже у рва.

– Скорее труби в рог, пока нас не унесло и не затопило во рву! – донеслось в ответ.

Гастон потянулся за рогом.

Подъемный мост медленно, словно нехотя, стал опускаться. Эльза в нетерпении смотрела на него, отсчитывая мгновения, которые оставались у них, чтобы достичь ворот. Рассматривать замковую стену не было времени: ливень неумолимо подбирался все ближе, первые крупные капли уже упали на оголенную шею, растеклись, побежали по телу, сначала забираясь в рукава.

Ворота раскрылись. Со скрежетом поползла кверху решетка. Не мешкая, всадники тронули лошадей. Мимоходом Эльза отметила про себя толщину стены: футов пятнадцать, никак не меньше. Попав во внутренний двор, оглянулась, прикинув на глаз высоту: здесь футов пятьдесят, не считая раздвоенных зубцов. А ворота, через которые они въехали, не иначе как дубовые, да еще и окованы железом. Настоящая крепость! Здесь можно выдержать осаду целой армии. Эльза никогда не была в замках, ее разбирало любопытство. Но в сумерках – что разглядишь, да к тому же дождь подгоняет… Единственное, что успела увидеть, перед тем как скрыться за дверьми парадного входа, – белое, рассеченное поперек цветными полосами знамя на верхушке донжона, которое яростно трепал ветер. Значит, господин или госпожа дома; в отсутствие хозяев стяг снимали.

Гостей повели по прямой лестнице, потом по витой, перемежающейся площадками со светильниками. В юности Эльза слышала о том, какими были замки, и представляла себе башню с подвалом, караульным помещением и залом для сеньора. В зале этом голые стены, холодный пол, застланный соломой, очаг у стены и стол посередине с длинными скамьями, а над головой, под потолком, – стаи летучих мышей. Да, еще собаки, которым хозяин и его гости бросали объедки со стола. В окна сквозит, и потому зимой здесь ужасный холод, а летом стены так накаляются, что невозможно дышать и находиться здесь. Как может человек жить в таких условиях?

Да, так было пару столетий назад, но времена меняются, а с ними люди, их нравы и вкусы. Крестоносцы привозили с Востока изящные ковры, посуду, ткани, статуэтки, предметы мебели. Каждая хозяйка в отсутствие супруга старалась уютно и элегантно обставить свое жилище. Не последнюю роль играл дух соперничества: побывав в гостях, дама из кожи вон лезла, чтобы в чем-то превзойти соседку или родственницу – в наборе столовых приборов, в мебели, в настенных и делящих большой зал на несколько комнат коврах. Даже в кошках, собаках и ловчих птицах. У кого их больше и они лучше – та и на высоте. Графиня Анна де Монгарден, подобно любой женщине, да еще и имея такой статус, любила роскошь; ей ли отставать от придворных дам, пусть даже Париж и далеко!

Гости остановились на площадке одного из этажей. Перед ними раскрыли двери, и они вошли. Эльза широко раскрыла глаза: слева стены покрыты цветными обоями, разрисованными химерами и грифонами в окантовке из листьев дуба; справа – шпалерами со сценами из Апокалипсиса. Над головой – балочное перекрытие, потолок выложен белой узорной лепниной, а пол – разноцветной плиткой. Такого она не видела даже в родном доме, когда жила в городе. Постоять бы, поглазеть, ахая, но слуга раздвинул перед ними портьеру, приглашая пройти еще куда-то. Эльза не понимала: куда же? Разве не здесь примет их хозяйка? И может ли быть помещение изящнее этого?

Они вошли в другой зал, и она от восхищения раскрыла рот: пол, как и в приемном покое, выложен плиткой, но здесь она цвета сосновой коры и изредка перемежается белыми квадратами; слева и справа на нем восточные ковры, на каждом вытканы сцены охоты, полет птиц, синее звездное небо. Окно большое, со шторами до пола, в деревянных переплетах цветные стекла, как в церквах и соборах, и вся стена покрыта обоями, разрисованными золотыми кувшинами и бокалами. Стена напротив завешена коврами; сколько их: два или три?.. За ними, можно догадаться, вход в спальню или еще куда-нибудь. Напротив окна также шпалеры, а массивные портьеры, на которых изображены сцены из крестовых походов и на библейские сюжеты, как поняла Эльза, попросту делят зал, отделяя прихожую от гостиной. Потолок изящнее, нежели тот, что она видела: здесь крашенные под дуб такие же балки, но меж ними деревянные резные панели. У левой портьеры стоит сундук, накрытый синим бархатом; у правой – тоже сундук, только длинный, с крышкой, которая служит скамьей. На ней горкой – несколько изящно расшитых золотыми розами пуховых подушек. Поблизости – дрессуар[9]. Еще в углу шкаф, рядом иконы, лампада и бронзовая фигурка распятого Христа на постаменте, стоящем на верхней полке этажерки с пятью отделениями. А еще…

Но тут Эльзу вывел из экзальтации голос хозяйки, появившейся из-за сдвинутой в сторону портьеры:

– Гастон! Боже мой, как я рада! Мне показалось, ты пропадал целую вечность. – Брат и сестра расцеловались. – Жанны все еще никак не поделят Бретань? Эта Пантьевр просто сумасшедшая: ей же предлагали графство и виконтство! Но как ты добрался в такую погоду? Святой Иосиф, я думала, ураган развалит мое жилище, а меня унесет в царство эльфов или в страну фей. Но ты, я вижу, не один? Познакомь же меня с гостьей.

А Эльза глядела на вошедшую женщину во все глаза и не могла отделаться от ощущения, что попала в сказку. Ее немало удивило то, что она увидела, и она представляла себе хозяйку замка этакой Девой озера, всю в зеленом и с изумрудными глазами. На деле зелеными оказались только шапочка с диадемой с вкрапленными в нее жемчужинами и ниспадающие с нее ленты до плеч. Одета же графиня была в темно-голубое платье со шлейфом, закрытое желтой, свободного покроя накидкой без рукавов. На пальцах красовались перстни с драгоценными камнями. Эльзе понравились ее глаза; но не цвет – светло-коричневый, – а их выражение. От них исходили доброта и тепло, вкупе с радушной улыбкой это предрасполагало к общению, устраняло скованность. Вообще, дама эта выглядела весьма привлекательно, так же, вероятно, как и Дева озера.

Эта женщина была дочерью барона Гийома де Ла Ривьера, верного слуги первых Валуа, сложившего голову в битве при Пуатье. Ее муж, граф де Монгарден, принадлежал к той категории мужчин, про которых говорят: «Не прочь залезть под каждую юбку». Супруга довольно скоро надоела ему; он перестал обращать на нее внимание спустя год после свадьбы и стал нарушать супружескую верность, что называется, направо и налево, причем едва ли не на глазах у жены. Как и всякую женщину, это ее глубоко оскорбило. Она даже подала на развод, но святые отцы отказали: супружеская измена в те времена не считалась достаточным основанием для развода. И Анна предприняла дерзкий шаг. «Не дай повода, уделяй внимание подруге и не будешь обманут ею», – утверждал Апулей[10]. «Поглядывай на женщину с любопытством, но не пожирая глазами, и она станет кокетничать с тобою, видя твое внимание к своей персоне. Но не отворачивайся демонстративно, делая при этом равнодушное лицо, – наживешь врага и получишь мщение», – уверяет Катулл[11]. Не читавший «Метаморфоз» и не имевший понятия о «Книге лирики», супруг и не подозревал, что жена отомстит той же монетой. Но она не стала размениваться на любого встречного; ее объектом стал король Жан. Супруг знал об этом, но помалкивал, а любовник возмечтал любым путем избавиться от надоевшего графа, бросавшего на него косые взгляды. Подлил масла в огонь один из придворных, шепнув мнительному монарху, что граф замышляет отомстить ему и готовит заговор. Прямых улик Жан II не имел, а потому немедленно отослал Монгардена в помощь Жанне де Пантьевр, которая вместе с мужем Карлом готовила войско к очередному сражению с ненавистным графом де Монфором и его женушкой; к тому времени та, как уверяли, сошла с ума. Там супруг и сложил голову, поговаривали, не без причастности к этому короля. Как бы там ни было, отныне мадам де Монгарден стала официальной любовницей Жана II, чему была только рада.

Но неожиданно король бросил ее, увлекшись некой м-ль де Куртене. Анна вновь почувствовала себя уязвленной, причем еще глубже, нежели до этого. Но все бы ничего, если бы не двор. Вначале шушукаясь за ее спиной, очень скоро он стал открыто злословить на ее счет, прозрачно намекая, что новая любовница короля моложе и привлекательнее и что графиня не умеет обходиться с мужчинами. Подразумевался при этом, разумеется, и ее покойный супруг.

Вне себя от негодования и затаив злобу на короля, вдова собиралась уже удалиться в свой родовой замок, дабы вынашивать там планы мести, как вдруг ее озарила любопытная и, как она рассудила, спасительная мысль. Отца она решила поменять на сына, нимало не беспокоясь по поводу того, что была старше дофина на два года и что тот был женат. Молодой наследник престола поначалу не воспринял всерьез пламенных взглядов и нескрываемого кокетства вдовы во время вскоре случившейся приватной беседы. Однако вспомнил то, чему учили. Одно из правил хорошего тона в те времена гласило: «Глаза стремятся туда, где находится сердце, так что если женщина на кого-то часто смотрит, тот не преминет счесть себя избранным. И странно будет, если он так не подумает». Правило подействовало, диалоги стали происходить все чаще, место выбиралось уединенное, а тема не оставляла сомнений в намерениях мадам де Монгарден. О, эта ловкая дама знала, на что шла. Дофин не выказывал особой любви к своей супруге, а потому не часто проводил с ней ночи, двору об этом было известно. Однако любовницей он пока что не обзавелся. На этом и решила сыграть расчетливая вдовушка, строя таким образом свою карьеру и одновременно мстя королю и двору.

И удар попал в цель! Дофин увлекся. Да и как устоять, когда женщина недвусмысленно предлагает свое тело, к тому же такая хорошенькая женщина! Одно мешало вдове: папочка постоянно мозолил глаза. С одной стороны, пусть видит, что его немилость для нее ровно ничего не значит. С другой стороны, он же поставит на вид жене дофина аморальное поведение ее супруга. Но тут произошла битва при Пуатье, и Жан II оказался в плену. Узнав об этом, вдовушка отпустила тормоза. Но ей бы на малой скорости катиться к своей мечте, а она резко начала прибавлять обороты. Супругу Карла (дофину Жанну де Бурбон) это возмутило, раз за разом она стала устраивать мужу сцены, но тот не обращал на это внимания, всецело поглощенный своей любовью.

И тут – как снег на голову! – вернулся из лондонского плена король Жан. Невестка бросилась к свекру. Выслушав ее жалобы, отец попенял сыну на недостойное поведение, потом вызвал к себе вдову и приказал ей немедленно убираться с глаз долой, пока он не выслал ее в монастырь. Кляня на чем свет стоит английского пленника, посылая на его голову все мыслимые и немыслимые проклятия, мадам де Монгарден отбыла в свой замок. Теперь ее единственным желанием стало избавиться от ненавистного Жана Валуа. Вот уже два года она ломала голову над этой задачей. Женщина деятельная и волевая, она не видела в жизни трудностей, которые ей не удалось бы преодолеть, но тут был экстраординарный случай, поэтому следовало предпринять особые действия. Какие – она никак не могла решить. Единственное пока, в чем она была убеждена – ей надо искать союзника, и хорошо бы не одного.

Эта дама, надо сказать, получила хорошее воспитание: она не говорила много, со всеми была приветлива, милостиво разговаривала с нищими, без причины не кокетничала и не имела привычки стрелять глазами. В одежде тоже всегда соблюдала меру: не декольтировалась, выставляя напоказ плечи и грудь, не показывалась перед слугами в неглиже. Кроме того, не принимала подарков от незнакомых или малознакомых лиц, справедливо полагая, что в самом скором времени придется расплачиваться, ибо любой человек никогда ничего не делает просто так, даже любовник. Словом, она вела себя как истинная светская дама, будь это при дворе либо когда она принимала гостей у себя в доме. Исключение могли составлять непринужденные беседы с братом; здесь не возбранялось дать волю чувствам, языку. Брат, хоть и сводный, был единственным ее верным другом. Она всегда восхищалась его честностью, благородством и открытостью, любила его острый язычок, считала его истинным рыцарем и смело поверяла ему тайны, которыми подчас не рискнет поделиться с братом даже родная сестра.

Предстоящая беседа обещала развлечение, но и некоторое познание – так подумала вдова де Монгарден. Кто, в самом деле, расскажет о жизни простого люда? Тема не очень-то приятная для ушей человека из высшего общества, но о чем еще можно было говорить с простушкой, судя по одежде и манерам гостьи? И графиня решила, что разговор закончится очень быстро. Не могла она понять лишь одного: зачем ее брат привел в замок простолюдинку? Правила учтивости не позволяли хозяйке придать себе отсутствующий вид, и она постаралась снизойти до гостьи с высот придворной дамы.

Они уселись на скамью. Брат развалился у их ног на подушках – привилегия, дарованная лишь ему.

– Так кто же они, твои гонители? – спросила Анна, выслушав сообщение Гастона о том, как за Эльзой гнались солдаты.

– Псы Господни.

– Хорошенькое дело! Стало быть, за тобой по пятам крадется святая инквизиция? Грозный преследователь. Чем ты досадила черным монахам?[12]

– Это всё люди. Я никогда и никому не делала зла. Но человек глуп…

– Согласна. Но не глупее ли ты сама, позволив ищейке выследить себя?

– На меня указали. Я и подумать не могла…

– Ее обвинили в колдовстве, назвали ведьмой, – подал голос Гастон. – Всем известно, что с недавнего времени ведьмы встали в один ряд с еретиками.

– Да, да, – согласно кивнула сестра. – Церкви мало язычников и альбигойцев, она не согрелась от костров Безье и Монсегюра; ей нужны новые жертвы. Сколь быстро забыта античность – культурное наследие прошлого. Люди низвергли старых богов; но отчего в них узрели слуг сатаны? А ведь ведьмы обвиняются в том, что они творят чудеса не именем Бога, а именно слуг дьявола, стало быть, налицо покушение на могущество святой Церкви. Чем же занималась ты? – с иронией обратилась она к гостье, делая акцент на местоимении. – Насылала болезни на детей или даже смерть? Быть может, чье-то бесплодие или неурожай – дело твоих рук?

– Ничего подобного я и в мыслях никогда не держала, – твердым голосом ответила Эльза, не собираясь настраиваться на игривый тон, о чем без труда прочла в глазах собеседницы. – Напротив, я лечила тех, кто захворал, и у меня это получалось. Но поскольку обходилась я при этом своими средствами и силами, не прибегая к помощи духовенства, то люди узрели здесь связь с сатаной. Что удивительного в том, что именно в этом увещевают церковные ораторы глупые народные массы, призывая их извещать слуг Божьих о присутствии еретика, не желающего возносить молитвы Господу при совершении исцеления?

Анна де Монгарден была поражена. А она-то рассчитывала услышать несвязный лепет безграмотной крестьянки. Как можно ошибиться! Беседа с гостьей, пожалуй, окажется вовсе не короткой и забавной. Следует подтолкнуть ее к иным высказываниям: быть может, то, что сказала, – всего лишь заученный текст?

– Так ты, стало быть, отрицаешь роль Бога при исцелении больного?

То, что хозяйка услышала в ответ, едва не вынудило ее раскрыть рот от удивления.

– Так говорили могауды, за ними катары и вальденсы. Но Церковь не любит тех, кто мыслит здраво, кто видит больше и дальше нее. Твердыня традиционной религиозности сокрушила одну за другой все бури ереси, в которой обвиняют тех, кто видит правду. Я могу пояснить это на примере, поскольку на первый взгляд трудно понять мою мысль. Религиозная жизнь и быт стали неотделимыми друг от друга; но разве так должно быть? Вместо того чтобы следовать советам медика или человека, сведущего в болезнях, люди предпочитают молиться на могиле святого или созерцая икону. Разумно ли это? Их поля уничтожают грызуны и непогода, и они прибегают к помощи священника, дабы тот молитвами своими сохранил урожай. А это как рассматривать? Роженицы уповают не на умение повитух, а на молитву попа. Да мало ли таких случаев? Где же место разуму? Есть ли предел глупости человека, который выглядит при этом ничуть не умнее зверя, вылизывающего свою рану и не помышляющего ни о каких святых! Вот это и есть оплот Церкви, ее твердыня, о которую разбиваются лбы умных людей. Остальные одурманены Церковью, стали ее рабами. Неплохое стадо у хозяина, знай успевай стричь овечек.

Гастон бросил выразительный взгляд на сестру: а ты, дескать, думала, я привел к тебе селянку, ничего в жизни не видящую, кроме люльки, серпа в руке и вымени козы? Но та и сама уже поняла, что перед ней незаурядная личность – образованная, начитанная. Графиня Анна любила поболтать с подругами, но то была и в самом деле болтовня, пустая, бесцветная, – о мебели, тряпках и безделушках да о внеочередном любовном увлечении. Здесь было совсем иное. С ней рядом сидел грамотный, умный человек, говорить с которым надлежало взвесив слово, фразу на весах здравомыслия. И это внезапно стало нравиться ей, захватило ее целиком. Теперь она жаждала по возможности продлить эту беседу, доставляющую ей удовольствие, ибо тема эта умалчивалась, по недомыслию или из страха не поднималась в кругах знати, а стало быть, волновала, влекла, как запретный плод, как новый любовник. И она уже более оживленно, не сводя глаз с собеседницы, заговорила:

– Получается, Бог здесь ни при чем? А такие явления, как засуха, дождь – как ты объяснишь? Разве не Господь посылает все это на землю из желания помочь людям либо в наказание за их грехи?

– Я не могу этого объяснить: тайны природы остаются неподвластными уму человека. Но вот вопрос: для чего тогда Бог иссушает почву, колодцы, сжигает леса или посылает на землю ливень, которому нет конца? Разве не возлюбил Он свое творение? Разве не желает ему добра, ибо Сын Его во плоти тоже человек? Зачем Он тогда принял смерть на кресте, если не во имя спасения рода человеческого, над которым Отец измывается, посылая ему войны, горести, болезни, засуху или потоп? Вывод напрашивается простой: все, что происходит, не есть дело рук Божьих. Или, по-вашему, Бог выдумал войну? А не человек ли?

– Хорошо, пусть так и в этом ты права. Но болезни? Чума?

– И снова тут виновен человек. Он сам создал все это.

– Каким же это образом?

– Он плодит вокруг себя грязь. На улицах города валяются трупы животных, мясники выбрасывают останки туш в канаву, которая стекает в реку. Внутренности гниют, воняют, на них садятся мухи, они кишат червями. Потом человек пьет воду из этой реки. Долго ли до недуга?

– И здесь как будто твоя правда. Но остальное: неурожай, падеж скота, проливные дожди?..

– Спросить об этом надо природу. Объяснить ее причуд, повторяю, я не смогу. Не сможет никто. Могу лишь указать, когда ждать бури или ветра, солнца или дождя. У меня есть для этого верные помощники: кошки, собаки, куры, гуси, птицы. Кроме них есть другие, и я очень люблю их как преданных друзей, которые никогда не солгут.

– Кто же они?

– Вам стоит выйти из ворот замка, и, шагая по тропинке, а не верхом на лошади, вы их увидите, они будут попадаться вам на каждом шагу. Не забывайте только здороваться с ними и улыбаться им, и они откроют вам тайны, в которые не проникнуть самому пытливому разуму.

– Но ты ведь проникла? Как?

– У меня был хороший учитель.

– О чем же эти тайны? Попав в этот мир, что полезного для себя может узнать человек?

– Они научат любить или ненавидеть, даруют жизнь или смерть, подскажут: вытаскивать ли лодку на берег накануне бури или начать вывешивать во дворе белье, ибо вот-вот выглянет солнце.

– И ты владеешь такими тайнами?

– Их раскрыли мне деревья, травы, цветы, муравьи, птицы и звери.

– Чем еще ты занималась? Что подвластно твоему рассудку? Ты утверждаешь, что лечила больных. Что же, сведуща и в этом деле?

– Я уже говорила о помощниках. Они и здесь придут мне на выручку.

– Но кто они? А, понимаю: жабьи лапы, печень цыпленка… еще что-то… кажется, копыта годовалой свиньи. Всем этим пользуют людей наши лекари; вечно они что-то варят, сушат, затем толкут в ступе и дают выпить больному. Признаюсь, я мало верю во всю эту чертовщину. Представь, с некоторых пор я страдаю головными болями, но ровно ничто из их арсенала мне не помогает. Они посоветовали мне чаще отворять кровь, как будто и без того ее немало выходит… А еще рекомендовали заколоть едва родившегося младенца, собрать кровь и пить по нескольку глотков ежедневно перед завтраком, сразу после мессы, и после ужина. Да, чуть не забыла: надо непременно сварить печень младенца и съесть перед обедом во время молитвы, а на другой день изжарить сердце, но это уже перед ужином. Вообрази, каковы врачи! Мне предстоит теперь купить у одной из простолюдинок младенца и собственноручно зарезать его. Впрочем, этим займется повар. Что касается святых отцов, то у них одно средство: молитва. Но какая! Каждый день перед завтраком двадцать раз читать «Отче наш», тридцать раз перед обедом – «Боже, Тебя славим» и двадцать раз перед ужином – «Да святится имя Твое; да придет царствие Твое». За две недели я вконец измучилась. И что же в результате? Меня по-прежнему временами донимают головные боли. Наш эскулап посоветовал мне чуть свет собирать в огороде дождевых червей и есть сырыми, но только заднюю часть, которая бледнее, а другую половину высушить, растереть в порошок и делать настой. Но я все не решаюсь… Брр, какая мерзость!

Эльза с улыбкой слушала графиню и вспоминала, как ее саму год или два тому назад поила отварами трав старая Урсула, когда у нее разболелась голова. С тех пор боль не возвращалась.

Анна де Монгарден не понимала этой усмешки. Впрочем, она немедленно приписала ее глупым рецептам невежественных врачей, не догадываясь, чем на самом деле вызвана улыбка. Да только тем, что излечить такой недуг было для Эльзы сущим пустяком, если только речь не шла о месячных. Однако надо узнать, растут ли близ замка нужные травы. Интересно, не страдает ли графиня еще какими-либо болезнями? Кажется, пришла пора применить знания на практике. И она ответила, да так, что собеседница снова едва не раскрыла рот:

– И только-то? Мадам, нет ничего проще, как справиться с вашим недугом. Правда, причины могут быть разные… А в общем, надо всего лишь разыскать мяту, она наверняка растет у вас в саду; если нет, я поищу ее на лужайках, близ рощи. А у вашего повара, полагаю, должна быть корица…

– Есть! Конечно, есть! – оживилась вдова. – Но, выходит по твоим словам, мне не надо будет убивать младенца?

– Не надо, мадам.

– И у меня перестанет болеть голова?

– Даже исчезнут поперечные морщины на лбу, указывающие на это заболевание.

– Действительно, они есть, и это причиняет мне массу известных неудобств. Но ты утверждаешь, они исчезнут?

– Вы забудете об этом, как о дурном сне.

– Гастон, ты слышишь, я забуду! И не надо будет бубнить надоевшие молитвы и есть червей… Ведь не надо же будет?..

И она снова с надеждой вперила взгляд в глаза Эльзы, ожидая чуда, боясь услышать не тот ответ.

– Забудьте о них, пусть живут себе, а молитвы оставьте монахам.

– Черт побери, вот когда и в самом деле начнешь сомневаться в божественном вмешательстве! А скажи, скажи мне еще… – Отбросив напрочь всякие светские манеры, вдова торопилась, точно боясь, что фея, которую ей послало само небо, внезапно исчезнет и она не услышит то, что так хотела услышать. – Мне порою досаждает кашель, особенно вечерами и при сырой погоде, такой вот, как сейчас. Есть ли средство от этой напасти? Ты только назови! Ведь это, насколько я понимаю, тоже трава? Я завтра же заставлю слуг оборвать эту траву на всех лугах и принести ее в замок!

– О, мадам, не стоит утруждать слуг и уничтожать вашу зеленую больницу. Завтра утром я принесу вам пучок этой травы, и этого окажется достаточно, чтобы вы забыли о кашле как минимум на месяц.

Графиня в восторге всплеснула руками:

– Господь всемогущий, да она святая! Ужели и вправду, Эльза, ты столь сведуща в деле врачевания, что сможешь прогнать любую болезнь?

– Даже чуму. Пейте вино, настоянное на мяте и розмарине, – чума обойдет вас стороной. Однако вы, право, чересчур восхваляете мои достоинства. Не все мне подвластно, как и Богу. Он не сможет, например, сделать так, чтобы тотчас из-за туч выглянуло солнце. Природа сильнее любого бога, и она диктует свои законы, которые Бог не в силах ни изменить, ни отменить.

– А еще я плохо засыпаю, и сон скверный, с перерывами. Уж сколько я ни молилась… Сможешь ты справиться с этим? Я осыплю тебя золотом, милая, если стану засыпать, едва голова коснется подушки!

Эльза продолжала улыбаться:

– Растет ли у вас в саду мак, мадам?

– Мак? Конечно же, растет! Мой повар всегда посыпает зернами вафельные трубочки.

– А белладонна?

– Этого я не знаю…

– Не советую вам перед сном есть сладкое, а белладонну я разыщу. День-другой, госпожа графиня, и вы будете спать так крепко, что не услышите даже, как под окнами вашего замка громыхнет пушка.

Вдова, молитвенно сложив руки на груди, глядела на Эльзу так, будто бы сама Богоматерь сидела перед ней, на худой конец Агата Сицилийская или святая Евлалия.

– И еще… еще… – говорила она скороговоркой, заметно волнуясь. Ей и в самом деле стало казаться, что она видит сон, и женщина, которая по воле неба явилась ей в образе Панакии[13], через минуту-другую взмахнет крыльями и улетит. – Однажды я порезала палец и никак не могла остановить кровь. Врачи сказали, это может плохо кончиться, но не знают, что делать.

– Успокойтесь, мадам, мы остановим вашу кровь. Есть такое растение, на нем очень много маленьких белых цветков…

Вдова внезапно остыла, точно опомнилась. Казалось, ее стали терзать сомнения: руки опустились, Богородица ушла, вместо нее сидела теперь в лучшем случае Геката[14], в худшем – пособница Вельзевула.

– Но нет ли тут колдовства? Твои советы – откуда они? Святые отцы утверждают, что лечебные свойства трав могут знать лишь ведьмы, коим знания эти внушил сам сатана!..

– Анна, перестань говорить глупости! – осадил Гастон сестру, приняв сидячее положение. – Тебе желают добра, а ты вместо того чтобы поблагодарить… – Он повернулся к гостье. – Ты должна ее понять, Эльза. Мы живем в непростое время. Фанатики в рясах повсюду разыскивают еретиков, а к ведьмам стали причислять едва ли не всех женщин. Бедняжки, им и так и этак не отвертеться от «псов Господних», для которых что ни женщина, то колдунья. Скоро в нашем королевстве некому будет рожать солдат для войны с годонами[15]. – Он устремил гневный взгляд на сестру. – Можешь ты это уразуметь? Или желаешь по-прежнему страдать от головной боли, ворочаться по ночам с боку на бок и надрывно кашлять, как старуха?

– Нет!!! – закричала Анна де Монгарден, вскакивая со скамьи. – Я не хочу! Но если дойдет до духовенства, что я… если узнает капеллан… он может донести, что меня лечат травами, причем не врач, а женщина.

– Пусть только раскроет рот, я вышибу ему все мозги! Найдешь себе другого капеллана, умнее, хотя это будет нелегко: церковники разумом не намного выше ослов.

Эльза согласно кивнула:

– Они могут, кажется, заподозрить в сношениях с дьяволом даже козу, потому что это коза, а не козел, и кошку, потому что она кошка.

Гастон снова развалился на полу:

– Но не думай, что все духовенство – тупоумные фанатики, среди них есть образованные и умные люди. Увы, они вынуждены скрывать свой пытливый ум и прятать честные глаза, иначе их собратья непременно увидят в них еретиков. – Он взглянул на сестру. – Так не уподобляйся одному из таких собратьев, докажи, что ты умнее, иначе я стану считать тебя просто дурой.

– Гастон! Ты разрываешь мне сердце…

– И ты мне.

– Мне так хотелось бы поверить…

– Так что тебе мешает? А-а, попы настолько затуманили тебе мозги, что ты не только гостью, а и своего брата готова назвать колдуном и отдать епископу, который, потирая руки от удовольствия, прикажет развести под ним огонь. Вот что намерена ты сделать со своим братом, не так ли? В таком случае мы немедленно покидаем твою нору! Да, да, уматываем отсюда ко всем чертям; буря, кажется, уже улеглась. Оставайся тут одна со своими болячками и превращайся в старуху. Ты и сейчас никому не нужна, а уж тогда…

У вдовы, что называется, провалилось сердце. Она поняла свою ошибку.

– Замолчи сейчас же, Гастон! Как ты можешь… Мне так неловко перед гостьей…

– А ей что же, по-твоему, очень ловко? Ведь ты обозвала ее ведьмой! А она к тебе со всей душой. Мне стыдно за тебя, Анна.

– Я не называла ее так… Мне просто показалось… Я подумала, что… но ведь я могла ошибиться; и я ошиблась, верно ведь? Ну, скажи, что это так! Что же ты молчишь? Скажи, и я забуду, словно и не было ничего.

– Да, ты ошиблась, Анна, и ты должна признать это здесь же и сейчас.

Неожиданно вдова охнула и схватилась рукой за голову.

– Что, опять донимают боли? Так обратись к священнику, он пропишет тебе вместо двадцати молитв читать пятьдесят.

Лицо графини исказила гримаса страдания.

– А чтобы у вас больше не осталось сомнений… вот! – И Эльза, как добрая христианка, не имеющая ничего общего с нечистой силой, перекрестилась правой рукой.

Брат кинул на сестру выразительный взгляд.

– Ну, теперь ты убедилась?

Последний довод окончательно развеял страхи мадам де Монгарден. Она глубоко вздохнула, точно Сизиф, вкативший наконец в гору злосчастный камень. Теперь надо было выкручиваться из создавшегося неловкого положения: женщина, сидящая напротив, ей нужна. И Эрида[16] в тот же миг уступила место одной из харит.

– Не сердись на меня. – Садясь и глядя на Эльзу теплыми глазами, Анна сжала в руках ее ладонь. – Сама не знаю, что на меня нашло. Эти церковники кому хочешь заморочат голову ведьмами, шабашами и еще черт знает чем. Я суеверна, как и все. Разве можно винить меня в этом?

– Больше знаний бы вам, и не пришлось бы извиняться. Но Церкви удобно держать человека в невежестве: там, где начинается знание, кончается суеверие – то, чем она воздействует на паству, нагоняя страх и поклонение созданному ею Божеству.

– Ах, как ты права, – вздохнув, опустила плечи графиня; казалось, она пропустила мимо ушей последние слова собеседницы. И тут внезапно встрепенулась: – Созданному Божеству?.. Ты полагаешь, стало быть, что не Бог создал человека, а наоборот?.. Так ли я поняла тебя?

– Человеку нужна религия; он не может жить без веры. Он готов верить во что угодно, кроме самого себя, своего разума, сил. Религия полезна для тех, кто стоит у власти: это ли не способ держать в узде непокорных, пугая их муками ада? Из народа выжимают все соки, но он должен терпеть, ибо окутан тьмой. Невежество – вот символ правящей власти, избравшей себе в попутчицы верного союзника – Церковь, это сборище воров и обманщиков всех мастей.

Графиня поспешно осенила себя крестом, но ввязываться в спор теперь уже поостереглась. И все же решила уточнить в силу охватившего ее любопытства (голос, правда, был уже не резок, скорее мягок):

– Но если, как ты утверждаешь, не Бог создал человека, а наоборот, то как же природа: лес, вода, звери? Кто создал все это?

Не раздумывая, Эльза ответила, как учила Урсула, как твердо уверовала в это она сама:

– Природа вечна! Она уже существовала, когда человек даже понятия не имел ни о Боге, ни о Сыне, ни о Святом Духе.

Вдова захлопала глазами и в замешательстве перевела взгляд на брата, словно призывая его в свидетели, что в эту минуту прозвучало богохульство. Но тот лишь рассмеялся:

– Вот видишь – никакого ведовства и упоминания о дьяволе. А что еретические взгляды – так я их только поддерживаю. Сама спроси любого: что скажет он о церковниках? И услышишь в ответ: «Шайка обманщиков и пройдох во главе с папой».

– Гастон! Что за речи?

– А что тебя удивляет? Вот тоже новость! Или ты впервые услышала высказывание брата об этом сборище ловкачей, уверяющих стадо овец, будто бы после смерти есть вечная жизнь? Да ничего подобного! Умер человек – значит, умер; нет его и никогда больше не будет.

– Но имеется в виду душа, – попробовала возразить сестра, – ведь это она обретает жизнь вечную.

– Где? На каком облаке, на том или на этом? В каких таких райских садах, которых никто никогда не видел и не увидит? Да и что за жизнь без тела, кому она нужна? Оставь, Анна, химеры святош. Тебе прекрасно известно, что я не верю в эти выдумки, а также в иконы и кресты – куски дерева и больше ничего. Меня всегда удивляло поведение Христа. Была охота дать прибить себя к деревяшке во искупление каких-то там грехов человечества! А Его изречения? «Подставь правую щеку, когда ударят по левой». Или вот: «Кто любит мать и отца более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, недостоин Меня». Ну не глупость ли это?

– Гастон, перестань! – с укором посмотрела Анна на брата. – Чего доброго, гостья подумает, что попала в общество еретиков. – И уже мягче, переведя взгляд: – Мой брат прочел Священное Писание и сделал вывод: оно достойно только того, чтобы от души посмеяться над ним.

– Должно быть, именно поэтому верующим запрещено иметь Библию, мадам, – заметила Эльза.

– Браво! – захлопал в ладоши Ла Ривьер. – Клянусь моей булавой, такому высказыванию позавидовал бы Цицерон!

Сестра с некоторым укором, но со смешинкой в глазах глядела на брата.

– Гастон у меня безбожник, тут уж ничего не поделаешь, – со вздохом вскинула она брови. – Я давно махнула на него рукой и не сержусь, опасаюсь только, чтобы он не высказывал своих взглядов при духовенстве. Он у меня один, и другого не будет, а потому я не горю желанием смотреть, как он будет корчиться в пламени костра. Тем не менее он слушает мессу и даже крестится.

– С детства не переношу жару, – послышалось с пола.

– Таких, как он, немало среди рыцарей, и это не секрет, – продолжала графиня де Монгарден. – Но оставим это… Ах, опять проклятая головная боль… – Она потерла виски. – Как это изнуряет. Слава богу, болит не сильно.

– Давно это с вами? – наморщила лоб Эльза. – Я спрашиваю, чтобы подобрать нужную траву и знать дозу.

– С того дня как я вернулась в свой замок, который был моим приданым. Меня всегда угнетала мысль: не слишком ли жирный кусок достался графу?

– Стало быть, приданое вернулось к вам?

– По закону родовое поместье как в случае развода, так и в случае смерти мужа возвращается к его супруге. Но сейчас не об этом. Скажи, Эльза, какие еще тайны природы открыты тебе? Догадываюсь, не только с болезнями умеешь справляться. Ах да, кажется, ты говорила, что можешь предсказывать погоду. Но как же это, не расскажешь ли? Хотелось бы об этом знать.

– Вот несколько примеров, мадам; быть может, это вам пригодится. Приходилось ли вам видеть, как курица или гусь стоят на одной ноге?

– На одной ноге? – искренне удивилась мадам де Монгарден. – Признаюсь, никогда не видела, просто не обращала на это внимания. А что это означает?

– Верный признак близкого дождя или мороза.

– Да? Возможно ли? Кто бы мог подумать! Теперь, идя по двору, я буду глядеть на кур. А еще?

– Я видела у вас в доме кошку. Случалось ли вам наблюдать, как она лежит вверх брюхом?

– Как же, видела, и не раз. А разве это может о чем-то говорить?

– Уйдет холод и придет тепло.

– Скажи пожалуйста! Но как такое может быть? Что же, кошка, выходит, умнее человека, то есть знает больше его?

– Очень возможно, мадам; во всяком случае чаще поглядывайте в ее сторону и, если увидите, как она чешет когти или свернулась клубком, – знайте, будет дождь, а зимой – сильный мороз. Видите, как все просто, и никакой Бог вам этого не скажет, зато епископ потащит на костер, узрев в этом колдовство.

– Действительно… Так и хочется после этого назвать церковников сборищем ослов. То, что ты говоришь, очень занимательно, поверь, и ты расскажешь мне еще, но это потом… – На мгновение графиня задумалась. Казалось, какая-то интересная мысль внезапно пришла ей в голову. – Скажи лучше, что еще известно тебе? Слышала я, будто есть травы или цветы, настой из которых может одурманить человека; это называется порчей или сглазом.

– Настой не может навести порчу, мадам; для этого вовсе не обязательно прибегать к помощи трав. Попытайтесь как можно ярче вообразить себе человека, которому вы желаете зла, больным. Встретив же этого человека немного погодя, пристально поглядите на него, а сами посылайте на его голову все возможные хвори и проклятия. Если он после этого через некоторое время не умрет, то уж точно тяжело заболеет.

– Это я поняла. А приворот? Ведь взором не приворожишь к себе того, кого любишь.

– О, мадам, вы несправедливы к нашей сестре. Разве женщина не может дать понять мужчине лишь взглядом, что она влюблена? И разве глаза ее при этом не скажут ему о том, как страстно желает она, чтобы он ответил на ее чувство?

– Все это так, но не всегда можно поймать ответный взгляд и выбрать время для такой стрельбы глазами. Всего вернее, думаю, дать выпить возлюбленному настой, его еще называют «эликсиром любви». Помнишь напиток королевы в «Тристане и Изольде»? – Эльза кивнула. – Ага, стало быть, слышала эту историю? Вот и мне хотелось бы иметь такой бальзам. Можешь ты его изготовить? Растут ли и здесь такие же травы, как в далекой Ирландии?

Эльза покачала головой:

– Скорее всего, волшебный напиток был изготовлен не из трав. Но коли человек дружен с природой, то она всегда поможет ему, случись у него в том нужда. Многими тайнами владеет этот друг. Он отзывчив на ласку и добр, а потому не любит зло. Он даст жизнь долгую и безболезненную тому, кто сам добр и чист душой, но отомстит всякому, кто груб с ним и сеет вокруг себя лишь ненависть и смерть.

Анна де Монгарден вздрогнула. В памяти всплыли минувшие годы: смерть мужа, любовь дофина, возвращение его отца… Все всплыло. И еще она подумала о тех, кто недоволен, кто мыслит подобно ей, кто ждет лишь удобного случая, хороня ото всех свои помыслы и делясь сокровенными думами с соратниками в безлюдных и мрачных уголках притихшего, в нетерпении ожидающего перемен Парижа. Люди эти – патриоты отечества, видящие пагубность правления короля, знающие обо всех его бесконечных и страшных ошибках. Не о себе думали они, а о том, кто эти ошибки допустил и продолжает это делать. Не о своем благополучии они заботились, а мечтали о счастливой и свободной Франции, которая станет такою, лишь сбросив с себя ненавистных англичан. И пусть не скоро это случится, но она должна глубоко вздохнуть, залечить раны, нанесенные войной; однако тот, кто правит ею, не хочет или не может этого понять, ослепленный собственной глупостью, ставящий превыше всего лишь рыцарскую честь. Честь, которую он сам же дал погубить и которая его самого заточила в одну из башен Тауэра.

Но не этим была озабочена бывшая фаворитка короля, а за ним его сына, хотя как истинную француженку и патриотку ее не могла не волновать судьба отечества, разграбленного и растоптанного сапогом пришельца.

– Значит, – протянула она, и глаза ее заблестели, – ты сможешь изготовить такое приворотное зелье? Вижу, улыбаешься, а потому понимаю, что тебе ничего не стоит это сделать. Ну а скажи мне…

Она придвинулась ближе; дыхание обеих женщин смешивалось. Мгновенно была забыта недавняя размолвка, отодвинута в тень, предана земле. Эльза поразилась перемене: перед ней, чуть ли не взяв ее за руки, с широко распахнутыми глазами сидела та самая веселая, радушная хозяйка замка, что выпорхнула из-за портьеры около часа или больше тому назад. Казалось со стороны – сидят две близкие подруги, делящиеся своими интимными тайнами.

– Скажи мне, – продолжала Анна с живейшим интересом, – эти твои травки могут не только одурманивать и привораживать, верно ведь? На что еще они годны? Какими тайнами, кроме всего прочего, владеют они, а стало быть, и ты?

– Лечат болезни, я уже говорила.

– Я помню. Но, как я понимаю, к любой болезни следует подходить с определенной дозой, я права?

– Безусловно.

– Что если она окажется завышенной?

– Это может сильно навредить больному.

– Например?..

– У него начнется рвота, его станет лихорадить, он может даже потерять рассудок.

– А умереть?.. Вдруг ты перепутаешь травы, а ведь среди них есть, вероятно, и ядовитые?

– В мире все яд, мадам, – уклончиво ответила Эльза, – и если завысить дозу… Выпейте бокал вина, и вам это не повредит, но не вздумайте опорожнить разом кувшин. Можно принять мельчайшую дозу змеиного яда, и вы победите хворь, но если вместо одной капли вы нальете в бокал пять…

– То?..

– Неминуема смерть. Все зависит от состава яда и его количества, сообразно этому конец наступает через день, час или мгновение.

– И тебе известен такой яд?

– Да, мадам.

У графини перехватило дыхание. Она едва не задушила собеседницу в объятиях – столь явно отвечала ее помыслам тема их беседы. Она продолжала:

– Любому известно, что наряду с безобидными змеями существуют ядовитые. Но вот травы; есть ли убийцы и среди них?

– Убийца может притаиться даже в колючке или шипе розового куста. Убить может даже цветок.

– Цветок?! Ты говоришь воистину удивительные вещи. Ведь он так красив…

– Змеи тоже бывают красивыми, мадам.

– Вот оно что! И ты, догадываюсь, знаешь такие цветы?

– Я живу в лесу, он раскрывает мне свои тайны. Надо только подружиться с ним.

– Да, да, ты говорила. Но яд – опасное оружие. Возможно ли сделать так, чтобы человек не заметил опасности и отравился?

– Разумеется, если он начнет рвать все цветы подряд или измажет руки соком опасной травы или ягод. Я ведь сказала уже…

– Но может ли он отравиться не в лесу, а, скажем, дома или в гостях?

– Нет ничего проще подать ему отравленное вино.

– Но ведь он тотчас умрет!

– Повторяю, мадам, все зависит от дозы и от того, какой цветок или змея послужили для этой цели.

– А как еще можно избавиться от недруга? – в открытую стала играть графиня, отбросив всякую осторожность. – Есть ли иной способ, кроме бокала вина?

– Конечно же, – простодушно отвечала Эльза. – Вы можете, к примеру, поднести жертве пропитанный ядом букет цветов или бросить в очаг полено; надышавшись отравой, человек умрет либо сразу, либо промучившись день-другой. Ядом можно пропитать одежду, нижнюю, разумеется; рубаху наденут на голое тело и…

– И?..

– Пойдут волдыри, появятся рези в желудке, прекратится дыхание, остановится сердце… – И тут у Эльзы шевельнулось подозрение: – Но зачем вам это, мадам? К таким методам прибегают злые люди, которые всегда имеют недобрые намерения; вы же, как я понимаю, вовсе не злая, напротив, милы и добры. По лицу вашему видно, что вы не склонны к дурным умыслам.

– Ты права, милая Эльза, конечно же, я никого не собираюсь убивать, – искренне заулыбалась бывшая фаворитка. – Просто об этом никто и никогда не говорит, даже если налицо тайное убийство. Но все дело в том, что никому не известно о ядовитых травах и цветах, поэтому люди остаются в неведении, не зная, откуда берется яд. А он, оказывается, скрывается не только в змеях, которых, кстати, надо еще поймать. Сколько тайн еще на свете, неведомых человеку, но я проникла в них, и ты мне в этом помогла. Видимо, такие секреты знали древние греки и римляне: их императоры один за другим, торопясь, дабы не опоздать, уходили в царство теней, и никому не ведомой оставалась причина неожиданной смерти. Да попросту никто не знал, по-видимому, о существовании ядовитых растений.

– Это хорошо знала Локуста, отравившая Клавдия, Британика… кого-то еще.

– Тебе известно и это?

– Я получила достаточное образование.

– Рада это слышать. Уверена, тебе будет чем занять моих детей, которые ужасно скучают в замке.

– У вас есть дети, мадам?

– Разумеется, почему бы им не быть? Я вовсе не бесплодна.

– Сколько им уже?

– Готье – девять, а Агнессе – восемь. Она очень сообразительна, умом превосходит брата. Сможешь ты рассказать им что-нибудь интересное и поучительное?

– Да, мадам, легенду о Лоэнгрине, например, или о Робин Гуде; о королях и королевах, о дружбе, любви… Я знаю много всяких историй.

– Когда-то я тоже слышала от бабушки датские и ирландские сказания, но ныне основательно забыла и вряд ли вспомню. Ты почитаешь им еще «Брута Английского», у меня есть эта книга[17]. Воображаю, как дети будут рады.

– Возможно, мадам, но вы забываете, что я не давала согласия жить у вас в качестве гувернантки. Я должна вернуться домой.

– Вернешься, Эльза, какой может быть разговор! А пока, прошу, поживи немного у меня; ты развлечешься с детьми, мы будем с тобой выезжать на прогулку и на охоту с соколами. У меня есть чудесный сокол, моя гордость, и два кречета; одного я подарю тебе. Ты охотилась когда-нибудь с кречетом?

– Нет, и я, право, не знаю… Мне неловко… Все это так неожиданно.

– Пустяки! Ты ведь не горничная и не посудомойка, стало быть, будешь жить здесь на правах моей хорошей подруги, а когда мне придется отлучиться, ты останешься за хозяйку. Мило, не правда ли? Подходит тебе мое предложение? Оставайся, Эльза, прошу тебя! Поживешь у меня какое-то время, а потом вернешься к своим деревьям и травам. Мы будем вести увлекательные беседы, сидя вечерами у очага, и ты расскажешь о себе, а потом я. Ты услышишь такое, что ахнешь от удивления. Ты узнаешь, что происходит в альковах королей и королев, а также придворных дам. Я познакомлю тебя еще и с жизнью иноземных государей. Мне известно, чем занимаются император Карл Четвертый, новый герцог Бургундии Филипп Толстый и король Наварры Карл и даже сколько у них любовниц.

– Зачем мне это?

– Твоя жизнь может измениться в самом скором времени, ты и сама не заметишь как. Что тебе лес? Пение птиц, шелест листвы – и только. А тут… Быть может, тебе предначертано судьбой жить у меня или даже в самом королевском дворце в качестве, скажем, личного медика монарха. Как тебе такое будущее?

Эльза растерялась. Это было неожиданно, она и подумать не могла… А Урсула? Она не оставит ее одну умирать, что бы там ни сулила эта дама, вся пропитанная ароматом духов и тайнами двора.

– В лесу осталась моя мать. Я обязана ей жизнью и не брошу ее.

– Никто и не собирается отнимать ее у тебя; ты вернешься к ней очень скоро, когда тебе захочется, а пока… Кому ведом уготованный колесом Фортуны путь, который укажет его звезда?

Эльза призадумалась. Вот так дар судьбы! Попробуй найди такое место! Не каждому посчастливится. Однако все казалось ей странным: и эта случайная встреча близ деревни, и застигшая их в пути буря, потом этот замок и сама хозяйка… Зачем она ей нужна? Хочет выведать у нее тайны природы? А может быть… Тут она вспомнила о ядовитых цветах. Не хочет ли эта дама кого-нибудь отравить?.. Ах нет, пустое, она расспрашивала об этом из чисто женского любопытства. Но вот о чем не было упомянуто в разговоре – так это о том, как рыцарь де Ла Ривьер спас ее от убийц. Не обязана ли она после этого вернуть долг, и не в том ли он, чтобы выполнить его просьбу, если он также пожелает, чтобы она осталась? Но для чего ему это? Ах, не все ли равно! Так пожелает или нет?..

И Эльза бросила вопросительный взгляд на своего недавнего спутника.

– Сестра права, – заявил тот, и это не вызвало у нее ни удивления, ни возмущения. – Успеешь еще к своим лесным братьям. Пусть забудут о тебе пока что «псы Господни» – упаси бог, снова попадешь к ним в лапы.

– Думаю, этого не случится, если ты проводишь меня, рыцарь.

Он привстал на своем ложе.

– Это так же верно, прелестная фея любви и добра, как и то, что меня зовут Гастон де Ла Ривьер, клянусь чревом непорочной святой мученицы Василисы!

Вновь улыбка тронула губы Эльзы:

– И ты сделаешь это даже невзирая на то, что люди считают меня ведьмой?

Гастон вскочил, упал перед ней на колени. Глаза его искрились весельем, руки потянулись к ладоням Эльзы.

– Нет, ты не ведьма! Ты прекрасная волшебница из моих сновидений, и будь я проклят, если ты не станешь моей дамой сердца!

Эльза рассмеялась:

– Обычно ее выбирают после турнира.

– Я буду участвовать в нем всякий раз, как представится возможность оправдать тебя мечом и копьем, доказав тем самым, что вынесенный тебе обвинительный приговор несправедлив.

Сестра, смеясь, погрозила брату пальчиком:

– Берегись, Гастон, тебя могут заподозрить в сношениях с нечистой силой.

– Пусть только попробуют! Я снесу с плеч столько голов с тонзурами, сколько раз взмахну мечом!

С этими словами он вновь развалился на полу.

– А подумать, сестра, – чего эти святоши напустились на женщин? Хватают любую, стоит какому-нибудь злопыхателю, а еще хуже того сопернице или ревнивице указать на нее пальцем. Это ненормально, и я усматриваю в этом всегдашнюю ненависть церковников к представительницам прекрасного пола.

– Но ведьмы ведь существуют на самом деле. Надеюсь, ты не станешь этого отрицать?

– Хм! – усмехнулся брат. – Все это – бредни выживших из ума попов. Так можно швырнуть в костер всех женщин королевства. Однако, если вдуматься, дорогие дамы, в каждой женщине живет ведьма, только совсем не та. Ее не видно до поры до времени, она дремлет глубоко в недрах души; ее никто не обижает, ее любят, угождают, во всем соглашаются с ней. И она, эта дама, – ангел. Но до определенного времени. Наступает оно, когда ей начинают перечить, забывают обращать на нее внимание, перестают говорить с ней о любви. И вот тут в ней просыпается ведьма. Она негодует, она полна ненависти и злобы. Прошлое отходит на задний план, отныне у нее появляется цель, и она переходит в нападение. Теперь это не женщина – демон зла! И он готов мстить. До убийства здесь всего один шаг. Нет страшнее этого врага, ибо он скрытный, хитрый и осторожный – не угадаешь, когда и как нанесет удар.

Стараясь подыграть брату и в то же время не без основания принимая его сатиру на свой счет, вдова небрежно повела бровями:

– Таково представление Гастона о женщине, дорогая Эльза, и с этим уже ничего не поделаешь. Становится понятным, отчего до сих пор он не обзавелся дамой сердца. Но лед все же дал трещину, и этому можно только радоваться. Воображаешь, какой удар нанесешь ты ему, так скоро расставшись с ним? На твоем месте я бы так не поступила.

И Эльза согласилась: будущее вдруг увлекло ее.

– Я уступаю, мадам, желанию вашему и того рыцаря, которому я обязана жизнью.

– Вот и хорошо! – обрадовалась графиня. – Я распоряжусь, чтобы тобою тотчас занялись женщины.

Она хлопнула в ладоши и громко позвала. В проеме меж портьер показалось лицо служанки.

– Регильда, доверяю твоему попечению мадам. Она моя очень хорошая подруга; ее желания – мои желания. Ванна, одежда, постель… Ты все поняла?

– Да, мадам.

– Ступай, Эльза, а потом мы все вместе поужинаем.

– Черт побери, об этом следовало позаботиться намного раньше, Анна, – пробурчал Ла Ривьер.

Эльза ушла в сопровождении служанки. Едва за ними опустился полог, как графиня резко поднялась. Пробил ее час! Пришел конец душевным мукам. Бог услышал ее мольбы и послал ей в помощь ангела. Она порывисто шагнула к брату.

– Гастон, я еду в Париж!

Он удивился:

– Зачем? Давно не виделась с королем Жаном?

– Я должна сообщить о своей находке.

– Кому? Королю?

– Ты с ума сошел! Тебе известно, как я его ненавижу.

– Кому же тогда?

– Тому, кто поможет претворить в жизнь мой план мести.

– Оставь свои глупые мечты! Король жесток: малейшее подозрение – и повиснешь на Монфоконе вниз головой… но без головы.

– Мы стоим на пороге великих событий, Гастон! Увидев это, Бог не оставит меня.

– Что ты собираешься делать?

– Ты сам не понимаешь, кого ты привел в мой дом. Эта женщина дороже всех сокровищ королевства! Она даст мне титул герцогини и первой дамы двора, а тебя я сделаю канцлером, хранителем государственной печати. Она положит к моим ногам королевство, двор, Париж… всю Францию! И ты, мой брат, должен ей помочь. Для начала ты будешь меня охранять: вечерний Париж опасен, а днем я показываться там не намерена.

– Ты все-таки решила ехать?

– Выбора нет. Эта женщина – звезда с неба; она указала мне путь! И – тсс! – ни слова больше. Ты узнаешь обо всем, когда мы прибудем на место. Я пошлю надежного человека; как только он вернется – мы выезжаем.

– А пока я голоден, как стая волков. Как я буду тебя охранять, если у меня в желудке пусто, как в бочке Данаид!

– Ступай и отдай необходимые распоряжения, а я тем временем обдумаю план действий. Мне есть над чем подумать, Гастон.

Пожав плечами, брат ушел.

Оставшись одна, Анна де Монгарден проговорила, сузив глаза и губы, обволакивая слова накопившейся за долгие месяцы желчью:

– О, я отомщу тебе, король Жан Второй! Ты узнаешь, как умеет мстить женщина, которую ты унизил и оскорбил. Это будет месть Франции тебе, ничтожный Валуа!

Глава 3

Вопрос, на который нет ответа

Король Жан II, темноволосый, с покатым лбом и ничего не выражающими, глазами уже три года как был под залог отпущен из плена, куда он попал в битве при Пуатье. Плен не особенно тяготил его. Подумаешь, проиграл сражение! С кем не бывает. Зато он вел себя как истинный рыцарь, не отступающий от законов чести. К нему относились с подобающим особе монарха уважением: игры, танцы, охота – всё к услугам пленника. В письмах из Лондона он жалел французов, высказывал сожаление, что те «потеряли своего отца», но ни разу не обмолвился о нищете народа и угрозе, нависавшей над ним. Важнее всего было его освобождение, и люди должны постараться собрать необходимую для выкупа сумму. И еще: следует пойти на уступки в территориальном отношении, которые потребует тюремщик; кроме этого – вновь собирать армию. Так он писал двору, сыну, брату Филиппу.

Дофин Карл был взбешен. Да он что, не понимает, что готов подарить англичанам чуть ли не пол-Франции – весь юго-запад, север и бассейн Луары, – а ведь именно такими окажутся аппетиты Эдуарда III! И это ради того, чтобы обрести под залог свободу, которую его никто не заставлял терять! И он писал отцу, что Штаты не дают денег на вооружение новой армии (какая там новая – весь цвет рыцарства полег у Пуатье!) и выкуп короля (духовенство ссылается на отсутствие средств, а народ обобран до нитки). Двор не способен спасти Францию, разоренную войной, которая продолжается повсюду: на востоке Нормандии идет борьба за освобождение из тюрьмы Карла Наваррского; его сторонники в союзе с англичанами опустошают север и юго-запад королевства.

В 1358 году папские легаты, представители дофина и советники Жана II вознамерились предложить английскому королю отказаться от притязаний на французский трон, уступив ради этого некоторые территории. Эдуард усмехнулся: глупцы! Ему совсем не нужен их трон. А вот земли… Увидев легкую поживу, он поставил условия: суверенитет Гиени (она больше не вассал короны) плюс к этому графства Сентонж, Пуату, Лимож, Понтье, Кале и др. Добрая треть королевства! Но ради отказа от престола и освобождения отца дофин готов был пойти на это, что означало конец войны. Только бы не передумал заморский гость. Это был проект так называемого первого Лондонского мира.

Однако Эдуард передумал и пригрозил продолжить войну: выплата выкупа и передача территорий затягивались (дофин не спешил). Король Жан, испугавшись, кроме того, худших условий содержания в тюрьме, которыми припугнул Эдуард, поспешил заключить новый договор, и в марте 1359 года состоялось еще одно замирение – второй Лондонский мир. Условия стали более жесткими: ускорить выплату выкупа (четыре миллиона золотых экю – громадная сумма!), а в обеспечение этого выдать Англии заложников из числа лиц королевской крови. Плюс к этому Анжу, Нормандия, Мэн и оммаж за Бретань.

Неслыханная наглость! Воистину, бездонную бочку водой не наполнишь. Дофин, принявший титул регента, отказался признавать договор, означавший для Франции смертельную опасность. И Эдуард, обозлившись, вновь ринулся с армией на континент. Дофин понимал, что противостоять в этих условиях бессмысленно, если не преступно, и берег армию, надо сказать, дезорганизованную после стольких бед как по внешнему виду, так и морально. А английские солдаты принялись грабить и опустошать земли Нормандии, Пикардии, Бретани. В 1360 году дофин предпринял умный шаг: добился примирения с Карлом Наваррским; тот обещал отныне помощь в борьбе против англичан, которым в случае выполнения договора достались бы земли, где находились его владения. Об этом как раз и говорила Эльза Урсуле.

Эдуард тем временем, безуспешно пытаясь войти в Реймс, где надумал короноваться, дошел до Парижа. Но силы его были истощены до предела: отсутствие продовольствия, усталость и болезни подорвали дух армии, к этому добавилось отчаянное сопротивление жителей городов и крепостей. Это положило конец грабительским походам завоевателей.

В мае 1360 года был заключен мир в деревушке Бретиньи. Целый месяц длились переговоры: англичане стремились добиться по возможности бо́льших выгод исходя из условий Лондонского договора; французы – как можно меньше отдать земель. Да, потери были велики, но не столь чудовищны, как те, на которые был согласен Жан II. Сумма выкупа, кстати, уменьшилась до трех миллионов – тюремщик решил, что погорячился. Папство между тем, полагая, что наступил всеобщий мир (Эдуард III мирился с Фландрией и Францией, Жан II – с королем Наваррским), вернулось к своим иллюзорным мечтам о крестовом походе, которым мучило голову обоим королям еще до Пуатье.

Окончательно договор был утвержден и подписан в Кале; к этому времени собрали уже треть выкупа. В результате оба короля соглашались на взаимные «отречения»: Эдуард – от короны Франции (для него – просто погремушки), Жан II… от сюзеренитета над третью королевства. Помимо этого король Англии отпускал домой пленника, дабы тот возможно скорее собрал выкуп, в обеспечение которого взял заложников: брата Жана II, двух его сыновей, кузена Алансона и шурина дофина – Людовика II Бурбона. Один из сыновей при этом – Людовик – послужил заложником за самого короля.

Немыслимо… Своих детей! Бедный французский народ… Какой ничтожный и самовлюбленный монарх достался тебе! Рыцарь… поборник чести… Но к этому надо еще иметь голову и совесть! Таков Жан II, или Иоанн (противное слово в понимании французов того и этого времени), прозванный Добрым, в то время как ему больше подошло бы другое прозвище: Глупец!

И еще один мудрый шаг предпринял будущий король Карл V – добился внесения в текст договора небольшой поправки: обмен отречениями должен был произойти только после полной передачи Эдуарду упомянутых территорий. Но волынка затянулась (согласно его замыслу), и обмен отречениями так и не состоялся.

Итак, англичане ушли с континента. Но прежде чем плюнуть им вслед, нельзя не сказать об их чрезмерной жестокости по отношению к местным жителям и о том, как героически те защищали свои дома и землю. Если город или деревня не сдавались победителю, население подлежало поголовному уничтожению; так повелел король Эдуард – чудовище, с которым в бесчеловечности мало кто сравнится. Но крестьяне все равно сопротивлялись до последнего, создавая отряды и помогая этим самым войскам дофина, которым тот наказывал не вступать в сражения, а лишь короткими рейдами изматывать противника. Случалось крестьянам и брать пленников; они их убивали, а не брали с них выкуп, хотя вполне могли бы так поступать. И – вот она, разница между рыцарями, которые брали в плен врага ради хорошего выкупа, и простолюдинами, для которых свобода их родины не могла измеряться деньгами. «Враг пришел на мою землю, и мне надлежит его уничтожить, чтобы он больше не топтал мои поля и не убивал женщин и детей» – так говорили они, в отличие от рыцарей, думающих лишь о наживе. И со строк хроник явствует, красной нитью проходит эта мысль: простолюдин – вот истинный патриот Франции, а не закованный в железо всадник с мечом, по сути своей грабитель и стяжатель. Стоит ли теперь удивляться поражению при Креси и Пуатье, где перед отрядами простых лучников и копейщиков были забыты и воинская дисциплина, которая, кстати, почти что отсутствовала у броненосцев, и рыцарские клятвы?

Так завершился первый период войны. Франция теряла все, что приобрела со времени правления Филиппа II Августа.

* * *

Итак, три года уже пробыл Жан II в Париже и за это время не сделал ничего умного: собирал выкуп, нажимая на горожан и вассалов, и веселился, прогуливая по крохам собранные деньги. Заложникам семейства Валуа надоело ждать своего освобождения, и они договорились с Эдуардом III о немедленной выплате ему 200 000 экю и о передаче всех оставшихся территорий. Теперь они ждали утверждения договора королем, которое должно было состояться на ассамблее в Амьене. И она, ставшая на сторону дофина и его советников, проявила упорство, напрочь перечеркнув рыцарский кодекс чести Жана II, скрупулезно выполнявшего условия обмена отречениями.

– Ты что же, не желаешь избавить от плена своего брата и родственников? – негодовал отец уже после ассамблеи, остановив сына, когда тот со своими советниками (у дофина свои советники и двор) спускался вниз по лестнице дворца.

– Они и без того вернутся, когда будет уплачен выкуп, – невозмутимо ответил дофин Карл, невысокого роста молодой человек хрупкого телосложения.

– Но это будет не скоро, а между тем есть возможность вернуть узников домой.

– На тех условиях, которые они предложили Эдуарду? А не кажется ли вам, отец, что он попросту собирается обвести вас вокруг пальца и в этом ему готовы помочь заложники?

– Что это значит? – не понимал король.

– Он не отрекся от короны и, судя по всему, не собирается, зато с усмешкой наблюдает, как вы из кожи вон лезете, чтобы дать Аквитании суверенитет, словом, потерять ее раз и навсегда. Задержать сдачу территорий – вот в чем наша задача. Королю Англии не стать королем Франции, и Аквитанией ему не владеть! Помните мою маленькую оговорку? Обмен отречениями не должен состояться, а потому вам ни в коем случае не следует подписывать гибельный для Франции договор, составленный моими братьями, дядей и шурином.

– Но это значит, что им не вырваться из тюрьмы!

– Это значит, что вы сохраните короне могущественного вассала – Аквитанию.

– А твои братья? О них ты подумал?

– Не случись позорного поражения при Пуатье, никому не пришлось бы ломать над этим голову.

– Пуатье – дело прошлое.

– Но искры от него долго не погаснут.

– Что еще хочешь ты сказать своему отцу, кроме дерзостей?

– Торопитесь с выкупом.

– Ты сам знаешь, как это непросто: страна разорена, каждый ливр достается по́том и кровью…

– Тот самый, который вы тратите на женщин легкого поведения, праздники, игры и балы? Во имя этой цели вы даже ввели троекратный налог на товары, соль и вино. Как хорошо, что я старший сын, а не младший – сидеть бы мне сейчас в темнице с Людовиком и Жаном.

– Как ты можешь! – побагровел король. – Это мои дети!

– Зачем вы приехали в Париж? Чтобы засадить за решетку вместо себя сына? Бедный Людовик, уже больше двух лет он не видит свою супругу Марию, а ведь и нескольких дней не прошло со дня свадьбы. И Жан туда же. Но чему удивляться – вы никогда не любили своих детей, исключая Филиппа, которому по неосторожности отдали Бургундию.

– По неосторожности? Как тебя понять?

– Эти земли следовало присоединить к короне, Карл Наваррский и пикнуть бы не посмел, но вы отдали их сыну. Этого Карл, как и следовало ожидать, стерпеть не мог, ведь он имеет больше прав на герцогство, поскольку является потомком двоюродных бабок покойного герцога Бургундского, в частности старшей, Маргариты. Этим вы вновь нажили врага, а ведь совсем недавно помирились с Наваррой. Не думаете, что он готовит ответный удар?

Король молчал. Он знал о восстании в Нормандии, где были владения мятежного Карла. Оно потерпело неудачу; но остановится ли на этом неугомонный зять? Сын прав. Он опять прав, черт возьми, он везде прав! Но нельзя давать ему об этом понять: он пока еще дофин, а не король. Король – его отец, и он не позволит брать верх над собой.

– Ты знаешь, я готовлюсь к походу на османов. Это требует немалых средств.

– И это на первом месте; сыновья за решеткой – на втором. Так вам никогда не собрать выкуп.

– Я дал слово, моя честь не позволит мне не сдержать его. В конце концов, есть договор, ты знаешь.

– Честь… договор… Слова и бумаги, и только. Умный правитель не может и не должен оставаться верным своему обещанию, если это наносит вред его интересам. Политика предусматривает гибкость, а не ломкость. Вашему противнику наплевать на кодекс чести, так ли уж это непонятно?

– Ты не прав. Мы вместе готовим крестовый поход!

– Стало быть, на этой почве вы уже друзья? Почему бы ему в таком случае не забыть о выкупе или, по крайней мере, не сбавить грабительскую цену, скажем, в два раза? Да и нужен ли ему этот химерический поход? Крестоносцы канули в Лету, тем временам уже не вернуться, поймите это, отец. Один лишь папа по-прежнему бредит покорением восточных народов, рассчитывая тянуть с них подати в свою казну. Но он плохо видит и еще хуже соображает. Любой разумный человек скажет: походу этому не быть, во всяком случае до тех пор, пока два быка – Англия и Франция – не перестанут биться лбами.

– И все же я отправлюсь в этот поход!

– Со своим другом? – съязвил дофин.

– Могу и один. Папа даст людей в помощь. Пойдешь со мной?

– Кто будет управлять государством: твои любовницы или сыновья сквозь прутья решетки?

– Я так и знал, что ты откажешься.

– Я сын Франции и обязан охранять свою землю и свой народ.

И они разошлись. Один из советников Карла, Жан де Вьенн, взял его за руку:

– Твой отец готов голову разбить ради выполнения договора, но прежде чем отдавать территории Эдуарду, пусть попросит его освободить наши земли от своих наемников.

Карл остановил отца, высказав ему эту просьбу всего королевства в лице маршала. Жан II пожал плечами:

– Я говорил с ним об этом. Он уволил их всех и отныне не отвечает за их действия.

И ушел, не думая больше об этом, целиком поглощенный бредовой идеей крестового похода. Глядя ему вслед, подал голос другой советник, Гийом де Дорман:

– Видимо, принц, нам придется это делать самим.

– Нужно много людей, – промолвил аббат Ла Гранж, пожилой, небольшого роста, вполне симпатичный человечек с красным носом. – Откуда у короля столько?

– Зато они есть у его сына, – многозначительно заметил Гуго Обрио, прево Парижа.

Дорман подхватил:

– Карл, мы могли бы помочь тебе собрать хорошую армию, обучить ее, но эти земли не принадлежат нам.

– Будь я королем, отдал бы вам их.

– А ведь у нас есть еще друзья, которые помогут и людьми, и деньгами, но твой отец не сможет использовать ни то ни другое. Мы выбросим деньги не ветер, выкупив его, а между тем они очень пригодятся тебе самому.

– И ему может не понравиться такая затея, – выразил согласие Пьер д’Оржемон, друг Карла, без пяти минут первый президент парламента. – Как бы Эдуард в ответ на это не вздумал возмутиться. Нужно хорошенько подумать над этим, Карл. Прости, если невольно нанесу тебе обиду, но твой отец… он просто слеп. Таким не должен быть король!

Дофин бросил на него пронзительный взгляд.

– О чем ты, Пьер? Что у тебя на уме?

– Я думаю о матери, которая меня родила. Она стонет под ударами иноземного сапога, когти дьявола раздирают ее грудь, ломают суставы и рвут волосы. Можно ли смотреть на это без боли в сердце? Можно ли терпеть, видя, как она страдает, стенает под игом захватчика и по вине того, кто проиграл Пуатье и отдал ее на растерзание заморскому зверю? Догадываешься, о ком я?

Карл потемнел лицом, опустил взгляд.

– Эта мать – Франция! – закончил за Пьера Жан де Вьенн. – А виновник ее бед…

Дофин властно поднял руку:

– Ни слова больше! Такова, стало быть, воля Господа. Он вразумит моего отца. В Париже я вновь буду иметь с ним беседу.

Во дворе Карлу подвели коня. Неподалеку, спустившись со ступеней дворца, стояли его советники, делая вид, будто то, о чем они говорят, – обыкновенная болтовня. Гуго Обрио неспешно огляделся вокруг и негромко произнес:

– Двадцать пятого, как стемнеет, после сигнала колокола к тушению огней. Место то же – Вдовья часовня.

– Сам черт не найдет нас там, – обронил Дорман.

– Черт – возможно, но найдет ли Анна? – Это д’Оржемон.

– Комбар сказал, что ее будет сопровождать брат. Ему известен дом Бофиса близ часовни.

– Гастон! Слава богу, мы узнаем вести из Бретани. Но как он найдет… в темноте?

– Их проводит фонарщик. Все оговорено. Ему заплачено. Он будет ждать их на углу Медвежьей улицы, близ ворот.

– Господи – отведем душу! Столько хочется сказать…

– Не тебе одному.

– Карлу – ни слова: речь пойдет об его отце. У Анны давно на него зуб, и если она просит о встрече, значит, у нее есть план.

– Заговор? Давно пора! Жан стоит у Франции костью в горле.

– Карлу пора стать королем. Догадываюсь, графиня метит в этом же направлении.

– Только бы не обычное… Сын Филиппа всем порубит головы, и без того косится уже.

– Успокойтесь, Жан, эта дама не дурнее нас с вами; если она что-то придумала, то, уж будьте уверены, о своей голове она позаботилась не меньше, чем о наших с вами.

– В народе говорят: «Женский ум лучше всяких дум».

– Любопытно, что же пришло в голову любовнице отца и сына?

– На этот вопрос пока нет ответа. Однако на коней, господа, Карл подает знак.

Глава 4

Дом у Вдовьей часовни

Название «Вдовья» часовня получила при Людовике Сварливом в честь вдов, жен тамплиеров, приходивших сюда оплакивать своих мужей. Согласно повелению короля, эта капелла для молений должна была служить только для этих целей. Но с каждым годом вдов сожженных и замученных рыцарей Храма становилось все меньше, и при Филиппе VI здесь стали оплакивать не только тамплиеров. Часовня почти что примыкала к старым воротам Филиппа Августа и стояла на пересечении улиц Жоффруа л’Анжевена и Сент-Авуа, которая вела к аббатству, бывшей резиденции храмовников.

Близ этой часовни, в доме сапожника мэтра Бофиса, приходившегося дальним родственником Гуго Обрио, собрались те, кто не желал мириться с нынешним положением дел. Их было пятеро – те же, что присутствовали на ассамблее; все – соратники дофина, его плечо, охрана. Ныне они пришли сюда не давать советы, а выражать протест. Настало время действовать: вода в котле закипела, стала плескать через край. Пока что храня молчание, уселись за стол, выбросив руки впереди себя. Один аббат Ла Гранж остался стоять, устремив взор на икону Спасителя в углу, под потолком. Этот (как священнослужитель, разумеется) смотрел на все окружающее глазами Отца и Сына, видел во всем волю Бога; как и все, сознавал необходимость перемен, однако же – волей Всевышнего, Его рукой. Он и начал:

– Иисусе, отчего дал нам такого короля? Ведь он помазанник Твой, а потому на нем божественная благодать. За что же отбираешь разум у него, ведь коли так, то, получается, хочешь его погубить? Но царство его – не Твои ли владения? Отчего же дарит он их недругу своему и народа нашего? В чем ошибка избранника Твоего, наделенного даром чудотворения?

– Он наделен лишь недомыслием! – не сдержался коротко стриженный, сероглазый Гийом де Дорман, хранитель печати. – С чего он начал? Приказал казнить французского коннетабля, а на его место усадил испанца, любимчика, которому еще и отдал в жены дочь своего кузена де Блуа. Подумать только, жезл главнокомандующего в руках у иностранца! И тут я приветствую Карла Наваррского, убившего ненавистного выскочку.

– А ведь Жан отдал своему фавориту еще и Ангулем, графство Жанны Наваррской; вот причина злости ее сына, – напомнил прево, сорокалетний, лысый, с овальным лицом.

– Не выгораживайте наваррца, – произнес маршал де Вьенн, пожилой, бритый, с квадратным подбородком. – Жанна продала Ангулем; сын не имел на графство никаких прав.

– Как и на корону Франции, – прибавил Гуго, – в погоне за которой он готов лизать пятки заморскому гостю. Вспомните восстание в Нормандии в прошлом году.

– Виной тому первый Валуа. Он отобрал у Жанны Наваррской Шампань, взамен отдав Мортен и Ангулем, который его сын заставил Жанну продать. Что оставалось Карлу Наваррскому, как не затаить зло? Жан Второй удвоил его, оставив зятя[18] без приданого, чем вынудил его искать союза с Эдуардом против Валуа. Без поджога дрова не горят.

– Не первая ошибка Жана и не последняя, – заметил д’Оржемон. – Как и его отец, он боится всех и вся, в первую очередь Карла Наваррского и англичан. Страх вынуждает его примириться с наваррцем, которого он сам же поклялся убить после смерти своего фаворита. Больше того, боясь вторжения англичанина, он едва не подписал мирный договор, где согласен был отдать Эдуарду чуть ли не половину Франции – все завоевания Филиппа Августа и его внука! Благо французы опомнились, да и то не без помощи папы; тот первый понял, какую чудовищную ошибку готов сделать второй Валуа.

– И снова он озлобил Карла Наваррского, когда арестовал его, а друзей его казнил без суда прямо здесь же, в зале, в присутствии дофина, в отместку за убийство фаворита и полагая, что они готовили против него заговор.

Едва прозвучало последнее слово, воцарилось молчание. Сами того не желая, все переглянулись, огляделись, словно сам король или один из его шпионов подслушивал, прячась поблизости. Чувство тревоги невольно охватило заговорщиков. Жан II был неуправляемым, мог взбеситься по поводу и без оного, при слове «заговор» выкатывал глаза, топал ногами и мог приказать немедленно казнить любого, на кого пало подозрение. Все вместе взятое – следствие чего-то незаконного, совершаемого ими, первым и вторым Валуа. Отсюда постоянное беспокойство: возможны притязания на королевское наследство, на трон; первый претендент – Карл Наваррский, внук Людовика Святого, Капетинг, у которого, без конца мнилось Валуа, они отняли трон. Второй – Эдуард III, внук Филиппа IV Красивого. Оба могут отобрать власть; в лучшем случае изгонят, в худшем – казнят. К тому же оба спелись, собираются делить державу. Вот что лихорадило мысли, мешало спокойно жить, есть, спать, заставляло повсюду видеть заговорщиков и безжалостно казнить…

Но все быстро успокоились. Среди них не было и не могло быть предателей. Они знали друг друга давно, имели одинаковые взгляды. Каждый видел ошибки Жана II, вызванные его глупостью, дурными советчиками, полным несоответствием тому месту, которое он занимал, и каждый твердо знал, что старший сын этого недоумка не в пример отцу умен и без признаков безумия. По разуму так схож с Филиппом Августом; для обоих Франция – не просто королевство, а великая держава с людьми, которые доверили им свои жизни. Поняв это, советники не отходили от дофина. Он – вскоре король, мудрый, правильный! Но когда?.. Скорее бы! Ведь пока что управляет отец, а сын – уже не регент с тех пор, как пленник внезапно вернулся. Всего лишь дофин, наследник трона.

Беседа не прервалась. Назрела необходимость высказать все, что накапливалось годами, что вызывало боль, обиду. И снова возбужденно заговорили, но уже вполголоса, словно принуждала их к этому ночная тишина, сторожившая за окном.

– А Пуатье? – начал маршал де Вьенн. – Сколь надо быть недалеким умом, чтобы проиграть битву, где твои воины втрое превосходят числом врага! Но не просто воины – рыцари в броне, с копьями и мечами! А их перебили, как слепых котят! Где была твоя голова, Жан Второй? Почему ты не послушал Черного принца?[19] Ведь он просил тебя отпустить его на свои земли, ибо не мыслил противостоять пятнадцатитысячной армии, имея столь малые силы, отягощенный к тому же награбленным добром.

– Его даже уговаривал не вступать в битву кардинал, посланный папой Иннокентием, – вставил веское слово аббат.

– Но он жаждал легкой победы, идя железом на кожу, мечом и копьем – на крючья и луки. И умудрился потерпеть поражение и сдаться в плен! А теперь Франция, умываясь кровавыми слезами, вынуждена собирать политые потом и кровью золотые экю на его выкуп!

– И собрано уже было немало; помог Лангедок, – поддержал д’Оржемон, – да только где они нынче, эти деньги, выжатые из народа, из вдов и матерей селян – умерших, погибших, растерзанных бандами наемников! Едва этот убийца – и нет для него слова мягче – вернулся из Тауэра, как возобновились пирушки, балы, турниры, выезды, охота… словно и не было битвы!

– Словно не полег у Пуатье цвет французского рыцарства! – прибавил аббат. – Словно нет никаких компаний[20] и выкупа, и деньги некуда девать, кроме как на развлечения!

– А они нужны для борьбы с Карлом Наваррским! – бурно выразил свое недовольство прево. – Этот интриган опять что-то затевает.

– Чего заслуживает такой король? – продолжал д’Оржемон. – Ответ двояк: в лучшем случае – изгнания; в худшем – смерти.

Хранитель печати усмехнулся:

– Зато он не забыл учредить орден Звезды! Кому стала теперь нужна эта пустая погремушка из рук глупца? Лучше бы он бежал с поля боя или покончил с собой, как Митридат[21]; это принесло бы монархии горы золотых монет, каждую из которых чуть ли не силой приходится отбирать у горожан и сельских тружеников.

– Ему не позволил это сделать рыцарский кодекс чести! – с иронией воскликнул прево. – Увы, это все, что у него есть. В этой голове не мешало бы чести поменяться местами с умом.

– Вне всякого сомнения, ведь у него была возможность. Ла Ривьер спас тогда дофина, крикнул и отцу, чтобы тот уходил, пока еще не поздно. Но этот Валуа упрям, как стадо ослов! Он рыцарь, вправе ли он удирать? Лучше сдаться в плен. И во что это обошлось? В три миллиона экю, или девять миллионов ливров, в то время как за простого рыцаря просят тысячу экю!

Гуго Обрио продолжал негодовать:

– Казна пуста, советники короля без стеснения запускали туда руки, и в этих условиях власть не находит ничего лучше, как «портить» монету, чем занимался в свое время Филипп Красивый! Гоже ли это и к чему приведет? Тамплиеров больше нет, грабить и жечь на кострах некого. Но нет второго Жака де Молэ и его проклятия!

– Оно рвется с наших уст и так же поразит Жана Валуа, как и Филиппа Капетинга, умершего в тот же год, когда его проклял последний тамплиер.

– О чем мыслит в эту минуту жалкий монарх? – вопрошал невидимого собеседника д’Оржемон. – Чувствует ли конец своего правления, который – надеюсь, все согласны со мной – неизбежен, несмотря на столь дорого купленный мир?

– Что для него мир и возвращение в Париж? – отозвался прево. – Возможность отдаться мечтам о крестовом походе, который, уверен, никогда не состоится. Лишь два фанатика – папа и король Жан – могут лелеять химерические мечты. Поднимать страну, налаживать торговлю, хозяйство, восстанавливать разрушенные деревни, города, отбирать у англичан порты – вот о чем надлежит думать умному монарху, а не о походе на неверных. Но этот – беспечен и глуп, и настало время его менять.

– Слава богу, есть на кого, – ввернул аббат. – Уж сколько я просил пожертвовать на ремонт храмов и часовен, но Жан – ни в какую! Говорит, сначала надо собрать выкуп. Благо дофин выручает слуг Божьих, да продлит Господь его дни. Бог слышит меня и сделает так, как я прошу: пришла пора избрания нового миропомазанника. Скажу по секрету, святые отцы уже шепчутся, молятся за дофина Карла… но тайком, ибо страшатся: очень уж нынешний монарх свиреп, возмещая этим, по-видимому, недостаток ума.

– Этим и объясняется еще одна ошибка, – подхватил Гуго. – Дофин напомнил об этом отцу, но тот быстро сменил тему. Зачем он отдал сыну Филиппу Бургундию? Не желая ни в коей мере обелять Карла Наваррского, я все же ставлю Жану Второму в укор, что он вынудит зятя начать против него войну, снюхавшись ради такого дела с англичанами. И он позовет их на помощь, будьте уверены, если уже не позвал. А ведь это территория Наварры. Какого черта королю вздумалось наживать такого опасного врага? Мало нам пришельцев из-за моря? Эдуард будет только рад в который уже раз ринуться на нашу землю, чтобы повторить Креси и Пуатье. Именно повторить, ибо ничего иного от нашего короля ожидать не приходится. У него нет ни маршалов, ни капитанов; в войске отсутствует должный порядок, ибо некому отдавать приказы. А рыцарь чересчур горд: ему ли подчиняться, строиться в отряды, выполнять указания капитанов! Кто тогда узнает о его победе, которой он добьется на глазах у всех и принесет ее на крыльях любви к стопам своей дамы сердца? В результате поле битвы усеяно телами этих хвастунов, а их доспехи и лошадей враг с удовольствием прибрал к рукам. То же случилось при штурме замка Бринье. И кто же на этот раз победил наших хваленых рыцарей? Рутьеры! Поражение еще более позорное, чем при Пуатье! Причина тому – отсутствие дисциплины. Организованность в войске, строгое подчинение рыцаря командам маршалов и капитанов – вот о чем надлежит заботиться королю, вместо того чтобы… эх! – Прево в отчаянии махнул рукой. – Разве это монарх? Полководец? Шут гороховый, нацепивший золотые шпоры и раздувшийся от важности. Ворона в павлиньих перьях! Долой такого короля! Есть другой, его сын, и ему настало время ехать в Реймс! Франция ждет его! Без пастуха и овцы не стадо.

– Этими устами глаголет Господь! – очертил в воздухе крест аббат. – И он жаждет услышать новые обвинения.

– У Людовика Мальского есть дочь Маргарита, его единственная наследница, внучка нашего союзника – герцога Брабантского, – прервал короткую паузу Дорман. – Отец начинает вести переговоры о замужестве с графом Эдмундом, еще одним сыном Эдуарда Третьего. А ведь она богатейшая невеста Европы! Завладев таким образом Фландрией, Эдуард создал бы вторую Аквитанию; и вот уже два врага угрожают Франции – с севера и с юга. И Фландрии, как нашего лена, уже не существует!

– Черт возьми, – не выдержал прево, – однако и размах у островитянина! Обрубая один за другим корни, он добирается до самого ствола.

– Но что же, как вы думаете, предпринимает Жан Второй?

– На его месте следует воспротивиться такому союзу Плантагенета: пасть недолго будет оставаться открытой, челюсти станут смыкаться. Уяснил ли это король? Какие предпринял шаги, дабы избежать такой опасности?

– Он одобрил замысел Людовика, заявив, что это устраняет угрозу новой войны, и выразил уверенность, что теперь совсем рядом будет иметь доброго союзника в крестовом походе в лице Эдуарда Третьего.

Д’Оржемон в гневе обрушил кулак на стол.

– Если есть на свете два фанатика, помешанных на крестовом походе, то это король Жан и папа! Других двух таких олухов найти трудно.

Вслед за ним возмутился Жан де Вьенн:

– Мало того что он отдал Эдуарду половину Франции, он еще протянул ему руку дружбы! Жалкий король! Кого мы собираемся вызволять из плена? Он отдаст Плантагенету все королевство, а сам будет устраивать пирушки на клочке земли, который из сострадания выделит ему приятель.

– Что же дофин? – спросил у Дормана прево. – Он не может не знать о намечающемся браке и не выразить протеста.

– Я говорил с ним. Он сказал, что не только воспротивился бы союзу Фландрии с Плантагенетом, но и выдвинул бы на место Эдмунда своего брата Филиппа и этим устранил бы угрозу королевству с севера. У него есть хороший союзник – тот, что в Авиньоне; с позиций Церкви папа заставил бы Эдуарда отказаться от своих планов, узрев, к примеру, родство между принцем и дочерью Людовика Мальского.

Наступившая тишина была красноречивее всяких слов. И все понимали, что она означала. Осталось высказаться – решительно, без права на отступление, и каждый был готов сказать последнее слово. Как правило, ждали, кто первый.

Д’Оржемон неожиданно пожелал уточнить:

– Отчего Людовик Мальский решился на этот союз с англичанином? Его отец всегда был на нашей стороне.

Ему ответил прево:

– Они давно дружат; их связывает шерсть. Что такое Фландрия без сукна? Пустой звук.

– А Маргарита, бабка невесты? Какова ее позиция?

– Она ненавидит англичан. Как патриотка, она, конечно же, против этого брака.

На этот раз прево был короток и снова прав. В Кале, когда заключали договор о мире, Эдуард III помирился с Людовиком Мальским; мало того, они подружились, хотя и не без корыстных побуждений: Плантагенету был нужен такой союзник, Людовику – такой поставщик шерсти. Торговля – вот ключ к разгадке. Отец Людовика, граф Неверский, был верным вассалом короны. Однако это послужило ему во вред: поставки сырья из Англии прекратились, вельможи и города отвернулись от него, одна за другой прокатились по графству гражданские войны. В битве при Креси Людовик Неверский погиб. Сын не пошел по стопам отца и решил поднять пошатнувшийся престиж графской власти. Для этого требовался союз с горожанами, была необходима поддержка сукнодельных городов. Мотив: сближение с Англией, поставщицей шерсти. Место «этапа» – Кале. Вот откуда антифранцузская политика Фландрии.

– Словом, – подвел итог Дорман, – Франции снова угрожает опасность, на этот раз с севера.

– Да, пока страной будет править ничтожный монарх.

– Нам не хватало еще потерять Бретань. Что-то долго нет Гастона; хотелось бы знать, что там происходит. Дала ли Жанна отпор своему кузену, герцогу Бретани?

Глава 5

Король ночных улиц

Тем временем четыре человека пробирались темными парижскими трущобами к Вдовьей часовне. Впереди фонарщик освещал путь, за ним – клином – следовали его спутники. Все закутаны в плащи, на лице одного из них маска. У двоих шляпы с короткими полями, длинные волосы – признак незнатного происхождения; третий прячет голову и лицо под капюшоном. На фонарщике берет.

С минуту они шли молча, неторопливо, изредка бросая пытливые взгляды по сторонам. Тот, что сзади, в кольчуге, с мечом, неожиданно догнал провожатого:

– Самое время исчезнуть: можно напороться на стражу. Слева проход, нырнем туда; часовня уже недалеко.

Фонарщик заколебался, бросил опасливый взгляд в том направлении:

– Место безлюдное, темное…

– Да ведь у тебя фонарь.

Старик покашлял в кулак:

– Я не о том. Разбойники грабят не только на дорогах, они не стесняются заниматься этим даже под носом у короля. В городе орудует шайка Бычьей Головы…

Мечник кивнул в сторону темного переулка:

– Полагаешь, там может быть засада? Недалеко ворота – услышит стража.

– Была ей охота вмешиваться. Они на работе.

– И все же нам надо туда. Веди нас!

Они пошли по маленькой темной улочке Крохотной Нивы, достигли перекрестка и вышли на длинную улицу Милого Местечка, ведущую в квартал Сен-Мерри. До следующего перекрестка около пятидесяти шагов, всего два дома пройти, и когда они миновали переулок Менестреля, внезапно услышали позади топот ног и негромкий грубый голос:

– А ну, стоять! Ни шагу дальше! Денежки, господа хорошие, да поживее, не то услышит стража. Нам-то что, нырнули – и нет нас, а вот вам придется туго: после тушения огней бродить по городу запрещено.

Их было всего трое, – непонятно, как рискнули напасть на четверых. Но тут все стало ясно.

– Фонарщик, уходи, с тебя взять нечего.

Тускло, при неверном свете блеснули лезвия ножей. Двое путников мигом выхватили мечи, и завязался бой. Третий остался стоять в стороне, скрестив руки на груди и наблюдая. Потом вынул кинжал.

Разбойники опешили, явно не ожидая такого оборота дела: мечей не видно было в темноте. Идти с ножом против меча – все равно что в простой однокольцевой кольчуге против стрелы. Они попятились. Один оказался недостаточно проворным и упал, схватившись руками за голову. Другой крикнул:

– Черт бы их побрал, да это рыцари!

– А-а, из тех, кого не добили при Пуатье?

– Уходим, Баллед[22], нам здесь не светит.

И, видя, что один из ночных путников уже взмахнул над ним мечом, грабитель пустился наутек. Но третий, с повязкой на глазу, остался, рыча и скаля зубы. Он ловко увертывался, не желая признавать поражение и даже надеясь самому атаковать, но получил сильный удар плашмя по голове и присел, выронив нож.

– Будь я проклят! Моя голова не подводила меня, даже когда по ней били железной перчаткой или щитом, недаром меня зовут Бычья Голова; но нынче она подвела.

В грудь ему уперлось острие клинка.

– Сдавайся, негодяй, или прощайся с жизнью!

Грабитель поднял на рыцаря взгляд, в котором сквозило сожаление:

– Прошу пощады, мессир, ты оказался сильнее. Но кто знал, что у вас двоих мечи? Баллед никогда не пошел бы на такое тухлое дело, чтоб ему подавиться кишками папы.

Лезвие убралось, застыло на полпути к ножнам.

– Однако ты даришь мне жизнь, рыцарь; выходит, я у тебя в долгу. Платить буду без лишних слов, не думай, что Арно Ковель намерен откладывать это дело в долгий ящик.

– Что это значит? Не собираешься ли ты вновь вступить в схватку? Желаешь, чтобы теперь я ударил острием?

– Упаси меня Господь, мессир: Богу с небес видно, как дорожу я своей головой и единственным глазом. Но тебе не избежать стычки, коли ты и дальше пойдешь со своими спутниками по улицам моего квартала.

– Твоего квартала? Ты что же, хозяин здешних мест?

– Эй, фонарщик, подойди ближе – ни черта не видно, клянусь своими пятками, – позвал разбойник и продолжал: – Здесь все подчиняется мне: люди, дома; после тушения огней Арно Ковель Бычья Голова становится хозяином этих улиц и подворотен, и нет никого, кто посмел бы оспаривать у него звание капитана квартала Святого Мартина. Меня даже стража боится, и в подчинении у меня все ночные бродяги от заставы до логова шлюх, что в начале Стекольной улицы, и от улицы Святого Мартина до монастыря Белых Плащей. Именно в ту сторону ты, кажется, и направляешься со своими спутниками? Так вот, без меня тебе не пройти: повсюду, на каждом углу мои молодчики подстерегают добычу. И там их целые своры.

– Черт побери! – пробормотал рыцарь.

– Понимаешь теперь, о чем я толкую? Да о том, что отсюда пойдем вместе, со мной на тебя и твоих людей ни одна собака не посмеет гавкнуть. Таким образом, мы будем квиты: ты подарил жизнь мне, я в ответ – тебе… – Внезапно Баллед отшатнулся, и его единственный глаз раскрылся шире. – Эге, постой-ка, да я как будто знаю тебя… А ну, фонарщик, еще ближе! Еще!.. Так и есть, клянусь копытом дьявола! Рыцарь Гастон де Ла Ривьер, дружок дофина, чтоб мне сгореть в аду!

Гастон поглядел по сторонам.

– Тише, приятель, сам понимаешь, мы здесь не на прогулке, и нам очень не хотелось бы, чтобы нас узнали.

Арно Ковель хмыкнул, криво усмехнувшись:

– Не снести мне головы, если кто-нибудь, пусть даже и узнает тебя и твоих друзей, посмеет подать голос. Своим лбом я разобью башку каждому, кто вздумает заикнуться, что видел тебя здесь сегодня. До смертного часа мне не забыть, как ты вырвал из лап убийц моего сына Ришара, когда во время восстания Жаков Этьен Марсель хозяйничал в Париже. Нас разделила толпа, и я увидел, как один солдат замахнулся на Ришара дубиной, собираясь размозжить ему голову, когда узнал, что он за дофина. Я крикнул, бросился… но было поздно. И тут на солдата налетел всадник и сшиб его конем. Я спросил, и мне сказали его имя. Это был ты, сир Ла Ривьер! До последнего моего крепкого словца я буду молить Бога, чтобы Он сохранил тебе жизнь.

Он умолк на мгновение, потом пробурчал, покачивая головой:

– Я становлюсь стар. Мне осталось жить воспоминаниями… Но ты, однако, куда-то спешил, рыцарь? Идем же со мной, я проведу тебя и твоих людей хоть к самому Вельзевулу на прием, чтоб моим пяткам сгореть у него в костре!

Едва тронулись с места, Гастон спросил:

– Ты был при Пуатье?

– Я все видел своими глазами. Рыцари падали грудами железа и не могли встать, а их добивали дубинами и косами. Король сражался до конца вместе с сыном. Глупец! Войско полегло, а он стоит и махает мечом. Ты предложил ему уносить ноги, я видел, но он оказался упрямым бараном. Зато тебе удалось спасти дофина.

– Было бы два пленника вместо одного, и выкуп увеличился бы вдвое… Так ты, выходит, был в войске короля?

– Я сражался за него, потом за Карла Наваррского, и снова меня нанял король, а за ним опять Карл… Словом, я проливал кровь за того, кто больше платит. Но война кончилась, наемники сбились в отряды, рыскают по дорогам в поисках добычи, а я вернулся в Париж с друзьями, такими же, как сам. Куда мне было идти от родного города?

– Остальные превратились в грабителей и убийц. Таков же и ты.

– С той разницей, что мне отдают добровольно содержимое кошельков, а мои бывшие подельники, грабя, убивают.

– Ты тоже не остановишься перед убийством.

– Случается, приходится нападать, но на вельмож, а не на бедняков.

– Мы вполне могли оказаться на их месте.

– Бедняки не станут бродить по ночам.

– Но ведь ты обираешь парижан, своих земляков.

– Надо чем-то жить. Но мои жертвы исчисляются единицами, а их – десятками. Потом я отпускаю беднягу, и он не плачет, радуясь, что цел его дом и он сам остался в живых. А после тех – разоренные жилища, слезы, кровь. Так кто из нас милосерднее?

– Всему виной война, – вздохнул Гастон.

– А виновника ищи в королевских покоях.

Едва прозвучали сказанные вполголоса последние слова бывшего рутьера, как у следующего же перекрестка с улицей Жоффруа л’Анжевена их остановила группа из пяти человек, вооруженных дубинами и ножами.

– Клянусь туфлей папы, здесь будет недурной улов! – воскликнул один, преграждая дорогу. – Эй, а ну еще трое ко мне! Как раз два к одному, фонарщик не в счет. Баллед будет доволен, чтоб мне мчаться с ведьмой на одной метле!

– И попадешь на шабаш, а оттуда прямиком в костер епископа, если сей же миг не исчезнешь отсюда! – послышалось в ответ, и Арно Ковель, взяв светильник из рук фонарщика, вышел вперед.

– Будь я проклят, если это не он сам! – вскричал бродяга, отступая на шаг. – Баллед, я не мог знать…

– А ну, по местам! Чтобы духу вашего здесь не было! – Арно кивнул на спутников. – Эти люди под моей защитой. Ты, Лувар, останься, пойдешь с нами; твоя ручища поможет нам справиться с полудюжиной стражников, вздумай они повстречаться нам на пути.

Одетые кто во что горазд, днем нищие и калеки, а по ночам грабители (жители квартала Сен-Мартен называли их «призраками ночи»), люди атамана немедленно исчезли, растворились в темноте, словно только что тут никого и не было. Лувар подошел ближе.

– Приказывай, Баллед! Охранять так охранять. Все едино: что биться при Пуатье с лучниками, что – на улицах родного города против стражи или бандитов почище нас.

Арно Ковель вытянул руку в сторону:

– Впереди, шагах в ста, Вдовья часовня. Куда дальше прикажешь вести тебя, рыцарь? Вправо, за ней – улица Сент-Авуа; слева, шагов через полтораста, – стена.

– Никуда, Баллед, потому что мы пришли. Вот дом, который нам нужен. Только я прошу тебя…

Рутьер посмотрел туда, куда указал кивком Гастон.

– Э-э, да это же логово сапожника! Вот так гостей принимает у себя по ночам Бофис!.. Ну да это не наше дело. Клянусь рогом сатаны, я ничего не видел!

– Чтоб болтаться мне на Монфоконе, если этой ночью я появлялся тут, – прибавил подельник.

Баллед продолжал:

– Каждый занимается тем, что ему назначено Богом, и нечего совать нос туда, куда не просят. Простимся же с тобой, рыцарь, и да сопутствует тебе удача. Однако я не вернул-таки долг, ибо это была всего лишь небольшая прогулка. Он за мной, и ты всегда можешь рассчитывать на меня. Случится нужда – приходи к перекрестку у Бретонского креста, там увидишь бродяг, они помогут тебе разыскать меня. Я горло перегрызу самому папе за того, кто не дал моему мальчику умереть.

Тут он почувствовал, как в руку ему вкладывают кошелек. Усмехнувшись, он с видом знатока взвесил его, подбросив на руке.

– Не лишняя вещица. – Он слегка поклонился, приложив ладонь к груди. – Благодарю, сеньора.

Гастон выразил удивление:

– Черт возьми, как ты догадался?

– Пустяки, – рассмеялся Баллед. – Женщина – не рыцарь, шагает, как уточка ступает. Однако я не заслужил этих денег, благородная госпожа, хоть и помог вам добраться до места. Это я должен благодарить вашего спутника, которому дважды обязан. Но раз уж вы так легко расстались со своим кошельком, благодаря меня при этом от чистого сердца… ведь так?

– Безусловно, – ответила дама, не понимая, куда клонит бывший наемник.

– Так вот, отныне его хозяином будете не вы и не я, а вот этот добрый малый, к тому же, сдается мне, вовсе не трус. – С этими словами он отдал деньги фонарщику. – Это тебе за труды, приятель. Я не знаю, заплачено тебе уже или еще нет, зато уверен в одном: ты помог мне найти человека, для которого я впервые в жизни стану не хозяином, а рабом. Завтра имя этого рыцаря будет на устах всех нищих Парижа.

Фонарщик низко склонил голову. Когда вновь поглядел – ни Балледа, ни его соратника на месте уже не было. Тишина царила вокруг; только сверчок монотонно тянул свою еженощную песню, скрываясь в одной из подворотен.

Гастон тронул фонарщика за руку.

– Ступай! И помни, твой рот на замке. Забудешь – лучше не попадайся тогда на глаза людям Бычьей Головы. Ты понял?

– Я буду благодарить небо за то, что оно уготовило мне встречу с вами и сеньорой, – растроганно промолвил фонарщик, низко поклонился и ушел.

Глава 6

Проект опальной вдовы

Все трое подошли к двери небольшого двухэтажного дома с вывеской в виде сапога со шпорой и длинным носком. Гастон постучал. Тотчас растворилось окошко: их ждали; разговор почти у порога также не мог быть не услышан.

– Кто здесь?

– Креси и Пуатье.

Дверь бесшумно отворилась. В руке хозяин держал масляный светильник: свечи стоили дорого. Гости быстро вошли; дверь встала на место, опустился засов. Сапожник обернулся:

– Мессир Ла Ривьер, слава богу, это вы! Вас заждались. – И взглядом указал на лестницу, ведущую наверх.

Там, едва слышимая, продолжалась беседа. Дорман как раз выказал желание узнать, удалось ли победить Жанне де Пантьевр своего врага – сына Жанны де Дампьер.

– Черта с два! – внезапно донеслось с порога.

Заговорщики дружно повернули головы.

– Гастон!

– Мадам де Монгарден!

Брату и сестре предложили сесть.

– Наконец-то мы добрались. Днем пришлось отсиживаться в лачуге близ аббатства Святого Лаврентия.

– Но почему вдвоем? Мадам, вы рисковали жизнью. Как можно быть такой беспечной!

– Нас трое; внизу остался оруженосец.

– Да ведь вас предупреждали…

– Со мной брат, господа, а он один стоит полдюжины рыцарей ночи, которых мы повстречали.

– Я так и знал! – воскликнул Гуго. – На них напала шайка Бычьей Головы! Как же вам удалось уцелеть? Квартал кишит этим нищим сбродом, к тому же они вооружены.

– Среди них есть настоящие рыцари. Между прочим, избавить город от этих бродяг – дело прево, не так ли, мессир Гуго? Королевского прево[23].

Гуго Обрио запыхтел, но, виновато разведя руками, ничего не ответил. Анна перевела взгляд.

– Однако мы собрались здесь вовсе не для того, чтобы рассуждать о том, что происходит в Париже, и избавлять следует не город, а все королевство, на которое нынешнему монарху ровным счетом наплевать. Об этом шла у вас речь до нашего прихода, не так ли? Именно королю мы, знатные люди и патриоты отечества, вменяем в вину его никуда не годное правление с цепью роковых ошибок, которые привели к разрухе, нищете, голоду, физическому и моральному упадку державы! И я пришла сюда, чтобы судить этого ничтожного монарха, как судили его только что вы все, и вынести ему справедливый приговор.

Присутствующие в восхищении глядели на бывшую фаворитку короля. Женщина незаурядного ума, она умела заставить верить ей, повести за собой, стать во главе движения или заговора. Ее место в кулуарах дворца, в постелях королей, а она прозябает в своем замке, заброшенная, всеми забытая. Историю этой дамы все хорошо знали, поэтому ее позиция по отношению к королю была ясна; приговор, не будучи оглашенным, уже читался на этом строгом лице, в словах этой женщины, и приближенные дофина с нетерпением ждали ее сообщения. Она посылала нарочного, чтобы предупредить их всех: у нее есть план!

Анна оглядела советников принца холодными глазами.

– А теперь коротко расскажите, о чем велась беседа. Я должна понять, готовы ли вы к свержению тирана и глупца.

И они вкратце поведали ей о том, что волновало умы не только их, но и всех, кто видел недомыслие Жана II, его неспособность к управлению государством и, быть может, нежелание выводить страну из тисков кризиса, в которые он сам же ее загнал. Голоса звучали гневно, они обличали, корили, и Анна поняла: она в обществе тех, кто думал так же, как она, так же был недоволен и жаждал одного: наказания.

Она слушала молча, сжав зубы, устремив взор в одну точку на столе. В этих глазах горела решимость, вспыхивали искры долгожданного отмщения; сжатые в кулаки пальцы с хрустом шевелились. Вся ее поза, казалось, говорила о том, что она настроена категорично в отношении того, за чьей жизнью сюда пришла. Она выстрадала свою мечту! Пробил час мщения! И она читала это на лицах присутствующих, слышала в их, полных возмущения, словах. Она все поняла, ей больше не надо было ничего объяснять. И еще в одном она была уверена: тривиальные методы здесь не годились. Не в силах уже сдержать себя, она резко поднялась, гордо вскинув голову:

– Этот человек заслуживает только одного: смерти!

И села. Взгляд побежал по лицам: одно, другое, третье… Никто не отвел глаз: здесь не было малодушных, сомневающихся; решалась судьба королевства – земли, которая взрастила их. Отступить от того, за чем они сюда пришли, значило предать.

Взгляд остановился на прево.

– Вопрос в том, как это сделать, – горячо заговорил тот. – Его нельзя ни сослать, ни заставить отречься, ни упрятать в тюрьму: всегда найдутся сторонники существующего порядка. Значит, король должен умереть. И его есть кому заменить.

– Именно так, – заволновались присутствующие, шумно выразив одобрение при последних словах.

– Сделать это во дворце невозможно, и тому имеются причины, – продолжал прево. – Карл Наваррский немедленно воспользуется траурными настроениями и нападет на Париж; вдвоем с Эдуардом они станут делить Францию. Противостоять мы не сможем: сил нет, войско деморализовано; солдаты до сих пор клянут власть и рыцарей, с которыми не желают больше идти в битву. Следующее: всем известно, как мнителен Жан Второй, повсюду ему мерещатся заговорщики с кинжалами, ядом в руках. Малейшее подозрение вызывает у него приступ бешенства, а навести его на эти подозрения есть кому: Робер де Лоррис, Симон де Бюси, де Тюдель – его советники и их шпионы. На каждого из нас они давно косятся, вот-вот нашепчут своему господину, что готовится заговор. Это присоски гидры; покончив с нею, мы уничтожим и их.

– Верно, Гуго! – вскочил Жан де Вьенн. – Встречаю как-то в галерее Лорриса. «Ах, бедный наш государь, как мне его жаль! Подумать только, вчера проиграл конюшему в шахматы, и это обошлось ему в двадцать ливров золотом. А вы что скажете, маршал? Ну пожалейте хоть вы нашего короля». Бог свидетель, как хотелось мне заехать в морду этому узкоглазому иностранцу, а заодно и его хозяину, и Он же не даст соврать, каких усилий стоило мне не сделать этого.

– Что же вы ответили Роберу? – полюбопытствовал аббат. – Бог, надеюсь, вразумил вас надлежащим образом?

– Он намекнул на топор палача и посоветовал выразить искреннее горе по поводу мата, который конюший поставил королю. Мне ничего не оставалось, как последовать этому совету. Я ушел с мыслью отомстить и твердо уверен в одном: сдохнет гидра, и первым, кому я после этого перережу горло, будет Робер де Лоррис.

– Остальные немедленно переметнутся к дофину, – выразил уверенность Гийом де Дорман. – Избавиться надо и от них тоже: из грязи нельзя выйти чистым. Они будут давать дурные советы и шпионить, как и при покойном монархе. А как думаете вы, графиня?

– Я убеждена: будущее Франции, ее независимость в руках дофина Карла! Он не столь воинственный, как его отец, и в этом вижу его мудрость. Вам известна разница между отцом и сыном: Жан Второй – воин, но не король; дофин Карл – король, но не воин. Именно это должно вызвать моральный и физический перелом в державе. На троне должен сидеть король! Однако ему будет нелегко: придется расплачиваться за глупость того, кто допустил войну. Не в деда умен внук, но не сразу развяжет узел, что тот завязал.

– Филипп Валуа? – пожелал уточнить аббат.

– Упустишь огонь – не потушишь потом. Он упустил. Нынче Франция безумием своим теряет старое – то, что нажил другой Филипп, Август.

– Воистину, где нет кошки, там мышам раздолье, – молвил д’Оржемон. – Валуа глупы; будь король умнее, не пришла бы война. Но и в бурьяне порой вырастает красивый цветок; будет стоять до тех пор, пока не сорвут.

– А дальше?

– Столь глубоко не заплыть никому. Увидишь разве дно у колодца?

– Однако цветку мешает сорняк, растущий рядом, – стал переходить к существу дела Жан де Вьенн, не отличавшийся терпением. Он посмотрел на каждого по очереди и остановил взгляд на Анне де Монгарден. – Мадам, только что велась речь о том, что не представляется возможным выполнить уготованное нам самим Господом дело именно в Париже. Вы не можете быть с этим не согласны, иначе не появились бы здесь. Итак, мы ждем, что сообщите вы нам по этому вопросу. Полагаю, ваши доводы окажутся убедительными, ибо все мы знаем вас как женщину, обладающую острым умом. Говорите, каков ваш замысел, и, если дело стоящее, мы немедленно приступим к действию.

– План, который я хочу предложить на рассмотрение, непростой, – начала графиня, – но он единственный, другого нет и, как я понимаю, быть не может. Покончить с Жаном Вторым надо не в Париже, вы правы, а потому следует сделать так, чтобы король оставил город и оказался бы, таким образом, беззащитным перед ликом вечности, кануть в которую предопределено ему самим небом.

– Как же выманить его отсюда? И куда? А что потом? – посыпались вопросы.

– Прошу меня не перебивать. Высказываться станете, когда я изложу свой замысел. Всем вам известно, что в Кале сидит в заключении Людовик Анжуйский, второй сын короля. Почти три года назад он женился на графине Марии де Гиз, герцогине Бретонской, дочери Карла Блуа и Жанны де Пантьевр. Едва молодожены пробудились после первой брачной ночи, как их разлучил отец молодого супруга, отправив сына в тюрьму вместо себя в обеспечение выкупа, ибо сам он вернулся в Париж. О других заложниках говорить не буду; сейчас нас интересует лишь одна фигура – герцог Людовик Анжуйский, сеньор де Гиз. Воображаю, как вытянулось личико юной Марии Бретонской, когда новоиспеченный супруг прощался с нею. Представьте же теперь, какие муки терзают ее сердце и плоть: по воле папочки супруга держат за решеткой уже не один год. Но свекру и дела нет до этого; что ему страдания невестки и печальный удел сына? Он не торопится внести выкуп, а то, что уже собрано, тратит на пиры и развлечения. Наша задача – освободить Людовика из темницы! Он, конечно, имеет известную степень свободы, связанный словом, но он не дома, а в городе, отданном англичанам, и ночами его ожидает не теплое тело супруги, а холодный соломенный матрас и небо, забранное металлической решеткой.

Анна замолчала, переводя дух и вновь собираясь с мыслями.

– Но как это сделать? – прорезал тишину вопрос. – И зачем?

– Сейчас я объясню. Зачем? – спрашивает будущий президент парламента. А затем, что Жан Второй после такой выходки узника, разумеется, придет в негодование и… вынужден будет вернуться в Тауэр, который уже начал по нему скучать. На худой конец, об этом ему не замедлит напомнить Эдуард Третий, дабы не нарушалось установленное меж ними соглашение. Но самое любопытное в том, что король вернется в Англию по своей воле.

– Как… – выразил общее недоумение хранитель печати. – С какой стати Жану придет охота возвращаться, добровольно меняя свободу в королевском дворце на тюремную камеру в Тауэре? По-видимому, он будет только рад тому, что сын вырвался из плена.

– В ответ я приведу два довода. Во-первых, из всех своих сыновей он любит только младшего, Филиппа, это известно каждой шлюхе из квартала Сен-Ландри. А во-вторых, вы забываете, Гийом, и вы все, о том, кто такой наш король. Он рыцарь, я уже говорила; для него существует только одно, и он следует этим путем слепо, не разбирая дороги, не думая о последствиях. Рыцарский кодекс чести, который он должен свято блюсти, – вот что заставит его сделать необдуманный шаг, тем самым столкнув в пропасть. Яркий пример тому – Пуатье. Ну, теперь вам понятно?

И Анна торжествующе оглядела собрание. Все молчали, коротко переглядываясь. Никто ничего не понимал, это читалось на лицах. Все взоры были обращены на графиню, а в воздухе висели вопросы, на которые соратники ждали ответов. Разрядил обстановку аббат:

– Но зачем это нужно, мадам?

– Разве вы еще не поняли? Да ведь он покидает Париж, а значит, станет уязвим; кроме того, рядом не окажется его советников и их соглядатаев. В Лондоне он будет один, совсем один, и вот тут на сцену выходит… карающий меч судьбы.

– Но, мадам, как же убийца проникнет в камеру к узнику, да еще и с кинжалом за поясом?

– А кто вам сказал, что он войдет туда с кинжалом?

– С чем же еще может войти в темницу к заключенному избранник Господа?

– Вы полагаете, стало быть, что это должен быть мужчина?

– Как же иначе?

– Разве эту роль не может сыграть женщина?

Заговорщики растерянно заморгали глазами.

– Женщина?.. Но каким образом? Кто она и как выполнит свою миссию?

– Она перед вами.

Последовала немая сцена. Вопросы были излишни; их столько, что не счесть, и графиня де Монгарден сама понимала это.

– Я попаду в темницу как бывшая возлюбленная узника, которая просит простить ее былые прегрешения и пришла затем, чтобы скрасить дни его одиночества, отдав себя в его распоряжение.

Де Вьенн покачал головой:

– Мадам, это очень рискованно. Во-первых, не думаю, что тюремщик не снабдит пленника дамами для утех. Вам не приходило это в голову? Каким же нелепым в таких условиях может оказаться ваше появление?

– Зато он услышит родную речь; во всем остальном перед ним предстанет кающаяся Мария Магдалина.

Судя по всему, маршала это не совсем убедило. Пробормотав: «Дерзко… почти немыслимо», он высказал новую мысль:

– Во-вторых, уехав, король может захватить с собой советников. Как бы они не воспрепятствовали…

– С какой стати? Даже если и так, среди них у меня нет врагов.

– И все же… – Де Вьенн продолжал сомневаться.

Графиня невозмутимо ждала новых возражений.

– Но простит ли вас король? – в свою очередь, взял под сомнение такое развитие сюжета прево. – Насколько помнится, он приказал вам удалиться в свой замок.

– С тех пор минули годы, за это время он успел забыть о жалобе супруги дофина. Я постараюсь напомнить ему о былом увлечении, которому он отдавался с самозабвением, когда был в меня влюблен, как Антоний в Клеопатру.

– Но он ваш враг, вы терпеть его не можете! Как удастся вам переступить этот порог ненависти? Какое надо иметь мужество и холодное сердце! Кто или, быть может, что даст вам силы вынести такое испытание?

– В этом деле своей избраннице поможет сам Господь Бог! – очертил в воздухе крест аббат. – Догадываюсь, на волю и помощь Всевышнего уповаете вы, дочь моя.

– Не забывайте о союзнике – о том, кто обязывает меня пойти на этот шаг, который потомки, быть может, назовут мудрым. Шаг этот будет сделан мною во славу отечества! Франция – вот этот союзник, и ради нее я готова поступиться своей честью, пав у ног врага и вымаливая у него прежнюю любовь.

– Кто желает съесть орех, должен сначала разбить скорлупу, – изрек Дорман.

– Черт возьми! – пробормотал маршал. – И вы полагаете, дело выгорит?

– Есть ли мужчина, что устоит против бездны средств обольщения, имеющихся в арсенале каждой дочери Евы? Против ее медоточивых речей? Известно, лесть женщины не имеет зубов, но пожирает мужчину вместе с костями.

– Вероятно, вы правы, мадам, но вот еще вопрос: как вам удастся?.. Ведь вы, как представляется, хотите дать жертве яд, а не убить ударом кинжала.

– Именно, маршал! И это будет такой яд, о каком вы даже не помышляли.

– Пусть так, но, святая пятница, как вызволить из тюрьмы Людовика? Точнее, как устроить его побег? Да и согласится ли он, нарушив тем самым долг чести рыцаря?

– Людовик не так глуп, как его отец. Устроим ему свидание с женой: пусть упросит своего тюремщика отпустить его в один из праздников поклониться Богоматери в Булони. Об этом передадите ему на словах вы, аббат, проникнув в камеру в качестве исповедника; вам же надлежит воздействовать на графа Булонского, если он заупрямится. Но не думаю: он не посмеет отказать узнику в такой просьбе, это будет не по-христиански, к тому же он сам недавно женился и понимает, что такое долгая разлука. Людовик, разумеется, даст слово, что не убежит, и все же он поедет в Булонь под охраной. Отбить его – значит нарушить мирный договор, а это чревато возобновлением военных действий. И здесь ставка делается на его жену Марию. В Булони они встретятся, ну а дальше… Поразмыслим над этим позднее. Нужны будут люди, маршал. – Тот кивнул. – Ну а долг чести… Супруга заставит его забыть об этом. Ей, как и мне, предстоит пустить в ход чары любви, которыми природа наделила женщину, желающую ввести в искушение мужчину, к тому же собственного супруга. Думаю, она не станет возражать: постель уже много месяцев не греет ее. В противном случае придется либо припугнуть ее известием, что супруг вовсе не скучал вдали от нее, либо купить.

– И все же он может воспротивиться. Как быть тогда?

Графиня бросила на де Вьенна недвусмысленный взгляд:

– Не родился еще потомок Адама, не мечтающий залезть под юбку женщины, тем более жены, с которой на долгое время был разлучен. Упав в бездну греха, мужчина уже не выберется оттуда.

– Стало быть, мадам, вы абсолютно уверены, что Жан Второй добровольно вернется в Лондон? – переспросил д’Оржемон.

– Повторяю, честь рыцаря для него важнее даже жизни собственного сына, уж мне-то это хорошо известно.

– Хорош папочка, нечего сказать! – подвел черту под этим Дорман. – Однако, увлеченный идеей крестового похода, где пойдет рука об руку с Эдуардом, он, как мне кажется, без сожаления покинет Париж, дабы в тишине башен Тауэра обсудить со своим тюремщиком бредовую идею.

– Вот когда надлежит действовать, ибо узник утратит бдительность, – подхватила Анна. – Кстати, ничто не мешает после этого обвинить в убийстве Эдуарда Третьего, который, дескать, отказался даже от выкупа, желая убрать с дороги политического врага, а потом напасть на деморализованное государство. Ибо вести в бой французское войско почти что некому, да и дофин не любитель, а скорее противник баталий.

Какое-то время безмолвствовали, в раздумье недвижно созерцая стол и свои руки поверх этого стола. План хорош, но и непрост, от малейшей оплошности все может рухнуть. Однако не есть ли жизнь одна большая лотерея, где выигрывает порою тот, кто предложил рисковую идею, а проигрывает баловень судьбы, всегда знающий, какую бросить карту? И не состоит ли в конечном итоге жизнь человека из случайностей, что либо возносят его к небесам, либо влекут в бездну? Они на каждом шагу, от них не уйти, и не стоит ломать голову над причинами, ибо все на свете предопределено Богом, диктуется Промыслом Его.

Молчание не прерывалось ни возражениями, ни протестующими жестами. Каждый пытался представить себе нарисованную Анной картину и чувствовал себя при этом на пороге чего-то необычайного, что должно произойти со смертью человека, принесшего королевству столько горя. И по лицам графиня видела, что все согласны с ее дерзким планом, о котором каждый из них и помыслить не мог. Таков средневековый человек: он не любил подолгу рассуждать, взвешивая все за и против, скрупулезно роясь в деталях, просчитывая все ходы, стараясь предугадать малейший всплеск радости или недовольства у лица, коего хотели либо устранить, либо возвысить. Он действовал – порою стремительно, без оглядки и беспрекословно подчиняясь тому, кто предложил тот или иной путь борьбы или указывал на того, кого надлежало либо уничтожить, либо защищать как гаранта жизни и благосостояния людей и их отечества.

И тут, когда все, казалось бы, вставало на свои места, аббат задал давно мучивший его вопрос, который до сих пор никак не мог вставить в беседу:

– Однако, дочь моя, вас могут заподозрить и схватить. Ведь вы не сможете покинуть узника сразу же, как только дадите ему яд, ибо он вскорости отдаст богу душу. Как же вы намерены исчезнуть?

Анна ответила так, что у аббата челюсть отвисла от изумления:

– Яд подействует тогда, когда я прикажу ему это сделать.

Вслед за челюстью полезли на лоб глаза:

– Значит, жертва может умереть через час… день… два… или через неделю?..

– Даже через две.

– Но… – пробормотал аббат, имевший кое-какие познания в медицине и тайком занимавшийся алхимией, – такого яда не существует, дочь моя, во всяком случае, он никому не известен.

– Вот именно, святой отец! Он известен мне и тому, кто мне о нем рассказал.

– Святая Матерь Божия! Кто же тот человек, что владеет тайнами, подвластными лишь сатане?

– А может быть, ваше преподобие, мне и вручил это средство сам сатана? Во исполнение предначертанного судьбой не выпало ли мне по жребию продать душу дьяволу в обмен на этот секрет?

Аббат тяжело вздохнул, но не перекрестился. Верный слуга Церкви, он все же не был тупым фанатиком и верил в существование ведьм и нечистой силы не больше, чем в полет железной птицы с винтом. Он перешел на светский тон: любил так делать, если поблизости не наблюдалось присутствия духовного лица.

– Перестаньте, графиня, вы ведь знаете, как я отношусь ко всем этим бредням моих выживших из ума коллег, посылающих на костер женщину только потому, что соседка, увидев ее беседующей со своим супругом, из ревности указала на нее пальцем, заявив, что это ведьма.

– Не та ли это, что подсказала мне, как пользоваться ядами? – продолжала посмеиваться Анна.

– Значит, дама эта – одна из тех, кого называют ведьмами?

– Так или иначе, но она одна в состоянии сделать то, чего не смогут пятеро мужчин, сидящих здесь.

– Черт побери, графиня, это удачная находка! Как вам удалось найти такую колдунью?

– Она обыкновенная женщина, такая, как все. Это Гастон привел ее в замок.

– Браво, Гастон, тебе зачтется этот подвиг на том и на этом свете! – воскликнул Дорман. – Познакомишь меня с ней?

– Решил отправить на тот свет тещу?

– И тестя заодно: ужасные сквалыги.

– Сожалею, Гийом.

– Скажи хотя бы ее имя!

– Это наша с сестрой тайна. Имени этой дамы не должен знать ни один человек.

– А я? – оживился аббат. – Вы же знаете, Гастон, что я увлекаюсь алхимией, ставлю опыты. Знакомство с этой особой мне не повредило бы, да и ей тоже; вы ведь понимаете, как духовное лицо я сумею защитить человека, оказавшего мне услугу, если к нему вздумают прицепиться святые отцы.

– Вот тогда и настанет время для знакомства, отец Ла Гранж, а пока сестра держит эту даму взаперти, дабы те, о которых вы говорите, не напали вновь на ее след.

– Так она подвергалась преследованиям?

– Это неизбежно по отношению к тем, кто заявляет, что знает больше любого прихожанина и умеет делать то, что, с точки зрения Церкви, противно Богу.

– Вы правы, Ла Ривьер. Не будем больше об этом. Но все же льщу себя надеждой на это знакомство. Что касается вас, графиня, то мне, да и всем нам становится понятным дальнейший ход событий. Вы подсыпаете яд в бокал с вином…

– Никакого порошка, аббат.

– Ага, значит, выливаете содержимое флакона…

– Этого делать нельзя: Эдуард учинит следствие, ведь ему дорог пленник; вскрыв труп, обнаружат следы яда, вслед за этим придут и за мной. Поэтому никакого флакона.

– Но как же тогда?..

– Я повезу в Англию подарок. В моей дорожной сумке будет находиться завернутая в пергамент голубая, вышитая золотыми нитями, нижняя рубашка. Стоит человеку взять в руки этот подарок, больше того, надеть на голое тело…

Анна замолчала. С нее не сводили глаз. Тускло горел на конце стола масляный фитиль, создавая полумрак, очерчивая застывшие профили над столом.

– И он… умрет? – негромко произнес кто-то.

– Причем тогда, когда я пожелаю, я ведь говорила.

– И этот яд не распознают?

– Он не оставляет следов. Человек перестает дышать – и всё.

– И эта дама?.. Черт возьми, мадам! Она владеет таким искусством?

– Не только; умеет еще врачевать.

– Она замужем? – полюбопытствовал Дорман.

– Была когда-то.

– А лет ей?

– Как и тебе.

– Дьявол меня забери! Сведи меня с ней, Гастон; ей-богу, я готов развестись и жениться на этой фее. Ведь это истинный подарок судьбы! Аббат Ла Гранж будет шафером на свадьбе, а потом крестным отцом нашего ребенка. Если же она из третьего сословия, я сделаю ее знатной дамой.

– Вы опоздали, хранитель печати, – похоронила надежды Гийома вдова. – Та, о которой мы говорим, – дама сердца моего брата.

– Ого! Недурно. Но это пока, а в будущем?

– Кому ведомы пути Господни, не так ли, аббат?..

Беседа затянулась. В ночной тиши колокол Нотр-Дам негромко отзвонил полночь – сексту, по-церковному.

Графиня устало вздохнула:

– Уже поздно, господа. Ходить по улицам небезопасно, мы только что убедились в этом. Хозяин, полагаю, разместит нас как-нибудь на ночлег.

– На вас пытались напасть?

Ла Ривьер поведал о недавнем ночном приключении. Дорман не преминул заметить:

– Черт возьми, повезло же тебе, Гастон. Хотелось бы и мне иметь такое знакомство: на улицах Парижа с недавних пор стало неспокойно не только ночью, но и днем.

– Итак, мы решили! – поставила точку в разговоре Анна де Монгарден. – Но нет ли возражений? Я ведь только внесла проект, представив его на рассмотрение; еще не поздно все отменить.

– Нам остается лишь дать согласие и выразить сожаление, – ответил за всех д’Оржемон. – Ну да, ведь почти все придется делать вам. Мы же со своей стороны всегда готовы помочь, вам стоит лишь выслать гонца к любому из нас.

– Начнем завтра же, ни к чему тянуть, – кивнула графиня. – Утром решим, кому отправиться с визитом к Марии Бретонской; мне, как вы понимаете, появляться в королевском дворце нельзя. Я появлюсь в нужное время и в нужном месте.

– Бог да услышит вас, дочь моя, и узрит правоту ваших деяний, ведущих к успеху дела нашего, – смиренно молвил аббат, осеняя графиню крестным знамением.

Все поднялись. Аббат отправился за сапожником.

– Так что там, в Бретани? – спросил Дорман у Гастона. – Я понимаю, завтра ты расскажешь обо всем, что видел, дофину и королю, но хотелось бы знать хотя бы немного прямо сейчас.

– Как тебе известно, герцог Бретани Жан Добрый умер, завещав пэрство своей племяннице Жанне де Пантьевр. Но тут объявился другой претендент на владение – сводный брат герцога, граф де Монфор. Видимо, ему и досталась бы Бретань, как более близкому родственнику, если бы Хромоножка – так прозвали Жанну – не была замужем за кузеном нашего короля…

– К черту предисловия, Гастон, ближе к делу.

– Король признал единственным наследником Карла Блуаского, супруга Хромоножки, выступил в поход и взял в плен Монфора. Но тут вступила в борьбу другая Жанна, Фландрская, жена этого Монфора…

– Все это более или менее известно. Что происходит сейчас? Кто победил?

– Дело Жанны де Пантьевр, по-видимому, проиграно: у нее все меньше остается людей, и она просит помощи у короля. Сын Монфора вернулся в Бретань и начал партизанскую войну – налеты, грабежи меж Сен-Брие и Динаном. До крупного сражения пока не дошло, но оно не за горами. Карл Блуаский готовит войско, кузен Хромоножки – тоже. Быть сражению, Гийом, и оно покажет, чья Бретань – наша или годонов.

– А наши силы? Справится ли Карл де Блуа?

– У него неплохая армия; на помощь пришли рутьеры с Дюгекленом во главе.

– Кто это?

– Их капитан. Они все под его началом, так что он у них вроде вождя. Недавно он выразил желание служить французскому королю и привел с собой рать. Сотни головорезов. И все же сила на стороне Эдуарда, так мне видится; очень уж он желает прибрать Бретань к рукам, раз ему не удалось это с Фландрией. Но там тоже все решит будущее: невеста – дочь Людовика Мальского – все еще на выданье. Пока что условия диктует мир в Бретиньи, и что случится дальше – покажет политика нового правителя Франции.

– Дофина Карла?

– Выгорит затея с Людовиком Анжуйским – и сын Жана Второго станет королем!

Глава 7

Королевские шуты и маршал де Вьенн

Сквозь арочные перекрытия галерея была хорошо освещена заходящим солнцем. На выложенном цветными плитами полу лежали яркие, чуть перекошенные световые прямоугольники, неуклонно подбиравшиеся к стене, и по ним весело прыгали, перескакивая с одного на другой, два человечка, направляясь от северного крыла королевского дворца к южному. Оба – карлики, около четырех футов роста каждый; один, правда, на полголовы выше собрата. Одеты они в разноцветные костюмы и с пяток до макушки увешаны бубенчиками; часть из них легко позванивает. И тот и другой – королевские шуты. Тот, что выше ростом, – незаконнорожденный сын бедного дворянина из Оверни, Тевенен де Сен-Лежье. На нем трико из красных и зеленых квадратов, оранжевая курточка в синюю вертикальную полоску, на голове раздвоенный колпак. Другого зовут Гишар. Никому не ведомо, откуда он взялся, появился – и всё; кто-то при дворе, впрочем, припоминал, что его подобрал среди нищих покойный король Филипп. Шут одет так же пестро, как и его собрат по ремеслу: зеленые с белым штаны, синяя, в желтую горизонтальную полоску, рубашонка, на голове фиолетовый остроконечный колпак с огромным белым помпоном.

Они устроили на полу настоящую пляску, стараясь попасть с длинной стороны прямоугольника на противоположную, уложившись в два прыжка. Справившись с одной фигурой, переходили к другой. При этом у одного звенели бубенцы на шапке и курточке, у второго – только на штанах. Первый был опоясан синей лентой; сзади, ниже спины хлопал по ягодицам орден Подвязки Эдуарда III. У Гишара тоже есть знак отличия, только лупит он его спереди, и это орден Звезды, учрежденный в ответ соседу Жаном II. А на синей ленте, прикрывающей пупок, золотом идет надпись: Honi soit qui mal y pense[24].

– А что, братец, – проверещал Гишар, хлопнув приятеля по мягкому месту, – поддадим годону под зад когда-нибудь, а на его погремушку от души помочимся, а?

– Ты, я вижу, уже вовсю поливаешь свою безделушку. – Тевенен ткнул пальцем в орден Звезды. – Дай срок, и я наложу кучу на подвязку, а потом пришпилю ее на лоб Эдуарду.

– Где же ты возьмешь клей?

– Я же сказал – наложу кучу.

– Дашь и мне взаймы? Одной мочой не обойдешься. Я прилеплю эту звезду нашему дурачку на задницу, может, поймет тогда, как это противно – вылизывать блюдо годона и кривляться перед ним.

– Выставим на посмешище нашего дурака короля, дружок!

– А нас не выпорют?

– Вот еще! Ты разве не знаешь, что на шута нельзя поднимать руку? Это приносит беду. Помнишь, как однажды досталось Планкету, шуту дофины Жанны? Он, шаркая подошвами и клоня голову влево, – вылитый обер-камергер, – уселся у ног короля с ночным горшком в одной руке и сорочкой в другой – тешил себя надеждой осмеять этого вельможу. Двор хохотал, а беднягу Планкета вечером отдубасили слуги. И что ты думаешь? Не прошло и суток, как лошадь сбросила камергера в грязь, и он сломал себе ногу. А у другого умерла жена, когда он отвесил мне однажды подзатыльник. А ведь я его предупреждал.

– Ага! Пусть попробуют теперь тронуть шута! Кому охота сваливаться с лошади и хоронить жену.

– Но не вздумай помочиться на орден при короле: он хоть и дурак, а все же король.

– Что он мне сделает? Выгонит? Так Бог накажет его.

– У него нет жены.

– Зато есть теплые дамочки. Я нашлю на него проклятие, и ни одна не прыгнет к нему в постель, потому что там нечего будет делать. Копье падет, и наш олух не в силах будет поднять его. Эге, кум, смотри, кто-то идет к нам. Может, желает набраться ума?

– Он торопится туда же, куда и мы, – в Малый зал. Там мы покажем кое-что нашим павлинам и павам, а потом споем песенки и прочтем стишки, как заправские ваганты. Нет, сделаем наоборот. Послушай, что я придумал недавно:

Рыцарь глуп, как сковородка

Или как пустая лодка.

Ой-ля-ля, тра-ля-ля!

А король того глупей,

Самый глупый из людей:

Приготовил суп из курочки к обеду

Да отдал его заморскому соседу.

– Это ты о королевстве?

– И о туполобом Валуа, куманек. Но гляди, путник-то все ближе к нам. А-а, да ведь это маршал де Вьенн! Какого черта он туда летит? Его там ждут?

– Еще бы; а дама Жосеранда? Напрасно, что ли, канцлер отправил ее муженька в Артуа? Как не угодить дружку?

– Верно, копье у него так и рвется в бой.

– Жосеранда – не первая, кого он нанизал на него.

– Вот дурочка! А она думает, что единственная.

– Так думают все бабы; Мария де Гиз в их числе. Потом, когда она узнала, как любовник стряхивает их с копья одну за другой, как дохлых лягушек…

– Пустое; она, сдается мне, и сейчас не прочь повторить забраться на коня. Муженек-то, Людовик, скоро уж три года как в тюрьме, тут под ослом растянешься, не то что под медведем. Но давай спросим у этого рыцаря: куда это он навострился?

И они присели, изысканно поклонившись проходившему мимо маршалу.

– Сеньор торопится в Малый зал? – полюбопытствовал Тевенен.

Жан де Вьенн остановился.

– Как ты догадался, плут?

– Куда же лететь самцу, если не к стае самок, а комарихе – не в рой самцов?

– Верно, бездельник, – рассмеялся маршал. – И много там самок?

– Еще бы! Жонглеры, обезьянки, собачки и шуты – свет, а дамы – мотыльки. Но они забывают, что свет исходит и от огня тоже, который может опалить крылышки, а то и вовсе сжечь.

– Собираетесь, стало быть, друзья мои, вставить кому-то шпильку?

– Собирались, но подождем, – ответил Гишар, многозначительно переглянувшись с приятелем. – Не часто нам говорят «друзья мои», все больше сдвигают брови да обещают выпороть или убить.

– Следовательно, найдется иная цель?

– Сколько угодно: игрушек не счесть. Закованный в броню медведь – одна из них; бабий передок, одинаково услужливый для горбатых, кривых, одноногих, даже для нас, – другая.

– Та́к что, маленькие негодяи, и вам перепадает от щедрот прекрасных дам?

– А почему бы нет? Женщина испокон веков любопытна, будь то хоть царица, хоть прачка; каждая, глядя на самцов, озабочена одним: а как вон у того, высокого, с орлиным взором?.. А у этого, карлика, не лучше ли? Пусть хромой, слепой, но если он устойчив, умеет ласкать и не бежит от тебя прочь, едва сделав свое дело… А? Почему бы спать не с ним, а с тем белобрысым верзилой? Или я не прав, сеньор?

– Кому придет в голову спорить с тобой, Тевенен? Но ты, похоже, как всегда, собираешься читать стишки и петь песенки?

– С тех пор как Гишару отдавил ухо медведь, он петь не может, зато умеет придумывать мотив.

– А Тевенен, едва его впихнули сюда, стал рифмоплетом, – отозвался подельник. – Услышишь стишки – знай, тут приложил руку мессир де Сен-Лежье.

– Только бы они не задевали ни короля, ни членов его семейства, – предостерег де Вьенн.

– Ты говоришь глупости, рыцарь, однако ты не столь глуп, как король. Шут может говорить с этим, кто в короне, когда ему вздумается и о чем угодно, а раз так, он имеет право и посмеяться над ним. Умный не осудит, а глупый не рассудит.

– Глупый – наш король?

– Ты видишь еще кого-нибудь?

– Может, это он про нас с тобой, кум Гишар?

– Этот рыцарь не так туп, чтобы ломать свой сруб.

Маршалу стало интересно.

– О его сыне как скажешь, шут? Столь же слаб умом?

Гишар хмыкнул, поглядел на приятеля, подыскивая ответ. Но Тевенену далеко ходить за этим не надо было:

– Умная голова сто голов кормит, а безумная не прокормит и своей. Королевство-то, гляди, рыцарь, стало худее деревенской клячи – как и та, вот-вот ноги протянет, коли…

– Коли что?

– Умом не рыщи, вокруг себя поищи. На такой громадной земле следует стоять слону, а не кролику. Но коли хочешь быть слоном, то и кучи должен ты делать, как слон. А нынешние – кроличьи шарики. Понял ли ты меня, сеньор?

– Был у нас портной, – вторил Тевенену приятель, – все тряпочки в одну собрал, сшил, связал. Пришел другой – распорол все швы, оставил малость, чтоб только брюхо прикрыть. И глуп оказался: пришла зима – замерз. Хорош портной тот, кто ни единой тряпки не выбросит. А теперь бежим с нами, рыцарь, свора ждет своих вожаков.

– Куда ей без нас? Того и гляди зачахнет, как цветок, облитый мочой.

Они побежали, но внезапно остановились и оглянулись.

– А знаешь ли, рыцарь, – молвил один, – что есть земля наша? Кувшин!

– А земля годона? – эхом отозвался другой. – Камень!

– Эти двое никогда не договорятся.

И теперь уже, не оглядываясь, побежали к Малому залу, где развлекалось, изнывая от безделья, придворное общество. Король приказал устроить праздник; тому нашелся повод: приехал архиепископ Реймсский – ему, оказывается, стукнуло пятьдесят пять. Были приглашены жонглеры, певцы, танцовщицы, музыканты и акробаты. Ну и конечно, шуты. Иным нечего было бояться фигляров, ибо их не трогали: не столь погрязли в грехах. Зато другим доставалось от приятелей, и вместо смеха эти другие супили брови, мысленно посылая кару на головы двух паяцев. Но король смеялся от души, не понимая, что умом тот и другой превосходят его самого и смеется он над собой.

Зал имел четыре окна, меж ними – помост высотой в три фута, чтобы всем было хорошо видно. На нем один из акробатов крутил на месте колесо, чуть поодаль – другой, причем оба в разных направлениях, так что создавалось впечатление, что оба «колеса» либо разъезжаются, либо вот-вот неминуемо наедут друг на друга. В углу ждал своей очереди жонглер яблоками и булавами без шаров и пластин; рядом с ним, скрытая портьерой, сидела танцовщица в вызывающем наряде. На другом конце подмостков, заметно волнуясь, стоял фигляр с белой собачкой и обезьянкой в пестрой юбочке, устроившейся у него на плече.

Впереди сидели зрители и в восторге аплодировали. Оба «колеса» неожиданно тронулись с места и «поехали» вокруг помоста навстречу друг другу. Зрители замерли, некоторые в волнении даже приподнялись, не сводя глаз со сцены: вот-вот «колеса» налетят одно на другое… Но этого, конечно, не случилось, «колеса» благополучно «разъехались» каждое в свою сторону. Издав вздох облегчения, зрители вновь сели.

Около сотни человек с огромным интересом наблюдали представление и всякий раз громкими овациями выражали восхищение, как только артист заканчивал свой номер и на смену ему выходил другой. Словом, зрителей, что называется, полон зал. Здесь герцог Орлеанский Филипп де Валуа, брат короля; вдовствующая королева Бланка д’Эврё, вторая жена Филиппа VI; принцесса Изабелла, младшая дочь короля; малышка Жан, сын дофина, и многие другие. Ну и разумеется, сам дофин и его величество Жан II.

Шуты вбежали в зал первыми, за ними вошел де Вьенн. Карлики направились к подмосткам, а маршал принялся внимательно вглядываться в затылки, ища того, за кем он, собственно, и пришел сюда. Приятели тем временем, чертыхаясь, под хохот зрителей вскарабкались на сцену. Зал замер. Что последует за этим? Хорошо, если простые песенки или стишки, к примеру, о духовенстве; но ведь могут кого-то задеть, да так, что потом не отмоешься.

– Погляди, кум, сколько курочек и петушков, – кивнул Тевенен в сторону зрителей, – и каждый ждет корма. Можно ли накормить такую ораву королю?

– Что ты, кум, ведь он собирается идти в поход.

– Далеко ли?

– На неверных.

– Благое дело. Только как же его стая? Кто будет ее кормить?

– Да уж не король; ему важнее набить брюхо заокеанского соседа, которому жадность не дает покоя.

– Что же, выходит, стая в это время будет голодать?

– Зачем же, у каждого своя земля, она их прокормит.

– Но на ней что-то должно вырасти.

– Этим занимается народ.

– Ага, значит, это ему придется кормить курочек и петушков? Кто же накормит его самого? А ведь он не только кормилец, но и щит королевства.

– А-а, ты имеешь в виду, как ловко он умеет управляться серпом и дубиной против закованного в железо паладина?

– Конечно же, вспомни битву, что случилась семь лет назад… забыл только, где это было. Кажется, недалеко от Пу… Пу… вот черт, все забываю это слово. Черный принц тогда возвращался с награбленным добром к себе в Бордо.

– И что же, его побили простолюдины?

– Напротив, это он побил тех, чью землю обворовывал.

– Наверно, у него было огромное войско?

– Да что ты! Всего-то тысяча землепашцев.

– Так-так, любопытно. Говоришь, тысяча? А тех, хозяев земли, много ли было?

– Да тысяч пять или десять.

– И тоже землепашцев?

– Представь, то были рыцари.

– Ай-ай-ай! Бедный Черный принц, как ему не повезло! Ведь железная конница, конечно же, смяла этих жалких простолюдинов, вооруженных, надо полагать, лишь палками да камнями?

– Вообрази, все произошло как раз наоборот.

– Вот так так! Наоборот… Значит, рыцарь был побит? Да как же это может быть? Э-э, да ты, друг мой, я слышал, как-то пел об этом песенку? Не споешь ли еще?

– А ты мне подыграешь? Вон лютня в углу.

Гишар сбегал за лютней, уселся на маленький табурет и тронул струны. Жан II, закряхтев, внезапно заерзал, словно ему неудобно стало сидеть на стуле. Рыцари, присутствовавшие в зале, недобро глядели на шутов. А те продолжали издеваться, кривляясь и забавно жестикулируя. Тевенен в полной тишине запел давно уже сочиненную им песенку:

Вот рыцарь едет на войну, как на турнир,

Где с равным предстоит ему сразиться.

Но вместо мяса ему подали гарнир:

Пред ним плебей! Вот тут и мысли: как с ним биться?

Он думал: где же рыцарь, с кем же драться?

Никто копьем не метит в сердце… Вот так раз!

Он видит чернь, с которой брезгует сражаться,

И тут ему вдруг камнем засветили в глаз.

Он вне себя: ему – меж глаз! Когда такое было?

Звенит во лбу. Тут новый камень – в ухо.

Тем временем коню вспороли брюхо,

И простолюдье рыцаря дубинами забило.

Ведь он павлин, что лишь умеет хвост крутить

Пред стаей самок, развалясь в седле,

А как случись война – его с седла ссадить

Легко: взмахни кнутом – и он уж на земле.

Гишар пожелал уточнить:

– А остальные рыцари что делали тогда?

Тевенен обреченно махнул рукой:

– Коней вспять повернули и умчались кто куда.

Послышались жидкие овации со стороны, конечно же, женской половины. Жан II, обернувшись, бросил на дам свирепый взгляд. Овации мгновенно смолкли.

Приятели, мигом уловив накал атмосферы, тотчас сменили тему.

– А что же делали в это время жены рыцарей? – состроил плутовскую гримасу Гишар, обращаясь к собрату и бросая короткий взгляд в сторону дам. – Надо полагать, они с беспокойством поджидали своих мужей, драпающих от мужиков, у которых кроме камней, наверно, были еще и луки со стрелами?

– Были, ну конечно же, были, кум Гишар! – попытался немного сгладить неприятное впечатление Тевенен. – И даже копья и косы, – прибавил он (несколько лбов в зале разгладилось), но тотчас вновь накалил обстановку, глупо хихикнув: – Но как пойдешь с мечом против косы или дубины? – Лбы вновь прорезали глубокие складки.

– Ты забыл, куманек, мы перешли к дамам, – поспешил убрать эти складки Гишар.

– Ах да, дамы! – потер лоб Тевенен, делая вид, что вспоминает. – Не могу вообразить, знаешь ли, как поведет себя дама, муж которой месяцами отсутствует в походах, зато знаю, как они себя ведут, когда их сильные половины не уделяют им достаточно внимания в постели.

– Но это же очень просто, друг мой, об этом даже говорить смешно. Моя собака, когда я поделился с ней своим открытием, так зевала, что вывихнула себе челюсть.

– И о чем же ты ей рассказал?

– О том, как дамы в таких случаях изменяют мужьям с соседом, рыцарем… словом, с кем придется.

– Если бы так! Нередко роль утешителя играют святые отцы, для которых обеты – пустой звук, все равно как для епископа, которого просят не воровать.

– А разве он ворует? У кого же?

– Об этом потом; сейчас – об утешителях в рясах. Послушай-ка стишок, кум, а потом поразмысли, стоит ли называть отцов святыми.

Однажды дама заскучала по утехам;

Тут подвернулся ей монах

И так ответил ей со смехом:

«Ты, значит, в мужниных штанах

Любви найти не можешь, не иначе?

Беду твою прочь отведет не кто иной,

Как я. Скажу супругу, чтоб поститься начал,

И срок дам: сорок дней. А мы с тобой,

Пока он будет до утра читать молитвы,

Отыщем то, что ты искала у него.

О, ты узришь незабываемые битвы,

А он… за стенкой, рядом, будет прославлять Его.

Так станет он блаженным, ведь об этом

Мечтает он пред тем, как отойти ко сну?

Пусть этаким манером следует Христа заветам,

Мы ж вместо тусклой осени веселую узрим весну…»

В зале тем временем мужские и дамские лбы поменялись местами, и, когда спустя минут пять Тевенен закончил свою балладу, аплодисменты раздались уже со стороны мужской половины. Женская половина бездействовала и безмолвствовала, возмущенно пыхтя. На ее сторону дружно встало духовенство во главе с архиепископом: перешептываясь, епископы и аббаты бросали отнюдь не дружелюбные взгляды в сторону подмостков.

Таким образом, шуты угодили и той и другой половине зала, а с духовенством они всегда были не в ладах. Святые отцы и пришли только затем, чтобы изобличить приятелей в ереси или в богохульстве, проще говоря, в открытых нападках на Церковь. Первые зерна уже упали в почву, и служители культа напряженно ждали, когда же полетят остальные, чтоб было с чем идти жаловаться королю. Однако они недооценили двух, казалось бы, дурачков. Те вмиг сообразили, в каком направлении следует им действовать и в каком не стоит.

– А знаешь ли, кум, – скривил забавную рожицу Гишар, – во что обошлась та свалка у Пу… В четыре миллиона! Ах, нет, в три, которые никак не могут собрать.

– Не сто денье. Попробуй собери.

– Еще бы, денежки ведь – что песок – просачиваются меж пальцев у короля.

– Да что ты? Вот забавно! Как же это у него недостает сил их удержать?

– Я расскажу тебе, и ты поймешь, куда уплывает золотой песочек. Наблюдал я как-то любопытную картину в одном известном городе. Епископ этого города задумал возвести лечебницу для душевнобольных, калек и ветеранов. Но не достроили, не хватило денег. Еще бы: львиная доля средств из казны идет божьему пастырю в карман. Но вот казна снова выделила деньги. И… опять не достроили. Рабочие разбежались: им не платят, золото прочно осело в сундуках епископа. И вот он вновь просит средства. Еще раз приступили к работе. Но вот, наконец, больница стоит. Что же дальше? Епископ теребит бороду: казна, поди, еще не оскудела? И через год затевают ремонт… не падай в обморок, друг мой… той же больницы. Прошло время – сделали-таки. И снова епископ тянется пятерней к бороде. Не прошло и года – опять ремонт той же лечебницы. Что ж, выполнили. Но проклятая борода не дает покоя святому отцу – чешется, и все тут! И полгода не прошло, как пастырь душ человеческих снова начинает ремонт. Можешь не спрашивать, чего именно. Той же лечебницы! Подумай теперь, сколько желтых кругляшек утекло за это время в епископскую бочку Данаид? Можно выкупить из плена как минимум пару королей. Но ты, вижу, ждешь продолжения истории? Оно не так длинно, как начало. Король понял наконец, что епископ водил его за нос, и выгнал его. Вместо него поставили другого. И что же ты думаешь? Вижу, ты уже хохочешь. Угадал: не прошло и месяца, как новый епископ обратился к королю с просьбой выделить средства на… ремонт той же лечебницы.

В зале раздались дружные аплодисменты; взгляды невольно поползли в сторону притихших святых отцов. Король медленно повернул голову и воззрился на Парижского епископа: совсем недавно тот просил денег на ремонт собора и часовни. Епископ посмотрел на короля, побагровел и отвернулся, не зная, куда деть глаза. Но быстро нашел для них работу: бросил на приятелей взгляд, способный сокрушить стены Иерихона. Шуты в ответ, растянув рот до ушей, раскланялись, а потом показали прелату язык. В зале снова громыхнули овации. Архиепископ в задумчивости полез было пятерней в бороду, размышляя о тайнах мироздания и порядке в королевстве, как вдруг резко опустил руку и с беспокойством повел глазами в сторону зрителей. Оттуда кашлянули, вслед за этим послышался ехидный смешок.

Жан де Вьенн тем временем нашел, по-видимому, кого искал: он упорно смотрел в спину одной из дам с длинной, свисающей сзади косой с вплетенной в нее лиловой лентой, и в зеленом платье с золотым вырезом на шее. На голове у этой дамы напоминающая седло шапочка, обшитая жемчугом и самоцветами. Какое-то время маршал не сводил глаз с зеленого платья, словно одолеваемый сомнениями, затем подошел к одной из служанок, стоявшей в углу.

– Скажи мне, милое создание, кто твоя госпожа? Не та ли это дама с обвитыми вокруг головы косами под колпаком и в желтом платье с открытым воротом? – И он указал глазами. – Мне сказали, что ты ее служанка.

Девушка, мило улыбаясь, посмотрела в указанном направлении.

– Ах нет, сеньор, это Маргарита д’Альбре, а моя госпожа…

– Ну тогда – что с нею рядом, в розовом блио с пелериной?

– А это ее высочество Жанна Бургундская, супруга дофина…

– Ага, теперь я понял: выходит, это та, что впереди нее, – с лиловой лентой в косе и «седлом» на голове?

– Да нет же, сеньор, вы опять не угадали; это Мария Бретонская, супруга принца Людовика, а моя госпожа – Изабелла де Валуа, но она уже пожилая и закутана в покрывало наподобие монахини…

– Дальше можешь не продолжать, именно с нею и желал бы я побеседовать. Черт возьми, как трудно все же бывает угадать со спины. Тебе, однако, удалось.

– Я давно при дворе, сеньор маршал, как же мне не знать…

– Благодарю тебя, милая, ты мне очень помогла.

И Жан де Вьенн пожал ручку удивленной и растерявшейся от такого знака внимания служанке. Отойдя, он остановился у двери. Здесь кучкой стояли пажи в ожидании своих хозяев и хозяек. Некоторое время маршал глядел на них, выбирая момент, наконец увидел то, что хотел: один из пажей стоял несколько в стороне, облокотившись о пилястру.

– Поджидаешь свою госпожу? – подошел к нему де Вьенн.

– О да, сеньор, – встрепенулся паж.

– Представление сейчас закончится; обычно его закрывают шуты.

Паж молчал, оторопело глядя на вельможу и не зная, что сказать в ответ. Тот тем временем кивнул в сторону зрителей:

– Не та ли твоя госпожа, что в зеленом платье, с косой на спине? Посмотри, вон она.

Паж посмотрел и виновато улыбнулся:

– О нет, сеньор, моя госпожа – вдовствующая королева мадам Бланка д’Эврё.

– Коли так, стало быть, ты не один у нее?

– Нас трое, монсеньор.

– Вот и отлично! Твою хозяйку, выходит, есть кому проводить. Как тебя зовут, малыш?

– Пьер. Мой отец – Альбер де Люзарш…

– Довольно, мне незачем это знать. Хочешь заработать золотой экю, Пьер?

Молоденький паж захлопал глазами:

– Вам стоит лишь приказать, монсеньор…

Маршал вложил ему в руку монету.

– Держи. А приказания особенно никакого, скорее просьба. Будь это приказ, ты не получил бы монеты, верно?

– Да, мессир, – пролепетал паж.

– Так вот, от тебя требуется всего лишь передать записку одному человеку.

Сообразительный мальчик помедлил, потом взглянул в сторону той дамы, о которой говорил де Вьенн.

– Вы, очевидно, имеете в виду лиловую ленту в косе?

– Ты догадлив, малыш, – улыбнулся маршал.

– Нет ничего проще, монсеньор. Давайте вашу записку.

– Вот она. Но дело не такое уж простое, как тебе кажется. Никто не должен видеть, что ты передаешь письмо. Сделай это очень осторожно, понимаешь меня? Окажись рядом с зеленым платьем и как бы ненароком слегка толкни даму локтем. Тебе придется извиниться, вот тут ты и улучи благоприятный момент. Лучше будет, как ты понимаешь, если дама окажется в толпе, словом, сразу же после представления. Шепни ей еще, чтобы она была осторожна. Ты меня понял?

– О да, сеньор, я сделаю так, как вы велите, – ответил мальчик в восторге оттого, что передаст любовную записку даме от рыцаря, а значит, исполнит первое в жизни серьезное поручение.

– Как только дама получит письмо, возвращайся ко мне, получишь еще один золотой.

– О, мессир, вы так добры!

– Я буду ждать тебя у первого окна галереи, в нише, рядом с изваянием святого Дионисия. Приготовься, малыш, на подмостки пал занавес. Ну, действуй же.

И маршал исчез. Зрители начали неторопливо подниматься со своих мест и, делясь впечатлениями, потянулись к выходу. Паж не спускал глаз с зеленого платья. Но дама все время была занята разговором – то соседка слева, то справа. Неумолчная трескотня, и нет никакой возможности подойти. Паж от досады закусил губу. Сейчас все разойдутся, и они останутся втроем. Та, что слева, уйдет, конечно же, но останется та, что справа. Помеха, да и только. Но когда уйдет и она, то дама в зеленом платье останется в одиночестве… Как же тут передать записку, ведь это наверняка заметят, а между тем сеньор предупредил, что…

И тут он отпустил губу, просияв: ту, что справа, внезапно взял под руку кто-то в черном костюме, обшитом серебром. Да ведь это дофин! А дама – Жанна Бургундская, его супруга. Слава богу! Теперь они остались вдвоем, и настала пора действовать. Лучшего момента может не представиться. И паж быстрым шагом направился в сторону дам, рассчитав так, чтобы оказаться между ними; тогда соседка зеленого платья, даже если и захочет, не сможет ничего разглядеть. Сейчас все зависело от быстроты его движений, от ловкости рук. Уже осталось совсем немного, когда он, нарочито вертя головой по сторонам, словно отыскивая кого-то, оказался прямо между двух дам. Помня наставления маршала, паж слегка толкнул локтем даму в зеленом платье. Она в недоумении остановилась.

– Ах, прошу простить меня, мадам, – залепетал паж, низко склонив голову и взглядом ловя руку, покоящуюся на платье. – Но столько людей кругом, а я потерял свою госпожу.

И вот он, миг, ждать больше нельзя! У него уже заранее были сложены руки на груди в знак того, что он умоляет простить его. А до руки дамы не больше фута, в переводе во время – секунда! И ее хватило ловкому пажу.

– Еще раз прошу простить меня, благородная сеньора, но, кажется, я помял рукав вашего платья… Ах, позвольте… я был так неловок…

Паж сделал движение, собираясь поправить помятую складку на рукаве; в тот же миг он сунул в ладонь оторопевшей дамы записку и прошептал:

– Будьте осторожны.

Все произошло так быстро и, главное, выглядело столь естественно, что ни один человек, даже не сводя в эту минуту глаз с зеленого платья, не заметил бы ничего предосудительного.

Сделав свое дело, паж снова сложил руки на груди, умоляюще поглядев при этом на даму. Должна же она что-то сказать, женщины в таких случаях всегда обнаруживают необычайную сметливость. Дама с лиловой лентой в косе не была исключением из этого правила.

– Ах, ну что ты, малыш, право, не стоит беспокоиться, – зажав записку в руке, ответила она с улыбкой, мгновенно поняв, как надо действовать. – Немудрено потеряться в такой толчее. Кто твоя госпожа, скажи, быть может, я видела ее?

– Ее величество вдовствующая королева.

– Так она, кажется, уже прошла впереди нас. Беги скорее, ты ее догонишь.

– Благодарю вас, сеньора, вы столь добры… – И, поклонившись обеим дамам, паж затерялся среди придворных.

– Ох уж эти юнцы, – молвила соседка зеленого платья, принцесса Изабелла де Валуа, – вечно они летают по коридорам, оставляя в будуарах хозяев свои глаза.

И дамы отправились дальше.

Паж нашел маршала на условленном месте.

– Сеньор, я выполнил все в точности, как вы велели. Никто ничего не заметил. А красивая дама в зеленом оказалась к тому же весьма умной.

– Не всегда красота в разладе с умом, малыш; извлеки из этого урок для себя.

– Уже извлек, мессир.

– Ты славно поработал. Догадываюсь, пришлось поволноваться?

Недетский ум пажа выдал ответ:

– Я рад, что все уже позади.

– Вот тебе еще золотой экю. Но помни, мы с тобой сегодня не встречались. Сумеешь удержать язык за зубами – всегда сможешь рассчитывать на мою помощь; нет – поплатишься головой, ибо язык – хозяин твоей жизни. Тебе все понятно? Тогда ступай.

И паж, в восторге оттого, что принял хотя и незначительное, но все же участие в некой дворцовой интриге, о чем пока что и не помышлял, помчался догонять свою хозяйку.

Если бы только знал юный паж, что записка, которую он только что держал в руках и передал незнакомой даме в зеленом платье, изменит ход истории Франции!

Глава 8

Соломенная вдова

А Мария Бретонская уже рассеянно слушала болтовню все еще шагавшей рядом принцессы. Записка жгла ей руку, заставляла учащенно биться сердце, в голове вихрем проносились, погоняя одна другую, мысли: любовное послание, участие в заговоре, письмо от мужа… что там еще может быть? Ах, скорее бы принцесса оставила ее, нет сил больше держать пальцы сжатыми в кулак.

Наконец Изабелла де Валуа простилась с ней и ушла в сопровождении пажа. Мария облегченно вздохнула и побежала к себе. Там, сгорая от любопытства, она торопливо подошла к окну, развернула маленький рулончик скатанного пергамента и со все возраставшим удивлением прочла:

«Мадам, не ложитесь сегодня спать; сразу же после повечерия отоприте потайную дверь[25], ключ оставьте в замке. Вам сообщат о том, что касается жизни вашей и вашего супруга».

Записка задрожала в руке Марии. Что бы это могло значить? Кто собирается нагрянуть к ней ночью и с какой целью? Она перечитала послание. Тут сказано, что речь пойдет о муже. Означает ли это, что ему грозит опасность? А может быть, это чей-то розыгрыш и к ней собирается пожаловать незваный воздыхатель? Но так никто не поступает, не дав загодя знать о себе и не получив взамен луча надежды. Значит, не воздыхатель и не любовник; с последним (увы, но бороться с зовом плоти уже не оставалось сил) она рассталась около месяца тому назад. Жизнь при дворе накладывала свой отпечаток: дабы не уронить достоинства в глазах двора и, главное, свекра, приходилось ущемлять себя во многом, а уж о любовниках и подавно забыть. А ведь она молода, ей всего восемнадцать лет! Нет, свекор просто скотина. Как он не понимает! Не в монахини же она записалась! Ах, если бы покинуть двор… хотя бы на время. Но как? Король глаз с нее не спускает, называет невестушкой, дочуркой. Принесла же его нелегкая из Лондона, сидел бы там себе. Положительно, здесь вмешался дьявол, нашептавший свекру, чтобы следил за снохой… А может, разгадка в этой записке? Ведь, судя по всему, ее послал доброжелатель, а не враг. Вдруг выяснится, что ей следует немедленно покинуть двор, чтобы… повидать супруга? Или здесь кроется недоступная ее пониманию интрига?.. Так или иначе, надо быть настороже: вчерашний друг сегодня может оказаться врагом.

Она снова перечитала письмо и вздрогнула. Святая Матерь Божия, да ведь речь идет о жизни Людовика! Неужели ему угрожает опасность? Боже, только не это, ведь тогда она станет никем и вернется к матери в Бретань или в Майенн, где в лучшем случае ее выдадут замуж за сына графа-соседа, а в худшем ей останется прозябать до конца дней своих в пустынном, мрачном замке. А сейчас она принцесса, графиня де Гиз, графиня Мэна, Турени, герцогиня Анжу!

Вся во власти таких мыслей, Мария де Блуа-Шатильон провела вечер, точнее, первые три часа ночи[26], то гуляя в саду, то выходя к реке и предаваясь раздумьям, то вновь возвращаясь и бродя по коридорам. Наконец настало время, указанное в записке. В ночной тиши прозвучал первый удар колокола Нотр-Дам к повечерию. Мария Бретонская встрепенулась, подбежала к потайной двери и повернула ключ в замке. Отойдя на два шага, она в напряженном ожидании глядела на эту дверь и торчавший в замочной скважине ключ. Какое-то приключение виделось ей за всем тем, что происходило, угадывалась игра неизвестного лица, желающего либо предупредить ее, либо немедленно заставить действовать, спасая от смерти супруга и себя. Но что она может? И как? И почему? И…

Вопрос застыл в глазах. Дверь раскрылась, в комнату вошел человек. Не сводя взгляда с Марии, незнакомец снял шляпу, за ней – маску.

– Маршал Жан де Вьенн!

Следом вошел еще один; закрыв за собой дверь, запер ее на ключ, оставив его на месте. Потом повернулся. Едва маска слетела с лица, принцесса вновь воскликнула, недоумевая:

– Пьер д’Оржемон, советник судебной палаты парламента!

– Мы – те, кого вы ждали, мадам, – произнес маршал, бывший любовник принцессы, которому она нашла замену.

– Но я никого не ждала…

– Вы разве не получили письма?

– Оно ни к чему меня не обязывает.

– Напрасно вы так думаете. Жену не может не беспокоить судьба мужа, больше того, его жизнь.

– Что это значит, маршал?

Гость помедлил, огляделся вокруг, остановил взгляд на бледном и взволнованном лице принцессы де Блуа.

– Мы одни? – осведомился он негромко. – Сюда никто не может войти?

– Даже моя камеристка, пока я не позову ее.

– Надеемся на это.

– Час поздний, господа, и мне хотелось бы знать цель вашего визита.

– Вот именно, час поздний, а потому никому не придет в голову беспокоить вас, теперь уже нас. Вы позволите нам сесть, мадам? Разговор, как вы понимаете, предстоит долгий и серьезный.

Мария повела рукой в сторону скамьи у стены, накрытой желтым сукном и поверх него войлочными подушками; сама села в кресло напротив.

– Ваш супруг, мадам, как известно, находится в заточении по прихоти вашего свекра, короля Жана Второго. Неблаговидный поступок со стороны отца, вы не находите?

Мария насторожилась. Ей, как и всем, был хорошо известен неуравновешенный нрав короля, его припадки бешенства. Одно неверное слово – и можно лишиться всего, даже жизни. Она ответила с позиции покорной снохи:

– Его величеству виднее, он король. Его действия не обсуждаются, ибо ведут в конечном счете к благосостоянию державы. Подданным монарха остается лишь подчиниться.

– Ответ послушной жертвы, но одновременно и умной женщины, – заметил д’Оржемон.

– Согласен, – отозвался маршал, – но речь идет о сыне короля, и поступок этот не может не казаться вам предосудительным, мадам. Не отвечайте: ваши слова снова окажутся неискренними. Но оставим в стороне поступок отца, вместо себя засадившего в тюрьму своего ребенка; поговорим о свекре, который на два с лишним года отнял у молодой принцессы Бретонской ее мужа. Что вы теперь скажете? Не думаете ли вы, что такое поведение по отношению к снохе отдает, мягко говоря, свинством?

– Я уже привыкла ждать, – негромко молвила Мария, придерживаясь прежней позиции.

– От дурных привычек следует избавляться, мадам, как и от назойливых любовников, не правда ли? Но не волнуйтесь, мы пришли не для того, чтобы обвинить вас в любовной связи с маркизом де Шан-Вераном, с которым вы расстались в прошлом году, и с виконтом де Поркером, который навсегда исчез из вашего поля зрения не далее как с неделю тому назад. Сие не подлежит огласке, и мы с советником судебной палаты вовсе не намерены – пока что, во всяком случае – ставить в известность вашего свекра о недостойном поведении его снохи.

В голове у графини де Гиз молнией мелькнула мысль: маршал мечтает отомстить ей. Подлил масла в огонь д’Оржемон:

– Возымей мы такое желание, вас давно бы уже не было здесь и двор навсегда бы забыл о герцогине Анжуйской.

Мария почувствовала, как у нее проваливается сердце. Именно этого она всегда боялась. Проклятый королевский дворец! Логово шпионов. А она-то думала, что всех обвела вокруг пальца. Не иначе как это Поркер разболтал на пьяной пирушке… Негодяй!.. Но эти двое, по-видимому, пришли сюда не за этим, и их вступление – лишь небольшой шантаж. Значит, дальше последует просьба. Чего же они хотят от нее?

– Мы пришли сюда затем, мадам, – словно отвечая на ее вопрос, вновь заговорил де Вьенн, – чтобы устранить, скажем так, несправедливость, допущенную по отношению к вам, ибо то, что совершил король, иначе как бестактностью и жестокостью не назовешь. С этого момента прошу вас, графиня, считать нас своими друзьями. Разумеется, все это лишь голые слова, но то, что вы сейчас услышите, должно вызвать у вас доверие к нам. Повторяю, если вы еще не поняли: мы пришли не как шпионы, а как друзья, которые искренне хотят помочь тому, кто попал в беду.

– Вы считаете, значит, что я попала в беду?

– И вы, и ваш супруг. Для чего он женился на вас? Чтобы вы уже третий год ходили во вдовах при живом муже?

– Третий и, судя по всему, не последний, – прибавил д’Оржемон. – Вы разве не видите, что король не торопится с выкупом? Не замечаете, как он тратит деньги, выжатые с обнищавшего народа, с парламента, с вассалов, со всех провинций и деревень?

– Так сколько лет еще придется ждать вам из заточения своего супруга? – не удержался от сарказма де Вьенн. – Год, два? Может, пять или десять? Так недолго и состариться, а ведь женщина стареет быстро: от тридцати лет до сорока лицо начинает покрывать сеть морщин – и вот уже дама никому не нужна, она теперь всего лишь дуэнья.

– Но это в худшем случае, – подхватил д’Оржемон, – а в лучшем она – бабка с внучатами на руках. Но чтобы иметь внучат, нужны свои дети, а у вас их нет и не может быть.

– Не может быть?! – вскричала графиня де Гиз, вскакивая. – Как вас понять? С чего вы взяли?..

– Откуда же им взяться, если муж сидит в тюрьме?

– Но он выйдет оттуда!

– Когда?

Помолчав, принцесса де Блуа снова села.

– Как могу я это знать?

– А между тем в ваших силах изменить ситуацию. Вы держите в руках свою судьбу и никак не хотите понять, что единственное наше желание как друзей дофина – помочь вам обрести и уже не терять свое семейное счастье.

Мария все еще не могла взять в толк, чего от нее хотят эти люди.

– Что же вами руководит? – задала она каверзный вопрос, перебегая глазами с одного лица на другое. – Ведь мы с вами вовсе не в дружеских отношениях.

– Вот мы и пришли к вам, чтобы наладить их, – все еще медлил прямо приступить к делу маршал. – Разве я уже не говорил вам об этом?

– Как я понимаю, вы хотите предложить мне участвовать в некоем сомнительном предприятии, суть которого пока что остается для меня неясной. Единственное, что я поняла, – это связано каким-то образом с моим мужем. Так в чем же состоит ваша просьба ко мне, иными словами, ваше предложение?

– Мы хотим, чтобы вы помогли нам вызволить из тюрьмы Людовика Анжуйского.

– Я?! – уставилась на маршала графиня.

– Разве вам не хочется иметь детей?

– Но каким же образом я смогу помочь? И зачем вам это нужно?

– Это нужно не столько нам, сколько вам.

– Чтобы иметь потомство?

– Чтобы ваш супруг не был убит.

– Убит?.. – На миг соломенная вдова потеряла дар речи. – Мой Людовик?.. Но с какой стати? О чем таком вы говорите? Кто желает смерти моему мужу?

– Король Эдуард Третий.

Мария вовсе перестала что-либо понимать.

– Да ведь Людовик пленник, заложник! Что за выгода Эдуарду желать его гибели?

– Король Жан еще долгие годы будет собирать выкуп, в конце концов англичанин потеряет терпение и пойдет на Францию войной; ваш муж надолго застрянет в своей темнице. Потеряв же заложника, живого или мертвого, Эдуард потребует, чтобы Жан Второй вернулся в Лондон, и ваш свекор не сможет отказать ему, ибо он нарушит тем самым договор, скрепленный рыцарским словом. Вернувшись же, он будет торопить дофина, чтобы тот ускорил сбор выкупа, ибо сидеть в Тауэре он вовсе не намерен. И дофин, разумеется, быстро соберет недостающую сумму; в отличие от отца, он не станет швыряться деньгами направо и налево. Вот это как раз и нужно королю Эдуарду – известно ведь, как он жаден до денег. Такова суть замысла, мадам, не говоря уже еще об одном: проводив короля, двор вздохнет свободно, а вы обретете мужа, вместо того чтобы навсегда потерять его.

Мысль была высказана. Мария поняла: эти люди хотят не допустить непоправимой беды. Эдуард и в самом деле может пойти на это, терпение его, кажется, уже иссякает, и он жалеет, что отпустил узника домой, – толку больше, если тот будет сидеть в Тауэре. С другой стороны, он в таком случае мог бы отпустить Людовика, скажем, устроить ему побег. Но так просто, опять-таки без выкупа, он не сделает этого. К тому же Людовик тоже дал слово. Проклятый рыцарский закон чести! Место ли ему, если речь идет о жизни и смерти? И неужели не понимает принц, что ему угрожает? А лишить жизни узника просто: опасно заболел, утонул в реке, свалился с лошади… да мало ли еще способов?

Выходит, надо спасать Людовика. Но как? Помочь бежать. Бежать? А слово?.. Будь оно проклято! Остается одно: выкрасть пленника, насильно увезти его из-под самого носа тюремщиков. Но, опять-таки, как? Не с этим ли и пришли к ней ночные гости? Значит, они спасут?.. Впрочем, почему они? Она! Ведь именно об этом ей только что сказали. Стало быть, у них есть план, и они в самом деле пришли как друзья. А она приняла их за тайных агентов. Но двор Жана II – шпионский клубок: отовсюду косые, изучающие взгляды… и доносы королю, который, слушая дурных советчиков, отправлял на галеры, сажал в тюрьмы, рубил головы. Что же удивительного, если этим ядом пропиталось все вокруг, если этих советчиков боялись как огня и в каждом, кто оказывался рядом, видели соглядатаев этих самых алчных фарисеев короля Жана.

Считаные мгновения понадобились принцессе де Блуа, чтобы подумать обо всем этом. Но она молчала, хотя взгляд стал теплее. Она вспоминала; сопоставляя, делала выводы. В конце концов она пришла к убеждению: те, что перед ней, – друзья дофина, – пришли с миром. Она не замечала, чтобы они когда-либо беседовали о чем-то с королем, они никогда не давали ему советов. У них был свой властелин, и они не имели ничего общего с советниками свекра; мало того, те и другие были врагами, об этом шли толки при дворе. Выходит, этих двоих послал к ней дофин, желая уберечь от смерти своего брата? Разумеется, ведь они всегда при нем, его друзья. По-иному и мыслить нельзя, и объяснялось это тем, что дофин и невестка были в дружеских отношениях: они никогда не ссорились, вместе выезжали на охоту, играли в шахматы и в мяч, любили от души посмеяться, делясь друг с другом забавными историями. Они даже вместе качались на качелях и плавали на лодке по реке. Так почему бы дофину из любви к невестке не задумать освободить из тюрьмы брата? Заодно и быстрее соберут выкуп…

Теперь Мария уверилась в том, что эту опасную игру затеял дофин Карл. Ах, он вообще был выдумщик и отличался умом, не то что его отец.

Она поймала себя на том, что с губ вот-вот начнут срываться вопросы, один за другим. Но нет, надо вынудить гостей раскрыть карты, хотя видит Бог, как затрепетало ее сердце при одной только мысли, что муж окажется наконец с нею рядом. И уж тогда – к черту Париж и этот дворец! Они уедут куда-нибудь, хотя бы к себе в Анжу… Но, собственно, почему?.. Ведь Эдуард потребует, чтобы пленник вернулся! Вот и исчезнет с глаз ненавистный, деспотичный свекор… Да, но скоро вернется. Ах, упросить бы дофина, чтобы не торопился с выкупом за отца…

Мыслям было тесно в голове. Они роились, толкались, обгоняли одна другую, даже дрались, желая каждая взять верх, и Мария стиснула ладонями виски, чтобы угомонить вихри догадок, призвав на их место вопрос, который тотчас сорвался с губ:

– Что нам надлежит предпринять для спасения моего мужа, господа?

– Ну наконец-то, мадам, черт вас возьми! – не сдержался маршал, увидев разительную перемену в поведении, в выражении лица графини. – До каких же пор вы будете принимать нас с Пьером за клевретов короля? Ведь вы дофину как родная сестра и всякий раз, как встречаетесь, видите рядом с ним нас…

– Это правда! Еще аббата Ла Гранжа, прево, ну и конечно же, Дормана! – подхватила, расцветая легкой улыбкой, Мария.

– Так какого же черта, герцогиня?! И это еще мягко сказано, поймите. Будь на моем месте Дорман, вам пришлось бы заткнуть уши.

– О, мне ли сомневаться? – шире улыбнулась графиня Мэна. – Эти двое – я имею в виду его друга Ла Ривьера – ругаются как настоящие сапожники; аббат всегда приходит в ужас. А вообще Гастон такой веселый и милый…

– Сейчас не об этом, мадам.

– Да, да, я вас внимательно слушаю. Говорите, что придумал дофин для спасения моего мужа и своего брата. Но вначале простите меня… Вы же понимаете: атмосфера всеобщей подозрительности… не двор, а настоящий осиный рой; нипочем не узнать, с какой стороны подкралось жало. Да и перебегают, сами знаете, то от короля к дофину, то наоборот. Две партии, точно два врага. Но теперь я верю, что вы мне не враги: глаза у вас не бегают, вы их не прячете, да и льстивых улыбок нет на губах вместе со сладкими речами. Не правда ли, это замечается и режет слух? Вмиг распознаешь соглядатая. Однако к делу, господа. Говорите, маршал, я так и не дала вам высказаться.

– Вы, конечно, знаете, Мария, что скоро большой церковный праздник – день святой Анны, матери Богородицы. Вашему супругу захочется поехать на поклонение Деве Марии, больше того, это вменено ему в обязанность как верному сыну Церкви. В Кале есть собор, а в тюрьме – капелла; все, казалось бы, просто – зачем далеко ходить? Тем не менее придется, ибо ни одно творение не сравнится с величественной красотой Богоматери в Булони. Вы, наверное, помните: подземная часовня, там гроб, а наверху, у алтаря, – бюст Девы. На плечах у нее мантия, голова повязана платком, глубокий вырез на шее, а у груди спящий младенец – ее сын Иисус (Мария истово перекрестилась, прошептав: «Sancta Maria!»). Слева и справа парят в облаках два ангела, взгляды их направлены на дитя; туда же смотрит мать.

– Да, я знаю, не раз мы с матерью и отцом преклоняли колена у Богородицы. Она величава и так прекрасна! Артуа, Пикардия, Понтье – все съедутся в Булонь, дабы лицезреть и поклониться до земли матери Господа нашего.

– Теперь вы понимаете, герцогиня, что Людовику Анжуйскому захочется быть там, где и все, а не созерцать в такой день голые стены своей тюрьмы, слушая гнусавого капеллана. Во всяком случае, он должен этого захотеть, и это – первый пункт плана по его освобождению.

– Понимаю, но для этого его должен отпустить в Булонь епископ Кале.

– Узнику надлежит обратиться к его преосвященству с такой просьбой. Однако это должно еще прийти ему в голову, верно ведь? Стало быть, кому-то необходимо подать ему эту мысль, не так ли?

– Эту миссию следует доверить прелату, не ниже, – сообразила Мария.

– Поручение выполнит аббат Ла Гранж – лицо духовное, из Парижа, вне всяких подозрений. Кто запретит святому отцу войти к заключенному, дабы тот исповедался «своему» аббату и помолился вместе с ним о спасении души и скором освобождении из плена? Вот тут посетитель и скажет узнику, чтобы тот упросил епископа отпустить его под честное слово в Булонь на поклонение Богоматери. На этом миссия Ла Гранжа кончается; дело переходит в наши руки.

– То есть мои?

– Разумеется, ибо отныне мы – единое целое. Так вот, епископ, конечно же, не усидит в Кале и поедет вместе с заложником: такова, в конце концов, его святая обязанность – присутствовать на празднике богослужения. Но ему предстоит оказать принцу еще одну услугу. Как бы совершенно случайно ваш супруг увидит в соборе или близ него свою молодую жену. Оба, разумеется, будут несказанно рады встрече. Радость начнет плескать через край, и вот тут вы, мадам, а еще лучше – вы оба станете умолять епископа отпустить вас на некоторое время побыть вдвоем. Если он не осёл, то поймет, что в такой просьбе нет ничего странного. Возможно, однако, вам придется чуть ли не на колени пасть перед епископом, дабы упросить его дать согласие. Вы должны разжалобить его, воздействовать на сознание; пусть поймет, что вам пора стать матерью. Просите его именем Богоматери, в честь которой ее Сын и повелел вам встретиться с супругом. Вы понимаете меня?

– О да, маршал! Только… куда же мы пойдем?

– Для этой цели вам послужит дом каноника, он недалеко от собора, слева, покрыт красной черепицей. Со стороны может показаться, что он необитаем.

– Из этого дома нам с Людовиком предстоит бежать, как я понимаю…

– Не все так скоро и просто, мадам. Вместе с вами в дом войдет охрана: узник высокого ранга, можно разве отпускать его одного?

– В самом деле…

– Пункт второй: вы еще не уговорили вашего мужа, а уже устроили его побег. А слово рыцаря? Забываете?

– Черт возьми, новое препятствие! Но как же быть? Ведь он и впрямь даст такое слово.

– А вот тут уже все зависит от вас; ни епископ, ни король, ни даже сам Господь Бог вам не помогут.

– Но что же я должна сделать? Как заставить Людовика забыть долг чести?

Де Вьенн загадочно улыбнулся:

– Но ведь вы женщина, мадам, не так ли?

– Я догадалась об этом, – в тон ему ответила Мария.

– А он мужчина. Всего лишь мужчина со всеми присущими нашему полу слабостями. Припомните, какими медоточивыми речами вы ублажали ваших любовников. Быть может, здесь подойдет та же игра? Словом, мне ли вас учить? И стоит ли упоминать о постели? Или вам в диковину знать, какие она творит чудеса? Она ломает любого вельможу, сметает с трона императоров! Она объявляет войны или заключает мир; она врагов делает друзьями, а друзей – врагами; она бедных возносит на вершину Олимпа, а знатных низвергает в пропасть! Она в силах заставить Минотавра пасть у ваших ног и замяукать котенком! Но, разумеется, если вы сами этого захотите. А вы должны захотеть, я уже объяснял, что причиной тому.

– В конце концов, чего хочет женщина, того хочет Бог! – вставил веское замечание д’Оржемон. – А Ему, можно быть уверенным, придется по душе милостивое соизволение Его матери на освобождение заложника из заключения. Ведь и король, избранный Им, согласно традиции в Страстную пятницу отпускает нескольких узников из Консьержери[27]. Такова обязанность королей. Почему бы не последовать этому доброму обычаю святой Деве Марии?

– Ах, мы с Людовиком так давно не виделись, – томно вздохнула супруга. – Воображаю, как он обрадуется нашей встрече, ведь он так любит меня!

Де Вьенн внутренне усмехнулся, но не подал виду.

– Тем легче будет исполнить возложенную на вас миссию, мадам. Попросите хорошенько Богородицу посодействовать в этом деле; как женщина, она непременно пойдет вам навстречу.

– Я приложу все силы! – горячо заверила Мария. Глаза ее загорелись, словно она уже приступила к выполнению замысла, на что получила к тому же благословение святого семейства. – Я уговорю его! Он согласится! Я заставлю его забыть дурацкое рыцарское слово!

– Вот и славно! – с улыбкой одобрил будущие действия соломенной вдовы маршал де Вьенн и обернулся к советнику парламента: – Хорошо, что у короля нет такой пылкой подруги: он не тронулся бы с места.

– Только как же мы убежим? – заволновалась графиня. – А епископ? А охрана?

– Что касается епископа, то нет оснований думать, будто ему придет охота стоять у вашего ложа со свечой в руке.

– Это так, но охрана?..

– Среди солдат, можно быть уверенным, не окажется ни одного, кто отказался бы от кружки хорошего вина, которое будет у них в изобилии. В вино будет добавлено зелье, оно заставит стражу уснуть крепким сном.

– А они проснутся? Не отравленным ли окажется вино?

– Тот, кто взял на себя такой труд, хорошо знает свое дело. Будьте уверены, доза не смертельная.

– Кто же он, тот, кому ведомы тайны власти над человеческими жизнями?

– Когда-нибудь вы об этом узнаете, Мария.

– Ловлю вас на слове. Однако что же дальше, когда охрана уснет?

– Об этом вам расскажет аббат.

– Стало быть, моя миссия…

– …закончится, едва супруг на ваш вопрос, согласен ли он, ответит «да»!

Герцогиня молчала. Грудь ее бурно вздымалась, неподвижный взгляд был устремлен за окно, глаза блестели, выдавая готовность к безрассудствам и сладостные мечтания о будущей встрече. Она была согласна на эту авантюру, весь вид ее не просто говорил – кричал об этом, давая понять собеседникам, что всякие последующие вопросы излишни. Мария была молода, жажда приключений толкала ее совершать безумства, нимало не заботясь о последствиях. А тут речь шла о муже, сыне короля! Как тут позволить взять верх сомнениям или отказу, если под угрозой ее брак? И она будет бороться до конца! Она вырвет мужа из лап заокеанского пришельца, который задумал погубить его!

Уже не владея собой, графиня де Гиз едва ли не упала на скамью рядом с маршалом и вцепилась в его руки:

– Когда я должна выезжать? Кто даст сигнал?

– Праздник намечен на двадцать второе июля. Ждите известий от Ла Гранжа. Путь до Кале недолог: три – пять дней. Не сегодня завтра аббат выезжает.

– Господи, помоги нашему духовному отцу! – молитвенно сложила руки на груди Мария.

– Он поможет, Мать попросит Его об этом.

– Мы с Людовиком уедем в Бретань, к моей матери. Как ей, должно быть, тяжело бороться с Монфором!

– Дофин сделает все возможное, чтобы помочь герцогине де Пантьевр стать хозяйкой Бретани.

– Дофин? Странно… Вы говорите так, словно короля Жана уже нет в живых.

– Но ведь он отбудет в Лондон; кому же управлять королевством, как не его сыну Карлу? И от вас зависит, так ли все произойдет на самом деле. Хочу вот еще что сказать, мадам, дабы у вас перед глазами сложилась ясная картина. Дофину ровным счетом ничего не известно об этом предприятии; его друзья сочли долгом не посвящать пока что его высочество в свои планы. Просто мы решили спасти из заключения и от возможной смерти его брата.

– Вашего мужа, мадам. Вы долго страдали, а теперь, наконец, должны быть счастливы, но разве это возможно, если любимый супруг томится в неволе?

– Однако ходят слухи, что ему там не приходится скучать, – многозначительно прибавил д’Оржемон, не сводя глаз с молодой графини. – К его услугам всевозможные развлечения: игры, охота, женщины…

Мария де Блуа резко повернулась, вперив в советника судебной палаты парламента негодующий взгляд. Ноздри у нее раздулись, глаза округлились; казалось, ее взор в сию же секунду испепелит д’Оржемона.

– Но это всего лишь слухи, – поспешил ее успокоить маршал, отнюдь не желая компаньону столь скверной кончины. – Мало ли что болтают кумушки на рынках, им бы только почесать языком.

Но зерно ревности уже стало набухать. Рывком поднявшись, Мария Бретонская подошла к окну и, устремив пытливый взор на тянувшуюся вверх улицу Сен-Дени, с мольбой в голосе произнесла:

– Господи, скорее бы вернулся аббат!

Глава 9

Легко ли выполнить поручение короля?

И Мария дождалась-таки. Ей сообщили, что к дворцу только что подкатил экипаж, оттуда вышел аббат Ла Гранж и неторопливо направился в левое крыло, к покоям короля. Он был абсолютно спокоен: ему удалось выполнить поручение, и он сделал это с тем бо́льшим усердием, что совершил путешествие по приказу монарха. Никто не мог предвидеть, что тому внезапно придет в голову послать святого отца к своему сыну.

Вот как было дело. Аббат собирался уже выезжать, как вдруг Жан II позвал его к себе. Недоумевая и опасаясь самого худшего, Ла Гранж вошел. Король двинулся ему навстречу.

– Святой отец, я хочу дать вам поручение. Оно касается моего сына, который томится в Кале.

Аббат точно окаменел. Разнюхали-таки! Теперь конец. Уж не хочет ли Валуа посадить и его рядом с принцем? И это еще в лучшем случае; в худшем же, предъявив обвинение в заговоре…

– Как вам известно, – остановил вихрь его мыслей король, – скоро праздник, день святой Анны. Мой сын не виновен в том, что сидит в темнице, а потому он имеет полное право присутствовать в соборе на богослужении. Я говорю о Булони. Праздник этот, конечно же, отметят и в Кале, но это будет примерно то же, как если бы в постель к новобрачному вместо супруги положили вырезанную из дерева куклу.

Аббат заставил себя улыбнуться; он с тревогой ожидал продолжения, не понимая, почему король не отдает приказания заключить его под стражу. Вместо этого он услышал:

– Поезжайте в Кале. Людовик, конечно же, даст согласие. Однако необходимо испросить дозволение у епископа, он исполняет обязанности наместника города. Нанесите ему визит, думаю, он не откажет узнику в такой просьбе.

Аббат ждал. Сейчас король станет обвинять его в подготовке заговора, потом позовет стражу и… Перед глазами встала сцена в Руане, когда король казнил без промедления друзей Карла Наваррского. Проклятые шпионы!

– Да, вот еще что, – вполне миролюбиво продолжал Жан II. – Я отправлю в Булонь невестку, там они увидятся с Людовиком. Бедняжка совсем захирела в стенах дворца. Это будет радостный день для обоих; свидание несколько скрасит их печаль.

И замолчал. Ни слова больше. Аббату показалось, будто он поднимается из гроба: это была всего-навсего просьба отца, который вспомнил-таки о сыне. Значит, ему ничего не известно. Но как удачно все складывается, кто бы мог подумать!

– Это, пожалуй, всё, святой отец.

Аббат почувствовал, как за спиной у него словно вырастают крылья.

– А епископу скажите, что такова воля короля.

Крылья расправились; взмахнув ими, Ла Гранж собрался уже вылететь из покоев, но тут король прибавил:

– Будьте с ними и присматривайте за обоими: как бы принц не вздумал бежать с молодой женой. Вы привезете ее обратно.

Одно крыло, сломавшись, упало; следом торопилось другое.

– Да ведь он связан рыцарским словом, сир, разве посмеет он нарушить его?

– Вот вы и проследите за этим. Людовик молод, горяч, в объятиях супруги он легко может потерять голову.

Аббат чуть было не брякнул сгоряча: «Еще бы, ведь она уговорит его!» Но вовремя сомкнул губы.

– Упустите голубков – голову с вас сниму! – сдвинув брови, напутствовал на прощание монарх.

Коротко поклонившись, аббат вышел со сложенными за спиной крыльями. Теперь они ему стали не нужны. Первым же делом он отправился искать кого-нибудь из сообщников: легальность его миссии вовсе не исключала удара по шее топором. Ему повезло: в коридоре он встретил прево. Тот беседовал с судейскими о том, что касалось административных дел и нового ввода налогов. Подождав, когда он останется один, аббат потащил его за одну из портьер.

– Гуго! Ему, кажется, все известно, – оглядевшись вокруг, шепнул он на ухо собрату.

– Кому? – не понял тот.

– Королю! Я только что от него.

И аббат поведал о том, что с ним приключилось с четверть часа назад. Прево спокойно, без признаков волнения выслушал его. Помолчав немного, пришел к решению:

– Простое совпадение, вот что это такое, святой отец. Делайте свое дело и ни о чем не беспокойтесь.

– В своем ли вы уме? Ведь Людовик убежит!

– И ваша задача – помочь ему в этом. Сам король дает свое согласие, черт побери!

– Да ведь он велит запороть меня плетьми!

– Вы же не Аргус, у вас всего два глаза. И потом, кто вам сказал, что после побега вы обязательно должны предстать перед монархом?

– Как… но ведь я вернусь…

– Постарайтесь сделать так, чтобы остаться вне всяких подозрений и, повторяю, без надобности не лезьте ему на глаза. Принц Людовик один должен отвечать за побег. А вскоре король отбудет в Лондон; это будет его последняя поездка, если верить мадам де Монгарден. Я верю ей, а вы?

– И мне хотелось бы, разумеется, но…

– Не раскисайте, аббат, эта дама слов на ветер не бросает.

– Да, да, мне тоже так кажется. Значит, вы советуете мне…

– Немедленно отправляться в дорогу. Если удастся план, то останется недолго ждать печальных известий из Лондона. И вот тогда…

– Тогда, Гуго?..

– Не пройдет и года, как новый король Карл Пятый сделает вас епископом.

– Епископом… – пролепетал пораженный аббат.

– Ваши друзья замолвят словечко перед королем, будьте уверены. Но для этого, святой отец, вам надо постараться. О чем предупреждал вас король – чтобы герцог Анжуйский не сбежал? Так сделайте все для того, чтобы он сбежал. Его жену мы уговорили, теперь ей осталось уговорить мужа.

– И она сделает это, клянусь чревом Анны, матери Пресвятой Девы!

– К ней вы и отправитесь на поклон, святой отец.

И Гуго ушел; его звал к себе декан университета.

Оставшись один, аббат пораскинул умом. Его миссия закончится, едва узник даст согласие на встречу с женой. Значит, пока что опасаться нечего. Всем остальным займется супруга, а он, аббат, окажется, таким образом, всего лишь лицом, выполнявшим волю короля. Вот если пленник заупрямится, тогда уж придется вступать в игру, а до тех пор не стоит думать о Марии Бретонской хуже, чем она есть на самом деле. И аббат самодовольно улыбнулся, припомнив древнее изречение: «Где дьявол не сможет, туда пошлет женщину». И еще: «Мужчина берет силой, женщина – чарами и красотой».

Все вышло по задуманному. Людовику Анжуйскому (ему двадцать четыре года, у него крупный нос, волнистые русые волосы, большие глаза) уже порядком надоело сидеть в заточении. Он проклинал отца, его политику, битву при Пуатье и вообще войну, развязанную, как полагал он, да и все в то время, Плантагенетом. Не в пример братьям, Людовик отличался горячим нравом, принимал порой необдуманные решения. В битве при Пуатье, видя, что поражение неизбежно и французы бегут, он, не желая ни погибать бесславно, ни сдаваться в плен, развернул свой отряд и увел его под самым носом у англичан. Отец решил, что сын струсил, и продолжал сражаться уже едва ли не один, предпочитая прослыть бесстрашным воином, нежели оставлять поле боя. С тех пор он невзлюбил Людовика, к которому, собственно, никогда не испытывал нежных чувств. Сын хорошо видел это и отвечал отцу тем же. Стоит ли удивляться после этого, что уже несколько лет отца и сына разделяли стены тюрьмы в Кале? Людовик в данном случае был для Жана II всего лишь разменной монетой, и эта мысль вызывала в нем желание когда-нибудь отомстить – за свое унижение, за растоптанный медовый месяц.

Ла Гранж хорошо знал обо всем этом, потому и придерживался выбранной им тактики, рассчитывая как на Марию Бретонскую, так и на самого молодого герцога Людовика Анжуйского, сеньора де Гиза. А слово чести для вспыльчивого заложника, если это к тому же идет в пику отцу, ровно ничего не значит.

Аббат вошел в комнату к герцогу (принцу были предоставлены царские апартаменты, дабы он не чувствовал себя в чем-то ущемленным, умирающим от скуки узником) и, выступая пока что в качестве духовного отца, приступил к делу:

– Ваше высочество, я прибыл к вам как святой отец, призванный всякого сына своего вести к молитвам во славу Господа и поклонению Деве Марии, матери Его.

Людовик встал из-за стола, где предавался чтению «Парцифаля»[28].

– Аббат Ла Гранж? Вот новость! А я хотел было спросить, кто вас послал и зачем. Давно уже я не видел соотечественников – кругом мерзкие хари годонов. Вы словно луч, пронизавший тьму проклятого узилища.

Аббат окинул взглядом комнату.

– Не так уж темно здесь, сын мой, как я себе представлял. У вас убрано, вы хорошо одеты, а на столе я вижу Священное Писание; сие благотворно действует на душу и угодно Господу.

– Это по-вашему, святой отец, а по мне, так душа моя скорбит. Одному Богу ведомо, какие муки я принимаю вдали от родной земли.

Аббат глубокомысленно изрек на это:

– Терпя скорби, мы волей-неволей участвуем в страданиях Христа, а путем принятия мук человек достигает Царства Небесного.

– Как можно достичь его, если человек постоянно в печали?

Гость и тут нашел ответ:

– Как моль одежде и червь дереву, так и печаль вредит сердцу человека.

– Ничто не может навредить сильнее, чем нанесенная сердцу обида! – попробовал Людовик остановить поток теологических словоизлияний святого отца.

Однако Ла Гранжа не так-то легко было выбить из колеи, пока он сам не захочет выйти из нее. Но, похоже, он не собирался этого делать.

– Если по-человечески тяжело прощать обиды, то по-христиански гораздо тяжелее не прощать их, сын мой.

– Такое простить нельзя! – крикнул Людовик чуть ли не в самое лицо отпрянувшему аббату. – Или вам неведомо, по чьей воле я тут нахожусь? И давайте перейдем к делу, довольно ваших богословских высказываний. Ведь вы пришли сюда не затем, я думаю, чтобы кормить меня выдержками из Библии? Увольте, я этим сыт: меня регулярно навещает священник, мне уже опротивела его постная харя.

– Что ж, вполне согласен с вами. В чужом доме и исповедь идет не от сердца, и само духовное лицо не вызывает в душе умиления, словно ее не вдохновляет сам дух Божий. Но вы правы, принц, пора перейти к делу, а потому самое время отбросить молитвенные настроения.

– Я слушаю вас, святой отец, – со вниманием отозвался узник. – Изложите цель вашего визита.

Аббат немедля перешел на светский тон беседы.

– Я прибыл к вам с предложением и полагаю, что, как верный сын Церкви, вы не откажетесь принять его. Вам известно, конечно, о празднике в честь святой Анны, матери Девы Марии?

– Безусловно, об этом недавно говорил священник.

– Как вы намерены провести этот день?

– Как и все: пойти в церковь помолиться, потом прослушать мессу, вслед за этим епископ с кафедры будет приводить выдержки из жития святых, в том числе и Анны.

– Довольно скучно и утомительно, на мой взгляд. Предлагаю вам для этой цели отправиться в Булонь к самой Богородице. Ведь вы были там, принц, и не станете отрицать: посетить собор Богоматери в Булони – совсем не одно и то же, что любоваться на лик матери с дочерью в церкви Кале.

– Еще бы! Может ли идти об этом спор? Я с удовольствием дам согласие на такой вояж. Вы же понимаете, что, не говоря о прочем, это даст мне возможность хоть на время вырваться из этих проклятых стен.

– Я не сомневался в таком ответе, принц. Однако для этого следует получить разрешение губернатора города, а прежде этого – епископа.

Людовик поморщился:

– Губернатор – англичанин. Вообразите, аббат, чего мне будет стоить просить его сделать такое одолжение.

– Но Церковь сильнее светской власти, ваше высочество, не забывайте об этом. Получив дозволение епископа, губернатору останется только согласиться. В противном случае епископ может пожаловаться королю Эдуарду, который относится к заложнику вполне доброжелательно.

– Что ж, в таком случае надо обратиться к епископу. Но здесь не обойтись без посредников, ведь прелат не захочет появляться в моих апартаментах, а меня отсюда не выпустят. Словом, дело затянется.

– Вам не стоит беспокоиться, принц, это предприятие ляжет на мои плечи.

– Ага, вот и хорошо! – обрадовался узник. – Уверен, епископ даст согласие. Наконец хоть на один день я покину свою клетку.

Аббат решил раскрыть карты. Ему хотелось узнать, можно ли надеяться, что сын Жана II окажется в их лагере. И он вкрадчиво ввернул:

– Епископ тем более даст согласие, что получил на это приказ короля.

– Какого? – насторожился молодой герцог.

– Короля Жана, вашего отца.

– Что?! – выкрикнул Людовик и с кулаками двинулся на аббата, стоявшего у стола. – Так вы, значит, пришли ко мне по просьбе моего отца, этого глупого тирана, которого мне осталось лишь ненавидеть! И вы полагаете, я возьму из его рук подачку, которую он вздумал мне кинуть? Не выйдет! – Принц нервно забегал туда-сюда. – Он засадил меня в клетку, в которую сам же угодил по своей глупости, а теперь бросает мне, как голодной собаке, кость! Пусть подавится ею! Я никуда не поеду и останусь здесь, слышите, аббат? И никакие ваши уговоры не заставят меня изменить решение.

Теперь стало ясно, что на Людовика можно положиться. Весу добавляло еще и то, что отец – лишняя ступень к трону; весь вид его сына говорил об этом. Однако Ла Гранж понял, что поторопился: сказать об этом следовало не здесь, а в Булони. Теперь надо было исправлять ошибку. У него был сильный козырь, но пока есть масть, он, как хороший игрок, решил приберечь его.

– Вы меня очень огорчили своим отказом, сын мой, – скорбным голосом промолвил он, придав лицу соответствующее выражение.

Герцог Анжуйский бросил на него взгляд, полный презрения:

– Потому что вы получили от короля приказ?

Аббат, вздохнув, удрученно развел руками:

– Богородица будет недовольна, ведь я пообещал ей, что приведу вас в собор, где мы вместе прочтем молитвы во славу ее матери и Сына.

– Нет! – отрезал Людовик, останавливаясь и снова начиная бегать по комнате, швыряя направо и налево стулья.

– Что же я отвечу королю? – продолжал скулить Ла Гранж. – Что я совсем уже никуда не годный служитель Господа, коли не смог уговорить вас на поклонение матери Его?

– Я вас ни в чем не виню. – Остановившись у окна, узник обернулся. – Поручение выполнено, чего же вам еще? А уж это мое дело – соглашаться или нет.

– Но ведь вы сами говорили, что мечтаете хотя бы на день вырваться из клетки…

– Я не приму милостыню из рук короля! – донеслось от окна.

Аббат сделал последнюю попытку воздействовать на религиозное сознание прихожанина:

– А если вас попросит епископ?

– Я пошлю его ко всем чертям! Я выброшу его митру в окно, и он побежит за ней, избавив меня от своего присутствия.

Настал черед единственной оставшейся у аббата карты – козыря. Другого выхода не оставалось.

– А если я вам скажу, что просьба эта исходит не только от отца, но и… от супруги?

Людовик, безучастно глядевший в окно, стремительно обернулся.

– Моей супруги?.. – Он быстрым шагом направился к гостю, встал рядом, вперив в него полный радости взгляд. – Вы ее видели, аббат? Когда? Вы говорили с ней? О чем? Обо мне? И она просила вас… Она хочет, чтобы мы с ней увиделись в Булони? Так? Да отвечайте же, черт вас возьми, что вы молчите, как еретик перед судом инквизиции!

– Все именно так, как вы сказали, принц, – не мог не вздохнуть с облегчением Ла Гранж. – И она будет ждать вас. Ведь вы так долго не виделись, правда?

– Целую вечность!

– И еще она просила передать вам…

– Просила передать… Что же?! – Не владея собой, молодой герцог схватил аббата за грудки. – Говорите, черт побери, святой отец, не то я душу из вас вытрясу!

Ла Гранж позволил себе улыбнуться: то, что происходило, вполне отвечало его намерениям.

– Она сказала, что любит вас больше жизни, так что, если вы не придете, ей будет очень больно.

Принц отпустил его и смотрел не мигая.

– Мадам герцогине, полагаю, будет так плохо, что я опасаюсь, как бы она не наложила на себя руки…

– Что?! Да вы в своем уме, милейший?

– Да ведь ваша супруга только и твердит мне, что о своей любви. Как же ей не отчаяться, если ваш отказ от встречи она расценит как ваше угасшее чувство к ней… а ведь она так молода и полюбила, надо полагать, впервые в жизни.

– Черт бы вас побрал! – вскричал Людовик, снова начиная энергично шагать от стены к стене. – Будь моя воля, аббат, клянусь рукой Моисея, потопившего египтян, я бы вас повесил! Вот уже сколько времени мы с вами толчем воду в ступе, и вы только сейчас соизволили вспомнить о том, о чем надо было сказать в самом начале! У вас что, камень вместо сердца? – Он ткнул себя пальцем в грудь. – Воистину, всех церковников лепили из одного теста! Вместо души у вас Моисеевы скрижали, а вместо сердец – своды пещеры, укрывшей мать Иоанна Крестителя.

– Так вы, как я понимаю, согласны? – робко спросил Ла Гранж.

– Что? Согласен ли я? И вы еще спрашиваете, разрази вас гром! Нет, положительно, я забыл упомянуть о головах; они у святых отцов там, откуда у всех остальных людей растут ноги. Что вы смотрите на меня, будто я наконец-то вернул вам долг в тысячу экю? Бегите скорее к епископу, а потом возвращайтесь сюда! Получив позволение, мы выезжаем в Булонь рано утром двадцать второго июля. Ну, что вы стоите на месте, как гвоздями прибитый?!

Но аббату – хоть тресни! – захотелось еще раз понаблюдать за игрой чувств собеседника. Ему, духовному лицу, не так часто приходилось видеть, как горит у человека в глазах пламя страстей; все больше унылые физиономии да сгорбленные спины мелькали перед глазами. К тому же что-то ему подсказывало: Людовик согласится-таки; сноха возьмет верх над свекром. И он сам не заметил, как ляпнул:

– Король Жан останется доволен тем, что ему удалось сделать невестке такой желанный подарок к празднику.

– Как! – оторопел принц, уставившись на святого отца, словно перед ним стояла внезапно заговорившая Валаамова ослица. – Значит, это король собирается устроить нашу встречу? Ага, вот, наконец, когда заговорили в нем остатки совести! Выходит, мы с Марией должны принять из его рук подаяние? Я ему что, собака, чтобы кидать мне через каждые два часа по куриной косточке? Клянусь посохом Иоанна Крестителя, я никуда не поеду! Убирайтесь, аббат!

– Куда? – пролепетал вконец растерявшийся Ла Гранж.

– К чертовой матери!

– Но, ваше высочество, у демона, как известно, матери нет, зато она есть у Господа нашего Иисуса Христа, и Он просит вас поклониться той, что дала Ему возможность прийти к людям и отдать жизнь во искупление их грехов.

– Просит? – вскинул брови герцог, выжидающе глядя на собеседника.

– И не только Он, но и ваша супруга.

– Подчиняясь воле свекра?

– Не совсем так, ведь она сама собиралась ехать в Булонь, чтобы повидать вас.

– Повидать меня? Но как она могла знать, что я там буду?

– Я направил бы вас. Но все дело в том, что ваш отец высказал то же, что пришло в голову мне и мадам де Блуа.

– Кому же первому?

– Мысль возникла у меня, и я поделился ею с вашей супругой.

– И вы что же, действовали один?

– Никто не подумал о том, чтобы устроить таким образом ваше свидание. Вот так и вышло, ваше высочество, что наши желания – мои и короля – совпали.

– Зачем же вы напомнили об отце?

– Откуда мне было знать, что герцог Анжуйский выкажет бурный протест?

– Чего иного вы ждали от сына, которого запер в темнице собственный отец?

– Мне казалось, что действия его величества направлены исключительно на благо государства.

Людовик молчал, но недолго. По-видимому, пейзаж за окном – река, по берегам которой тянулись желтеющие нивы и луга с разнотравьем – подсказал ему верное решение.

– Хорошо, – повернулся он к аббату, – пусть будет так, раз вам первому пришло это в голову. Король, получается, всего лишь зашагал по уже проторенной дорожке. Но вы уверены, что Мария приедет? Если нет – я не двинусь с места.

– Уверен ли я? Разумеется, принц, ведь Мария Бретонская уже ждет меня. Я буду сопровождать ее до места назначения; двадцать второго утром мы будем в Булони.

– Действуйте, аббат, – милостиво кивнул Людовик, – и пусть ваш замысел увенчается успехом. Да только не опоздайте. Возьмите лошадь вместо мула.

– Внизу меня ждет экипаж.

– Прекрасно! Поезжайте к епископу, потом возвращайтесь – должен же я узнать о результатах вашего визита к прелату! – и тотчас отправляйтесь в Париж. Если все выйдет так, как вы устроили, я найду способ отблагодарить вас.

– Всегда рад служить супружеской чете герцогов Анжуйских, ваша светлость.

– Ступайте! И не медлите: я горю желанием услышать приятное известие.

Аббат поклонился и вышел. Вечером того же дня он вернулся и доложил узнику об успехе своей миссии.

Глава 10

Поклонение Богородице, или как мыши помогли Людовику Анжуйскому оказаться в Париже, а короля Жана II заставили вернуться в Лондон

Утром 22 июля на улицах Булони, выходящих к собору Богоматери, или Нотр-Дам, было оживленно как никогда. Народ стекался к храму и стоял здесь плотной шевелящейся массой. Кондитеры, ткачи, обувщики, перчаточники – все они, собравшись на площади и перебрасываясь короткими фразами, с благоговением взирали на двухстворчатый дверной проем портала, больше похожий на ворота замка. Двери массивные, дубовые, по периметру идет выпуклая кайма в виде резных листьев; в середине каждой из створок этих дверей-ворот вырезаны фигуры грифонов и химер, а наверху, над карнизом – стрельчатый тимпан с барельефом, изображающим волхвов с дарами…

Послышался цокот копыт. На площадь выезжали, в основном в богатых одеждах, всадники группами и поодиночке, у собора спешивались, отдавая поводья слугам. В конце улицы Святого Павла показался экипаж в сопровождении охраны; напротив, со стороны Песчаной улицы, на площадь выехала другая крытая повозка, из нее вышли две дамы в высоких, раздвоенных посередине головных уборах с вуалью.

Но вот двери наконец медленно растворились. Людское море заволновалось, точно нива на ветру, все взоры устремились вглубь этих раскрытых ворот. Потом неторопливо, молча крестясь, все направились к порталу, по обе стороны которого стояли монахи в коричневых рясах францисканцев, так называемые веревочники.

Войдя в здание собора, люди поневоле останавливались: если на улице один вид этого монументального сооружения с устремленными ввысь башнями и шпилями, со стрельчатыми арками и окнами вызывал у человека немое удивление и восторг, то под сенью портала, в самом зале он приходил в смятение. Он был подавлен размерами колосса, его мраморными колоннами, хорами, золотой отделкой иконостаса, аналоя, алтаря, и ему приходилось буквально на спину откидывать голову, чтобы увидеть мозаичную вершину свода. Величие этого Божьего чертога и ничтожность человека, его беспомощность перед мощью устремленного в небо гиганта усиливались царившим вокруг полумраком, потрескиванием свечей, слегка освещенными фигурами святых и плывущей неведомо откуда заунывной мелодией органа. Все это мутило сознание, душило ростки разума, заставляло запуганного человека ощутить свою ничтожность пред силами неба, пред теми, кто осуществлял непосредственную связь с этими силами и был наряжен в одеяния священников, аббатов, епископов. И он застыл, этот человек, в немом отупении, слушая архиепископа Амьенского, который со ступеней алтаря читал первые молитвы мессы. Вслед за тем кардинал Пикардийский стал сыпать выдержками из Евангелия, которое держал в руках раскрытым, и уверять прихожан, что жизнь земная – всего лишь остановка на пути к блаженству загробной жизни.

Таким было моральное воздействие на человека. Надо ли говорить, сколь усилилось оно, когда людская масса, повинуясь жестам монахов, разделившись на два потока, неспешно потекла по ступеням вниз, в подземелье, в крипту – часовню под алтарной апсидой, служившую для погребения. Здесь, прямо посреди этой часовни, представлявшей собой небольшое сводчатое помещение с элементами романского стиля и готики, людям предстало невиданное по своему благолепию и духовному воздействию на разум зрелище. Четыре коленопреклоненных ангела с расправленными крыльями, точно собираясь взлететь либо только что спустившись с небес, стоя на постаменте, держали на вытянутых руках массивный гроб, в котором покоилась со сложенными на груди руками гипсовая фигура женщины – Девы Марии.

И, увидев это, люди, плача и крича, простирая руки к гробу, пали на колени перед Богородицей и уронили головы до самого пола. И стали молиться ей истово, расцарапывая лбы и веря, что она поможет, облегчит им жизнь и положит конец страданиям. Минуты текли за минутами, а толпа все так же стояла на коленях, крестилась и гнула спины. Но вот, один за другим, потихоньку двинулись люди к этой мраморной группе, застывшей в своей божественной трагичности. И вновь потянулись вперед руки – робкие, трясущиеся, – дабы коснуться священной реликвии, хотя бы чуть, лишь пальцем. Толпа за спинами первых счастливцев замерла, уставившись на эти руки и еле сдерживая крики, готовые вырваться из недр души. Страшно было видеть эти застывшие фигуры, эти широко раскрытые безумные глаза, эти перекошенные рты с готовым слететь с губ неистовым, душераздирающим криком. И вот первая рука коснулась саркофага, за ней вторая, третья… и тотчас вслед за этим из сотни глоток вырвался рев. Женщины плакали, раздирая себе грудь ногтями и вырывая волосы; иные падали в обморок, остальные продолжали голосить, в исступлении глядя на руки, коснувшиеся священного предмета, и протягивая свои, дабы и на них осталась печать божественной благодати. Но рук было много, не всем удавалось коснуться саркофага, и люди оттесняли тех, кто уже причастился; тех, кто не желал уступать место, порою даже отпихивали или начинали бить, а потом по распростертым телам пробирались к заветной цели.

Людей было много, подходили всё новые, и монахи, стоявшие по обе стороны ангелов, отперли выходные двери, слева и справа. Поднимаясь по ступеням, люди выходили на улицу, уже не слыша священника, который под доносившиеся сверху печальные звуки органа читал у гроба заупокойные молитвы.

Одним из первых конных, показавшихся в то утро на площади, был Людовик Анжуйский. Рядом с ним пятеро стражников, впереди – экипаж епископа Кале, с охраной. Вслед за ними некоторое время спустя показались в сопровождении эскорта всадников другие высокопоставленные особы, вассалы французского короля: граф Вермандуа с семейством, супруги Артуа и Понтье, граф Фландрский и другие. Подождав, пока количество желающих попасть в склеп Святой Девы поубавилось, все они направились к собору. Людовик видел, что епископ смотрит на него, недоумевая, почему узник не идет за ними. Но тот не торопился. Казалось, он кого-то поджидал, с беспокойством поглядывая по сторонам. Нетрудно было догадаться, что он не тронется с места, пока не увидит того, с кем ему надлежало встретиться. Епископ, человек строгих нравов, отличавшийся, как и французский монарх, крайней подозрительностью, подошел к узнику.

– Ждете супругу?

Людовик порывисто обернулся:

– А что, собственно, вас удивляет, ваше преосвященство? Вам хорошо известны обстоятельства дела, в которые посвятил вас аббат Ла Гранж, получивший надлежащие указания от нашего короля.

Епископ поглядел в сторону одной из улиц, перевел взгляд на другую, третью. Всего их было семь.

– Кажется, ваша супруга запаздывает, – заметил прелат, человек с отвислыми щеками; под глазами у него синели круги. – Что-то случилось, вы не находите?

– Ничего не могло случиться, сейчас она прибудет, – ответил герцог, вглядываясь в глубину улиц.

– Но вы задерживаете меня, а между тем мне надлежит быть рядом с кардиналом.

Людовик бросил на епископа беглый взгляд.

– Никто вас не держит, ваше преосвященство, вы можете отправляться по своим делам.

– Однако я должен наблюдать за вами.

Принц резко обернулся:

– Наблюдать? За мной? Я дал вам слово, разве этого недостаточно?

– Это так, конечно, но… слово – вещь хрупкая, легко может разбиться.

– Мое не разобьется, я буду обращаться с ним осторожно.

– Вы обещаете мне? Вы клянетесь? – продолжал скулить епископ. – Поймите, что если вы нарушите слово, то я… а следом и вы… Это может плохо кончиться.

– Черт вас возьми, святой отец! – вспылил Людовик. – Или вы без ушей, или совсем уже без мозгов! Меня окружают пятеро ваших головорезов; полагаете, я справлюсь с ними, если мне придет охота убежать?

Епископ скептически оглядел свой вооруженный отряд, перевел взгляд на безоружного узника и наконец согласился:

– Ну хорошо. Я ухожу, а вы повидаетесь с супругой, сходите на поклонение Богородице – и возвращайтесь сюда: обратно мы тоже поедем вместе.

И он ушел. Людовик облегченно вздохнул. В это время на углу улицы Святого Бенедикта показался отряд из дюжины всадников. В середине отряда восседали на чалых жеребцах аббат Ла Гранж и принцесса Мария де Блуа.

– Это она! Наконец-то! – вскричал герцог Анжуйский и побежал навстречу.

Мария соскочила с лошади. Слава богу, настал-таки этот час! Молодожены бросились друг другу в объятия.

– Людовик, ты похудел, – принялась разглядывать супруга любимого мужа. – Тебя плохо кормят? Проклятые англичане! Я пожалуюсь королю.

– Ни слова о короле, хотя это именно он устроил нашу встречу. Я никогда ему не прощу! Ах, если бы я мог бежать… если бы только мог!

Мария вся задрожала при этих словах. Людовик не против, надо только нажать. Надо всего лишь как следует нажать! Но для этого нужно… Она знала, что именно, и была к этому готова; они с аббатом по дороге сюда обговорили все детали.

– Это не король устроил нашу встречу, – ласкала она глазами супруга. – Идея первому пришла в голову аббату Ла Гранжу.

– Он мне говорил. Но расскажи, что ты делала все это время? Я знаю, ты меня ждала. Веришь ли, как я был рад, услышав приятное известие из уст аббата!

– Мы еще успеем поговорить, супруг мой, а пока надлежит поклониться святой Деве Марии, матери Господа нашего. Нехорошо, если хотя бы на время мы забудем свой долг.

И они, взявшись за руки, не отрывая друг от друга влюбленных взглядов, направились к собору. Аббат последовал за ними, по дороге размышляя. Он знал о неуживчивом характере епископа Кале и не особо надеялся, что супружеской чете удастся упросить того предоставить ей время для любовных утех. На него не подействуют никакие увещания. Продолжение рода человеческого для людей такого сорта – пустой звук. Значит, надо играть, что называется, ва-банк. Другого выхода у него нет. И это будет последняя услуга, которую окажет своему сыну… покойный король. Подумав об этом, аббат вздрогнул: что как Анне де Монгарден не удастся ее предприятие?.. Это был риск, причем не простой: на кону стояла его голова. И он на какое-то время остановился, собираясь взвесить шансы. Но снова зашагал вперед, уверенный в успехе. Он хотя по природе и мягкий был человек, но бесстрашный, когда дело касалось его отечества. Игра началась, пути к отступлению нет. И он свято верил, что дофин и его друзья, случись беда, выручат его. И еще он хорошо знал решительный нрав графини: уж коли она сказала… Эта дама не рискнет пойти на авантюру. Значит, она верит в победу. Ах, черт, и где только им с братом удалось разыскать неведомую колдунью?..

Таков был аббат Ла Гранж. Он не думал, подобно многим, о своей выгоде, но его беспокоило будущее земли, которая дала ему жизнь. Он не жалел для этого даже собственной головы, твердо веря, что благополучие королевства выше любых выгод и зависит от смены власти. А раз так, он должен уговорить епископа!

И не знал этот маленький, невзрачный с виду человечек, что пройдет всего несколько лет, и новый король Франции сделает его… кардиналом.

Ничего этого в данное время ему, конечно, и в голову не приходило, и он вошел в здание собора вслед за супружеской четой.

Людовик с Марией, помолившись у бюста святой Девы, спустились в подземелье. Народу здесь было уже не так много, но по-прежнему люди плакали, с умилением взирая на изваяние Богородицы в гробу, и, крича в религиозном экстазе, когда касались руками саркофага, молили Деву избавить их город и королевство от врагов. Супругам никак не удавалось подойти к ангелам, отовсюду тянулись кверху руки, и люди пластом лежали на постаменте, рыдая, молясь и отбивая поклоны. На помощь пришли монахи, освобождая проход для знатных особ. Мария с трепетом, глядя Богородице в глаза и положив ладонь на саркофаг (сама жизана[29] была под стеклом), прошептала:

– О Царица Небесная, услышь меня! Молю тебя, сделай так, чтобы мы с мужем сегодня же покинули Булонь!

– О чем ты говорила с Пречистой Девой? – спросил Людовик, когда они вышли из часовни. – Я слышал, ты что-то шептала.

– Я просила Богоматерь, чтобы она сохранила нашу любовь.

– Представь, это и мне пришло в голову!

– Но и у любви есть предел терпения, Луи! Одному Богу известно, сколько еще времени нам с тобой предстоит быть в разлуке. Я устала ждать, а ведь мне пора иметь детей.

– Моего отца это, кажется, нисколько не заботит.

– Быть может, он пожелал устроить наше свидание, заглядывая далеко вперед?

– Ты хочешь сказать, что он нашел подходящее место для зачатия ребенка?

– Возможно, хотя не обмолвился об этом ни словом.

– Еще бы, как можно такое сказать! Но об этом должны догадаться мы сами.

– Я сделала это первой и нашла даже подходящий уголок, точнее, его показал мне аббат Ла Гранж. Он принимает активное участие в нашей судьбе, и когда-нибудь мы с тобой отблагодарим его.

– Согласен, хотя он, кажется мне, человек непростой и выполняет всего лишь чужую волю. Однако, как бы там ни было, он проявляет о нас заботу, и либо я ничего не понимаю в людях, либо нам следует делать так, как он советует.

– Тем более что такой совет вполне отвечает нашим с тобой желаниям, не так ли?

– Как можешь ты еще спрашивать об этом? Я совсем одичал в этом совином дупле, куда запихнул меня король. Никаких развлечений; единственное, чем меня удостаивают мои тюремщики, – игрой в шахматы и в триктрак. Меня даже не берут на охоту: епископ боится, что я улизну.

– Что же, у него есть причины для таких опасений? – осторожно спросила Мария. – Ты пробовал бежать, но у тебя ничего не вышло?

– Если бы! Старый филин повсюду расставил охрану. Каждый день ко мне заходят тюремщики в поисках веревочной лестницы или каната из простыней. Скоро они станут искать у меня за спиной крылья Дедала.

– Но ведь ты дал слово!

– Не очень-то он ему доверяет. Этот жирный паук не верит ничему. Вот если бы удалось его обмануть! То-то я посмеялся бы над этим ловцом мышей.

– Ловцом мышей? – удивилась Мария.

– Забавная история, вот послушай. У него во дворце обосновалась колония грызунов. Ему принесли кота, тот по глупости своей объелся и на другой день издох. Принесли другого, но мыши позвали на помощь крыс, и те сожрали этого кота. Епископ утром нашел одну голову и хвост. Теперь он повсюду расставляет мышеловки, даже вокруг подушки; говорит, мыши до того обнаглели, что забираются уже к нему на кровать. Каждую ночь он сам же попадает в свои капканы. Заметила, пальцы у него синие? Это от мышеловок. Теперь он постоянно жалуется на плохой сон: по ночам у него стало стрелять в кончиках пальцев.

– Бедный епископ!

– Ноет и ходит обозленный на весь свет. Поселил у себя во дворце ведьму.

– Ведьму?! Настоящую?

– Кто ее знает. Ее чуть было не сожгли, уже занялись дрова, как вдруг она закричала, что если умрет, то случится беда: ее мучителя сожрут мыши. Услышав это, епископ приказал немедленно загасить костер и отвязать ведьму. За это она пообещала ему извести мышей.

– И что же?

– Их и в самом деле как будто стало меньше. Ведьма отныне как сыр в масле катается и, будучи под крылышком прелата, плюет на инквизиторов с высокой колокольни.

– Так ты говоришь, он злой? Отчего же?

– Будешь тут злым: однажды ночью мышь укусила его за нос. А утром, проснувшись, он обнаружил, что крысы, не удовлетворившись котом, чуть ли не дочиста сожрали его митру. Едва не сорвалось богослужение в храме; хорошо, что у него оказалась запасная митра.

Мария хохотала до слез.

– А что же ведьма? – спросила с живым интересом.

– Обленилась вконец. Мало того, стала задирать монахов, уверяя, что всех посадит на метлу и заставит лететь на бал к сатане.

– Святой Боже! Ну а епископ?

– Сказал, что велит тотчас изжарить ее на костре, если она вновь не примется за работу.

– Принялась?

– Похоже на то. Во всяком случае, пальцы у епископа стали понемногу краснеть, правда, синими остались ногти. И за нос его теперь уже не кусают.

– Стало быть, мыши угомонились?

– Кто знает, зато всем хорошо известно, что из своей кельи ведьма прыгнула в постель епископа.

– Ага! Желчь у него, надо полагать, отныне исчезла?

– Черта с два! Каждое утро он находит у себя в туфлях мышиный помет.

– Вот так так! А куда же смотрит ведьма?

– Уверяет, что ночью разгоняет всю эту нечисть, но они, поганцы, успевают-таки напакостить, мстят, дескать, епископу за сородичей, которых сожрал первый кот. Но самое интересное – они придумали новую выходку: теперь они стали совершать вояжи к ушам своего врага; кажется, их это стало забавлять не меньше, чем прежняя игра. Проснувшись однажды ночью, епископ задался вопросом: отчего это вражье племя избегает нападать на уши его подруги, а ведь они у нее должны быть слаще его собственных. Он пожелал потребовать объяснений у ведьмы, но добудиться ее не мог: та была в дым пьяна. И тут его озарило! На следующую ночь он перед сном выпил бокал вина. Что же ты думаешь? Мыши пробили отступление. В эту ночь епископ спал как младенец. Так продолжалось с неделю, но мыши в конце концов принюхались и вновь взялись за старое. Епископ, видя такое дело, удвоил дозу, и они снова оставили его в покое. Но прошла еще неделя, и эти чертенята вновь ринулись в атаку. Епископ, поразмыслив, решил, что бить врага следует не бокалами, а целым кувшином. Это возымело действие, и теперь он каждый раз перед сном принимает такое снотворное.

– А мыши?

– Крепко задумались. У них в роду не водилось пьяниц, а уши их врага насквозь пропитались вином. Но все на свете имеет оборотную сторону. Епископ отныне стал просыпаться по утрам с тяжелой головой и требовал, чтобы несли банку рассола. Но и это еще не всё. Выходя из дома, он пытался понять, зачем он идет в храм, что он вообще должен там делать, а придя, мучительно пытался воссоздать в памяти начальные слова «Ave Maria». Заметила, как у него руки трясутся? Зато он нашел-таки оружие, которым заставил полчища врагов обратиться в бегство. Однако кому ведомо, не настанет ли время, когда и кувшин станет его врагам не помехой?

Отсмеявшись, Мария спросила:

– Кто тебе об этом рассказал?

– Тюремщики, когда мы играли в кости.

– А они откуда узнали?

– От самого епископа. Каждый день он жалуется всем подряд, что выбился из сил, борясь с проклятым племенем.

– А ведьма по-прежнему спит с ним?

– Они нашли общий язык. Во всяком случае, теперь он уверен, что у него не откусят нос, хотя вопрос с ушами все еще стоит ребром: каждое утро он ощупывает их – на месте ли?

– Видишь, Луи, даже епископ спит с женщиной, а тебе это заказано. И у него хороший сон, хотя его войне с мышами, похоже, не видно конца; а вот у меня сон плохой, несмотря на то что мышей во дворце нет.

– Отчего же он плохой, любовь моя?

– Оттого что твоя любовь живет в одиночестве, ее постель холодна и у нее нет детей.

– Так в чем же дело? Разве нам с тобой так уж трудно их иметь?

– Да? Ты уверен? Отлично! И когда же ты предлагаешь этим заняться?

– Прямо сейчас, черт побери!

– Fiat![30] И где же?

– Ты ведь сказала, что об этом позаботился аббат.

– Слава богу, вспомнил! Вот уже битый час я жду, когда ты возьмешь меня на руки и понесешь к ложу любви.

– Я сделаю это сию же минуту, едва удастся уговорить этого злостного врага грызунов.

– Ах, Луи, только бы это удалось, ведь я так люблю тебя, а мы столько не виделись!

– И я люблю тебя, моя радость, видит Бог! Я готов все бросить и умчаться с тобой на край света!

И молодой герцог, страстно обняв супругу, принялся без устали целовать ее.

– Зачем же так далеко? – горячо прошептала Мария, с улыбкой отвечая на ласки. – Можно и гораздо ближе.

– Ближе? О чем ты? – весь во власти любовного томления, не понимая, куда клонит жена, спросил Людовик.

– Ведь ты герцог Анжуйский, у нас есть замок и мы там хозяева. Кроме того, нас ожидают личные апартаменты во дворце короля…

– Увидев меня, он придет в бешенство. Мне предстоит неприятное объяснение… Но постой, как же мы туда попадем, ведь для этого мне придется бежать из заключения.

– А разве ты к этому не готов, супруг мой?

– Я? Готов бежать? С чего ты это взяла?

– Ты ведь говорил, что любишь меня.

– Конечно, черт возьми, может ли быть иначе? Но ведь ты толкаешь меня на бесчестный поступок!

– В чем же он заключается?

– Я дал слово, что не сделаю попытки к бегству.

– И оно сильнее тебя, сильнее нашей любви?

– Увы! – вздохнул принц.

Мария надула губки:

– Ах, Луи, ты не любишь меня.

– Напротив! Но ты не знаешь, что такое рыцарское слово!

– Ты совсем меня не любишь! Какая я глупая, что поехала сюда! Я так мечтала о нашей встрече, мчалась к тебе сквозь дождь и ветер в надежде, что наша любовь сметет все преграды и мы никогда уже не расстанемся…

И Мария уронила слезу, за ней другую. Полезла за платком и вдруг, сама того не ожидая, разрыдалась. Людовик снова обнял ее.

– Но ведь я дал слово… Могу я разве нарушить…

– Если бы ты меня любил, то не говорил бы так. Ты стал бездушным и грубым, стены твоей темницы превратили тебя в бесчувственного истукана. Не думала, что наше свидание обратится в постыдный фарс и мне придется унижаться перед супругом, с которым мы не спим уже больше двух лет. Я уезжаю! Мне больше нечего делать в этом городе. Отныне моей жизни суждено стать юдолью печали и слез.

И безутешная супруга сделала движение, собираясь уходить.

– Нет! Постой же, Мария! – удержал ее за руку Людовик. – Ты не можешь так уйти.

– Не могу? – Она резко повернулась к нему, всем своим видом выражая протест. – Кто же это помешает мне?

– Я не отпущу тебя! Ведь ты сама говорила, что нам пора иметь детей. Так зачем тогда ты приезжала?

– Чтобы увезти тебя отсюда! Но я ошиблась. Оказалось, ты меня совсем не любишь.

– Да люблю же, черт подери! Какие вы, бабы, все твердолобые, у вас на уме только одно, ничто иное вас не заботит, вы думаете только о себе и своей любви, остальное пусть катится к чертям! Но у мужчин другие взгляды на жизнь, они дорожат своей честью, и если мужчина дал слово…

– Вот и оставайся здесь со своим словом и шлюхами, которых поставляет тебе английский король. А-а, теперь я поняла, что тебя здесь держит! Еще бы, твою постель всегда есть кому погреть, в то время как в моих простынях вот уже три года гуляют январские ветры.

– Перестань, Мария! Ты же знаешь, что это не так, к чему говорить неправду.

– Так докажи мне, что я оказалась неправа.

– Доказать? Но как?

– Бежим сейчас же отсюда! Немедленно! Я так хочу! Во имя нашей любви, нашей семьи… детей, которые у нас будут!

– Но, Мария… рыцарское слово…

– Да пропади оно пропадом, твое слово! Кому ты его давал? Королю Эдуарду? Хорош супруг – нашел себе приятеля в стане врагов отечества! Кому еще? Епископу? Так пойди поцелуйся с ним, а заодно помоги избавиться от мышей, ведьма составит тебе компанию. Остались шлюхи. Получается, это им ты давал слово? Тогда чего оно стоит? Цена ему – жалкий денье! Отчего тогда ты за него цепляешься? Какую власть имеет над тобой это дурацкое слово, которое грозит зачеркнуть нашу любовь?

– Мария…

– А я надеялась, что проведу с тобой время приятно и с пользой.

– Мария…

– А для тебя слово оказалось дороже меня.

– Это не так, клянусь…

– Клянись своим потаскухам! Прощай же! И не жди меня больше к себе в гости. Мне все равно, сколько ты тут просидишь в обнимку со своим словом. Похоже, однако, тебе не скоро удастся вернуться: король собрал только часть выкупа, остальное усердно поглощают развлечения и его шлюхи; попроси его, и он поделится с тобой.

И супруга, вырвавшись, сделала уже несколько шагов, но Людовик догнал ее, обнял – холодную – и горячо заговорил без мысли об отступлении:

– Пусть будет так, как ты хочешь, Мария.

Она сразу оживилась; глаза заблестели:

– Как хотим этого мы, Луи!

– Я все для тебя сделаю!

– Для нас, супруг мой!

– Конечно же, любовь моя!

– И ты не отступишь, не дашь воли сомнениям?

– Нет! Я не хочу тебя терять.

– Не передумаешь и не вспомнишь больше о слове? Поклянись же!

– Клянусь тебе! Я все обдумал. Я отомщу отцу за свое позорное заключение. Узнав о моем бегстве, Эдуард потребует у приятеля, чтобы тот вернулся. Так пусть плывет в свой Тауэр, это даже хорошо: двор перестанет лицезреть физиономию этого глупца. И чем дольше не будет собран выкуп, тем лучше.

– Берегись, муж мой! Мы вернемся в Париж, и тебе предстоит тягостный разговор с отцом.

– Я ему не затычка, чтобы затыкать мною дыры! Пусть знает, что отныне ему не удастся вертеть сыном, как ему вздумается.

– Я рада слышать это, Луи! Теперь ты говоришь как любящий муж, а не безвольный сын.

– И ты не уедешь, Мария? Не оставишь меня здесь одного?

– Как же я могу уехать, если я люблю! И в доказательство я тотчас отведу тебя в укромное место, где нам никто не помешает.

– Неплохо, черт возьми! А дальше?

– Мы убежим!

– Но епископ! Ведь меня охраняют, и только он имеет право позволить нам уединиться.

– Идем же к нему, мы должны его уговорить. Смотри, он уже с беспокойством поглядывает в нашу сторону.

– Да, но куда же мы… когда он отпустит нас?

– Туда. – Мария указала рукой на деревянный двухэтажный дом в начале улицы Святого Бенедикта. – Совсем недавно там жил каноник церкви Святого Дамиана, ныне дом необитаем и ждет нас.

– Ждет нас? Но как тебе удалось?..

– Ах, доверься мне. Идем же.

Но епископ, как и предполагал Людовик, ни в какую не соглашался на просьбу молодых супругов. Мало того, услышав об этом, он пришел в ужас и вытянул руку в сторону собора:

– И это на глазах у матери Иисуса Христа! Допустимо ли такое святотатство? Что скажет Сын, увидев это с высот небесной обители своей?

Людовик попытался, по обыкновению, решительно возразить, но Мария остановила его движением руки, высказав это возражение в более мягкой форме:

– Сын лишь улыбнулся, услышав дозволение на это Матери, а она дала свое согласие, кивнув в ответ на нашу просьбу. Это случилось в храме, перед входом в часовню. Вы разве не видели этого, ваше преосвященство? Куда же вы тогда смотрели?

– На лик Богородицы, куда же еще! – выкатил глаза епископ.

– Так вы должны были видеть ее легкий кивок.

– Он мог относиться к чему угодно, не обязательно к вашей просьбе.

– А ее Сын? Ведь и Он и Дух Святой едва зримо витали в воздухе над гробом матери Его, и оба дали нам свое милостивое дозволение. Помните, как у монахов едва не потухли свечи? Вы стояли рядом и не могли этого не заметить.

– Действительно, припоминаю… – собрал морщины на лбу епископ Кале.

– Так вот, это оттого, что Сын и Святой Дух махнули мне руками, давая свое благословение на такое, как вы выразились, святотатство.

Но епископа не так-то легко было поддеть на крючок.

– Это недоказуемо! С таким же успехом этот жест мог быть запрещающим.

– Но я же видела!

– Вы не могли этого видеть, сие доступно лишь слугам Церкви.

Мария ненадолго замолчала: полемика с Церковью вовсе не входила в ее намерения. Наступление теперь следовало вести с мирских позиций.

– Однако вы, ваше преосвященство, не можете не понимать, что род человеческий должен продолжаться, ибо в противном случае вымрет ваша паства; у вас не останется овечек; кого вы будете пасти?

– Безусловно, он должен продолжаться, – вынужден был согласиться прелат.

– Как же это может быть, если вы запрещаете прихожанам выполнять их супружеские обязанности? Вспомните Священное Писание. И сказал Бог Ною: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю».

Незаметно подошел аббат и, сразу поняв, о чем беседа, счел нелишним прибавить:

– Ибо сказал Иисус: «Я пришел для того, чтобы вы имели жизнь и имели с избытком». Но где же избыток, дом[31] епископ, если у супружеской пары нет детей?

– Они будут, – стоял на своем прелат. – У всех, чей союз освящен Богом, есть дети.

– Почему же вы запрещаете их иметь нам? – снова вступила в спор Мария.

Епископ вернулся на прежние позиции:

– Потому что это не сообразуется с сегодняшним днем и тем, что мы находимся близ собора. Уже одно то грех, что мы ведем такие речи у гроба с телом непорочной матери Спасителя.

– Что же она, по-вашему, не спала со своим плотником? – усмехнулся молодой герцог.

Епископ округлил глаза и раскрыл рот, но что ответить, явно не знал.

– Однако сколько домов вокруг собора. – Аббат, поспешив уйти от скользкой темы, описал рукой дугу. – В каждом из них семьи, где супруги исправно выполняют свой долг, невзирая на соседство гробницы с телом.

– Они делают это, но только не сегодня.

– Откуда вам известно? – начала сердиться Мария. – Вы что же, в каждом доме расставили монахов, дабы они запрещали прихожанам соитие?

Епископ запыхтел, но быстро нашелся:

– Люди знают, что в такой день оно запрещено.

В разговор снова вступил Людовик:

– Ваше преосвященство, вы, конечно, прекрасно понимаете, о чем мы говорим. Для вас также не секрет, что мы с женой довольно долго не спали вместе. Так ли уж вам трудно позволить нам уединиться, скажем, вот в этом заброшенном доме? Это не займет много времени, а для двух мятущихся душ послужит утешением и радостью. Тот день или другой – так ли уж это важно, если учесть, что нам с супругой вновь доведется свидеться очень не скоро?

Епископ по-прежнему не сдавался, уговорить его не было никакой возможности. Он требовал, чтобы заложник немедленно возвращался в Кале. Аббат привел последний довод, который, как ему казалось, должен был подействовать; ради благой цели ему пришлось пойти на обман.

– Однако, дом епископ, сам король Франции пожелал, чтобы свидание было устроено наилучшим образом. Наилучшим, понимаете? Надо ли объяснять, что он при этом имел в виду? Быть может, вы не желаете подчиняться приказам короля? Что я скажу ему, когда вернусь в Париж?

Но и это не подействовало:

– Скажете, что Церковь запрещает заниматься греховными делами в день святой Анны, да еще близ собора, где покоится тело ее дочери, матери Иисуса Христа, Господа нашего.

И прелат победно оглядел поле сражения. Кажется, противник сдается, последний аргумент окончательно поверг его в прах. Но тут Людовик, тяжело вздохнув и выражая голосом огромное сожаление, произнес:

– Жаль. А я хотел было уже дать поручение аббату, чтобы он привез вам огромного пушистого кота. У отца их целых три. Узнав о вашей беде, уверен, он поделился бы с вами.

Епископ насторожился. Но немедля нашел ответ, сокрушенно махнув рукой:

– У меня уже был один. Вам известно, наверное, чем закончилось его обжорство. Был и другой…

– Я слышал об этом. Но я говорю о том коте, который не ест мышей.

– Не ест мышей? Зачем же он тогда нужен?

– Затем, что он их душит.

– Душит… – как эхо повторил епископ, не сводя заинтригованного взгляда с узника.

– Мало того, таким же образом он расправляется и с крысами.

– С крысами… – раскрыл рот епископ.

– Я сам видел, как он перегрызал глотки этим тварям. Их было штук десять, а он – один. Король шутки ради решил поглядеть, чем кончится эта битва.

– Такими вещами разве можно шутить? – помрачнел епископ. – Ведь этак они могли загрызть кота! Ах, бедное животное…

– Черта с два! Он в считаные мгновения уложил всех десятерых, словно то были всего лишь мышата.

– Десятерых! – ужаснулся борец с грызунами и в волнении подошел ближе к узнику, по-прежнему буравя его заискивающими глазами. – Вы не обманываете?

– Чтоб мне подавиться салом в постный день! – не моргнув глазом, выдал Людовик. – Не кот, а настоящее сокровище! За его ратные подвиги король пожаловал ему титул маркиза. Весело, правда? Но вам, я вижу, вовсе не до смеха. А вот другие сочли это всего лишь забавной проделкой.

– Проделкой? Но ведь это не смешно, герцог! Это совсем не смешно. Проделкой… Пустозвоны! Недоумки! Хотел бы я посмотреть на любого из них, окажись он на моем месте!.. Но вы говорите, значит, принц, что король может подарить мне такого кота? И я обрету покой? Я смогу спокойно спать? Ах, как это было бы любезно с его стороны!

– Не пройдет и нескольких дней, ваше преосвященство, как вы избавитесь навсегда от ваших заклятых врагов. Поле боя, таким образом, останется за вами. Даешь кота епископу Кале!

– Ах, принц, вас послало мне само небо! Ужели и в самом деле? Ведь до чего обнаглели, паршивцы! Не далее как вчера мне привиделся дивный сон. Представьте, меня возвели в сан кардинала! И в тот самый момент, когда голову мне увенчали шапочкой, а на палец надели кольцо, меня укусил за ухо какой-то шельмец! Конечно же, я немедленно проснулся, а этот мерзавец, нагадив напоследок у самой подушки, вильнул хвостом и был таков. Вообразите, какую я провел ночь! О сне нечего было и думать. Утром я поднялся с головной болью, меня шатало, я едва не упал.

– Ай-ай-ай! Стало быть, вы так и не успели облачиться в мантию?

– Где уж там! Я ведь так и не досмотрел до конца свой удивительный сон.

– Но где же была в это время ваша подруга? Мне говорили, будто вы нашли себе соратника по борьбе в лице некой дамы.

– Эта бессовестная негодница снова напилась как свинья. И ведь что удивительно – ни один паразит не посмел покуситься на нее, в то время как я вновь подвергаюсь бесконечным атакам. Эта братия уже привыкла к запаху вина. Боже, и отчего на мою голову свалилась такая напасть! Но теперь уж, надеюсь, с этим бесовским племенем будет покончено. Ведь вы обещаете мне это, герцог? Правда ли, что ваш отец подарит мне такого кота? Вы не разыгрываете меня?

– Разве я похож на шута, ваше преосвященство? Но если вы именно такого мнения обо мне…

– Нет, нет, что вы, я и не думал, упаси меня бог от такой низости!

– Вот и хорошо! Стало быть, мы договорились о взаимном обмене: я вам – кота, а вы мне за это…

– О, все что угодно, герцог! Вам стоит только назвать цену.

– Она невысока. Если вы помните, мы с супругой просили вас выделить нам для общения наедине… ну, скажем, два часа. Вас устроит такой срок?

– Только и всего-то? Бог мой, какие пустяки! Эти два часа в вашем полном распоряжении, принц. Только где же вы… куда же вы пойдете?

– Видите тот дом? Он нежилой и вполне подойдет для этой цели.

– Ага, ну что ж, сын мой, раз вы так решили… Однако в силу возложенных на меня обязанностей я должен отправить с вами несколько человек… для охраны, сами понимаете, все же я за вас в ответе. Но не беспокойтесь, они будут ожидать вас внизу, а вы с супругой, поскольку дом двухэтажный, уединитесь наверху.

Людовик помедлил с ответом. Присутствие стражи не вдохновляло его на подвиг: совершить побег вряд ли удастся. Но на выручку мигом пришел аббат:

– Его высочество вполне устраивает такое положение дел, дом епископ; от радости он не сразу нашелся с ответом.

– Что ж, это понятно. А теперь мы расстанемся. Но помните, герцог, ровно два часа! Вы найдете меня в соборе; мы с викарным епископом проведем это время в беседе о насущных делах паствы и приходов. Да, а что касается кота?..

– Его вам привезет аббат де Ла Гранж не далее как через неделю.

– Ах, еще целая неделя! Ну что ж, придется потерпеть; буду молить небо, чтобы эти черти однажды ночью не сожрали мои уши.

И епископ, вздыхая, удалился в сторону собора.

Едва он ушел и вслед за ним аббат, супруга немедля взяла инициативу в свои руки: по дороге в Булонь спутник посвятил ее во все детали.

– Идем скорее, нам нельзя терять времени!

– Его у нас достаточно: целых два часа.

– Неужели ты думаешь, мы идем с тобой в этот дом для того, чтобы завалиться в постель?

– Для чего же еще?

– Но ведь ты надумал бежать!

– Полагаю, в вашем отряде найдется для меня лошадь?

– Ты с ума сошел! Я видела, как епископ пересчитывал наших лошадей. Они все должны остаться на месте – охрана и мы с аббатом. Ровно через два часа отряд тронется в обратный путь.

– Как! Уж не хочешь ли ты сказать, что останешься здесь?

– Да, на два часа, после этого мы с аббатом покинем Булонь.

– А я? Ведь мы хотели бежать вместе.

– Это невозможно. Ты совершишь побег один. Я должна остаться вне подозрений, иначе подумают, что здесь заговор, потянут аббата. Король не станет долго рассуждать, тебе хорошо известен его суровый нрав. Он не преминет обрушить свой гнев и на меня, дело может дойти до расторжения брака. Ты ведь не хочешь потерять свою молодую жену?

– Конечно же, Мария, что за вздор!

– Тогда будешь делать так, как я скажу.

– Черт возьми!.. – пробормотал принц, осененный внезапной догадкой. – Я, кажется, догадался: акция спланирована! Мой побег обусловлен! Но кем и каковы причины?

– Узнаешь об этом позднее. Но ты, я смотрю, в нерешительности?

– Как мне удастся бежать? Где я возьму лошадь?

– Я же сказала, положись во всем на меня. А сейчас идем, нас давно уже ждут. Смотри, вон пятеро стражей неподалеку, глядят в нашу сторону. Это те, которых оставил епископ. Прекрасно, пусть они проводят нас.

Они вошли в дом, оказавшийся, судя по всему, жилым. Во всяком случае, никто не стал бы утверждать, что он запущен. Стражники с унылым видом, бросая косые взгляды на супружескую пару, расселись за столом на первом этаже. Выражение лиц мгновенно изменилось, когда один из них указал на бочонок, стоявший на полу. Его подняли, откупорили и тотчас стали разливать вино по кружкам. Поглядев на солдат, мадам де Блуа загадочно усмехнулась и потащила мужа за руку вверх по лестнице. Здесь первое, что сразу же бросилось в глаза Людовику, – широкая кровать с одеялом и подушками. Подойдя ближе, он выразительно посмотрел на супругу. Та приблизилась и откинула одеяло. Узник торопливо стал раздеваться. Мария схватила его за руку:

– Даже и не думай об этом! Лучше посмотри туда. – И подвела его к окну.

Людовик поглядел вниз. Двое верховых, держа в поводу третью лошадь, подняв головы, делали ему красноречивые знаки, предлагая немедленно присоединиться к их обществу. Принц с удивлением обернулся, на лице читался вопрос. Мария тем временем протягивала ему веревочную лестницу.

– Сейчас ты спустишься по ней и сядешь на лошадь. Лестницу я сброшу, захватишь ее с собой. Эти двое, что внизу, выведут тебя к отряду, который ожидает неподалеку, в лесу; все вместе вы поскачете в Париж. Готовься к буре, которую отец обрушит на твою голову.

– Я к ней готов. Неизвестно, чья буря окажется сильнее. Но как же ты? И для чего ты разобрала постель?

– Сейчас я лягу.

– Одна?

– Представь себе. Через два часа за нами придут. Стражники будут спать, но их быстро разбудят. Потом постучат в дверь и найдут меня одну. Я стану протирать глаза, делая вид, что спала. Затем, как ты сам понимаешь, мне предстоит разыграть удивление: где же супруг, почему его нет рядом со мной? Такое же удивление, но уже неподдельное, будет читаться на лицах тех, кого послал епископ. Полагаю, последует приказ организовать погоню, но ты уже будешь далеко, мой милый. Скачи не останавливаясь по Амьенской дороге; думаю, им тебя не догнать: за два часа можно быть уже близ Монтрей-сюр-Мер.

– Но что будет с тобой?

– Ничего особенного. Епископ, разумеется, разразится проклятиями, а мне останется только сделать вид, что я глубоко удручена и сама не понимаю, как это могло случиться.

– А потом? А аббат?

– Дальше все просто: вместе с аббатом мы отправимся домой.

– Представляю себе его обескураженный вид. Мне жаль его, он кажется мне добрым человеком, а между тем епископ обрушит на него громы и молнии.

– Он-то тут при чем, если даже не заходил в этот дом.

– Выходит, никто не виноват, кроме меня одного?

– Но ведь узник ты, а не мы с аббатом. Благодари Бога, что нашлись умные головы, которые взялись помочь тебе, точнее, нам с тобой.

– Кого же мы должны будем благодарить?

– Ты слишком торопишь события. Всадники уже заждались.

Людовик наполовину вылез в окно, ступил на верхнюю ступень лестницы.

– Не жалей об этом дне, супруг мой, – улыбнулась на прощанье Мария, – впереди у нас много таких дней и ночей.

Людовик шагнул еще на одну ступеньку, улыбнулся жене:

– Дабы епископ не тронулся умом от горя, скажи ему, что я не забуду о подарке, который ему обещал. Это должно успокоить его. Вот когда надо держать слово, черт возьми; в политике же оно служит всего лишь прикрытием.

Быстро спустившись, герцог Анжуйский вскочил на коня, и все трое поскакали берегом пролива в сторону Булонского леса.

Все вышло так, как и предполагала Мария, вернее, как это представлялось аббату Ла Гранжу. Через два часа епископ забил тревогу. Стражу разбудили. Солдаты долго протирали глаза, силясь понять, где они находятся и почему им запрещают спать. Потом оторопело уставились на мадам де Блуа, в одиночестве спускавшуюся по ступеням. Наконец, узнав, что узник бежал, они и вовсе растерялись и, хлопая глазами, стали таращиться друг на друга. Они выпили всего-то по кружке – как же могло случиться, что все пятеро уснули? И они в замешательстве воззрились на бочонок с вином, в которое был добавлен настой так называемой дурман-травы; ее без труда обнаружила Эльза, бродя в окрестностях замка.

Епископ, как и следовало ожидать, пришел в ярость и обвинил во всем напившихся солдат. Других виновников он не видел. Мария немного успокоила его, уверив, что супруг сдержит свое обещание. Но ненадолго. Возвратившись к себе во дворец, епископ с ужасом стал думать о том, какой нагоняй получит от короля. Тут он горько и тяжело вздохнул: всему виной были проклятые мыши.

Глава 11

Как уйти от дамоклова меча

Жан II, увидев сына, одарил его взглядом, каким Бог, вероятно, смотрел на змея.

– Как ты посмел! Кто тебя надоумил?

– А как посмел ты? – бросил ему в лицо Людовик. – И у тебя хватает совести порицать меня?

– Совесть?! – кипел отец, брызгая слюной. – Это у тебя ее нет! Ты опозорил род Валуа, запятнал рыцарскую честь! Ведь ты давал слово, что не убежишь.

– Ты тоже давал слово, что мое заключение продлится всего несколько месяцев. Где оно? Ты растерял его в постелях проституток!

– Как смеешь ты так говорить с отцом?

– Тот, кто засадил за решетку своего ребенка, не имеет права считаться его отцом!

– Перестань говорить глупости! Ты же знаешь, что это было продиктовано моей политикой.

– Вся твоя политика сводится к тому, чтобы швыряться деньгами, выжатыми с несчастного народа Франции, уважения которого к себе ты лишился из-за своего бездарного правления и проигранных битв. О, он долго еще будет помнить позорное бегство французского рыцарства из-под Пуатье!

– Но не столь позорное, как твое! Ты обесчестил отца, а это страшнее, нежели уход с поля боя. Ведь я давал слово Эдуарду.

– Тому, кому отдал половину королевства? Браво! Отдай ему еще и другую.

– Ты уронил мою честь!

– У чести свои законы.

– У тебя, похоже, их нет.

– А у тебя? Во что ты превратил мой брак? Больше двух лет я не сплю с супругой. На что это похоже?

– Но вы хотя бы изредка виделись.

– Теперь мы будем неразлучны. Мы уедем в Анжу, и там я буду королем своей земли. Что касается чести, то мне на это наплевать, если речь идет о том, чтобы обрести свободу.

– Ловко же ты обращаешься со своим словом. Но как же я? Рыцарская честь заставляла меня до последней минуты не покидать поля битвы при Пуатье.

– И во что это обошлось Франции? В три миллиона!

– Зато я не запятнал себя позором. А ты давал слово.

– Подумаешь, слово! Плевок, вот и все. Кому оно дано? Врагу! Садись с ним за стол, играй в кости и распивай вино – у тебя это неплохо получалось в Бордо. С не меньшим успехом ты можешь заниматься этим в Лондоне.

– Какой Лондон? Что ты мелешь?

– Да ведь твой дружок, упустив меня, потребует, чтобы ты вернулся.

– И ты, догадываясь об этом, все же решил бежать?

– Нет, буду сидеть в Кале еще двадцать лет, ожидая, пока ты соберешь выкуп!

Король замолчал. Ничего уже не исправить. Ему придется возвращаться. Но он не станет дожидаться приглашения Эдуарда; ему повелевает вернуться рыцарский долг чести; этим он в известной мере обелит себя, сняв с души клеймо позора. Что ж, такова месть ему одного из сыновей за принудительное заточение. Другие мягче нравом.

Узнав об этом решении, его советники, почуяв, как сгущаются над ними тучи, выразили бурный протест. Ведь Эдуард будет только рад этому, поскольку Франция остается без короля. Но Жану II не привыкать было проявлять упрямство.

Советники приуныли. С месяц они осаждали своего властелина, но ничто не действовало – ни уговоры, ни опасения за судьбу королевства. Последние относились скорее к ним самим. Желая «удержаться на плаву», они продолжали отговаривать короля, взывая к чувству патриотизма, играя на струнах заботы о простом народе, который «останется без отца». Жан, однако, был неколебим в своем решении.

Новость вызвала удивление всего двора. Никто не мог даже предположить, что король вздумает сделать такой опрометчивый шаг. Дофин тоже пробовал возражать. Дни проходили за днями, но король стоял на своем. Дофин устал. Упрямца не переубедить. «Не учи глупого, уподобишься врачу мертвого», – говорили древние мудрецы. Советники Карла, к его удивлению, возмущения не высказывали.

– Что бросают, то и подбирают, – философски изрек прево.

– А ему что здесь, что там – все едино, – пожал плечами де Вьенн.

– Плохо королевству без монарха, – заметил хранитель печати, – но ведь теперь ты вновь станешь регентом, Карл.

– А стало быть, нет худа без добра, – обронил д’Оржемон.

Аббат кашлянул:

– Не пойму, как удалось принцу бежать? Но на все воля Божья на этом свете. Коли уж так вышло, то вам, сын мой, быть во главе государства.

– Пока быть, – поправил его дофин.

– Разумеется. Именно это я и хотел сказать.

Так королю Франции был вынесен, а вслед за этим подписан приговор.

Однако советники короля по-прежнему не желали мириться с таким положением дел. Партия дофина возьмет верх, а это значит, что они в лучшем случае отойдут на второй план, в худшем – вовсе сойдут со сцены. Конец обманам, подлогам и воровству.

Барон Робер де Лоррис не отличался большим умом, однако занимал пост главного распорядителя двора; он рассматривал утверждение кандидатов на придворные должности, подавал списки королю. Без сомнения, это немало способствовало его обогащению, если к тому же принять во внимание, что ему подчинялись королевские службы: главный кравчий, хлебодар, виночерпий – почетные должности при дворе. Другой корыстолюбец – великий камергер Симон де Бюси. Этот ведал покоями короля и его трапезой, снабжением двора и финансами; ему подчинялся весь обслуживающий персонал: камердинеры, гардеробщики, меблировщики, цирюльники и т. д. С этими двумя делили барыши коннетабль Ги де Шатийон (весьма посредственный военачальник, любивший запускать руку в государственную казну), обер-церемониймейстер Буало Персень, де Тюдель и другие. Откупа, займы, поставки – все было в руках советников Жана II, что ни в малейшей степени не способствовало увеличению казны. Дофин и канцлер (Жан де Дорман, брат Гийома) не раз указывали королю на беспорядок и мздоимство, царящие при дворе, но тот только отмахивался: советники никогда ему не перечили, льстили, устраивали развлечения, заискивали перед ним и регулярно доставляли девиц для утех. И вот, похоже, всему этому настает конец. Виной тому герцог Людовик Анжуйский.

– Черт бы побрал этого принца! – негодовал Симон де Бюси, когда они собрались однажды в кабинете коннетабля. – Вздумалось же ему бежать!

– Страшнее другое: наш дурачок совсем потерял голову, – отозвался Персень. – Не удивлюсь, если окажется, что его и во сне преследует хваленый рыцарский кодекс чести.

– Не иначе как дофин приложил к этому руку, – прошипел де Лоррис. – Вызволю, дескать, братца, и англичанин потребует, чтобы папочка вернулся к нему в гости, а я тем временем стану править и кое-кому укажу путь со двора. Дружки его, гляжу, так и рвутся к тепленьким местечкам, да еще и родичей потянут. Встречаю однажды де Вьенна, поговорили с ним о том, как король проиграл в шахматы, и такую ненависть ко мне увидел я в его глазах, что понял: передо мной враг, причем опасный.

– Вопрос теперь в том, как уйти из-под удара дамоклова меча, – снова заговорил де Бюси. – Я не призываю убивать одну за другой собачек дофина, настанет час, доберемся и до них, дабы не совали носа, куда не следует. Сейчас главное – не допустить к власти дофина, ведь едва отец уедет, он станет регентом. Задача наша – воспрепятствовать этому.

– Сколько можно уговаривать Жана! – вспылил Лоррис. – Он уперт как баран. Рыцарский долг чести – вот что гонит этого безумца за пролив.

– Повторяю, этому надо поставить барьер, причем не откладывая дела до греческих календ[32].

– Но как? Он больше не слушает нас.

– Нашими устами должна заговорить женщина.

Персень, хмыкнув, высказался за безосновательность такого подхода к делу:

– Полагаете, женщина управится там, где потерпели неудачу мужчины? Да и где взять такую?

– У него полно любовниц, – подсказал Лоррис. – Подговорить двух-трех красоток…

– Перестаньте молоть вздор, Робер! Всё это бабочки – сегодня живы, завтра сложили крылышки. У него нет официальной фаворитки, а ведь именно это – то, что требуется. Здесь нужна дама, владеющая умом и сердцем короля, а вы – о каких-то ночных мотыльках.

– Да, но где нам искать такую Клеопатру?

– В замке Пенвер! – объявил де Бюси, победно оглядывая собеседников. – Я давно уже думал об этом.

Соратники молчали, явно не понимая. До Лорриса быстрее дошло:

– Анна де Монгарден!

– Именно, барон!

– Но она в опале. Сам король приказал…

– Когда это было.

– А ее брат? Ведь он в партии дофина.

– По-вашему, она тоже с ними? Как бы не так! Уже три года этой дамы не видно при дворе. Неизвестно, чем она занимается у себя дома, но, судя по всему, ее совершенно не беспокоит, что происходит в Париже. Однако эта особа, думаю, не прочь занять прежнюю позицию, когда она была фавориткой…

– Дофина Карла? – вспомнил Персень.

– К черту дофина! Я говорю о короле. Эта дама долго не наскучила бы Жану Второму, если бы не Луиза де Куртене. Но и эта год спустя ушла в тень: король, увы, непостоянен. Вернемся к Анне. Время стирает грани, сглаживает углы. Король забыл о своей былой любви; быть может, однако, он жалеет об этом, но не решается позвать Анну ко двору. Так это или нет, но следует напомнить ему. Разве он нас не послушает? А ведь графиня совсем не стара, ей нет еще тридцати. Так отчего бы Жану Второму вновь не увлечься? Что было, то прошло, – подумаешь, невестка пожаловалась свекру на любовное увлечение супруга!

– Король никогда не подвергнул бы опале фаворитку, пусть и бывшую, если бы той не вздумалось прыгнуть в постель к дофину, – подхватил Лоррис. – Ревность и возмущение – вот что толкнуло его на этот шаг. Быть может, и вправду он пожалел потом, но не всякая женщина способна снести такую обиду.

– Что там говорить – за давностью лет Жан простил ей ту выходку. Помнится, он даже посылал за ней год тому назад, но она не пожелала вернуться. Ее самолюбие глубоко уязвлено, вот отчего она не показывается при дворе. Да тут еще дофина; та встретит соперницу взглядом змеи и снова побежит к свекру.

– Вряд ли змея спокойно улеглась на прежнее место, – вставил Персень, – если вы о том, чтобы вернуть Анну, точнее, уложить в постель короля.

– Да, я именно об этом, и плевать на дофину вместе с ее ненавистью к бывшей разлучнице. Ее супруг давно уже и думать перестал о былом увлечении; маловероятно, что ему придет охота лезть под юбку, где он уже побывал.

– Не судите по себе, Бюси; любовниц держат годами.

– Черт с ними со всеми, сейчас нас интересует только одна.

– Что нам надлежит предпринять, Симон?

– Прежде всего поднять в душе короля волну воспоминаний о былых временах, и если она не уляжется, мы привезем ему Анну де Монгарден. Произведем обмен: мы возвращаем графиню ко двору, за это она должна уговорить короля остаться.

– Однако вначале надлежит нанести ей визит.

– Это будет вторым пунктом плана, Робер. Вам понятно?

– Дело непростое.

– Муравьи тоже выполняют трудную работу, хотя и едва видны глазами. Придется напрячь воображение, применить хитрость, изворотливость. Всю силу ума! Или нас вышвырнут отсюда как балласт, едва дофин станет регентом; нас и остальных. Не отпускать короля в Лондон – вот наша цель, и ключ к ней хранится в замке Пенвер!

* * *

Король, конечно же, не забыл о бывшей фаворитке. Мало того, он глубоко переживал их разрыв по вине дофины, прибежавшей к нему с жалобой. Случилось это вскоре после того, как Луиза де Куртене вообразила себя полноправной хозяйкой при дворе, потом стала устраивать родственников на различные должности и наконец, начала диктовать королю свою волю. Казна понесла немало убытков из-за прихотей взбалмошной юной красавицы, получавшей указания от своих дядьев, братьев и невесток. По ее требованию возвели загородную резиденцию[33] близ Монмартрского аббатства бенедиктинок, были освобождены от податей ее родичи, и чуть ли не каждый день во дворце устраивались балы-маскарады, играли мистерии, ставили балеты. Король, ослепленный красотой юной Афродиты и ее мнимой любовью, закрывал глаза на ее бездумное расточительство и всевозможные капризы, едва ли не ежечасные смены нарядов и чрезмерную взыскательность к рафинированной кухне и домашней обстановке. Дело доходило до того, что она ежедневно требовала подать себе новый экипаж для прогулки (пышнее вчерашнего) и начала стегать плеткой слуг, упрекая их, что они не слишком проворно протягивают ей руку для башмачка, когда она садится в седло.

Дофин, видя, как стремительно тают деньги, которые народ собирал для выкупа короля, поставил отцу на вид дурное поведение фаворитки, однако на первых порах это не возымело действия. За дело взялись советники, которым совсем не нравилось, что золото течет мимо их карманов. Неделю-другую Жан II морщил лоб, начиная понимать, что выбросил бриллиант и вместо него подобрал всего лишь подделку. Конец царству фаворитки положила ее легкомысленная выходка: на глазах у всего двора она вздумала флиртовать с неким молодым дворянином из Шампани, а затем уединилась с ним в одной из ниш. Родичи, узнав об этом, бросились к Луизе с выражением возмущения, но было уже поздно: двор моментально предавал огласке подобные пассажи. Король, справедливо полагая, что такие номера дозволительны лишь ему, но никак не фаворитке, выслушав очередной укор сына, выгнал зарвавшуюся провинциалку без права возвращаться ко двору; лишились своих мест один за другим и ее родичи.

Настали новые времена. Жан II, которому великий камергер Франции привел цифры, указывающие на оскудение и без того худой казны, решил больше не заводить любовниц и жил теперь, как выражались современники, с «дамой на ночь». Именно на этом и построили свою игру советники короля, напомнив ему, что Анна де Монгарден не устраивала балов, не допускала никаких безумств и вообще не тратила ни су из государственных денег, а то, что из одной постели прыгнула в другую – так не сам ли король в этом виноват? Анна была далеко не бедна, ее земли приносили приличный доход; она молода, хороша собой, приветлива со всеми, добра, и король, если припомнить, был от нее без ума. Так что теперь, если он желает вернуть бриллиант, ему надлежит чуть ли не извиниться за свою грубость и бестактность по отношению к женщине таких достоинств, какими обладала графиня де Монгарден.

Король задумался. И в самом деле… Зачем он тогда с ней так?.. Он унесся мыслями в прошлое. Долго думал, вызывая в памяти времена их безмятежной любви и безотчетно отыскивая какие-либо изъяны, но, как ни казалось это удивительным, ни к чему не смог прицепиться. Анна не требовала себе новых нарядов, не строила загородных резиденций, не устраивала маскарадов; они всегда ездили на прогулку вдвоем, каждый на своей лошади, а то и вовсе на одной, и она ни словом не заикнулась о том, чтобы пристроить ко двору своих родственников, да еще одарить каждого высокой должностью. Казна розовела, цвела как куст сирени, ни один денье не вылетал оттуда, если вдове приходило в голову сменить прическу или платье. А тут еще дофина: ее супруг, видите ли, увлекся! И что из того? Кто в молодости не увлекался? Разве это угрожало их браку? Да и не очень-то страстной, если припомнить, была любовь сына к невестке. Да, да, он говорил как-то, что бородавки у нее на подбородке отнюдь не вызывают в нем альковных настроений… Так что же, выходит, он обидел графиню? Странно, он и сам не заметил как… А вот теперь словно пелена спала с глаз. Бог мой, сколько времени прошло! А вдруг она его забыла? А если у нее новый муж?.. И что? Пусть за счастье сочтет, если его супруга станет греть постель королю. А нет – сослать его куда-нибудь, а вдове найти другого, посговорчивее, поумнее.

Так размышлял король Жан II, сознавая, что допустил в этом отношении промах, и с грустью думая о том, что скоро ему придется уехать. Но, слава богу, у него еще есть время исправить эту ошибку, и хоть немного, но они побудут вдвоем. Они вспомнят все то, что связывало их когда-то, они предадутся прежней любви… Но мало времени уже. Ах, если бы не Людовик и пресловутый долг чести! Но он выше всего, и рыцарю надлежит исполнить его до конца.

И тут этого Дионисия[34] взяло сомнение. Что-то уж очень дружно и активно друзья советуют ему вернуть ко двору бывшую фаворитку. Что кроется за этим? Они уверяют, что ему нужна любовница – в последнее время он совсем скис. «Дама на ночь» не годилась, ему неплохо бы обзавестись подругой. И нет ничего легче, чем вновь отдаться былой страсти: к чему строить новый дом, если старый еще хорош? Во всяком случае, это сэкономит время, а ведь его у короля осталось немного: в начале января он планирует покинуть Францию.

И все же, мнилось ему, в руках советников Анна – всего лишь послушное орудие. Если так, то какую цель они преследуют? Тут он вспомнил об их уговорах и справедливо решил, что они задумали привлечь к делу ее, поскольку у них самих это не удалось. Что ж, вполне разумно. Но он останется тверд духом в своем решении. Они, его советники, не понимают, что такое верность рыцарскому слову. Что касается графини Анны, то он ничего не имеет против, пусть возвращается. В конце концов, он давал обет быть верным ей, даме сердца, что равносильно присяге рыцарской верности сеньору… Любопытно, какая она нынче?..

Получив согласие короля, советники удалились. Теперь надо было немедленно ехать в замок Пенвер.

Глава 12

Соумышленницы

Эльза провела у Резаной Шеи больше месяца. Урсула встретила ее с улыбкой, которой сама у себя не помнила уже много лет. Матери с дочерью (по-иному обе уже не мыслили) было о чем поговорить. Как и обещала, Эльза после этого вернулась в замок. Однако она и не догадывалась, что очень скоро ей предстоит вновь покинуть его.

Однажды графиня зашла в покои гостьи; та как раз читала детям «Песнь о Роланде». Чтение прервалось; дети с неудовольствием глядели на мать; им казалось, что именно сейчас наступит самое интересное: Ганелон советует маврам напасть на арьергард франков в Ронсевальском ущелье.

– Вы продолжите ваше занятие, – пообещала им Анна, – но немного погодя, а сейчас мне необходимо побеседовать с нашей гостьей по одному очень важному делу.

Когда дети ушли, она, поделившись новостями и высказав возмущение по поводу бегства пленника из Кале, внезапно завела разговор о травах; ее интересовали те, с помощью которых можно было лишить человека жизни. Эльза выразила недоумение: неужели возникла необходимость кого-то отравить? В ответ Анна рассказала любопытную историю.

Не далее как два месяца назад в один из городов прибыл инквизитор. Епископ обеспечил ему торжественную встречу, выделил роскошный особняк, потом назначил день богослужения и представил прихожанам гостя. Тот немедля потребовал, чтобы в течение десяти дней все присутствующие донесли ему о еретиках, если что-либо было известно о них. За отказ сотрудничать с инквизицией верующий отлучался от церкви; снять отлучение мог только инквизитор; за это ему должны быть оказаны немалые услуги в деле выдачи еретиков, колдунов и ведьм. Тот, кто в указанный срок докладывал о неблагонадежных, по его мнению, людях, получал за это индульгенцию сроком на три года.

Легко понять, какой страх посеяло это в умах прихожан. Хлынула волна доносов; почти все они основывались на домыслах, на нелепых подозрениях. Многие таким образом мстили за обиды, устраняли конкурентов, словом, убирали с дороги тех, кто мешал. Причем доносчиками, как и обвиняемыми, могли выступать даже дети.

Эльзе и без того было хорошо известно о бесчинствах «псов Господних», порождении папства. Она попросила графиню объяснить суть дела. Должно быть, пострадал, оклеветанный недругом, кто-либо из ее родственников или друзей?

Анна продолжала рассказ:

– Мне пожаловался мой кузен, губернатор города. Этот проклятый инквизитор за месяц отправил на костер почти сорок человек, причем совершенно безвинных. На них писали доносы родственники, соседи, враги. Их допрашивали, пытали[35], жгли огнем, требовали, чтобы они выдали остальных еретиков и ведьм, которые по ночам летали на шабаш к сатане. Но что они могли сказать, если были добрыми католиками и понятия не имели о ереси и колдовстве? Их, как упорствующих, сжигали живьем. Зато на этом погрели руки те, кто доносил на них, – забирали имущество несчастных и их дома.

Пострадала невестка губернатора: на нее донесли, что она виновна в падеже скота, она же навела засуху, вслед за этим вызвала бурю. Оказалось потом, что донос – дело рук соседки; она слыла уродиной, в то время как невестку считали красавицей. Затем настала очередь сестры невестки; ту обвинили в сговоре с дьяволом. Под пытками она призналась, что летала на метле, вызвала недавнюю молнию, за ней ливень и своей кровью подписала договор с сатаной о том, чтобы вредить людям и Церкви. Дальше – больше: пострадали сводный брат губернатора и его племянник. Первого засадили в тюрьму якобы за пособничество еретикам, которым он всего-навсего продавал изделия собственного производства; второго возвели на костер только потому, что он молился не в церкви, а на улице, – стало быть, еретик. Кузен потребовал прекратить бесчинства, но инквизитор пригрозил арестовать и его, ибо усмотрел в этом пособничество еретикам и колдуньям.

– Каков негодяй! – воздела руки к груди Эльза. – И носит же земля такую мерзость!

– Он не просто мерзавец; это выживший из ума фанатик, церковный выкормыш, помешавшийся на почве борьбы с еретиками и нечистой силой. Еще немного времени, и он замучает в камерах и сожжет весь город, а потом примется за следующий. Я добрая католичка, Эльза, но мой ум восстает против злодейств, а разум требует лишь одного – смерти этому святоше, ибо по сути он – ты верно заметила – отъявленный мерзавец. Ты согласна со мной?

– Еще как, мадам! Мне ли не знать, что за чудовище породила святая Церковь! Я ли не претерпела от него обид и травли! И мать Урсула. Она тоже чудом избежала костра. А сколько уже сгорело заживо!..

Графиня в возбуждении взяла Эльзу за руки:

– Понимаешь теперь, что нужно делать? Положить этому конец! Крыса должна умереть! Но она осторожна, эта тварь: еду и напитки этому дьяволу готовит личный повар, который на глазах у хозяина пробует все блюда. Попробуй отрави такого вепря цыпленком или вином!

– Я согласна с вами, – кивнула в ответ Эльза. – Догадываюсь, неспроста рассказали вы мне об этом.

– Его надо убить, и вот тут без тебя никак не обойтись. Ты говорила, помнится, о ядовитых травах и цветах. Необходимо сделать настой, пропитать им нижнее белье и…

– Кто же подаст его инквизитору?

– У него целый штат слуг; среди них есть родственники пострадавших…

– Но рубаха будет отравлена! Взяв ее в руки, человек через какое-то время умрет; первым окажется слуга…

– Мы обернем рубашку материей, обвяжем лентой. Подарок этот придет из Рима или, скажем, от архиепископа; пока выяснят, кто да что, будет поздно. Ведь так ты говорила? Стоит только ее надеть…

– Человек может умереть сразу; вряд ли это устроит вас или убийцу.

– Нет, нет, Эльза, не сразу, что ты! Пусть помучается, пес, день-другой или больше…

– Сколько угодно. Причем налицо будет болезненность, я бы сказала, противоестественность в поведении человека: он станет бездеятельным, ленивым, утратит интерес к прежним занятиям и даже к самой жизни. Это укажет на первые признаки отравления. Можно, конечно, в это время начать принимать противоядие, но это очень сложный состав и он может не подействовать. Да и кому это придет в голову? А смерть наступит в свое время в результате прекращения дыхания.

– Отлично! Пусть бездельничает месяц-другой; во всяком случае, можно надеяться, что за это время не пришлют нового мучителя.

– Могут и вовсе не прислать. Однако, мадам, надо еще отыскать такие травы. Для этого я должна отправиться на прогулку в окрестности замка и притом рано утром: действие яда сильнее у травы, сорванной до восхода солнца; в этом случае любое противоядие бессильно.

– Решено! Завтра утром ты приступишь к работе. Я дам тебе в провожатые полдюжины вооруженных слуг: такую голову, как твоя, нужно беречь.

Утром Эльза отправилась на поиски нужной травы. Однако ее ждало разочарование: целый день она со слугами бродила по лугам, рощам, по берегам реки, даже по болотам, но не могла отыскать то, что было нужно. На следующий день она предприняла ту же попытку в другом направлении, но злосчастное растение как в воду кануло. Удрученная, Эльза вернулась в замок. Узнав о неудаче, загрустила и графиня. Но выход быстро нашелся. Трава эта, да и то редкими и небольшими семействами, росла в том краю, где жила старая Урсула, так что самый верный способ добыть ее – отправляться туда. Ничего другого не оставалось. Поэтому Анна не унывала: в Лондон она всегда успеет. Однако надо поторопиться: уже наступили холода, того и гляди выпадет снег, где тогда искать чудо-траву, да и не уснет ли она к тому времени, оставив вместо себя дожидаться весны высохший стебель? Такое опасение высказала Эльза. И графиня засуетилась, проклиная себя, что не подумала об этом раньше. Теперь надо было поторопить гостью. Но и одну ее отпускать нельзя! Слуги? Вряд ли Эльза согласится на это: место, где живет старая колдунья, окутано тайной, дорогу туда не должен знать никто.

Но что же делать? И тут Анна подумала о брате. Гастон, вот кто поможет! У них с Эльзой неплохие отношения, она не заупрямится, когда речь зайдет о таком провожатом. Да он и при всем желании не запомнит дорогу: лесная глушь, ни тропинок, ни колеи – сам черт ногу сломит! И графиня отослала нарочного в Париж.

Гастон де Ла Ривьер был дружен с дофином. Их комнаты во дворце находились рядом. Он занимал должность помощника великого кравчего, в его ведении были стольники, резавшие мясо для короля.

– Карл, что-то случилось в замке сестры, она зовет меня, – заявил он дофину, едва прибыл посланец.

– Анна де Монгарден… – протянул принц с загадочным выражением лица и задумался, глядя в окно. Ему было что вспомнить.

– Нельзя терять время.

Дофин обернулся.

– Я хотел бы вновь встретиться с твоей сестрой, Гастон. Ты же помнишь… С того времени я еще больше невзлюбил Жанну. Число бородавок у нее на лице, по-моему, увеличилось вдвое.

– Тебе надо упросить отца.

– Думаешь, он ее вернет? А моя фурия? Она мигом, подобрав юбки, снова побежит жаловаться, едва увидит посланный Анной в мою сторону взгляд.

– Я скажу сестре, чтобы прицепила вуаль.

– Ах, Гастон, вот кому быть королевой! Твоя сестра умеет любить, друг мой; она умеет быть женщиной, хоть и пускали при дворе всякие сплетни. И я хочу ее видеть.

– Боюсь, ваши обоюдные взгляды насквозь прожгут вуаль. Посоветую ей опустить забрало.

– Тебе бы все смеяться.

– Как же иначе? Представь, мы вернемся вдвоем!

– Мне и в самом деле следует вначале поговорить с отцом.

– Но мы можем ошибаться, а сестре тем временем грозит беда. Она не станет по пустякам звать меня.

– Ты прав, Гастон, поезжай. Я скажу королю.

И Ла Ривьер поскакал в замок. Немного погодя туда же отправились советники короля.

Глава 13

Неожиданные помощники и «коготь сатаны»

Встретив брата, графиня немедленно изложила суть дела.

Гастон развалился в кресле.

– Где была твоя голова, Анна? Скоро выпадет снег.

– Молю тебя, Гастон, поезжайте скорее! Ты ведь знаешь, чем может обернуться промедление. Не так уж далеко до Парижа. Я дам вам лучших лошадей.

Гастон бросил на сестру загадочный взгляд. Усмехнулся:

– Не забыла дофина?

Анна прикусила губу. Забыла!.. Да она только о нем и думает: фигура эта – главная в давно вынашиваемом ею замысле.

– Нет, и я в отчаянии… А он? Почему ты спросил об этом?

– Потому что ты у него, судя по всему, первая любовь, а она, как известно, не забывается.

– Так он помнит обо мне? И он говорил с тобой?.. Что именно он сказал, Гастон, отвечай, не томи душу!

Закинув ногу на ногу, брат широко зевнул.

– Мечтает о встрече, что ему еще сказать? Супруга, кажется, до смерти ему надоела.

Анна вся засветилась улыбкой:

– И я тоже мечтаю. У нас и вправду была любовь. Но не подумай, что я…

– Что? Хочешь стать фавориткой короля? – И брат захохотал. Потом прибавил, подмигнув: – А что, неплохая роль в будущей пьесе. Во всяком случае, Жанне некому больше будет жаловаться, разве что новому королю, своему мужу.

– Предприятие может сорваться, Гастон, из-за малейшей случайности. Кстати, недавно я подумала о том, как нелепо будет выглядеть мой визит в Лондон… Король прогнал меня, обо мне все забыли, и, чтобы вновь появиться во дворце, мне необходима чья-то протекция, понимаешь? С какими глазами я появлюсь в Тауэре? Кто меня туда звал? Да Жан просто рассмеется и скажет, чтобы меня выпроводили вон. Об этом ты не подумал?

– А ты? Той ночью, у сапожника?

– И я тоже… Тогда, у часовни, все казалось вполне достижимым, наверное, оттого, что глаза слепила жажда мести. Теперь с них словно пелена спала. Я в замешательстве… Я чувствую себя неуверенно перед выполнением своей миссии, у меня будут дрожать руки, бегать глаза, будет срываться голос, словно у начинающей актрисы. Я выдам себя, он почувствует неискренность, и тогда… Ах, Гастон, я страшусь будущего. Вот если бы уже сейчас, перед тем как он отбудет в Лондон, нам с ним каким-то образом удалось бы примириться… Пойми, тогда мне было бы гораздо легче, да и он смотрел бы на меня, не выпучивая глаз. Но как найти того, кто возьмет на себя роль посредника, словом, испросит для меня прощения, чтобы я уже вполне легально могла появиться при дворе и король явил бы мне свою милость! Где отыскать такого посредника? Кто сможет помочь?

– Во всяком случае, не советники короля. Они не очень-то тебя жаловали и хорошо помнят, что и ты отвечала тем же.

В это время портьеры раздвинулись, и в покои вошел мажордом.

– В чем дело, Реми?

– Мадам, у ворот стоит небольшой отряд, десять конных. Они уверяют, что прибыли по приказу короля и хотят видеть вас.

– По приказу короля?

Брат с сестрой переглянулись.

– Опустите мост и проводите гостей в приемный зал, – приказала графиня. – Я скоро там буду.

Мажордом ушел.

– Что понадобилось от меня королю? – недоумевала Анна. – И кто бы это мог быть?

– Скорее всего, его советники. Однако кто бы это ни был, меня не должны видеть; беседовать хотят с тобой, присутствие брата при этом, полагаю, вовсе не обязательно.

– Идем в зал, там ты спрячешься за портьерой и услышишь весь разговор.

– А вдруг он не для моих ушей?

– Перестань, Гастон, ты же знаешь, у меня нет от тебя секретов.

Вскоре вошли гости. Их было двое: Лоррис и Бюси. Стража осталась во дворе.

Все трое расселись у огня: гости – слева, на рядом стоящих стульях; хозяйка – в кресле, но не строго напротив них. Меж ними – продолговатый столик из дерева с тремя резными ножками в виде буквы «S»; на нем кувшин с вином, оловянные бокалы.

– Что привело вас, господа, в жилище отшельницы, изгнанной и забытой миром? – бросила графиня вопросительный взгляд на обоих. – Надеюсь, вы не привезли известия о том, что вновь началась война и скоро неприятель осадит мой замок?

– Вовсе нет, мадам. Военные действия теперь уже не возобновятся: оба монарха не намерены нарушать подписанный тем и другим мир в Бретиньи.

– Хм! Еще бы его нарушать англичанину, захватившему чуть ли не половину Франции! Но вы недооцениваете противника. Зверь затаился в ожидании другой половины; борьба за нее начнется, когда он наберется сил для нового броска. Однако не нам с вами и не здесь вести беседы такого рода. Что делается при дворе? Как поживают король и его невестка? Как здоровье дофина?

Гости в общих чертах поведали о том, что происходит во дворце: кто куда отбыл, кто на ком женился или собирается, у кого появилась новая возлюбленная и т. д. Анна слушала молча, ожидая, когда разговор коснется цели визита.

– Мадам, – наконец приступил к делу Лоррис, – нас послал к вам король.

– Зачем? – коротко спросила вдова, не удивившись. – Что угодно от меня государю? Не довольно ли я претерпела унижений? Он желает это повторить?

– Вовсе нет, скорее наоборот. Жизнь полна неожиданностей; она вертит человека, как вода мельничное колесо: та лопасть, что оказалась внизу, вскоре взлетает ввысь; ее товарка, напротив, падает вниз. Брианда де Мюре до вчерашнего утра была в фаворе, но из-за неосторожно брошенного слова к вечеру слетела со своего пьедестала. Анна де Монгарден волею судеб оказалась на нижней ступени, но тот, кто явился виновником этого, ныне изъявил желание вернуть подобающее ей место наверху. Словом, мадам, король раскаивается в своем поступке и намерен заслужить ваше прощение, в подтверждение чего он просит вас прибыть ко двору. Поверьте, вам будут оказаны соответствующие вашему титулу почести.

Графиня была удивлена. В то же время на лице ее отразилась тень сомнения. Все это показалось ей странным: с чего вдруг королю вздумалось вспомнить о ней? Не похоже, чтобы он пришел к такому повороту своим умом, скорее всего, в деле замешаны его советники: в силу каких-то причин им понадобилось, чтобы она вернулась. Но они не из той породы людей, которые оказывают услугу, не требуя ничего взамен. Значит, сейчас последует просьба.

– Король ждет вас, мадам, – прибавил Бюси, – и это так же верно, как и то, что вскоре он отбывает в Лондон. Вы должны нам верить, графиня, и вот почему. Мысль о том, чтобы помочь вам обрести прежний статус, подсказана королю нами, а это, как вы сами понимаете, чего-нибудь да стоит.

Анна подумала, что не ошиблась.

– Предложение кажется мне заслуживающим внимания, – ответила она без лишних пустословий. – Но я, стало быть, должна за это платить? И какова же цена?

– О, она невысока. Для женщины вашего уровня она покажется совсем ничтожной. Как уже говорилось, король вскоре отбывает в свою тюрьму, откуда Эдуард Третий отпустил его, взяв в обмен заложника. Но этот заложник сбежал – вот причина тому, что король, верный рыцарскому слову, должен вернуться в Тауэр. Однако это может пагубно отразиться на его королевстве, которое останется без главы, что может привести к печальным последствиям. Народ любит своего государя; узнав, что тот покидает Францию, он будет умолять его остаться, ибо в известной мере осиротеет. Но Жан Второй упрям; не подействуют ни уговоры, ни мольбы. В таких условиях недалеко и до бунта, а ведь страна и без того разорена, в казне нет денег для найма нового войска. Однако король всего лишь мужчина, и то, чего не смогли и уже не смогут сделать сотни и тысячи, может оказаться по силам одному человеку, то есть вам, мадам.

Анна поняла, чего от нее хотят, но поняла также и то, что читалось между строк. Собственное благополучие – вот что беспокоило больше всего визитеров; надо достаточно долго побыть при дворе, чтобы это понять. Вот когда она стала нужна! Ее талант обольщать, умение вести беседу, красота, обаяние – все пошло в ход. Впереди крупная игра, и Анне надлежало выиграть партию, уговорив короля не покидать Париж. Однако это шло вразрез с планами, которые она сама же представила на обсуждение в доме близ часовни Сент-Авуа. С другой стороны, это отвечало ее желанию сблизиться с королем, прежде чем отправляться в Англию… Черт возьми, как удачно все складывается! Могла ли она подумать об этом всего несколько минут назад! Однако за это она должна заплатить… Что ж, цена и в самом деле невысока. Но, как известно, человек предполагает, а Бог располагает. Не богиня же она, в самом деле, способная заставить смертного подчиниться ее желаниям, а поэтому выигрыш вовсе не гарантирован. Да он и не нужен, ибо рухнут все ее планы.

И тут она подумала об Эльзе. Месть-то, стало быть, может свершиться и здесь, в королевском дворце; никому не придет в голову искать в Париже виновника смерти короля, который умрет в Лондоне. Прекрасно! Лучше и выдумать нельзя. Главное теперь – Эльза! Ее средства, умение, упоминание о рубашке… Король в скором времени уедет, но перед этим Анна преподнесет ему подарок… С этого момента в игру вступала Эльза, ставка делалась на нее. Если она успеет к старой Урсуле и найдет там то, что необходимо… Только бы успела! А до того времени ей, Анне, надо, что называется, вывернуться наизнанку, но не отпускать от себя короля до тех пор, пока не будет готов отвар… Затем – пусть себе катится, она и не собирается его удерживать. Причину смерти пусть ищут по ту сторону пролива.

Итак, игра началась, ставки сделаны. Победа вознесет ее на вершину Олимпа, ее врагов низвергнет в тартар. Одним из них, первым, займется она, остальных устранит дофин, и в первую очередь этих двоих, что сидят перед ней, потягивая из бокалов вино; она позаботится об этом. Впереди у нее заветная мечта – фаворитка короля Карла V, его официальная любовница, и даже дофина Жанна де Бурбон, к тому времени королева Франции, ничего не сможет с этим поделать.

Так рассудила Анна, всегда умевшая предвидеть ходы; не зря дофин совсем недавно столь лестно отозвался о ней. Посланцам, которые, сами о том не догадываясь, помогали ей положить на стол нужную карту, она сказала, милостиво улыбаясь при этом:

– Право, я испытываю известное затруднение. Как женщину, вы должны меня понять, господа. Вы просите меня удержать короля от бездумного шага, совершенно при этом не заботясь о том, какой удар это нанесет моему самолюбию. Ведь я была изгнана им, мы уже и думать перестали друг о друге, и вдруг такая разительная перемена… мое ничем не объяснимое желание. Выходит, мне, оскорбленной, надлежит идти на поклон к тому, кто меня оскорбил?

– Мадам, повторяем, король сам готов броситься к вашим ногам и униженно вымаливать прощение. В таких условиях вам очень легко будет возобновить ваши былые отношения, а затем, достигнув этого, выполнить нашу просьбу.

– Не нашу, а всей державы французской, – поспешил поправить наперсника бургундец. – Об этом просят вас, мадам, знатные люди королевства и его народ – ремесленники и кондитеры, хозяева и их работники, землепашцы и рыбаки. Сожалеем, что не прихватили с собой одного из служителей Божьих: он с неменьшим усердием просил бы вас о том же от лица Господа нашего, чей избранник готов покинуть королевство, оставив своих подданных сиротами.

«Смотри, как заговорили, – подумала Анна, – а ведь совсем недавно вместе с другими обвиняли своего благодетеля в глупости и бездарности. Боятся, что он оставит их одних – тогда дофин быстро выметет сор из избы. Но и мне, чего греха таить, совсем не улыбается ехать в Англию, где у пленника, без сомнений, и без того хватает любовниц. К тому же он может не отпустить меня из Тауэра, и тогда он умрет у меня на глазах. Этого только не хватало! Вместо того чтобы увенчать мою голову короной герцогини, дофин прикажет положить ее на плаху».

– Выходит, вы желаете мне добра? – прервала она нить своих размышлений. – Впрочем, почему мне? Нашей державе, как я поняла.

– Именно так, графиня.

– И король в самом деле готов забыть ту давнюю историю?

– Он ее уже забыл, мадам, и думает теперь только о вас.

Анна нарочито протяжно вздохнула, помедлив. Но короткая пауза была необходима: нельзя с ходу соглашаться, гости должны понять, как трудно ей сделать этот шаг. Однако и чересчур затягивать молчание не стоит. И она произнесла, прежде чем дать согласие:

– Мне остается еще выразить сомнение душевного плана. Столько лет прошло… Удастся ли мне вновь завладеть сердцем короля и отдать ему свое?.. Угасшие чувства могут не воскреснуть.

– Вам надо постараться разбудить их, графиня, если вы хотите вернуться ко двору, а не прозябать в своем замке.

– Но король вправе найти новую возлюбленную, и тогда он снова может прогнать меня. Второго такого удара мне уже не перенести.

– Успокойтесь: во-первых, у него уже не остается для этого времени, а во-вторых, Луиза де Куртене преподнесла королю такой урок, после которого он принял твердое решение не заводить фавориток.

– А как же я?

– О, мадам, вы – исключение, ибо у вас нет тех пороков, которые обнаружила в себе мадемуазель де Куртене; они, впрочем, присущи любой избраннице. Приходится сожалеть, что король пришел к таким выводам только сейчас.

Дальше тянуть было нельзя. Еще со времен замужества Анна де Монгарден твердо усвоила одну нехитрую истину: «Никогда не переигрывай, дабы не нанести вреда самой себе». И она ответила:

– Я принимаю ваши условия, господа, но не ручаюсь за успех, тем не менее постараюсь применить все силы. Видимо, к этому побуждает меня невольное затворничество… Ах, двор! Как-то он встретит изгнанницу?

– Вы не первая, мадам, кому в этом смысле улыбается фортуна. Бывает, что камешки выпадают из зубцов короны, но многие возвращаются на место. Не удавалось избегнуть этого даже королевам, если припомнить правление последнего Капетинга и первого Валуа.

– Сочтем не лишним заметить, мадам, – хитро улыбнулся напоследок Бюси, – что при дворе у вас сразу же появятся верные друзья в лице ваших покорных слуг, на которых вы всегда сможете рассчитывать.

– Не сомневаюсь, Бюси, – кивнув и поднимаясь, постаралась графиня скорее закончить разговор. – Вы можете возвращаться, господа. Завтра я отправлюсь вслед за вами: сами понимаете, мне необходимо собраться в дорогу, иными словами, быть во всеоружии. Вы, мужчины, воюете пушками и мечами, а мы, женщины, – нарядами, обаянием и красотой.

– Вполне справедливо, мадам. На этом позвольте нам откланяться.

И гости ушли. Анна не стала их задерживать, хотя прекрасно понимала, что засветло им в Париж не успеть, а значит, предстоит заночевать на постоялом дворе. Ей не хотелось оставлять их до утра: могла произойти нежелательная встреча с братом. А Бюси и Лоррис не посмели напрашиваться на ночлег: хозяйка не предложила им остаться, следовательно, на то имелись причины личного свойства, к примеру, у нее в доме был любовник. Разве это возбранялось отшельнице замка Пенвер?

– Ну, что скажешь? – с таким вопросом обратилась сестра к брату, когда гости вышли за зала.

– Браво, Анна, ты виртуозно сыграла свою роль. Если окажешься не у дел, смело можешь предложить свои услуги бродячим актерам.

– Я с трудом сдерживала ликование, ведь эти двое прямо-таки вытянули меня из болота; однако при этом увязли сами.

– Противник сам дал себя разбить. Теперь тебе незачем будет предпринимать долгое и утомительное путешествие в страну Вильгельма Завоевателя.

– Из которой я могла бы и не вернуться, Гастон.

– А дофину я скажу, чтобы понапрасну не заглядывался на тебя.

– Хотя бы на первое время.

Прежде чем расстаться, брат взял сестру за руки и долго смотрел ей в глаза. Она догадалась: сейчас будет сказано самое страшное. И услышала:

– Только не раскисай, девочка. Помни: Франции нужен король, и мы с тобой его нашли.

Анна улыбнулась и поцеловала брата в губы.

* * *

Урсула не скрывала своей радости: дочь снова вернулась. Надолго ли? Ведь она так к ней привыкла… Но вот что странно: Эльза пришла не одна. Человек, стоящий с ней рядом, конечно же, был Урсуле незнаком, но ей показалось, будто она давно уже знает его. Среднего роста, плечист, красив, на губах легкая приветливая улыбка. Она подошла к нему ближе, остановилась, долго смотрела в глаза, изучая. Она это умела. Человек с дурными намерениями сразу же вызывал в ней безотчетную тревогу, заставлял сдвигать брови, сторониться его; от него исходило зло; Резаная Шея чувствовала это на расстоянии и не раз говорила Эльзе: «Смотри на глаза, губы, слушай ушами и сердцем, они не обманут. Голос, движения, взгляд – все выдаст того, кто пришел не с добром». Теперь, глядя на спутника дочери, она пыталась понять, хорошо ли та усвоила ее науку. И вздохнула с облегчением, улыбнувшись: способной ученицей оказалась ее девочка. Этот, что перед ней, может быть, и не прост, зато правдив, честен, смел, с доброй и открытой душой. У тех, кто всего этого лишен, легко прочесть по лицу хитрость, лицемерие, готовность к предательству.

Только она так подумала, как спутник Эльзы склонился и поцеловал ей руку. Она была ошеломлена.

– Меня зовут Гастон де Ла Ривьер, – легко и просто представился гость.

– А я Резаная Шея, – ответила она, наблюдая за выражением его лица. – Слышал обо мне?

– От Эльзы.

– Это тот, который спас мне жизнь, матушка, – пояснила дочь, – помнишь, я рассказывала тебе.

– Я догадалась, – не сводя глаз с Гастона, промолвила Урсула и замолчала, медленно опустив голову.

Эльза забеспокоилась: неужели в душу матери закрались сомнения? Не может быть! Разве полюбила бы ее воспитанница низкую личность, мелкую душу? Разве не понимала она, каким должен быть тот, кому можно отдать свое сердце? И тут она поняла, что не ошиблась: Урсула подняла голову; в уголках глаз застыли слезы. Она постаралась убрать их, засуетившись у огня:

– Задумалась, старая… Как знала, сварила недавно суп; еще не успел остыть. А потом котлеты – те, что ты так любишь, дочка.

Эльза бросила выразительный взгляд на спутника:

– Их полюбит и наш гость. Они куриные, с чесноком, травами, яичным желтком и обваляны в муке.

– Черт побери! – рассмеялся Гастон. – Вот когда начинаешь верить в чудеса! Скажи мне кто-нибудь, что в лесной глуши, средь дубов и елей, в хижине отшельницы мне подадут такой обед – никогда бы не поверил!

Урсула улыбалась. Ей нравился этот человек, не умевший прятать своих чувств. Открытость – вот что выдавало добрый нрав и влекло к себе; угрюмое молчание, напротив, отталкивало, указывая на нелюдимость, дурные мысли.

Гастон ел, что называется, бурно, нисколько не стесняясь, словно всю жизнь прожил в этом доме и хозяйка была его родственницей. Это тоже понравилось Урсуле, ибо указывало на отсутствие подозрительности, говорило о полном доверии к тому, с кем сидел за одним столом и чей хлеб ел. Она с умилением глядела на двух сидящих перед ней людей, молодых, полных жизни, и думала, какая замечательная вышла бы пара. Что ж, может, так оно и выйдет, попробуй угадай, куда завлекут обоих извивы жизненного пути?

В то же время она терялась в догадках: что привело Эльзу вновь, да еще и не одну? Впрочем, понятно: этот рыцарь – ее провожатый, однако не случайный: друг с другом они на «ты». Стало быть, что-то есть уже между ними, связала какая-то невидимая нить. Уж не она ли и заставила Эльзу вернуться? Расспрашивать Урсула не стала, посчитав это за бестактность, чуть ли не за грубость. Дочь сама скажет, не сможет не сказать: без причины она не вернулась бы так скоро. Но подтолкнул к разговору об этом Гастон. Поев, он вытер губы, поблагодарил хозяйку и спросил:

– Смотрю я на вас, добрая женщина, и диву даюсь: ведь уже далеко не молоды, а бодры и даже веселы. В городе редко доживают до седых волос, а в ваши двери, похоже, старуха с косой на плече долго еще не постучится. Вы, наверное, даже не болеете. Как вам это удается?

– Я живу в лесу, сынок, он меня и лечит, – ответила Резаная Шея. – Сам воздух лечит – гляди, сколько сосен вокруг. А коли хворь какая пристанет, так я быстро управу на нее нахожу: она у меня под ногами. Ты прошел рядом, но не видел ее.

– Да я и не обращал внимания, – честно признался Гастон. – Не разбираюсь я в растениях.

– А ведь они и здоровье, и силу духа дают. Среди них есть такие, что могут убить, а могут дать едва ли не бессмертие.

Гость не удивился: Эльза говорила об этом. Сейчас она живо откликнулась на последнюю фразу:

– «Коготь сатаны!» Это ведь о нем ты говоришь, матушка.

– О нем, об его листочках, девочка моя.

– Это – то, за чем я сюда пришла.

Урсула многозначительно помолчала, потом спросила, пристально глядя Эльзе в глаза:

– Недруг объявился?

– Не у меня, а у той дамы, которая дала мне приют. Рыцарь, что перед тобой, – ее брат.

– Я поняла… – протянула старуха, мелко кивая в ответ на свои мысли. – Так вот оно что… Говоришь, у этой женщины появился враг? – Она перевела взгляд на гостя: – Что же ты не сразишь его своим мечом, рыцарь?

Ответ ее удивил:

– Такого врага меч не берет.

Хозяйка не сводила с него глаз:

– Другой подход, стало быть, нужен?

Никто ей не ответил. К чему, если сама все поняла? А она продолжала, словно размышляя:

– Сильный, должно быть, враг и не одной твоей сестре принес горе.

– Сильнее короля, мать Урсула; даже тот трубит отступление.

– Уж не о Боге ли ты говоришь, которому молишься?

– Этот злее. Великий инквизитор. Управу на него найти нельзя.

Глаза старухи блеснули недобрым огоньком; в них отразились давние, казалось забытые, воспоминания. Сощурившись, она произнесла, опустив уголки губ:

– Можно, сынок. Не родился еще тот, кто избегнул бы кары за свои злодеяния. И палач сего чудовища – не Бог, который ничего не может, потому что не умеет, да и не хочет. Палач ехидны – человек! Он для того и появился на земле, чтобы жить мирно и искоренять зло. Но таких мало; в большинстве своем человек – гадкое существо.

Эльза взяла ее руки в свои:

– Мне нужны эти листья, матушка!

Старуха снова мелко и часто закивала, словно и в этот раз отвечая на свои затаенные мысли. Наконец, помолчав, промолвила, подняв тяжелый взгляд:

– Питье?

Эльза мотнула головой:

– Нельзя. Только весной; осенью листья горчат.

– Молодец, дочка, вижу, запомнила. Тогда рубашка?

– Иного выхода нет. И хорошо, если листья будут свежими – смерть уже не отступит. Так ведь ты учила меня?

– Добавь больше сухих – она и в этот раз не уйдет. Но ты права, свежие листья лучше – меньше хлопот.

– Хорошо, что я успела: снег еще не выпал, и завтра утром мы сходим…

Ее удивила внезапная холодность Урсулы. Та будто и не слышала ее, глядя сквозь порванный в одном месте промасленный пергамент в переплете окна на небо. Потом отвернулась; глаза ее показались Эльзе пустыми.

– Ты опоздала: листья уже умерли; недавний мороз убил их. Можно, конечно, выкопать корень, но стеблей летом мало, сама видела; так что не окажется ли этот корень единственным? Где позже искать другой? К тому же утром все окажется под снегом.

Эльза погрустнела. Значит, они опоздали… Но снег?.. Что предвещало? Судя по всему, ничего. И тут она вспомнила: вороны! В небе – Париж еще не скрылся из виду – она видела хороводы этих исчадий ада.

Урсула, не сводя с нее изучающего взгляда, промолвила:

– Забыла о воронах?

Гастон захлопал глазами: действительно, когда они шли сюда, в небе тучами носились эти посланцы сатаны. Но что это означает? И как она узнала?..

Старуха прочла вопрос по его глазам.

– Они кружили над домом перед самым вашим приходом. А теперь взгляни на месяц. – Она пригласила Эльзу подойти к окну.

Та подошла, поглядела в небо. Месяц – бледный – еле был виден.

– Быть снегопаду.

– Что еще говорит об этом? – смотрела на нее Урсула.

Эльза вновь подняла глаза к небу, подумала.

– Когда шли по лесу, ветер дул в спину, а облака ползут наоборот, навстречу ему.

– То-то, – произнесла Урсула и снова уселась. – И так и этак не найти нам завтра «когтя сатаны».

– Я думала, листья еще живы…

Урсула поднялась, подошла, взяла дочь за руку; в глазах ее бегали озорные огоньки.

– Не печалься, девонька. Старая колдунья не совсем еще выжила из ума. Я знала, что ты обязательно придешь за «когтем». Мир полон зла. У добрых людей всегда найдутся враги. Твой друг прав: случается, что не в силах помочь ни меч, ни стрела, лишь ядом можно извести гадину. Кто же поможет тогда, если не старая ведьма, которую прозвали Резаной Шеей? Или ты забыла, что у меня имеются запасы?

– Я помню, но хотелось набрать свежих листьев.

– В этом ты права: яд распознать будет невозможно. Но сейчас их нет, и придется примириться с этим.

– Ах, если бы раньше… Но все же радует, что ты по-прежнему предусмотрительна, матушка.

– Нельзя не иметь про запас лекарство, – улыбнулась Урсула, – ты ведь знаешь, в малых дозах «коготь сатаны» лечит. У меня перестали ныть колени и уже не ломит в пояснице, не болит голова и хорошо видят глаза. Это дьявол своим «когтем» помогает мне. А теперь давай сядем, и я повторю тебе, как пользоваться этим чудом, если нет иного выхода, дабы искоренить зло.

…Утром, выглянув в окно, а вслед за этим выйдя из дому, Гастон не поверил своим глазам: все вокруг было белым-бело. Обе женщины, глядя на его растерянное лицо, молча улыбались.

Глубина снежного покрова достигала трети фута, так что обратно решили ехать верхом на лошадях, которых вчера вели в поводу. Гастон снова недоумевал: как им удастся выбраться из этих дебрей? Но спутницу это нисколько не смущало, и он одарил ее полным восхищения взглядом, когда они выехали из лесу в том самом месте, где несколько лет тому назад Эльза попала под дождь.

Анна расцвела улыбкой: наконец-таки она дождалась их. Уже была готова вышитая золотыми и серебряными нитями нижняя рубашка, которую осталось только пропитать отваром и дать высохнуть. Человек, надевший ее на голое тело, был обречен на смерть; ему оставалось жить два-три месяца. Такой приговор вынесла Жану II Анна де Монгарден. Она блестяще сыграла свою роль. Но до конца выполнить дело, доверенное ей партией короля, она, конечно же, не смогла, потому что совсем к этому не стремилась. Ей помог и сам король: он по-прежнему не отступал от своего решения. Советникам осталось только развести руками; друзья Карла, в отличие от них, целовали руки графине.

Что касается ее самой, то она была безмерно рада: король сделал ее первой статс-дамой двора. Теперь при встрече с ней раскланивались графы и графини, принцы и принцессы; к этому побуждал статус фаворитки короля. Сам же он был несказанно удивлен, получив из рук любовницы подарок, и, развернув сверток, немедленно надел на себя изящную нижнюю рубашку, вышитую рукой Анны и пахнувшую лесом…

Следует сказать правду, несколько дней спустя после их примирения графиню де Монгарден на какое-то время охватило чувство раскаяния, хотя подарок не был еще преподнесен. Как женщину ее можно понять: страсть внезапно захватила ее в свои объятия. Она думала уже только о нынешнем дне. Но прошлое и будущее настойчиво стучали в ворота, требуя немедленно отпереть их. И Анна отодвинула засов. Дело, которое доверили ей те, кому не безразлична судьба государства, стонущего в руках неумелого и неумного правителя, заставило ее сделать это.

В первых числах января 1363 (1364) года[36] король Франции Жан II отбыл в Англию…

Часть вторая

Помощник с того света

Глава 1

Супруги

Жанна Бурбонская, супруга дофина, едва завидев во дворце бывшую соперницу, потеряла покой. Дух возмущения овладел ею. Сама она была не сказать чтобы совсем уж некрасивой, но и не из разряда тех, кому менестрели посвящают баллады, а придворные кавалеры – свои мадригалы. Виной тому узкое лицо и бородавки на подбородке, отнюдь не вызывавшие у супруга благорасположения. Анна де Монгарден в сравнении с нею – все равно что золото рядом с медью. Блеск этого золота туманил разум Жанны, а его стоимость прямо-таки приводила ее в бешенство. Но самое ужасное – это иглы ревности, снова нацелившие острие в сердце дочери Пьера де Бурбона. Конечно же, по ее разумению, соперница и в мыслях не могла держать, чтобы вновь обольстить сына на виду у отца, – дважды та не споткнется о тот же камень, – и все же супруге надлежало быть начеку. Теперь она ни на шаг не отходила от мужа. При встрече с фавориткой свекра она едва ли не цепенела и вся обращалась в зрение и слух, отдавая предпочтение первому. Как смотрит на графиню Карл? А она на него? Что выражает ее взгляд и долог ли? А у него? Горят ли при этом глаза? А движения – головой, руками?.. Походка?.. Женское чутье мигом подсказало бы ей момент сгущения туч.

Дофин прекрасно понимал состояние супруги и в ее присутствии старался ничем не показать, что он по-прежнему без ума от бывшей возлюбленной. При встрече они раскланивались, обменивались одной-двумя фразами и расходились, а Жанна Бурбонская, сведя брови, мучительно пыталась осмыслить, не содержат ли в себе взгляды бывших любовников прежнего сердечного влечения.

Каждый человек, охваченный огнем ревности, теряет изрядную долю рассудка. Сам себя изводя, он безотчетно обнаруживает в этом деле воловье упрямство и в пожарном порядке начинает пробуждать ото сна месть, которая до той поры мирно дремала себе в одном из уголков души. Жанна де Бурбон не стала исключением из этого правила. Изрядную долю беспокойства в этом плане вносил внушающий ужас факт: свекор покидает Францию. Черт бы его побрал с его рыцарской честью! Что же теперь будет? С одной стороны, она поднимается на новую ступень: регент все же выше дофина; с другой стороны, кому она станет жаловаться, если река вернется в прежнее русло? А она вернется: ее острый женский глаз уловил, как начинают теплеть ненавистные взгляды. Но может быть, король передумает?..

Не передумал; этот день настал-таки: Жан II отправился в Англию. Сердце ее в предчувствии опасности точно провалилось. Теперь она осталась один на один с проклятой фавориткой, которая терпеливо будет поджидать своего повелителя. Но до той поры – какое коленце она выкинет? Ужели вновь посягнет на ее собственность? В таком случае за этим неизбежно последует нечто ужасное: над ней станут втихомолку посмеиваться, полетят скабрезные шуточки в ее адрес, а она вынуждена будет мириться с этим и мучиться своим незавидным положением, в которое поставит ее мерзкая соперница.

Она стала беспокойно спать, по ночам ее мучили кошмары; утром она вставала вся разбитая, срывала зло на первом же, кто попадался под руку. Она стала взбалмошной, капризной: то ей не нравилась прическа, и она швыряла в цирюльника тазиками и шляпками; то находила пересоленным куриный суп и выливала тарелку повару на голову; то вдруг ее начинали раздражать жонглеры или пение птиц. Словом, причуд хватало. Однако, следует признаться, к этому имелись основания. Взгляды, которыми обменивались фаворитка короля и регент, стали долгими и медовыми, встречи участились, беседы о пустяках необоснованно растягивались. Такова была тактика графини: нисколько не опасаясь возвращения короля, она день за днем, раз за разом стягивала войска к театру военных действий. Удар следовало нанести еще до того, как Жанна станет королевой; тогда той уже труднее будет разрушить окрепшую связь. Со своей стороны, Анна лишь посмеивалась, наблюдая за беспомощностью дофины, за ее бесплодными попытками помешать игре фаворитки, наконец замечая на лице супруги регента следы душевных терзаний в виде кругов вокруг глаз, тяжелых взглядов и постоянно сжатых бескровных губ. Все это не добавляло привлекательности, и Анна с чувством глубокого удовлетворения сравнивала свою неувядающую красоту с неприглядностью соперницы, как тень бродившей по коридорам дворца с насупленными бровями.

А Жанна Бурбонская строила один за другим планы мщения. Следует сказать к ее чести, что она не собиралась брать пример с Молпиады[37] или Агриппины[38]. Попробуй-ка тронь фаворитку! Король так мило с ней простился; того и гляди обрушит на голову свой гнев – и сама окажешься на месте изгнанной когда-то красавицы. Да еще и с детьми ей не везло. Двое уже умерли; третий, а ему скоро пять, – по мнению медиков, тоже не жилец. Поэтому характер мщения отличался все же гуманностью. В связи с этим она вспомнила про шутов. Высмеять любовницу короля, пустить по дворцу сплетни, порочащие графиню, – вот путь, вернее которого, пожалуй, не найти. Она недвусмысленно дала понять о своем замысле Гишару:

– Скажи, шут, какова, на твой взгляд, подстилка нашего повелителя? Я намерена испачкать ее грязью, вывалять в дерьме. Ты, конечно же, понимаешь меня? Твоими устами должен заговорить весь дворец!

Гишар, наклонив голову, принялся разглядывать ее высочество, словно впервые увидел. Потом усмехнулся:

– Подстилка хороша, если на ней мягко и она греет. Глупец тот, кто станет швыряться таким добром. Полагаешь, король окажется столь глуп?

– Дурак!

– А золото, сколько ни обливай грязью и дерьмом, так и останется золотом. Но вот если дерьмо размазать по грязи, то уже не отделить…

– Ты это к чему?

– Вопрос был задан, ответ неглубоко хранился.

– А ты, Тевенен? Сможешь ли, поэт, дать эпиграмму?

Тот тоже наклонил голову, но в другую сторону.

– Попробую, не боясь оскорбить ею ушей вашей милости, – изысканно раскланялся шут. – Предмет не нов, хоть ли́ца рангом выше. Так вот ответ:

Дерьмом испачкать золото легко,

Однако смыть нетрудно – было и ушло.

Но вонь останется на том, кому это на ум пришло,

Кого воздвигли высоко.

Двор не слепой, мадам; ища виновника в навете,

Тотчас поймет, откуда дует ветер.

– Убирайтесь оба! – крикнула супруга регента.

Шуты, глупо улыбаясь, отвешивая поклоны и позванивая бубенцами, убежали.

Тем временем регент, все чаще ловя на себе игривые взгляды бывшей любовницы, откровенно недоумевал, хотя и отвечал на них. Как легко она забыла прежний инцидент! А ведь супруга не слепая, видит лучше всех, глаз не сводит с соперницы. Того и гляди из них искры посыплются! Едва отец вернется, она снова побежит к нему – и вот он, новый скандал! Ах, Анна, как же она не понимает! Неужели так быстро забыла годы опалы? Похоже, что так. А тут еще Ла Ривьер:

– Как она тебе, Карл? По-моему, ничуть не изменилась, даже похорошела. Видишь, все вышло по-твоему, как хотел. Да ведь новому повелителю – самый красивый цветок!

– Гастон, перестань трещать. Во-первых, я еще не повелитель, и когда им стану – известно лишь Богу. А во-вторых, я не могу отвечать на ее взгляды, игру слов – просто не имею права. Отец снова отправит ее в изгнание, и тогда уж больше мне ее не увидеть. Каково будет ей претерпеть вновь былое унижение?

– Так ты, стало быть, не желаешь отвечать на ее чувства лишь ради нее самой? А мне казалось, ты испугался жены.

– Вздор! Но я, хоть и не тиран, ее вмешательства в свою жизнь не потерплю. Она всего лишь жена, но не подруга; женщина, но не любовница. Я не вижу в ней ума государственного деятеля, а без этого она – не более чем самка, которая должна знать свое место. И она еще посмела в свое время пожаловаться отцу! Другая на ее месте сочла бы за счастье быть женой наследника престола и не стала бы совать нос не в свое корыто. Что же до Анны… Я не знаю, Гастон. Я влюблен, как и несколько лет назад, но эта женщина, как бы тебе сказать… добыча моего отца, и я не имею права отнимать ее у него.

– А если бы не отец?.. – осторожно осведомился Гастон.

– Она стала бы моей!.. Как и тогда. Но поскольку это невозможно, то и говорить больше не о чем. А позвал я тебя вот зачем. Карл Наваррский что-то притих; не нравится мне это. Змея тоже тихо крадется к жертве, а затем делает стремительный бросок.

– Если ты о Бургундии, то я согласен: твой наваррский зять не успокоится на том, что потерпел поражение в Нормандии два года назад.

– Мой отец сделал ошибку. У Карла Наваррского больше прав на Бургундию, нежели у него. Его бабка, та самая Маргарита, что была задушена в тюрьме в связи с делом о Нельской башне, – старшая из дочерей герцога Роберта и Агнессы Французской, дочери Людовика Святого. Ее внук на этом основании должен забрать герцогство себе. Король отнял у него это право. Что же оставалось внуку?

– Так ты его оправдываешь?

– В какой-то мере. Но не потому, что он мой зять. В большинстве случаев родственные связи напоминают поводья в руках у кучера: какая рука потянет, туда лошадь и повернет. Но королем, и ты сам знаешь, руководили иные мотивы: зять алчен, отпусти повод – и он потребует себе полкоролевства. Этот Капетинг – настоящая египетская казнь! – повсюду сеет зерна дракона. Как и отец, я порицаю его за жадность. Но это, увы, не единственный его недостаток. Он заключил союз с англичанами против короны, и этого простить нельзя. Он понимает это не хуже нас с тобой, а потому мы остаемся врагами. Вот почему я сказал про змею.

– Проклятый наваррец! Сколько бед от него! Будто мало нам своих забот, так еще и с ним хлопот не оберешься.

Карл какое-то время молчал, завороженно глядя в пламя очага, лизавшее три толстых полена, потом заговорил тихо и неторопливо, точно раскрывая собеседнику некую тайну:

– Всему виной смерть последнего Капетинга. Добрая треть знати королевства все еще ставит под сомнение законность правления Филиппа Валуа и его сына. Выражаясь проще, она недовольна. Власть потеряла всякое доверие у дворянства после нелепого поражения при Креси и потери Кале, после гибели нашего флота у Слейса, вследствие обесценивания денег. Вот откуда ропот. И во главе тех, кто выступает с оружием в руках против королевской власти, встал Карл Наваррский, старший представитель рода Капетингов.

– Чего же они хотят?

– Смены власти. И у моего зятя немало сторонников: графы Овернский и Булонский, их родственники в Шампани, города Фландрии, Гиени и Гаскони. У него есть друзья даже в университете, Генеральных штатах и среди родственников Робера д’Артуа, предавшего Францию из-за бургундского наследства. Вот потому и не следовало отцу озлоблять против себя Карла Наваррского, а он порубил головы его друзьям, а самого бросил в тюрьму. Ко всему этому добавилась Бургундия. Понимаешь теперь, какого врага мы имеем в лице моего зятя и его сторонников? Битва эта будет продолжаться еще не один год и унесет не одну тысячу жизней. Трон Валуа шаток, Гастон, и, если мы не одержим победу, он рухнет; это будет означать конец новой династии и возвращение старой. Последствия этого предугадать нетрудно: Эдуард Третий сядет на трон французских королей, а Карлу Наваррскому достанутся заветная Бургундия, города Нормандии, Эврё, Ангулем и другие земли – наследство бабки и матери. Но это в одном случае. В другом – он сам сядет на трон, отдав англичанину, как бывшему союзнику, все то, что ему самому не принадлежит. В первом случае Франция перестанет существовать; во втором – от нее останутся жалкие крохи. Теперь тебе понятно, Гастон, что перемирие нужно для того, чтобы в это время устранить опасность со стороны Наварры. Сделав это, мы начнем возрождать державу и, главное, поднимать престиж королевской власти; нынче он, увы, невысок.

– Полагаешь, значит, зять готовит удар?

– Медведь не потерпит, чтобы на его территорию вторгся другой медведь. Но зверь действует один, исход дела решает честный поединок, а здесь мы имеем дело с Ганелоном, который в угоду личным интересам продаст Францию тому, кто протянет ему руку помощи. Прежде всего это Черный принц, который сидит в Гиени. Но тот не станет ввязываться в войну, соблюдая условия договора в Бретиньи, и все же он окажет помощь Наваррскому. В чем она будет заключаться, как думаешь?

– Даст ему солдат? – не подумав, предположил Гастон.

– Ни одного. Он просто позволит пройти войскам Карла Наваррского через Гасконь и Гиень, словом, через Аквитанию. Вот что следует иметь в виду и к чему надо быть готовым.

– Однако это всего лишь твои догадки, Карл. Ведь нынче мир…

– С Англией, но не с Наваррой. Но ты, помнится, говорил о каком-то капитане[39] наемников, которые помогают Карлу Блуаскому в борьбе против Монфора.

– Его зовут Дюгеклен; он на нашей стороне и готов служить королю Франции. Да ведь я говорил уже.

– Помню; несколько сот рутьеров под его началом…

– Может быть, даже больше. Их там пропасть; чем еще им заниматься, если не воевать?

– Мне нужен будет этот человек, Гастон. Границы Нормандии оголены, их некому защищать. Часть войска Карла Наваррского может вторгнуться с севера, а другая подойдет с юга. Понимаешь, какая угроза Парижу? А потому ты снова отправишься в Бретань, найдешь там этого Дюгеклена и передашь ему мой приказ: занять подступы к Нормандии с моря. Возьмешь с собой де Вьенна и сотню солдат.

Они прошли к столу, и регент склонился над картой. Помолчав, продолжил:

– Пусть этот капитан организует дозор на побережье Нормандии – вот здесь. Как только появится флотилия – немедленно выслать ко мне гонца и отходить к Парижу. Это будут войска Карла Наваррского, другим там делать нечего. Навстречу Дюгеклену я вышлю войско. Врага надо встречать в низовьях Сены, а не у стен столицы. А наемникам скажи, что регент не постоит за вознаграждением.

– Откуда же деньги, Карл? В казне – как на кладбище.

– Ты забываешь о выкупе. Уже немалая сумма собрана; этими золотыми экю мы и расплатимся с рутьерами.

– А как же отец?

– Никто не заставлял его сдаваться в плен! – неожиданно вспылил Карл. – Вот и пусть теперь пожинает плоды собственной глупости.

– Боюсь, этак он забудет родной язык.

– А он ему и не нужен; в Лондоне у него хватает развлечений, Эдуард не дает скучать своему царственному пленнику. Еще год-другой пойдет только на пользу его королевству; за это время мы должны навести здесь порядок.

– Я понял, Карл. Когда выезжать?

– Завтра же. А сейчас идем, я познакомлю тебя с сестрой.

– С Марией? Но мы знакомы.

– Ты видел то, что видят все, но не познал глубины ее души. Тебе нужна дама сердца, Гастон, пусть же ею станет принцесса. Она молода, ей скоро двадцать, брак ее, сам знаешь, оказался неудачным. Она скучает. Словом, ей нужен друг.

– И ты остановил свой выбор на мне?

– Тебя это чем-то не устраивает?

– Но у меня есть дама сердца.

– Подумаешь, будет еще одна: дочь короля! Кстати, а кто та?

Гастон поведал регенту об Эльзе, ни словом не обмолвившись, конечно же, о том, какую роль сыграла она в судьбе короля.

– И она что же, все еще в замке?

– Ей неплохо удается воспитывать детишек Анны. Их бывшая наставница недавно умерла.

– Любопытный экземпляр эта твоя пастушка, Гастон. Не позвать ли ее ко двору? Какая-то хворь точит меня изнутри с самого детства.

– Она из простонародья, Карл. Горожанка.

– Герцогинь и графинь и без того полон двор. Но идем же.

И они направились по коридору в сторону женской половины дворца. Пока они идут, у нас есть время, чтобы немного поговорить о сыне Жана II.

Карл V был вторым ребенком короля Жана и Бонны Люксембургской. Недавно ему исполнилось двадцать шесть. Детство он провел при дворе вместе с другими детьми из знатных семейств. С самого рождения его отличали худоба, бледность. В отрочестве он серьезно заболел. Следствием неверного лечения или самого недуга явилась больная правая рука – такой она и осталась до конца жизни; он не мог поднять ею ничего тяжелого, не говоря уже о мече. Поэтому ли или по другой причине, но он никогда не участвовал ни в сражениях, ни в турнирах, предпочитая этому общество ученых, философов и, конечно же, книги. У него была огромная библиотека, и он любил часами, а то и днями проводить там время, читая труды Геродота, Саллюстия, Апулея и других, при этом вовсе не брезгуя рыцарскими поэмами и романами. Свое сокровище, как он называл эти фолианты, он хранил в Лувре и довольно часто пропадал там, беседуя в тиши Луврской башни с астрономами, поэтами, художниками, архитекторами (как раз то, чего избегал его отец). Столь же привлекали его произведения искусства: изящные ковры, статуэтки, предметы мебели. Он питал слабость к роскоши – атрибуту царской власти, – но ни в одном из своих обожаемых «уголков девяти муз», как он называл кабинеты, не висело на стенах оружие. Что поделаешь, он не любил войну и все, что с ней связано. Это был король-поэт, мечтатель, но не король-воин; воевали другие, его полководцы. Сам о себе он говорил: «Королем я стал по недоразумению. Меня звал к себе Аристотель, но утащило королевство». Зато он, компенсируя отсутствие рыцарского духа, обладал, в отличие от отца и деда, недюжинным умом, умел хитрить, притворяться, находить компромисс. Что до набожности, то в этом он брал пример с Людовика Святого, и народ, сравнивая эти два правления, называл их благословенными.

Таков был этот человек, и люди, уставшие от войн и разорения, видя, что он не собирается продолжать войну, уже называли регента мудрым правителем, веря, что отныне он не даст их в обиду.

…Но вот они пришли. Покои сестры Карла поражали роскошью: на полах восточные ковры и резная мебель красного и эбенового дерева, стены увешаны драпировками с богатой вышивкой, выполненной шелком и золотым бисером и изображающей звездное небо и эпизоды из крестовых походов. На окнах желтые и розовые шторы, охваченные внизу ремешками. На столиках перламутровые шкатулки с инкрустациями. Рядом с камином дрессуар с навесом, на его полках золотая и серебряная посуда, на самой верхней – медный кувшин с вином.

Такова, в двух словах, обстановка. Сестра была такая же худая, как и брат, но выглядела оживленнее, да и бледности у нее не замечалось. Понятно, что она, в отличие от Карла, не жаловалась на здоровье. Бросалось в глаза не только это: длинный прямой нос у брата, и короткий, вздернутый – у сестры; да и ростом она на треть фута выше. Еще, пожалуй, глаза: они у нее большие, спокойные – прямо волоокая красавица перед нами; у Карла они всегда чуть сощурены и взгляд неизменно пытлив.

Выслушав брата, принцесса выразила удивление:

– Разве я не знакома с Ла Ривьером?

– Вам приходилось беседовать по душам? – возразил Карл. – Ты не смотри, что Гастон простой рыцарь, ему не чужда любовь к искусству и литературе. Он может даже поспорить. Недавно он читал… Чем ты хвастал, Гастон? Кажется, это был «Парцифаль», где Эшенбах утверждает, что Грааль – волшебный камень, выпавший из короны сатаны, когда Бог низринул его с небес. Вообрази, Мария прочла «Роман о Граале» Роберта де Борона, где говорится о том, что Грааль – чаша Христа.

– Ну да, – передернула плечиками принцесса, – как же может быть иначе? Борон пришел к убеждению, что Грааль – чаша, из которой Христос пил на Тайной вечере; в нее же была собрана кровь Спасителя, когда Его распяли на кресте. А у вас что же, мессир рыцарь, другое мнение?

– Мне говорили, что этим большим изумрудом владели катары, и они вынесли его из замка Монсегюр как раз за день до его падения. Где сейчас этот камень, не известно никому.

– Представьте, я слышала об этом, – бурно ополчилась на будущего оппонента Мария, – и готова поспорить, что это совсем не так.

– Со своей стороны и я готов утверждать, принцесса, что Роберт де Борон погрешил против истины.

– Ах, вот оно что! Тогда присядем, рыцарь, и выслушаем друг друга по этому поводу.

– Я думаю, мои дорогие, – с улыбкой подал голос Карл, – что такое знакомство не породит взаимную вражду, а явится стимулом к тесному сближению тех, кого я всегда желаю видеть в числе своих лучших друзей. С тем я и покидаю вас.

И, все так же улыбаясь, дофин повернулся и ушел.

Глава 2

Как обратить врага в друга

Как-то в первой декаде марта, в середине Великого поста, регент устроил бал с целью придать блеск королевской власти, что являлось атрибутом величия монархии. Большой зал дворца в Сите освещали сотни свечей в двух огромных люстрах; кроме того, на стенах через каждые семь-восемь футов висели изогнутые канделябры. Окна закрывали портьеры из зеленого бархата, перехваченные внизу серебристыми поясками. В воздухе витал упоительный запах арабских благовоний, душистых трав и цветов из оранжереи, которыми кое-где был усыпан пол из разноцветных деревянных плит. Регент с супругой пригласили всю местную знать из соседних земель и городов: графов, герцогов, баронов, сеньоров – всех с женами или теми, кто их замещал.

Дамы блистали кипрскими шелками, ожерельями из жемчуга и самоцветов. В основном, согласно моде, они были одеты в разноцветные длинные, суженные в лифе и поясе платья со шлейфами и короткими узкими рукавами; от этих рукавов тянулись чуть ли не до щиколоток полосы ткани. У одних дам волосы высоко подвязаны, чтобы показать шею и затылок; у других они заплетены в косы и плотно лежат вокруг головы у щек; у третьих поверх кос колпаки и чепцы с вуалью и завитыми оборками. Мужчины – в разноцветных туниках, перехваченных в талии сверкающими поясами, и в ярких суконных, обшитых зубчиками, кафтанах до середины бедер. Кафтаны эти, с набитыми ватой и вышитыми оплечьями, иногда простеганы. На ногах – согласно моде и постановлению Филиппа Красивого – пулены длиной до двух футов («Чем длиннее, тем знатнее», – говорили в то время).

Танцевали котильон и павану, их особенно любил регент. Кто не танцевал, – а всем не хватало места и они ждали своей очереди, – стояли парами и кучками по всей длине зала.

Одна из таких групп жалась к окнам. Должно быть, отсюда, из-за портьер, трем дамам удобно было вести скрытые наблюдения, что выглядело бы не совсем прилично, окажись они на открытом месте. Среди этих дам сестра регента. Обмахиваясь веером, как и ее собеседницы, она пытливо вглядывалась в лица дам и кавалеров, что стояли по другую сторону шествующих по центру зала танцующих пар. Без сомнения, она кого-то искала, но никак не могла найти.

– Смотрите, графиня де Монгарден идет к нам, – вполголоса вдруг оживленно защебетали фрейлины, указывая глазами. – Ах, как красива! Настоящая королева! Какой глубокий вырез лифа… голубое платье с пышным шлейфом, разрезы… Наши святоши называют их «адскими окошками».

– О да, эта дама всегда одевается по последней моде, – заметила принцесса Мария, с этой минуты не сводившая глаз с фаворитки короля.

– Отчего вы не танцуете, ваше высочество? – с улыбкой спросила Анна, подходя. – Ваш брат не подобрал вам пару?

– Как видите, – ответила Мария. – Он предоставил мне сделать это самой, и, право, очень жаль, что он отослал Ла Ривьера в Бретань. А мне бы так хотелось идти следующей парой за Жанной де Бурбон.

– Чем же мой брат лучше других, скажем, Лорриса, Тюделя или виконта д’Альбре?

– О, мадам, его так расхваливают, уверяя, что он превосходный партнер в танце!

– И, кроме того, умеет вести беседу, не так ли? Удалось ли вам, Мария, узнать от него что-либо новое, например из трудов Софокла или Лукиана? Гастон не прочь также цитировать Эпикура.

– Так вы, графиня, стало быть, в курсе дел? Конечно же, это брат вам рассказал. Они с Карлом недавно нанесли мне визит; брат, правда, быстро ушел, а мы с Ла Ривьером мило поболтали. Признаюсь, я нахожу в нем занятного собеседника. Кстати, он сказал мне одну удивительную вещь…

С этими словами Мария взяла графиню под руку, и они не спеша стали прогуливаться вдоль колоннады с арочными перекрытиями.

– Заметили, – продолжала сестра Карла, – мой брат совсем не танцует с женой? Это все из-за ее бородавок. Бедняжка так мучается! Их сейчас, правду сказать, не очень-то видно, она их припудрила, но после бала…

– Жанна ужасно страдает, мне ее искренне жаль, – вздохнула Анна. – К тому же за последнее время она похудела и потемнела лицом. Думается мне, это от плохого сна.

– И от переживаний, мадам.

– Каких же? Ах да, понимаю, у них снова болен ребенок.

– Она доверила его врачам, и те пообещали, что дитя скоро выздоровеет. Монахи молят Бога о даровании здоровья наследнику.

– Ох уж мне эти врачи и монахи! Первые – абсолютные невежды, вторые – лентяи и ханжи.

– Представьте, те и другие утверждают, что бородавки – от Бога и тут уж ничего не поделаешь. Хорошо, что Жанна – супруга регента; будь она простолюдинкой, монахи сказали бы, что это дьявольский знак, ведьмина отметина. Невестка прямо извелась: супруг всякий раз отворачивается, когда ему случается заговорить с нею.

– Вижу, принцесса, неспроста вы завели этот разговор, да еще и упомянули о моем брате. Какое же отношение он имеет к тому, чем одарил Господь супругу регента?

– Самое прямое, мадам! Я и не заикнулась бы об этом, не будь у нас с вашим братом разговора о таком изъяне Жанны. Это вышло совершенно случайно, уверяю вас. Ла Ривьер сказал, что он знает, как помочь этой беде.

– Гастон? – искренне удивилась Анна. – Он что же, сведущ в медицине или, быть может, знает заговор? Никогда не замечала за ним таких способностей.

– Я и не утверждаю это; я говорю совсем о другом человеке.

– О другом? О ком же?

– Это женщина! Она живет у вас в замке.

– Эльза?.. – не сдержалась Анна.

– Значит, ее зовут Эльза?

– Да, конечно, но… она бедная горожанка, я дала ей приют…

– Ваш брат заверил меня, точнее, высказал предположение, что если эта горожанка возьмется за дело, то супруга Карла сможет избавиться от напасти, так что Богу и дьяволу останется только развести руками. Она прямо волшебница, так он мне сказал.

Графине явно не хотелось говорить об Эльзе.

– Он преувеличил. Но что же он предпринял?

– Ничего, но посоветовал обратиться к вам.

– Ко мне? Но почему? Ведь он и сам мог бы… Отчего он прибегает к моей помощи?

– Ах, мадам, тут я вынуждена раскрыть вам один секрет. Я заговорила с ним о том, что вы не испытываете вражды к супруге регента; вспомните ваши слова…

– Действительно, припоминаю: я поделилась с вами мыслями о том, что вовсе не желаю ей зла и мечтаю видеть ее в числе своих подруг, а не врагов.

– А вот о ней этого совсем не скажешь, верно ведь? Только слепой может не видеть, какими взглядами одаривает вас Жанна при встрече.

– Не знаю, чем это вызвано, – пожала плечами Анна, – я не давала ей повода к ненависти, а старое, если только человек сохраняет здравость рассудка, должно забыться.

– Но не забывается; оно – как новая война после перемирия. Вот почему вам следует искать мира с Жанной Бурбонской. Именно вам, а не брату. Сделайте ей приятный подарок, такой, чтобы она не знала, как вас благодарить.

– Я? Подарок? – все еще недоумевала Анна. – Но что же я могу?

– Да ведь она знахарка – женщина, что живет в вашем замке! Прибегнуть к ее услугам – что может быть проще? Как знать, не найдет ли она средство, чтобы удалить бородавки? Во всяком случае, надо сделать попытку; вдруг это удастся? Да вы сразу же вместо злейшего врага станете лучшей подругой! Вот о чем был у нас разговор с вашим братом. К тому же Карл послал его в Бретань. Как смог бы он помочь бедной Жанне, не будь вас рядом?

Анна задумалась. В борьбе за титул герцогини ей вовсе не помешает иметь такого союзника, как… королева Франции. С другой стороны, та еще больше возненавидит соперницу, едва она попытается открыто флиртовать с ее мужем. Но так ли уж велика будет эта ненависть, если учесть, что Анна окажет ей огромную услугу? И не влюбится ли Карл в собственную жену, найдя ее привлекательной в новом обличье? Тогда она, Анна, проиграет партию. И все же у нее останется еще один ход, в котором такой союзник, как королева, может оказаться просто необходимым. Она знатна, богата. Почему бы королеве не найти для той, которая вернула ей любовь мужа, выгодную партию? Выходит, ничто не мешает неприятеля обратить в союзника. Жизнь переменчива. Никто не может предугадать, что случится через неделю, месяц, год. А иметь врага в лице королевы – верх глупости. Тут еще наследник престола… Врачи, монахи… Свора шарлатанов. Все их упования, как тех, так и других, – на молитвы. Вот где опять может понадобиться помощь Эльзы – без молитв, без изгнания бесов, лягушачьих лапок, заговоров и прочей ерунды. Если и тут поможет лесная фея – двойная выгода! Но королева о ней не узнает: все, что намечено к выполнению – дело рук графини де Монгарден. В результате она окажется в выигрыше. С Карлом у нее по-прежнему будут хорошие отношения, и только, а его жена станет чуть ли не подругой. Таким образом, отбрасывался первоначальный план и вступал в действие новый, не менее значимый, нежели старый, да еще с такой огромной выгодой. Мало ли сиятельных вельмож? Карл, конечно, хотя и с меньшим пылом, всего лишь постарается найти для бывшей любовницы подходящую партию; королева же – найдет! Она из семьи герцогов Бурбонских – обширные связи во всей Франции, в Священной Римской империи и даже в Авиньоне, при дворе папы! О, в таком деле женщина проявит больше усердия, нежели мужчина.

Так подумала Анна де Монгарден, умевшая быстро принимать верное решение. Так в одночасье изменился ее план. Этому способствовала и еще некая мысль, внезапно пришедшая ей в голову. Фаворитки не вечны; сколь долог их век, кому ведомо? Вкусы королей переменчивы, пример тому жив в памяти. Как известно, плод падает рядом с деревом, на котором рос. Ко всему этому добавлялось и нечто другое. Всякому человеку присуща собственническая психология. Карл – не исключение. Придет ли ему охота выдавать ее замуж и лишать, таким образом, себя любовницы? Ведь каким бы ни оказался муж, это будет человек из знатного семейства, и он наверняка не потерпит, чтобы его супруга дарила свою любовь другому, пусть даже тот и король. А Анне, чего греха таить, хотелось замуж; она мечтала иметь много детей. Отсюда вывод: тесный союз с королем невозможен; с королевой – вполне очевиден. А с Карлом достаточно и того, что они останутся друзьями.

…Они остановились у одной из колонн с каннелюрами. Принцесса Мария ждала ответа. Ей тоже надоело ежедневно видеть невестку с опрокинутым лицом, слушать ее грубости и наблюдать беспрестанные проявления ярости. Она знала причину этого, видела, как усиливается в связи с этим нервозность двора, а потому, желая в первую очередь помочь брату обрести, наконец, любящую супругу, а не демона зла, взяла на себя роль своеобразной миротворицы. И Гастон, сам о том не догадываясь, очень помог ей в этом. Пребывая в Бретани, он и не предполагал, как изменится двор в результате того, что регенту однажды вздумалось познакомить его со своей сестрой.

Так каков же ответ? С танцующих пар Мария перевела взгляд на собеседницу. Графиня улыбалась. Она решила, и никаких раздумий!

– Я согласна с вами, принцесса. Двор и в самом деле встревожен нашими отношениями с супругой регента. Я готова оказать ей маленькую услугу, о которой у нас с вами шла речь, но, конечно же, не могу дать никаких гарантий. Завтра же я отправлюсь в замок.

– Ах, мадам, как это было бы славно, если ваша горожанка сумела бы справиться с напастью, которая так досаждает невестке. Верите ли, она уже стесняется показываться на людях и совсем не выходит из своих покоев, когда супругу случается принимать гостей или послов. Отношения у обоих, сами знаете, натянутые. И вдруг все переменится! О, неужели это возможно?

– Все будет зависеть от мастерства той самой женщины. Но ни слова о ней никому! Это наша с братом маленькая тайна, и мы поделились ею с вами из чисто дружеских соображений в надежде, что это не дойдет до чужих ушей. Вы понимаете меня?

– Считайте, графиня, что мы договорились и я дала клятву.

– Однако вот о чем еще надлежит помнить. Я дам вам знать, когда выяснится, что мои действия дали желаемый результат, и эту весть должны передать супруге регента вы, а не я. Вы же понимаете, как она воспримет мое неожиданное вмешательство в ее личную жизнь. Чего доброго, она вздумает заявить, будто я собираюсь еще более обезобразить ее лицо или, что еще хуже, отравить ее.

– Так или иначе, графиня, но она будет чувствовать себя уязвленной тем, что соперница протягивает ей руку помощи. Ситуация поставит ее в положение слабого, которого собирается выручить из беды сильный. Этого она не сможет допустить и попросту откажется от ваших услуг.

– Я рада, принцесса, что вы меня понимаете. Однако во исполнение замысла нашего примирения… а ведь именно этого вы желаете, не так ли?

– Не только я, но и весь двор!

– Так вот, далее, когда станет очевидным результат, вы объясните Жанне, кто именно помог ей избавиться от такого дефекта. Полагаю, этот день и положит начало нашей дружбе.

– Без сомнения, мадам, а потому я с нетерпением буду ждать этого дня.

– Так же, как и я, принцесса. Но идемте же, на нас с вами уже с любопытством поглядывают; чего доброго, пытливые умы усмотрят в этом заговор.

Глава 3

Улетающий дым

Своих детей Анна де Монгарден видела теперь не часто. До поры до времени ими занимались наставник и камеристки. Через год-другой мать планировала отдать Агнессу на воспитание в монастырский пансион, а Готье определить в пажи в одно из знатных семейств. А пока что дети резвились во дворе замка со своими однолетками, зимой развлекаясь снежками и строя снежные крепости, а летом играя в прятки, шарики и в мяч, лазая по деревьям, бегая под присмотром слуг на лугу, близ рощи. Их заставляли учить наизусть молитвы, обучали чтению, пению, письму. Вечерами кормилица и гувернантка (так называли они Эльзу) читали детям сочинения древнеримских писателей, Эльза пела баллады о рыцарях и знатных дамах, аккомпанируя себе на лютне, и обе рассказывали германские и кельтские легенды о феях и драконах.

Все четверо и в этот раз, как всегда, собрались вечером в спальне, представлявшей собой небольшую комнату с камином, двумя кроватями, сундуками, подушками на полу, стульчиками и детскими игрушками.

– А что, правители и вправду бывают жестокими? – с любопытством спросил Готье, светловолосый голубоглазый мальчуган, когда Эльза спела балладу о злом короле, а после этого напомнила о фараоне, долго не отпускавшем сынов Израиля с земли Египетской.

– Бывают, да еще какими! – ответила кормилица, пожилая женщина в чепце и с добрыми глазами. Она давно жила в замке; все ее близкие умерли от чумы 1353–1355 гг. – А вот послушайте, мои милые, что я вам расскажу. Случилось это в далекой восточной стране, не помню уже, в какой именно. Однажды умер император, – можно даже назвать его царем, – и весь его гарем отправили в монастырь. Среди них – ну, то есть среди наложниц – была молодая и красивая девица, которую покойный владыка любил больше всех. И очень уж не хотелось ей заживо хоронить себя в стенах монастыря, но ничего тут не поделаешь, таков обычай.

Но в девицу эту, оказывается, без памяти влюбился молодой император, сын того, что помер, и звали его… пусть будет Рауль. Совсем немного времени прошло со смерти отца, как он приехал в этот монастырь и забрал оттуда молодую монашку… назовем ее Юдифь. Затем он открылся ей в своих чувствах, и она стала его фавориткой, то есть самой любимой женщиной.

Однако эта чертовка оказалась вовсе не такой простушкой, как все о ней думали. Ведь что захотела, негодная: стать императрицей! Но у императора уже была супруга, и Юдифь надумала ни много ни мало как извести ее любым способом – словом, спровадить либо в темницу, либо в могилу. А жена Рауля – надо сказать, хорошая, добрая женщина – никогда никому не делала зла; да вот беда: не могла иметь детей. Зная об этом, Юдифь не замедлила родить от Рауля дитя – чудного золотоволосого младенца. Уж как она радовалась, так и не рассказать, а более того – сам император, ведь то был его сын!

Вскоре императрица, не испытывая, однако, никакой вражды к Юдифь, пришла полюбоваться на ребеночка. И так вышло, точнее, так подстроила негодница мать, что гостья какое-то время находилась наедине с малышом. А потом уже появилась, якобы задержавшись где-то, сама Юдифь. Женщины поговорили немного о том о сем, любуясь младенцем, и императрица ушла. Юдифь проводила ее, вернулась в покои и… – господи, и как не отсохли у нее руки при этом! – взяла да и задушила свое дитя.

– Задушила… – пораженные, как эхо повторили брат с сестрой, в ужасе и с раскрытыми ртами глядя на кормилицу.

– А зачем она это сделала? – с удивлением в широко распахнутых глазах спросил Готье.

– Сейчас скажу. Царь немедленно стал искать виновных, но, конечно, никак не мог подумать на свою фаворитку, ведь та на его глазах ну просто убивалась от горя. Кого же стали допрашивать? Фрейлин, разумеется, в первую очередь. И они сказали, что видели, как императрица оставалась некоторое время с ребенком наедине. Рауль, недолго думая и не слушая больше никого, взял да и бросил супругу в темницу: дескать, кроме нее, некому больше, не мать же родная вздумала удавить собственное дитя! А еще спустя неделю-две Юдифь стала императрицей – то, чего она и добивалась.

– Какая негодная! – не смогла сдержать возмущения Агнесса. – Но что же дальше, Летгарда? Ее убили?

Кормилица продолжала:

– При дворе в то время был один человек, министр, любви которого добивалась эта женщина. Царь что – мягкий, слабовольный. А этот – волевой, сильный, красивый. И Юдифь предложила ему… ну, словом, себя. Но он ей отказал. Нетрудно вообразить, как она обозлилась на него за это.

И вот настал однажды день, когда царь спустился в подземелье к своей жене и уверовал в то, что она невинна. Юдифь узнала об этом и приказала отрубить жене царя руки и ноги, а потом утопить в бочке. Министру донесли обо всем, а также о том, что видели, как негодная мать удавила свое дитя. Он рассказал эту историю царю, и тот велел составить список прегрешений Юдифь, мол, это послужит основанием для ее ареста. Царица узнала об этом и повелела предать министра смертной казни, припомнив ему и то, как он ее отверг. Бедняге отрубили голову.

– А что же царь? – в недоумении глядел на кормилицу Готье. – Как он допустил, ведь он главнее!

– Говорю же – слабый человек. Да и безумно любил новую супругу. А та стремилась править одна. И она приказала убить царя, но до этого родила ему четверых детей. Один из них должен был стать императором, а Юдифь при нем – регентшей. Царя отравили, вслед за тем она утопила троих своих сыновей, оставив одного, самого младшего: тем дольше, выходит, ей царствовать.

Так все и вышло. И стала эта страна отныне самой несчастной: что ни день – пытки и казни, казни и пытки. Безжалостно грабила Юдифь свой народ, за малейшее недовольство приказывала вешать и топить людей. Страдали все, не зная, как избавиться от ненавистной владычицы. Но пришел конец терпению народа, и он восстал против тирании. Ворвались однажды придворные в спальню к царице да и зарубили ее мечами. К тому времени ей было уже за восемьдесят. Убили – и вздохнули все свободно: и царедворцы, и народ. Так-то, детушки мои, вот какими могут становиться люди, ослепленные царской мантией и блеском трона.

Дети некоторое время молчали, потрясенные ужасным рассказом, не мигая глядя на рассказчицу.

– Вот это да!.. – протянул Готье и переглянулся с сестрой.

– Так ей и надо! – немедленно выдала та. – Не будет убивать своих детей.

– А еще, кормилица! – не сводил глаз с Летгарды Готье. – Расскажи еще, а?

– Про любовь, – подсказала Агнесса, смущаясь. – Ведь есть же такие истории?

Кормилица заулыбалась:

– Ну, это уже к Эльзе. Она много читала и знает не меньше моего, а уж о любви-то – это точно!

Дети как по команде повернули головы.

– Расскажи что-нибудь, Эльза!

Та немного подумала и, пересев со стула на подушки, повела такой рассказ:

– Жил некогда юный фараон. Однажды увидел он прекрасную принцессу, страстно влюбился в нее и пожелал сделать своей женой. Ей он тоже пришелся по сердцу, и она без колебаний согласилась. Какое-то время царствовали они оба, наслаждаясь не столько властью, сколько своей любовью. И тут один хитрый и подлый жрец задумал погубить молодого царя, а самому жениться на прекрасной вдове и занять трон. Своим соратникам в случае удачного исхода дела он пообещал самые высокие должности. Им удалось настроить горожан, возмущенных якобы коварством и жестокостью юного правителя по отношению к своему народу, и они убили его, когда он однажды возвращался с охоты. Опечалилась вдова фараона, много слез пролила о любимом супруге. И никак она не могла понять: как же это так случилось? Кто посеял семена вражды к молодому фараону в сердцах его людей, которых он всегда любил? Но верные люди разузнали обо всем и назвали ей имена заговорщиков. Потемнела лицом юная царевна, сжала до боли зубы и решила отомстить своим врагам.

Однажды она созвала их всех на пир, и, когда они собрались, внезапно разверзлась стена, и в зал хлынул мощный поток воды. Люди кричали, бросались в окна, двери, но не было им выхода, все пути отступления оказались замурованными. Вскоре вода заполнила весь зал, потом она ушла, а на полу остались лишь трупы врагов. Так отомстила молодая царица за свою погубленную любовь. Но и сама тотчас ушла вслед за горячо любимым мужем: на другой день ее нашли мертвой в их супружеской спальне. Сказывали, она вонзила себе кинжал в сердце.

– Какая печальная история, – тяжело вздохнула кормилица. – Вот любовь-то… найди сейчас такую… И что же, взаправду так случилось? – спросила она Эльзу. – Люди говорили или читала где?

– Эту историю поведала мне как-то мать Урсула. Она знает их много. У нее даже есть книга «Великий Санграаль», которую принес ей однажды некий палач. Но есть и другие…

– А больше ничего не говорилось в этих книгах про любовь? – полюбопытствовала Агнесса. – Не могла же там быть только одна грустная повесть!

– Конечно же, нет, девочка моя. Хотите, могу еще рассказать, если только вы не устали.

– Не устали, не устали! – наперебой загалдели дети, от души радуясь.

– Ну, тогда слушайте, мои маленькие друзья, – улыбнулась Эльза.

Но едва она начала, как драпировка сдвинулась, и в спальню вошла графиня.

– Мама! Мама! – бросились к ней дети. – А мы слушаем нашу гувернантку и кормилицу, они рассказывают нам о страшных правителях и еще о любви.

– О чем? – рассмеялась мать, обнимая детей. – О любви? Не рано ли вам слушать такие сказки?

– А это вовсе не сказки, мамочка, – тотчас запротестовала дочь. – И ты не думай, что мы еще маленькие, мне уже восемь, и мы все понимаем, правда, Готье?

– Конечно! – немедленно согласился старший брат. – И ничего тут такого нет, просто она утопила их всех, вот и все. А сейчас тоже утопит? – посмотрел он на Эльзу.

– Нет, сейчас будет по-другому. Но я не стану рассказывать, ведь ваша мать пришла, наверное, либо поболтать с вами, либо по важному делу.

– Дело может подождать, – махнула рукой Анна, – а вот любопытного рассказа мне, пожалуй, нигде не услышать. Начинай, Эльза, я полагаюсь на твое благоразумие и тоже с удовольствием послушаю. В детстве, да и в юности мне не выпадало таких приятных минут. Заодно я крепче обниму своих малюток.

Она уселась между ними, обняв обоих, и все четверо, включая сюда и кормилицу, приготовились слушать.

– Ну, коли так, – молвила Эльза, – то вот еще одна история о любви. Скажу прямо, невеселый рассказ. Помню, прочитав, я даже всплакнула. Так вот, происходило это давно и в какой-то южной стране, кажется, в Испании. Правил там городом один очень нехороший человек, прямо-таки тиран, и было у него четыре сына. Когда они выросли, то стали не меньшими негодяями, чем их папочка, – так он их воспитал. Все отличались злобой, коварством и жестокостью. Один, правда, выпадал из ряда: природа одарила его добрым сердцем. Имя я не помню; назовем его Полем.

Их отец – знать, пришло время – стал хворать и опасался, что, когда умрет, сыновья перегрызут друг другу горло в борьбе за власть. По закону ему наследовал старший сын, но тот был до того некрасив как душой, так и телом и лицом, что о свадьбе не приходилось даже и мечтать. И вправду: горбатый, косоротый, глаза навыкате, а ростом карлик – кто за такого пойдет? Урод, да и только.

И вот этот урод – я назову его… Какое же имя придумать этому недоноску?.. Придумала: Гвидо! Этот Гвидо решил-таки жениться. А у правителя соседнего княжества как раз дочь на выданье. Но как женить на ней такую козью морду? И эта морда придумала: вместо него поедет Поль и женится по доверенности, а потом привезет девицу сюда, где ей объяснят, что к чему. Куда ей тогда деваться? Папочка план одобрил, но несколько изменил: Поль выдаст себя за Гвидо. А Поль, надо сказать, был красавец, да к тому же еще женат. Именно поэтому его и выбрал старший брат – дескать, невеста столь пригожа, что посланец, чего доброго, и сам захочет взять ее в жены. И еще нашелся довод: туда, где жила девушка, доходили слухи о том, как уродлив Гвидо; теперь кто подумает этак, глядя на его красавца брата, которого примут за него? Сказано – сделано. Поль отправился в дорогу, приехал в этот город, увидел девушку и… тотчас влюбился без памяти.

– А его жена? – перебила Агнесса. – Он что же, выходит, не любил ее?

– Как раз наоборот, в этом отношении у них с женой все обстояло благополучно, но при виде этакой красоты, какую он увидел, у него помутился разум. Надо сказать, и девица тоже не сводила с него глаз. Словом, так они понравились друг другу, что и не описать. Ну, долгое ли дело – сыграли свадьбу. И так счастлива была девушка – ее звали Луиза, – что немедленно покинула отчий дом и отправилась с тем, кого считала своим избранником, в чужие края. А когда вскрылась правда, бедняжка Луиза, увидев настоящего супруга, упала без чувств. Но что с того? Ничего тут уж не поделаешь. И стала она не женой, а просто-таки вещью своего мужа. Он грубо завладел ею в первую же ночь, потом обозлился на нее, однако повсюду таскал за собой, ни на миг не оставляя без присмотра, – боялся, что в нее влюбится один из братьев.

И стала Луиза несчастной рабой, а бедняга Поль места себе не находил: ведь он, выходит, предал их любовь! Но время шло, а они оба – Поль и Луиза – все так же терзались своей любовью. Однако девушка не поднимала глаз на Поля – боялась, что супруг или убьет ее за это, или нещадно исколотит. Возлюбленный тоже не смел взглянуть на нее: во-первых, он испытывал чувство стыда, а во-вторых, опасался, что старший брат всадит нож ему в спину.

Но вот настал день, когда Гвидо отправился на войну, а жену с собой не взял: она ждала от него ребенка. Узнав об этом, Поль едва не удавил старшего брата! И когда тот исчез, Поль решил, что пробил его час. Они с Луизой все чаще стали уединяться, поглощенные своей любовью. Правда, тут еще и жена Поля… но она вскоре уехала к умирающей матери. И случилось то, что и должно было случиться: влюбленные остались вдвоем и провели не одну дивную ночь. Но один из братьев выследил их и отправил гонца к Гвидо. Тот вернулся поздно вечером и застал влюбленных в беседке: Поль читал Луизе стихи, стоя перед ней на коленях. Разъяренный Гвидо недолго думая выхватил меч и перерезал горло своему брату, а бедняжке Луизе вонзил клинок… прямо в сердце.

– Ах, боже ж ты мой!.. – воскликнула кормилица и расплакалась. Не удержалась и Эльза. Утерев глаза платком, она успокоилась и закончила трагическую повесть:

– Так отлетели на небо души этих двух несчастных, а кровь их слилась в один ручей и ушла в землю.

– И в самом деле, грустная история, – покачала головой Анна, смахнув слезу. – Таких немало, к примеру, о Брунгильде и Фредегонде, двух франкских королевах. Кто не слышал об этом? Каждая из них мечтала погубить соперницу из желания то ли завладеть землями, то ли отомстить… Но тут уже не о любви речь, а о взаимной ненависти женщин. Вот еще пример: королева Бертрада и падчерица Констанция с детьми; те всю жизнь только и делали, что пытались отравить мачеху, а она – их. То давние распри, тому уж более двух веков. Но есть примеры страстной любви, причем сколько угодно. Взять хотя бы Филиппа, сына Анны Русской. Влюбился в жену некоего графа, увез ее с собой и сделал королевой. И он тоже пришелся ей по сердцу. А муж ее, граф, тем еще слыл злодеем. Так что рада была, надо полагать, графиня, когда король увел ее из-под самого носа у супруга. И так они потом любили друг друга! При этом оба нажили, следует признаться, немало врагов. Но ничто не сломило их. Так и умерли в любви: сначала Филипп, а за ним и Бертрада – в монастыре, куда она бежала от гнева пасынка Людовика.

– Надеемся, мамочка, ты расскажешь нам еще… и не только об этом? – выразила надежду дочь.

– Непременно, но не сейчас: время позднее, дети мои, и вам пора спать. – Графиня поднялась. – Мы еще успеем наговориться завтра; а теперь я увожу от вас двух ваших наставниц, им тоже пора на отдых: скоро колокол ударит к повечерию.

Пожелав детям спокойной ночи, женщины вышли из спальни. Кормилица отправилась к себе, а Анна повела Эльзу к своим покоям. Та немедленно поинтересовалась, что стало с проклятым инквизитором.

– О, не беспокойся, дьявол забрал к себе его душу. Надо полагать, он давно уже дожидался этого момента. Поэтому, Эльза, я тебе очень признательна… точнее, благодарны жители этого города. Есть у меня к тебе еще одна просьба, однако совсем иного свойства.

И графиня поведала о том, что заставило ее вернуться в замок; на этот раз, понятно, действующие лица были не вымышленными.

– Бородавки? – рассмеялась Эльза. – Только и всего-то? Да ведь это очень просто, мадам, вам стоит лишь обратиться к придворным врачам.

– Врачи! О чем ты, милая? Они только и умеют, что пускать кровь и рекомендуют чаще молиться в церкви. Один из них, к слову сказать, посоветовал прижечь «божий дар» каленым железом, но Жанна, услышав об этом, пришла в такой ужас, что приказала выпороть нерадивого лекаря. Другие, видя такую участь коллеги, не осмелились и рта раскрыть.

– Боже мой, какое невежество! – покачала головой Эльза. – Каленым железом… Богу молиться… И как это они не посоветовали еще мазать лицо собачьим дерьмом!

Графиня только вздохнула в ответ и развела руками:

– Увы, Эльза, таковы медики. Они не знают даже, как уберечь от болезни наследника престола…

– Что вы говорите, мадам! Регент болен? Ему грозит беда?

Анна поняла, что проговорилась. Она имела в виду Жана – сына того, кого уже видела королем.

– Я ошиблась: в голове столько мыслей… Конечно же, речь идет о наследнике регента Карла; малыш, ему всего пять лет.

– А что с ним случилось? Чем он болен?

– Не знаю, но он тяжело дышит и у него бледное лицо. Он долго кашляет, иногда с кровью, к тому же у него нередко болит голова.

– О бог мой! – всплеснула руками Эльза. – Да ведь это же… Ему надо пить настой, делать ванны из травяных отваров! Давно это у него?

– На моей памяти уже третий раз.

– Что же предпринимают врачи?

– Отворяют больному кровь.

– Пускают кровь пятилетнему ребенку! Они с ума сошли! Да ведь они убьют его! Этого ни в коем случае делать нельзя: у него и так нет сил! Свежий воздух, покой, обильное питье из трав и ягод, хороший сон – вот что нужно ребенку!

– У него жар, правда, временами. Медики заворачивают его в холодную, мокрую ткань и говорят, ему долго не жить; впрочем, их мнения нередко расходятся.

– Боже мой, бедный ребенок! Какие еще номера выкидывают эти коновалы, которых вы называете врачами?

– Послали в монастырь за священником и монахами. Те привезли мощи святого Дионисия и святого Лазаря и положили мальчику на грудь; по мнению отцов церкви, это должно принести исцеление. Кроме того, монахи постоянно молятся, а священник бродит по спальне, изгоняя злых духов.

Эльза схватилась за голову. Анна молча смотрела на нее и услышала, как гостья шепчет что-то, как ей подумалось, противное Богу:

– Ах, матушка, как ты оказалась права! Какое невежество царит среди церковников, какая тупость в умах и холод в сердцах тех, кто заставляет верить в чудеса, якобы исходящие от Бога!.. Что за гнилость в жизни человека порождает глупая, никому не нужная вера!..

– О чем это ты, Эльза? Бог с тобой! С кем ты переговариваешься, уж не с духами ли?

Эльза смотрела на нее глазами, в которых явно читалось: «И эта туда же! А ведь казалась умнее».

– С духами общаются лишь святоши и их приятель сатана, – холодно ответила она.

– Оставим это. Я и сама понимаю, что такими методами не поможешь ни матери, ни ребенку, потому и пришла к тебе. Ты умнее всей этой своры, что называют себя врачами, и найдешь средство, я уверена!

– А еще умнее старая Урсула, моя добрая мать, – обронила Эльза. – Но она далеко, а я здесь, и у меня нет того, без чего не обойтись. Сейчас конец марта, травы еще не взошли, а у матери есть все, что нужно… Тем не менее, – помедлив, прибавила она, – полагаю, я справлюсь.

– Ты считаешь, стало быть, что тебе удастся победить в борьбе с бородавками, с которыми не могут совладать вот уже сколько лет?.. А ребенок Жанны? Ты собираешься излечить его тем, что рассчитываешь отыскать в лесу? Да ведь если бы это было так просто…

Эльза загадочно улыбнулась. В глазах ее горела решимость, они излучали свет истины.

– Лес – это огромная лечебница, надо только знать, чем и как пользоваться при том или ином недуге. В лесу нет ничего лишнего: каждая травинка, каждый листик, корешок таят в себе целительную силу, способную дать жизнь тому, кто уже готов с ней проститься. Одно ему неподвластно: время… Я сумею помочь и матери, и сыну, а монахам скажите, чтобы убирались прочь вместе со своей чепухой, которую они выдают за чудодейственные мощи.

Анна не могла поверить в то, что услышала:

– По-твоему, мощи святого Дионисия и святого Лазаря – это чепуха?!

– Вы сами убедитесь в этом, когда увидите, что эти останки заслуживают только того, чтобы их швырнули в вонючий ров для отходов. В Париже, насколько мне помнится, это ров Пюнье.

Графиня осенила себя крестным знамением.

– Господи, хорошо, что тебя не слышит святая Церковь; одним костром стало бы больше. Но не будем об этом. Итак, ты берешься за дело, Эльза?

– И немедленно! Во что бы то ни стало я должна спасти жизнь малышу! Тем более что, вы говорили, у Жанны де Бурбон это уже третий, готовый последовать за своими сестренками.

– Одна из них не прожила и года, второй было около трех лет. Я как-то упоминала об этом, ты права.

– Бедная Жанна Бурбонская! Не удивлюсь, если окажется, что супруг к ней охладел.

– Да тут еще «божий дар»! Никто не знает, что делать с этой бедой. Врачи говорят, что остается уповать на милость Бога, ибо средства от этой напасти нет.

– А между тем оно растет под окнами вашего замка, мадам, если только его не поклевали птицы.

У графини дружно подпрыгнули брови:

– Под окнами замка? Матерь Божья! Уж не шутишь ли ты?.. И что же это?..

– Обыкновенная рябина.

Анна вскочила и подбежала к окну. За рвом тянулась лесополоса с рябиновыми деревьями, она знала об этом, но не могла и подумать, что эти ягоды обладают такой чудодейственной силой. К своему разочарованию она их не увидела: было довольно далеко, а тут еще птицы…

Растерянный вид хозяйки замка вызвал улыбку у собеседницы.

– Не отчаивайтесь, мадам, я знаю, где найти эти ягоды. Однако уповать лишь на это не стоит. На кухне у вас ведь отыщется чеснок? Я перестала бы уважать вашего повара, окажись иначе.

– Обычный чеснок?..

– Но и это еще не всё. Коли уж мы с вами беремся за дело, то следует выполнить его добросовестно, не так ли? Вы, по всей вероятности, как никто другой заинтересованы в успехе предприятия.

– Безусловно, Эльза! Ах, когда-нибудь я тебе расскажу… Но есть, значит, по-твоему, что-то еще? Может быть, в окрестностях замка растет и это?

– К счастью, да. Я говорю так, потому что, по-видимому, мне не придется вновь навещать матушку, а стало быть, мы сэкономим время. Это невысокая трава с желтыми цветками, в каждом четыре лепестка. Но она еще не поднялась, а нам важен корень, его сок, которого сейчас много: наступает весна.

– Но как же ты его отыщешь, ведь цветков еще нет?

– Я знаю место, а это главное. Не напрасно же я бродила вокруг замка в поисках того средства, что помогло расправиться с ненавистным инквизитором. Ах, если бы еще я могла попасть во дворец и увидеть мальчика… Трудно делать выводы лишь со слов. Догадываюсь только, что у него опасная форма лихорадки.

– О дворце даже и не мечтай, подумай, как это уронит престиж церковников в глазах двора. Они тебе этого не простят. Простолюдинку, в отличие от знатной дамы, им нетрудно будет возвести на костер. Не забывай историю с инквизитором. Только тот был пострашнее; но хватает и мелких грибов рядом с большими.

– Тогда, мадам, вам предстоит руководствоваться моими инструкциями.

– Разумеется! Ах, Эльза, тебя и в самом деле послало мне само небо, и мы с тобой сделаем еще немало такого, о чем будут долго говорить.

– Чего же это, например?

– Зачем заглядывать так далеко вперед? Достаточно корня в земле, а ростки сами покажут, какой срезать, дабы не мешал, а какой оставить.

– Тогда идемте на кухню, там висят на веревочках всякие корешки и травы, я давно заприметила. Постараюсь отыскать то, что нужно, но не надеюсь. По дороге я объясню вам, что надо делать, чтобы исчез «божий дар», и как излечить маленького дофина от опасной болезни. Ради спасения его жизни я снова поеду к матери; возможно, у нее не окажется нужного средства, зато есть змеиный яд: такое лекарство мертвого заставит воскреснуть… Надо же – третий ребенок!.. Так недолго и до расторжения брака.

Графиня подумала над этим. Собственно, это ее устраивало. Но она решительно тряхнула головой: не следует строить свое благополучие на смерти пятилетнего малыша.

* * *

Прошло несколько дней. Маленький Жан стал чувствовать себя лучше. Резаная Шея не стала долго раздумывать: яд гадюки – и ничего больше, разумеется, в определенных дозах и с необходимыми компонентами в виде кореньев и трав. Во всем остальном – тот режим, который и определила Эльза. Церковники немедленно зазвонили в колокола: Бог совершил чудо и даровал сыну регента исцеление. Вот и не верь после этого в молитвы и чудодейственную силу мощей святых! Жанна не выдержала, разразившись негодованием. Какой Бог, какие мощи! Обыкновенное шарлатанство. Тут бы ей замолчать, но ее понесло, и она поведала этим фанатикам, этим явно обделенным умом святошам, каким образом удалось спасти мальчика. Попы придирчиво, выпучив глаза, поглядели на пузырек с каплями, на мази, отвары, которыми поили малыша, и неистово замахали крестами, указывая на лекарства как на дьявольское изобретение и призывая силы небесные избавить мать и дитя от власти сатаны. Потом стали читать молитвы и изгонять духов зла, которые уже поселились в покоях, а до этого обитали в дьявольских зельях, принесенных сюда чертями по приказу своего владыки. Жанна выгнала их вон. Не желая так просто сдаваться, церковники вновь стали уверять, что без божественного вмешательства здесь не обошлось, а все эти жидкости в баночках и пузырьках – подарок сатаны, в связи с чем над матерью и сыном надлежит немедленно же провести процедуру очищения, проще говоря, изгнания бесов из тела и души.

Жанна послала за регентом, Марией и аббатом Ла Гранжем. Карл никак не ожидал встретить сопротивление Церкви. Входить в разногласия с монахами и священником он явно не желал, понимая тем не менее, что дьявол здесь ни при чем. Он попросил Марию еще раз рассказать в присутствии святых отцов, как к ней попали эти чудодейственные средства. Мария поведала, что беседовала на рынке с монахом, который назвался причетником церкви Святого Лаврентия. Узнав о болезни мальчика, он продал ей за умеренную цену необходимые снадобья, заверив, что они освящены епископом и прошли процедуру очищения. Но, дабы этого не оказалось недостаточным, их окропил святой водой отец Ла Гранж в соборе Богоматери.

Все воззрились на аббата. Тот был прекрасно осведомлен о том, откуда взялись капли и отвары: Анна, догадываясь, что духовенство не преминет приписать исцеление больного мощам и молитвам, посвятила его преподобие в обстоятельства дела. Понимая всю важность своей миссии, аббат, подняв перед собой распятие, устремил тяжелый взгляд на монахов.

– Перед лицом святой Церкви и Господа нашего заверяю: все, что сказала здесь сейчас Мария Французская, единоутробная сестра милостью Божьей регента Франции, является чистой правдой. Да поразит меня Господь десницей своею, если то, что лежит на этом столе, не освящено духом Его и волей Его, а потому вкупе с молитвами и святыми мощами и оказало столь целительное действие на больного. И да уверуете в это и вы, здесь стоящие, ибо в противном случае Господь покарает вас, ниспослав проклятие на головы ваши.

Монахи, застыв, склонили головы. Священник забормотал: «Errare humanum est»[40], и они удалились. Глядя им вслед, аббат, улыбаясь, прошептал: «Sit venia verbo»[41].

Жанна бросилась к нему, пожимая руки.

– Клянусь, они посчитали бы меня колдуньей, узнав, что я еще пользуюсь мазью, которая поможет мне удалить… словом, сделает мое лицо привлекательнее.

– И хорошо, что вы им об этом не сказали, мадам. Тогда пришлось бы обрушить громы небесные на головы слуг Божьих, но, – вздохнул аббат, разводя руками, – мой сан недотягивает до этого.

– И все же, как вы вовремя! Какие нелепости собирались возвести на нашу семью святые отцы!

Аббат на это ответил:

– Ни вы, мадам, ни ваша золовка Мария не сделали ничего, достойного злословия, а коли так, то следует считать злословие сие улетающим дымом.

– Однако, аббат, перед ликом Господа вы дали ложные показания, – лукаво заметила Жанна. – Не кажется ли вам это святотатством?

Его преподобие, не моргнув глазом, смиренно молвил:

– Ваша светлость, я всегда был и остаюсь не только верным слугой Господа, но и вашим. Уверен, небеса одобрят то, что сделано и сказано было во имя справедливости.

– Как это хорошо, что мы с вами дружим, Ла Гранж, и вы знаете все наши тайны. Слава богу, что это так, ведь мы всегда и во всем сможем на вас положиться.

– Однако вы что-то засиделись в аббатах, святой отец, – с улыбкой подошел к Ла Гранжу регент. – Вернется король, скажу ему, дабы упросил папу сделать вас епископом.

– Такой сан ко многому обязывает, сын мой, – молвил Ла Гранж.

– Стало быть, с вас столько и спросится.

Аббат смиренно поклонился:

– Всегда верный слуга вашего вели… высочества, монсеньор регент.

Выйдя из покоев Жанны Бурбонской, он остановился:

– А ведь я не ошибся. Время пришло. Теперь уже – король!

И отправился дальше.

Глава 4

Рутьеры

Капитана рутьеров Гастон разыскал без труда. Небольшое войско в четыреста шпор (двести всадников) и сто пехотинцев стояло лагерем в небольшом городке близ Майенна. Всё это были солдаты, выброшенные перемирием за борт. Жан II не платил им жалованья, ссылаясь на отсутствие денег в казне, и они создавали свои отряды, жившие за счет грабежа местного населения. Иных погнало сюда разорение, последствия чумы; находились и такие, которых манила жажда наживы и приключений. Состояли эти отряды, так называемые компании, как из бретонцев, гасконцев, бургундцев, так и из немцев, итальянцев и англичан. Все они, едва оба короля распустили наемные войска, остались, что называется, у разбитого корыта. Война для этих людей стала ремеслом, работой, тем, что обеспечивает существование. Иного способа выжить они не знали. Поэтому неудивительно, что, едва увидев посланцев из Парижа, городок пришел в движение, ожил, как муравейник после дождя. Двое или трое тотчас побежали в сторону двухэтажного дома на площади – штаб-квартиры их предводителя, другие обступили гостей, засыпав вопросами:

– Что там делает регент? Не задремал ли он? Так и проспит Бретань.

– Слышно, наваррский червяк зашевелился; того и гляди, двинет на Париж.

– Думает регент брать нас на службу? Если так, то пусть ведет нас на червя!

– Будет платить, так и Эдуарду башку своротим, чтобы не пялился, куда не следует. Вот и выкуп останется цел.

– Поделишь эти золотые между нами, Гастон! Это говорю я, Бедье Фессар из Кана. Помнишь, ловили вместе рыбу, а потом гнались за кабаном?

– Засиделись без дела. Дай нам работу, рыцарь!

– С короля какой спрос? Под английскими платьями для него, видать, запах слаще. Что он нам? Хотим служить регенту! Пусть платит и берет нас с потрохами.

– Говорят, его жена лицом вылитая саламандра? Так мы ему подберем красотку – сам дьявол облизнется.

– Эй, Гастон, зачем ты привел с собой солдат? Лучше бы прихватил женщин!

Гастон, смеясь, поднял руку. Они все его знали – видели, как их вожак не раз беседовал с рыцарем из Парижа, жал ему руку; толпой сидели вокруг костра, слушали королевского посланца, делились с ним бедами и радостями, рассказывали о своей жизни, о приключениях. Увидев поднятую руку, все затихли – следствие строгой дисциплины, введенной их вождем.

– Регент помнит о вас! Он знает о ваших невзгодах и прислал нас с маршалом сказать вам, что вы ему нужны. Ибо исцелить кожу – еще не значит победить болезнь, которая точит тело изнутри.

– Это ты о черве! – выкрикнул кто-то. – Что, проснулся наваррский выползок? Так пусть только раскроет пасть на Париж, мы живо ему зубы-то вышибем!..

Тут вмиг наступила тишина. Солдаты поспешно раздались в стороны, освобождая проход. И по этому коридору шел к посланцам из столицы не кто иной, как Бертран Дюгеклен.

Это был человек роста ниже среднего, с некрасивым, по-видимому, мало знакомым с улыбкой, строгим лицом. Оно у него маленькое, круглое, с приплюснутым носом, пухлыми губами и глазами навыкате. Его жизненный путь – обычный для мелкопоместного дворянства. Имение отца с матерью пришло в упадок, жить становилось все тяжелее, и Бертран в поисках счастливой доли покинул отчий дом вскоре после начала войны с Англией. С тех пор он принимал участие во многих битвах: сражался на стороне Карла Блуаского за бретонское наследство, защищал от англичан Нант, Ренн, Лаваль. В этих баталиях, не единожды раненный, он смог завоевать авторитет и доверие у соратников. Он умел отдавать короткие и точные приказы, заставил повиноваться себе и быстро стал капитаном. Его отличали строгое обращение с подчиненными и любовь к дисциплине; он ею дорожил, он ею «болел», и рутьерам даже нравилось, что он «не тряпка какая-нибудь, а человек воли и дела, рыцарь своего слова». Так отзывался о нем один из современников, поэт Жан Кювелье.

Бертран родился за три года до начала «войны Сен-Сардо» (1323–1325)[42], которая дала еще один толчок к Столетней войне (первый был в 1294–1304 гг., третий, и последний – в 1337 г.). Они были почти одногодками с Жаном II.

– Славный рыцарь, я рад, что вижу тебя! – Таким возгласом встретил бретонец гостя.

– Мы не могли не появиться здесь, капитан. Нас послал коро… регент.

Бертран усмехнулся:

– Ты хотел сказать «король»? Правильно сделал, что осекся: Жан Второй не послал бы за мной; он вообще не знает о моем существовании.

Они сели на бревно близ костра, над которым висела туша животного – охотничий трофей. Рутьеры время от времени поворачивали огромный вертел. Дюгеклен глядел на них.

– Так чего хочет от нас его сын?

Гастон объяснил.

– Ого! – посуровел лицом капитан. – Он еще не хозяин нам, а уже командует.

– Это скорее просьба, ведь догадка регента может подтвердиться. Если не узнать заранее, враг подойдет к стенам Парижа.

– Полагаешь, стало быть, Карл Наваррский решится на такой шаг? Кажется, он затих.

– Волк и в овечьей шкуре не укроется.

– Верно, повадкой он – чисто волк. Только сил у меня немного: три сотни душ. Эскадра высадится – гонцы просто не успеют мне сообщить, где именно. Да и не собрать сразу всех.

– Тогда отходите к Парижу, шлите посланца. Регент даст войско в подмогу.

– Войско, говоришь? – Сузив глаза, Дюгеклен поглядел на собеседника. – А сам с чем останется? Наваррец может подойти с юга; его излюбленный прием – клещи. Чем станет защищать столицу регент?

– Он предусмотрел это: от Монлери до Марны растянуты пикеты, квартируют войска.

Дюгеклен не сводил глаз с туши, от которой бил в ноздри аппетитный запах. Никто не смел подать голоса, пока атаман не позволит, а сказать, конечно же, было что. Но он всегда все решал сам, спрашивая совета у своих приближенных лишь в исключительных случаях, когда его брали сомнения.

– Итак, будем служить государю Франции? – Бретонец окинул взглядом свое воинство. – Что скажешь, Бедье?

– Какому? – вместо ответа ухмыльнулся рутьер, правая рука вождя. – Их два. Если тому, который в гостях у англичан, так по мне – лучше я буду сидеть здесь. Этот способен лишь на поражения. Я – за того, кто поведет нас к победе. Говорят, Гастон, Карл слаб телом, но силен умом? Так пусть командует, а драться будем мы. Выбираю его! Всадить бы Жану меч в брюхо – глядишь, и Франция выздоровела бы, а пока она хромает, как лошадь, в ногу которой угодила стрела, или как его мамочка Хромоножка[43].

Одобрительный гул голосов послужил ответом на эти слова.

– В том, что он говорит, немалая доля истины, – перевел взгляд на Гастона Дюгеклен. – С таким же успехом Жан Второй погубит мое войско, с каким развеял легенду о непобедимости французского рыцарства. Но мы идем к регенту, и пусть меня повесят, если я останусь на королевской службе, когда во Францию вернется король Дубовая Голова.

– Ты хорошо сказал, Бертран!

– Только такой медный лоб, как Жан Второй, мог повести в атаку не обученное пешему бою войско броненосцев.

– Он слишком поздно понял свой промах.

– Не допустил ли промаха и его сын? Посмотри на моих ребят, Гастон. Они голодны, их ребра скоро проткнут шкуру и выглянут на свет божий. Стоит ли упрекать их в том, что они занимаются разбоем? Может ли солдат держать в руках оружие, если желудок его пуст, как голова у короля? Подумал ли об этом регент, беря нас к себе на службу?

– Бедье не напрасно заметил, что Карл силен умом. Кто сказал тебе об этом, Бедье?

– Будь он глуп, не стал бы рвать в клочки договор, согласно которому Франция теряла все свои морские провинции, с севера на юг. Это было пять лет назад, и его подписал король-осел.

– И ты оказался прав, друг мой. Бертран, вслед за нами идет обоз, еды в нем хватит, чтобы прокормить твое войско, полагаю, в течение месяца.

Наемники дружно взревели. В воздух полетели шапки.

Скупая улыбка тронула уголки губ бретонца:

– Это даст понять людям, что мы не мародеры. Нам стыдно, поверь, но Бог не балует нас манной небесной. Жаль, что такие обозы нельзя разослать повсюду: на рутьеров смотрели бы как на дисциплинированных солдат, а не как на шайку воров и убийц, которых называют еще бригандами.

– Судя по тому, что ты здесь, в войне за Бретань наступило затишье. Надолго ли?

– Обе Жанны собирают силы: войска и тут и там изрядно потрепаны. Но решающая стычка не за горами. Карл Блуаский немедля даст знать, что ему требуется моя помощь. А пока мы пойдем в Нормандию, ближе к устью Сены: вряд ли враг бросит свои корабли в проливе, если можно рекой дойти до Манта. Оттуда мы и направимся в сторону Руана; может быть, примем бой: мечи ржавеют в ножнах.

– Не вступай в схватку, Бертран, береги силы. Карл Наваррский не пошлет несколько сотен воинов, их будет тысяча или две.

– Моя тактика – короткий наскок на арьергард или отдельную роту. Этим я наношу противнику урон, сохраняя свое войско. Такие укусы отнимают у неприятеля силы.

– Поступай как знаешь, но помни: твои солдаты нужны живыми, а не обращенными в груду мертвецов. Что касается платы, то регент не забыл и об этом. Мертвым деньги не нужны, а живые будут щедро вознаграждены за службу будущему королю Франции.

Рутьеры оживленно загалдели, выражая одобрение; этот пункт словесного договора беспокоил их не меньше того, который предусматривал вопрос пропитания.

– До сих пор нам платил Карл Блуаский, теперь – регент, – констатировал Бедье. – Посмотрим, не окажется ли этот Карл менее щедр, нежели его дядя. Что скажешь, Бертран?

– Только одно: мы сейчас же выступаем. Довольно прохлаждаться. Регент прав: крысенок не усидит долго в своей норе, Бургундия для него – лакомый кусок. Незавидна участь третьего Валуа: шаг за шагом ему придется исправлять ошибки отца. Возвращайся, Гастон, и скажи своему повелителю, что мы прикроем его со спины, ну а грудь пусть защищает сам.

– Это – то, что и беспокоило регента.

* * *

Карл давно догадывался, что наваррский король не отступится от Бургундии: Жан II в Англии – самый момент напасть. Когда-то они дружили – дофин и его зять. Два Карла. Дружба не прошла бесследно: первый хорошо знал вероломную натуру второго, мог предугадать его действия. Ныне бывшие друзья – враги. И тот, второй, непременно должен появиться. Но откуда? Лазутчики доложат об этом. Они были разосланы повсюду, кроме тех земель, где хозяйничали англичане; задача разведчиков – торопиться в столицу с известием о неприятеле. Регент ждал их, а больше того – вестей с северо-запада, из Нормандии: там земли зятя.

Дюгеклен тем временем продвигался к Вернону, полагая, что противник в скором времени покажется с низовьев Сены. Каково же было его удивление, когда он увидел около полусотни кораблей, стоявших в порту. Половина войска уже высадилась, другая ждала своей очереди. О нападении нечего было и думать: около тысячи всадников уже стояло на берегу, поджидая остальных. Сомнений в том, что это за войско, быть не могло: на мачтах реяли на ветру стяги с гербами Наварры и Гаскони.

– Регент не ошибся, – пробормотал Дюгеклен, наблюдая из укрытия за десантом, – но немного опоздал: крысенок, узнав об отъезде Жана Второго, не стал медлить и дня.

Так все и случилось. В январе Карлу Наваррскому сообщили об очередной глупости короля. Карл немедленно встретился с Черным принцем (герцогом Аквитанским) и договорился о проходе части своих войск через его земли, угрожая тем самым Парижу с юга. Другая часть под командой некоего капталя (капитана) де Бюша направилась морским путем из Байонны в Нормандию, тем самым осуществляя угрозу с севера.

Отослав гонца в столицу, Дюгеклен принялся выжидать, наблюдая за неприятелем. Но тот не пошел на восток, в сторону Парижа, а направился в противоположном направлении, к Эврё, крепости Карла Наваррского, которую тот требовал ему вернуть.

Регенту доложили, что, помимо одного войска, недалеко от устья Ионны стоит другое. И он снова подумал, что не ошибся в первый раз, предположив, что зять вновь поднимет мятеж. Не ошибся он и предугадав, что тот предпримет наступление с двух сторон.

Вскоре к рутьерам подошла, с лилиями на флагах, королевская рать под командой графа Осерра, который объявил, что предоставляет себя и своих людей в полное распоряжение капитана. Дюгеклен не удивился; на лице его редко отражались его чувства: что бы ни случилось, оно, как правило, оставалось бесстрастным. А тут новый неожиданный поворот: еще когда он стоял у стен Манта, раздумывая, как взять город – владение Карла Наваррского, – ему на помощь пришел большой отряд гасконцев, их привел граф д’Альбре. Что тому причиной – никто не знал, да и не пытался выяснить. Пришли, ну и хорошо. Уловили, должно быть, что власть меняется. К тому же о маленьком бретонце уже шла слава: сражаясь на стороне Жанны де Пантьевр, а также по пути к Вернону он взял несколько крепостей, изгнав оттуда англичан, служивших королю Наварры.

Англо-наваррское войско де Бюша тем временем заняло высоту в виду Эврё. Левее прижалась к подлеску деревушка Кошерель. Королевское войско встало на берегу реки Эр.

– Они нас видят, – молвил Дюгеклен, кивая на холм. – Тем лучше. Здесь и быть сражению. – Он вытянул руку в сторону деревушки: – Если там есть люди, им будет на что посмотреть.

Глава 5

Весть из Англии

В первой половине апреля, в то время как Дюгеклен брал в Нормандии одну крепость за другой, регент собрал Совет. Сюда не входили приближенные Жана II: почти все они покинули двор со своим повелителем, понимая, что в Париже окажутся не у дел. Вскоре они вернутся из Лондона, никому там не нужные.

Карла окружали его друзья, с ними Арно д’Альбре, Ангерран де Куси и другие. И в то время когда встал вопрос о защите Парижа на южных рубежах, в зал для заседаний быстро вошел взволнованный, не знакомый никому человек – без шляпы, без доспехов, в темном плаще поверх дорожного костюма. Повернув головы, все уставились на него. Не сводили взглядов с незнакомца и телохранители Карла, стоявшие позади. И в наступившей тишине посланец объявил, с трудом разлепив сухие губы:

– Король Жан Второй скончался! Он умер в Лондоне восьмого апреля, в Савойском дворце.

Все точно остолбенели. Вопрошающие взгляды в недоумении были направлены на курьера, словно не он, а сам Люцифер со свитой только что вошел в зал. Известие как громом поразило и тех, кто стоял за спиной посланника. Медленно съезжали с голов шляпы, береты, опускались сами головы.

Не выказали удивления лишь советники регента. Они ждали этого часа, были к нему готовы. Кое-кто, правда, до этого все еще сомневался, но теперь от сомнений не осталось и следа. Значит, удалось! В памяти тотчас всплыл дом у Вдовьей часовни, и вслед за этим – графиня де Монгарден. Она сумела-таки! Она знала, была уверена!.. И сбылось по ее плану. Не дама – Кумская сивилла; в жилах ее как пить дать течет кровь потомков Локусты.

Они переглянулись друг с другом, все как один: Гуго Обрио, братья Жан и Гийом де Дорман, Гастон де Ла Ривьер, д’Оржемон и аббат Ла Гранж. Только они знали, что оставались уже считаные дни… Наконец свершилось! И все взоры поползли к регенту, отныне королю. Как он воспринял известие? Что сделает сейчас? Каковы будут его первые слова?

Вместо него подал голос Ла Гранж (Карл всегда приглашал его на Совет):

– Pro rege ora, Domine. Reguiescat in pace[44].

И, очертив в воздухе крест, аббат затянул короткую заупокойную молитву. Когда она кончилась, регент, обогнув стол с развернутой на лиловом сукне картой Франции, подошел к посланцу:

– Как это случилось?

– В последние дни король тяжело и часто дышал, у него кружилась голова, его рвало. Врачи сбились с ног, ища причину, стараясь побороть внезапный недуг. Но все их усилия оказались тщетными. Государь угасал на глазах. Король Эдуард сделал все возможное. Лучшие лекари собрались у ложа больного. Стали подозревать отравление, но ни один не смог рекомендовать противоядие, не зная, какой яд мог принять король.

– А до того? Ведь прошло три месяца, как он уехал…

– Еще в январе он стал жаловаться на внезапные приступы тошноты и слабость. Ему давали что-то, чем-то поили, пускали кровь, но… проходили недели, месяцы, а королю не становилось лучше. Восьмого апреля утром, после бессонной ночи, он крикнул в последний раз: «Воздуха! Дышать! Я не могу дышать! Сделайте же что-нибудь!..» Больше он не успел ничего сказать. Медики в заключениях единодушны: кончина настала вследствие прекращения дыхания, точнее, перекрытия дыхательных путей.

– Кто же их мог перекрыть? Болезнь?..

– Именно так, ваше высочество. Врачи уверяют, что она им неизвестна.

Регент молчал, не сводя глаз с посланца. Тот прибавил:

– Король Англии скорбит. Скорбят все. Эдуард объявил траур. Гроб с телом вскоре прибудет в Париж, его будет сопровождать двор покойного монарха. Это всё, монсеньор, мне больше нечего добавить.

Новость мгновенно облетела дворец и выпорхнула за стены. В зал вошел первый герольд. Его обязанность – произнести ритуальные слова. И он их произнес, бесстрастно глядя на регента и держа перед собой жезл:

– Король умер! Да здравствует король!

* * *

Несколько дней спустя печальное шествие подошло к воротам аббатства Сен-Дени. Здесь при огромном стечении народа были погребены останки Жана II Валуа; он упокоился рядом со своим отцом Филиппом VI.

Еще в Лондоне врачи вскрыли тело, но следов яда не обнаружили. Да и кому могла прийти в голову мысль отравить пленника, который был так дорог королю Эдуарду? Тот молча стоял рядом с усопшим, отрешенно глядел на его восковое лицо и, недоумевая, как и все, думал о том, что теперь ему от царственного покойника нет никакой пользы.

Регент объявил двухдневный траур. Двое суток в Париже и во всей Франции печально перекликались колокола церквей и аббатств.

Карл никого не принимал и ни с кем не заговаривал. Ему приносили еду и, поклонившись, уходили. Он не спеша ел, без аппетита, вставал, подходил к окну и недвижно глядел вдаль на дома, на шпили башен монастыря кордельеров и крышу Сорбонны. И, слушая уныло гудевшие колокола, размышлял.

Ему досталось израненное, разоренное королевство, страдающее от чрезмерных налогов, задыхающееся в огне и дыму пожарищ. Немалая вина в том отца, неумелого правителя, негодного полководца. Следствие его безграмотной политики – война с Карлом Наваррским, восстание Этьена Марселя, бунт «жаков»… Реки крови, которой написан позорный, губительный для Франции договор в Бретиньи.

Отца уже не вернуть. Этого не смог бы сделать даже блаженный (святой) Мартин[45]. Да и не нужно. Теперь бразды правления берет в руки он, его сын. Что ему надлежит делать? Конечно же, закончить войну. Стало быть, надо начинать новую, дабы вернуть то, что утеряно. Но не сейчас. Много трудностей вначале предстоит преодолеть…

Мысли вернулись к отцу. Как же это могло случиться? Крепким здоровьем он не отличался, об этом знали все, но того, о чем поведал посланец, никогда не наблюдалось. Болели ноги, голова, но чтобы тяжело дышал и его рвало… Должно быть, виноват воздух: говорят, у них там туманы и всегда сыро.

Быстро, одно за другим, пронеслись воспоминания, и снова Карл вернулся к мыслям о грядущем. Ему предстояло исправлять ошибки отца. Бургундия, Фландрия, Англия, договор в Бретиньи, условия которого ни в коем случае нельзя выполнять… Боже, сколько их, этих ошибок! А тут еще Наварра и наемники… с юга грызут стонущую от боли страну.

Как и незабвенный Филипп Август, Карл предпочитал иметь дело с людьми незнатного происхождения. Он планировал реорганизовать армию, лишив своих мест проникнутых демагогией, а не славящихся умением вести боевые действия, именитых герцогов и графов. Он судил о человеке лишь по его достоинствам, а не по древности рода. Одному уже доверил войско – Дюгеклену. После армии следует взяться за государственный аппарат, состоящий в основном из знатных людей, половине которых он не доверял. Всё это советники отца. Очистить это поле от сорняков! Теперь двор. Первое: надо подумать, как себя держать. Но уж во всяком случае, не петухом. А они, придворные? Появятся заискивающие улыбки, глубже станут реверансы. Ведь властелин королевства теперь он!

Прав был Этьен Марсель, возводя укрепления за чертой Лувра: город вырос, он перелез через ограду Филиппа Августа, и необходимо ставить новую – на севере и на востоке. Ее уже начали возводить, и она охватит предместья, которые сольются с городом в одно целое. Карл представил себе на минуту, каким станет Париж, одевшись в теплую шубу вместо легкого плаща. Следует ускорить строительство, пока оба бойца, косясь друг на друга, зализывают раны. Надо придумать что-то наподобие Лувра, такую же крепость. Но Лувр больше похож на замок; такой же вырос на востоке, называется Сен-Поль. Стена оградит его, он станет неуязвимым, оказавшись в объятиях города. А у ворот надо будет поставить бастиду. Неплохо бы перебраться в Сен-Поль: древнее жилище Меровингов уже вызывает отвращение, оно стало тесным и темным, частый северный ветер доносит сюда вонь с улиц и сточных канав. Кое-кто из придворных называет рухлядью этот бывший дворец римских наместников, не раз с тех пор перестроенный тремя династиями франкских кролей. Настала пора предать эту берлогу забвению, и Сен-Поль подойдет для этой цели: новый, с просторными залами и высокими потолками, с видом на лес Бонди на востоке, на весь город – на западе. Напротив, через улицу Сент-Антуан, – дворец Ла Турнель, который в народе все еще называют отелем графа д’Оржемона, его первого владельца, одного из вельмож Людовика Святого.

Но это в городе, у себя дома. А в королевстве? Карл смотрел на массивные стены аббатства Сен-Жермен, на высокие шпили его трех башен и красную крышу колокольни и вновь ставил перед собой задачи, которые ему надлежало решить. Первая – разбить Карла Наваррского, заставить его подчиниться себе, усмирить этого ренегата и подписать с ним мир; его собачьи укусы не дают покоя, мешают политике. Второе – избавиться от бригандов, наводнивших страну, терзающих ее раненое тело. Третье – Бретань; она должна принести оммаж королю Франции, кто бы ни победил в этой распре. И последнее – вопрос с Фландрией; рука принцессы Маргариты пока еще свободна. Карл уже знал, что надо делать: не кто иной, как его брат Филипп станет мужем богатой наследницы; в этом отношении он приложит все силы к тому, чтобы выбить почву из-под ног у Эдуарда, лишив его союзника.

Но прежде всего – и будущий король вспомнил, как не раз говорил об этом с отцом, – армия! Не из рыцарей, которые давно уже помалкивают, даже не заикаясь теперь о турнирах, а набранная из народного ополчения. Пойдут многие, стоит лишь обратиться с призывом. И немедленно же обучать новобранцев ратному делу! Самое главное – стрельба из лука. Собрать отряды лучников, и как можно больше, обучить их метко стрелять. Ежедневные, изнурительные тренировки до боли в пальцах, в глазах. Без этого армии не быть! Без них рыцари – всего лишь бездумная железная машина, которую легко остановить, всего-навсего воткнув в землю колья острием вперед, как было при Креси. За лучниками – пехота: копейщики, мечники. И только потом конница, довершающая разгром врага. У кого он об этом читал? Кажется, у Цезаря в «Записках о Галльской войне» или у Плутарха. Почему отец не знал этого? Или не понимал? Сколь глупы оказались полководцы, разбитые при Слейсе, Креси, Пуатье!..

Карл тряхнул головой. Довольно об этом. После коронации он соберет Большой королевский совет, там и выскажется. А сейчас – пойти и обнять сына, своего малыша Жана. Бог даровал ему исцеление…

В галерее он увидел шутов. Те сидели на подоконнике, лениво болтая ногами, и тихо напевали какую-то тоскливую мелодию, в такт качая головами без колпаков. Карл подошел. Улыбнулся печально, положил руку на плечо одному из них.

– Скучаете? Я тоже. Жаль отца. Не надо было ему уезжать… Что скажешь, Гишар?

– Смерть лучше бесчестья, – многозначительно ответил тот и отвел взгляд.

– Это верно. А ты, Тевенен? Отчего так, скажи. Ведь король… и не стар еще…

Шут передернул плечами:

– Смерть не разбирает чина и всегда найдет причину.

Понурившись, Карл отправился дальше. Шуты услышали шум во дворе и повернули головы. Жанна де Бурбон и фрейлины направлялись в церковь послушать мессу и помолиться за упокой души усопшего. За ними потянулись мужчины. Шутов никто не приглашал; им вообще запрещалось появляться в храме. Они, хмыкая, только пожимали плечами. Кивнув в сторону придворных, Тевенен изрек:

– Стадо отправилось на водопой.

– Придут оттуда, напичканные поповской болтовней о Царстве Небесном, – хихикнул Гишар.

И оба принялись строить догадки по поводу того, которая из дам нынешней ночью нырнет в постель к тому и к этому. Таков был двор. Едва ли не каждая дама почитала за счастье переспать с горбатым карликом, прекрасно зная при этом, что это вызовет зависть подруг.

Глава 6

Жанна Бургундская в клубке противоречий, или объяснение в любви на пятнадцатый год замужества

Жанна де Бурбон приободрилась было, каждое утро находя свое лицо все более привлекательным, но, узнав о кончине короля, снова пала духом. Свекор был ее единственной защитой от происков ненавистной графини де Монгарден. С другой стороны, кому та теперь нужна, после смерти своего покровителя? Так не выгнать ли ее совсем из дворца? Пусть отправляется к себе в замок. Или Жанна тут не владычица? Да ведь она почти что уже королева! Всё так, если бы не супруг и его советники. Карл по-прежнему мило беседует со своей бывшей любовницей, их улыбки и глаза в последнее время стали гореть ярче. Позволит он разве жене своевольничать? Мигом поставит на место, не смотри что не воин, а философ-книголюб. А его друзья? Они относятся к графине весьма благосклонно, всегда дружески болтают вместе. Она прямо-таки не отходит от них! (Это было правдой, такую тактику избрала Анна, понимая, как супруга регента ненавидит ее). Вот если бы их поссорить! Но как? Однако прежде всего нелишне влюбить в себя супруга, во всяком случае, очень постараться это сделать, ведь теперь она стала краше лицом: проклятые бородавки исчезли, и нет надобности уже припудривать их и пытаться изводить всякими кремами, которые рекомендовали ей аптекари и придворные врачи.

Так размышляла Жанна и решила немедленно же приступить к действиям. Она поставила себе целью наряжаться согласно последним веяниям моды, изменила прическу, манеры, даже походку – она сделалась у нее мягкой, изящной, прямо-таки кошачьей. Косы ей теперь укладывали кольцами вокруг ушей, чтобы лицо казалось круглее, а на голове она стала носить шапочку, очень напоминавшую формой вогнутую шляпку гриба, – это чтобы «понизить» рост. Ну и глаза. Первое, на что обращает внимание мужчина, – глаза. Взгляд Жанны на супруга заметно потеплел, он ласкал, любил, постоянно звал своею синью моря окунуться в бездну наслаждения, откуда можно и не выбраться. Такие завораживающие взоры имеются в арсенале каждой женщины, будь она хоть прачкой, хоть посудомойкой; как же им не быть у супруги регента, принцессы Бурбонского дома? Но Карл пока что не замечал их, всецело поглощенный государственными делами. Спустя некоторое время это стало вызывать у него удивление. Наконец, поймав на себе очередной такой взгляд как раз после приема послов от императора, Карл задумался, потянувшись рукой к затылку. Ничего определенного ему в голову так и не пришло, и он, решив, что ему попросту мерещится бог знает что, пожелав отдохнуть, отправился поиграть в мяч. Рядом, нога в ногу, шагал Гастон.

– Карл, не находишь ли ты странным то, что происходит ныне у тебя в семье?

– Ты о коронации? Мы с архиепископом назначили ее на девятнадцатое мая.

– Я имел в виду совсем другое. Ты поглощен своими думами и не желаешь замечать, что делается у тебя под самым носом. Не спорю, на тебя свалилась масса забот, но, право же, это вовсе не означает, что ты должен забывать о своих близких.

– Мой сын уже вполне здоров, и я все никак не соберусь отблагодарить сестру. Удивляюсь, как она сумела отыскать нужное средство? Не замечал за ней раньше способностей к врачеванию.

– А их и нет.

Тем временем они дошли до площадки для игры и уселись на скамью, ожидая, когда принесут мячи.

– В чем дело, Гастон? Я же своими ушами слышал рассказ Марии о том, как она купила снадобье у монаха.

– Это мне известно. Она обвела вас всех вокруг пальца.

На лице регента отразилось полное недоумение.

– Неужели? Стало быть, она сказала неправду?

– У нее не было выбора. Ты ведь знаешь, какие отношения у твоей супруги с моей сестрой.

– При чем здесь Анна де Монгарден? А Жанна?.. Гастон, перестань морочить мне голову, рассказывай все по порядку. Ты уверяешь, что сестра сплела небылицу о каком-то монахе, у которого она приобрела лечебный бальзам для моего сына и чудодейственную мазь для жены?

– Все именно так.

– Но зачем она это сделала? И как все обстояло на самом деле?

– Твоего сына вернула к жизни моя сестра. Это она дала Марии волшебный бальзам.

– Вот так так!.. – в растерянности протянул Карл, теряясь в догадках. – Знахаркой, получается, оказалась Анна?

– Но это еще не всё. Заметил ли ты, что с лица твоей жены исчезли бородавки?

– Разумеется, и я приписал это действию того состава, который дала Жанне Мария.

– Обратил ли ты внимание, сколь привлекательной, я бы даже сказал, обольстительной стала дочь герцога Пьера де Бурбона? Как она похорошела за последнее время – новые наряды, прическа, походка!.. А ее глаза, обращенные на мужа? Такими взглядами можно зажечь костер! Неужели же ты всего этого не замечаешь?

– Признаюсь, действительно… – в некотором смущении пробормотал регент, все еще плохо понимая, куда клонит его друг.

– Этих проклятых «дьявольских отметин», как называют их святые отцы, больше нет, и теперь ты любуешься лицом своей жены, вместо того чтобы отворачиваться, не так ли?

– Да, Гастон, но, клянусь, не могу взять в толк… Неужели ты хочешь сказать, что…

– Это тоже дело рук Анны, Карл.

– Как! – оторопел регент. – Да ведь они соперницы. Они же ненавидят друг друга!

– И Анна решила разрушить эту крепость, которую ты называешь ненавистью.

– Зачем?.. – только и нашелся, что спросить регент.

– Потому что она не хочет видеть своим врагом королеву.

– Какую королеву?

– Ты ведь почти что король! Всего несколько дней осталось до Реймса.

Карл задумался. Какая-то невидимая нить все время ускользала от него – никак не поймать. И вдруг ему удалось ухватить конец этой нити; вопросительный взгляд застыл на лице собеседника.

– Однако это случилось еще до того, как пришло известие о смерти отца. О какой королеве тогда могла идти речь?

Но Гастон ничуть не смутился, хотя понял, сколь опасным оказался вопрос.

– Супруга регента или королева – велика ли разница? Ведь когда-нибудь твоя жена должна была стать королевой, не до старости же ей ходить в дофинах.

– Согласен; только как же Анна?..

– Перестань, Карл! Ты намереваешься проникнуть в тайны женской души, куда сам черт не решается заглянуть. Тебе недостаточно того, что принцесса Бурбонского дома стала красавицей? Чего же ты еще хочешь? Нет, вы только поглядите на этого безумца! Супруга обратилась в Венеру и теперь из кожи вон лезет, стараясь влюбить в себя собственного мужа, а тот, точно пациент «пятнадцати двадцаток», не желает этого замечать! Мало того, он начинает выискивать причины любви к нему своей жены!

– Гастон, разве я сказал, что не желаю этого замечать? Напротив, меня это весьма удивляет.

– Довольно удивляться, Карл! Честное слово, мне прямо неудобно тебе об этом говорить.

– О чем?

– Да ведь двор вот уже с месяц смотрит на тебя, взметнув брови; глядишь, вслед за ними и глаза на лоб полезут.

Карл засмеялся.

– Гастон, ты неисправим. Когда я научу тебя быть кратким? Целых полчаса мы ведем разговор, а я так и не пойму, чего ты от меня хочешь.

– Да чтобы ты влюбился в собственную жену, черт тебя подери! Слезы наворачиваются на глаза, когда видишь, какие усилия прикладывает твоя супруга, чтобы добиться этого. А путь ей проложила моя сестра.

– Понимаю, она хочет помириться с Жанной.

– Эти полчаса ушли на то, чтобы ты понял это.

– Почему же она сама не сказала мне обо всем? Зачем понадобилось действовать через Марию?

– Ты забываешь, какие у них с твоей женой отношения. Сам посуди, могла ли она прийти к сопернице и заявить, что желает сделать ее красавицей?

Карл покачал головой, выражая то ли согласие, то ли недоумение.

– Одного я не пойму: откуда у Анны такие познания во врачевании? Не занимается ли она алхимией? Что-то часто я вижу их вдвоем с Ла Гранжем; как по-иному объяснить ее столь необычайные способности?

– Когда-нибудь ты узнаешь, Карл.

– А пока это тайна? С каких это пор ты вздумал хранить от меня секреты, Гастон?

– Одно скажу: не потрудись графиня де Монгарден – до старости терпеть бы Жанне де Бурбон «дьявольское клеймо».

– Но это значит… Черт побери, выходит, наш сын тоже…

– Ему не помогли бы никакие мощи, а монахи сказали бы, что на все воля Господа. Вот почему тебе следует поблагодарить мою сестру, Карл.

Один из игроков в это время упустил мяч, и он покатился в сторону скамьи. Регент рассеянно поймал его и бросил обратно.

– Вот оно, значит, что… Воистину, произошла непонятная история. Но если так, то как же я смогу выразить благодарность твоей сестре? Слова дешевы – пустой звук, только и всего.

– Тогда одари ее титулом герцогини, ты ведь король! Или найди ей хорошего мужа: она хочет еще иметь детей. А пока сделай то, что и надлежит сделать тебе не как правителю государства, а как любящему супругу и тому, чьего ребенка вырвали из лап смерти: расскажи обо всем Жанне. Только помни, тебе предстоит тонкая работа: женщина – что бочка с порохом, от неосторожного с ней обращения может взорваться; велик риск пострадать, коли не успеешь унести ноги.

Карл поднялся и, вздохнув и направившись к площадке, изрек:

– Нелегко это, согласись: из врага в одночасье обратиться в друга.

– И не забудь объясниться в любви, черт возьми! Ты облегчишь себе работу ровно вполовину: из мягкого воска легче лепить фигурку.

Карл вернулся, положил руку приятелю на плечо, улыбнулся:

– Мне это будет сделать тем легче, друг мой, что я и сам как будто влюблен…

– Вот и славно! Придворным давно пора поднять уголки губ.

После игры в сопровождении Гастона регент пошел к жене.

– Я буду поблизости, Карл, – шепнул на ухо верный друг. – Если тебя начнут избивать, беги ко мне, так и быть, я приму удары на себя.

Жанна была удивлена: супруг никогда не приходил днем в ее апартаменты. Что же случилось? Тяжелее известия, что пришло из Лондона, ничего быть не могло; их сын чувствовал себя прекрасно и играл на лугу со сверстниками, неподалеку от дворца. Уж не война ли? Но муж не морщил лоб, не опускал взгляд, а на губах играла приветливая, чуть смущенная улыбка. Значит, дело не в этом. В чем же? Она махнула рукой фрейлинам; одна за другой те заторопились к дверям.

Карл, подойдя, долго и не мигая смотрел на жену, словно не веря своим глазам. И в самом деле… Он вдруг увидел довольно миловидную женщину, которая, лучезарно улыбаясь, глядела на него. До сих пор он отчего-то не замечал, как она хороша; причиной тому были пресловутые «дьявольские отметины». Теперь они исчезли; в свете солнечного луча лицо Жанны сияло белизной, щеки алели, в ушах ярко горели жемчужины с изумрудами, выше лба искрилась всеми цветами радуги диадема из самоцветов, а глаза излучали тепло и радость, к которой примешивалось любопытство.

Время шло, а Карл все не раскрывал рта, с трудом веря в очевидное. Как! Вот эта женщина, сидящая в кресле с высокой спинкой, эта красавица, точно сошедшая с полотна Апеллеса или ожившая под резцом Мирона, – и есть его жена?.. Черт возьми, где были все это время его глаза? Как он мог этого не видеть? Непростительная слепота! Проглядеть бриллиант среди десятков других, менее драгоценных камней! Словно пеленой застлало взор. Гастон не ошибся: перед ним сидела сама Афродита во плоти! Одно омрачало картину: маленькая поперечная складка на лбу. Но это от скверных дум: Жанну терзала мысль об измене мужа с бывшей фавориткой. Так подумал Карл и решил, что положит этому конец, помирив соперниц, а заодно выскажет то, что давно уже следовало бы…

– Мадам, я вас не узнаю, – произнес он и, склонившись, поцеловал руку жене.

– С каких это пор мы перешли на «вы»? – все так же пытливо глядела она на него. – Остается лишь догадываться, чем это вызвано.

– И чем же, по-вашему?

– Свое блюдо всегда кажется менее вкусным, нежели у соседа, однако стоит приправить его специями, как получается все наоборот.

– Хорошо, что нашелся искусный повар и устранил недостаток.

– О да, Карл, я очень благодарна вашей сестре. Если бы ей не случилось однажды оказаться на рынке и встретить там монаха… Я уже посылала за ним, но Мария наотрез отказывается идти, уверяя, что не сможет его узнать: на нем был капюшон.

– Мадам, даже не будь на нем капюшона, и даже будь он безносый или слепой, Мария все равно не смогла бы его разыскать.

– Не смогла бы? – Лицо Жанны выражало искреннее недоумение. – Но отчего же?

– Оттого что никакого монаха она не встречала. Она вообще понятия не имеет, где этот рынок.

– Как… – растерянно пробормотала супруга. – Она, значит, там не была?.. Но кто же тогда видел этого монаха?

– Никто.

Жанна захлопала глазами.

– Что с вами, Карл, вам нездоровится? Быть может, позвать врача?

– Я совершенно здоров, мадам.

– Тогда объясните мне, в чем дело, ведь вы своими ушами слышали рассказ Марии. Что же, по-вашему, она сказала неправду?

– Правда сокрыта столь глубоко, что она сочла нужным не открывать ее.

Жанна плохо понимала супруга, это читалось на ее лице.

– Но ведь наш ребенок выздоровел, а я избавилась от треклятой напасти. Не хотите ли вы сказать, что монахи оказались правы, приписывая чудодейственное исцеление мощам святого Дионисия?

– Церковь не имеет никакого отношения к выздоровлению нашего сына и к вашему сказочному преображению. Вы правильно сделали, что не поверили святым отцам.

– Значит, и в самом деле помогли те бальзамы и настои, которые дала Мария?

– Именно так, и в этом я усматриваю великое искусство и заботу о нашем сыне и о вас, мадам.

– Но ведь не сама же Мария изготовила эти лечебные средства?

– Разумеется, нет. Их дала ей одна женщина.

Жанна поднялась. Пытливый взгляд застыл на лице мужа.

– Женщина? Что за новости! Кто же это?

– Кем бы она ни оказалась, мне не хотелось бы вызвать у вас взрыв негодования.

– Вот еще! С чего вы взяли, будто я рассержусь? Скорее наоборот, Карл! Я осыплю эту женщину золотом и предложу ей свою дружбу, поскольку она проявила усердие в таком деле; она может оказаться весьма полезной и в дальнейшем. Вероятно, она из простого сословия, коли вы не хотите назвать ее имя? Быть может, из горожан?

– Нет.

– Тогда это жена или дочь какого-нибудь землепашца, рыбака или охотника?

– Тоже нет.

– Кто же тогда эта добрая фея? Уж не колдунья ли? О знатных дамах я не упоминаю.

– И напрасно: эта дама дворянского происхождения, у нее свой замок, слуги, она вдова.

Супруга схватила мужа за руку; в глазах ее плясали искры жгучего интереса.

– Скажи же, Карл, не томи меня больше! Назови ее имя, и мы тотчас отправимся к ней в гости. Я обещаю этой даме свое покровительство и буду считать ее в числе своих лучших друзей.

Карл еще немного помедлил, держа в памяти напутствия Гастона.

– Если так, Жанна, поклянись в том, что сказала!

– Ни на мгновение не задумываясь, клянусь в этом, Карл!

– Хорошо! В таком случае вовсе незачем куда-то отправляться; тебе стоит только приказать, и эту даму приведут сюда.

– Так она здесь, во дворце? Бог мой, да кто же это? Говори же скорее, Карл, ей-богу, еще минута, и я сойду с ума!

– Не забудь же свою клятву, королева!

– Не забуду.

– Эта женщина – графиня Анна де Монгарден.

– Ах! – вскрикнула Жанна и упала в кресло, не сводя с мужа широко раскрытых глаз. – Ты это всерьез?.. – пролепетала она.

– Я не стал бы шутить такими вещами, зная о ваших отношениях.

Супруга приоткрыла рот, собираясь явить взрыв возмущения, но слова не шли с языка. Губы сомкнулись, раскрылись снова, но и в этот раз она не нашлась, что сказать, настолько потрясла ее такая внезапная новость. Все что угодно готова она была услышать, только не это… Наконец дар речи вернулся к ней.

– Но ведь она… ведь вы оба, тогда еще… – Она никак не могла подобрать нужные слова. – Мы же с ней… надо ли дальше говорить?

– Хочешь сказать, враги? Теперь уже нет; я слышал твою клятву. Или ты не клялась?

– Клялась, конечно, но… я никак не думала…

– Разве враг пожелал бы видеть тебя счастливой, даровал бы здоровье твоему ребенку, мечтал бы увидеть твое сияющее улыбкой лицо? Это присуще лишь человеку с благородной душой, и я, право, удивился бы, если с этого дня вы не стали бы хорошими подругами. Больше того, это огорчило бы меня.

Жанна опустила взгляд, лицо ее потемнело.

– Она разлучница. И она вновь мечтает забраться к тебе в постель. Разве я не вижу? Смерть свекра расчистила ей путь. Как могу я в таких условиях предложить ей руку дружбы?

– Начнем с того, что она сделала это первой. Стала бы она так поступать, ненавидя тебя?

Жанна молчала, с трудом подавляя в себе желание дать выход охватившему ее чувству протеста. Она никак не могла прийти в себя, все еще ошеломленная неожиданным сообщением. А Карл продолжал, встав на колени и обнимая ноги жены:

– Она не искала никакого пути, и как любовница она мне не нужна, потому что у меня уже есть одна; в эту минуту я стою перед ней на коленях и целую ей руки. Любовница эта – моя супруга Жанна Бурбонская, спустя несколько дней милостью Божьей королева Франции, и я не желаю иной королевы, потому что люблю одну, дарованную мне самим небом! Прекрасней этой женщины для меня отныне не может быть никого, и ей одной с этого дня я вверяю свою душу и саму жизнь, как рыцарь вверяет ее даме своего сердца! Никакая буря с этих пор уже не сможет сломить нашу любовь, и я клянусь, что буду верен до конца женщине, которую безумно люблю как жену, как мать моего ребенка и других детей, тех, что она мне еще подарит.

Жанна расплакалась. Таких слов в свой адрес она никогда не слышала. Сердце ее дрогнуло. Она обняла голову супруга, прильнула к ней щекой и замерла. Так и застыли оба, обнявшись, словно молодожены, ни слова не говоря. Вмиг отмелось, забылось все: размолвки, измены мужа, его всегдашняя холодность в общении; и не было ни разлучницы, ни кончины свекра, ни войны – ничего! Были только они оба и их любовь, которая, стало казаться Жанне, лишь на время покинула их затем, чтобы они поняли, как нужны друг другу, а потом вернуться, засияв ослепительнее прежнего.

А слезы все катились по щекам. Столько всего сразу – какое сердце выдержит?..

Наконец она успокоилась. Минута упоения прошла. Она глубоко вздохнула, не в силах ее удержать и чувствуя, как улеглась нараставшая было в душе буря. Ныне самое время навсегда усмирить ее, лишив возможности властвовать.

– Значит, – произнесла она, поневоле возвращаясь к прерванному разговору, – графиня желает мне добра, а я, в отличие от этого, продолжаю считать ее своим врагом?

Карл поднял голову.

– Я рад, что ты это поняла, Жанна.

– Почему же она сама не сказала мне обо всем?

– Потому что с тех пор как она появилась при дворе, вы не перемолвились с нею и парой слов.

– Но как тебе самому удалось узнать? Выходит, вы с ней встречались?..

– Твой бдительный глаз устранял всякую возможность нашей беседы. Об истинном положении вещей мне сообщил Гастон.

– Ла Ривьер?

– Это настоящий чертенок, клянусь кишками папы! Он знаком с некой знахаркой, которая и пришла на помощь тебе и нашему ребенку; все остальное устроила графиня де Монгарден. Это может подтвердить моя сестра, получившая из ее рук целебные средства.

– Карл! С ее стороны это было равносильно отказу от любых притязаний на особу будущего короля Франции!

– Возврат к прежним временам уже невозможен. Прошлогодний календарь стал достоянием хронистов. Мы оба прекрасно это понимаем; единственное желание графини сейчас – подружиться с тобой, забыв то, что некогда посеяло между вами вражду.

– Что же ею руководит? Ведь неспроста она пришла к такому решению.

– Этого я не знаю, но думаю, она просто не желает оказаться в положении выброшенной за борт за ненадобностью вещи. Она еще не стара, может выйти замуж. Где же ей найти подходящую партию, если не при дворе, и кто поможет ей в этом, если не мы с тобой? Я не говорю уже о том, любовь моя, что тебе просто необходимо подружиться с графиней. Знахарка – я говорил о ней – воистину кудесница! Представь, она хорошо разбирается в травах, – а ведь среди них есть ядовитые, – умеет изгонять любую хворь, может изготовить именно такой настой, какой нужен. Она даже предсказывает погоду, а церковники считают ее ведьмой, которую следует сжечь на костре. Так говорил Гастон. Она умна, начитанна, воспитывает детей графини, и та ни за что не желает расставаться с ней…

– Сейчас не об этом, Карл… – подняла руку Жанна и замолчала, задумавшись.

В душе у нее происходила борьба, и это отражалось на ее лице. Она глядела в раскрытое окно на золотившиеся в лучах заходящего солнца крыши высоких башен Лувра и старалась постичь глубину того, что произошло и что произойдет дальше. Карл не мешал ей. Он знал: Жанне есть над чем подумать. Важнее всего – переломить себя. Трудная задача. Человек, так или иначе, живет по законам, выдуманным им самим. Это его внутренний мир, он к нему привык и не мыслит поступать по-иному. Нарушить эту душевную гармонию – значит разладить тонкие струны души, которые нелегко потом будет вернуть на место. Может быть, за этим последует поток слез или нервный срыв, последствия чего долго придется лечить. Но как знать, не станет ли это утешением, не даст ли умиротворение душе – мятущейся, исстрадавшейся, жаждущей покоя? Человек сам должен решить, стоит ли ему трогать эти струны, и если да, то какую именно и сколь велико должно быть воздействие на эту струну? Задача не решается в одночасье простым смертным, что уж говорить о том, кто облечен царской властью? Ведь всего один шаг до того, чтобы уронить свое достоинство, и шаг этот в дальнейшем уже ни исправить, ни выбросить из памяти. Но есть еще и такое понятие, как долг, и оно порою ломает то, чего не хотелось бы трогать, – свои убеждения, образ жизни, отношение к тому или иному человеку или событию.

И Жанна поборола себя. Так надо. Не сделав этого, она сама себя перестанет уважать. Она должна!.. И она твердо объявила:

– Я обязана выразить признательность той, в ком всегда видела лишь соперницу; она подарила нам такое счастье, как любовь… Ведь я совсем уже отчаялась… Я замечала, как ты всегда отворачиваешься, едва взглянув на мое лицо с этими отвратительными бородавками. Мне и самой они были противны. Чего я только не делала – ничто не помогало, а тут… Кто бы мог подумать! Та, кого я всегда ненавидела, терпеть не могла… И она вернула к жизни нашего мальчика, Карл! Он ведь чуть было не умер, наш третий ребенок!..

И Жанна снова заплакала. Причиной тому – ее малыш, которого она безумно любила; на втором месте – одна из струн, зазвучавшая не в унисон с остальными.

Карл подождал, пока она утрет платком слезы.

– Ты можешь послать за ней, ее тотчас приведут.

– Нет! – Жанна решительно поднялась. – Я пойду сама. Мне необходимо переступить через это.

– Хочешь, мы пойдем вместе?

Она невесело улыбнулась, качнув головой:

– Не следует никому быть свидетелем нашей беседы. Даже тебе, Карл.

И, одарив супруга на прощанье теплой улыбкой, ушла.

Глава 7

Жанна и Анна

Анна де Монгарден не могла поверить своим глазам. Вместе с придворными дамами она обсуждала во всех подробностях детали нового туалета, и вдруг… как молния ударила у ног! Она поняла, что супруга регента пришла к ней: взгляд был направлен на нее. Дамам почудился назревающий скандал, и они поспешили отвлечь Жанну:

– Ах, мадам, пока вас не было, нам пришла в голову неплохая мысль; дело касается изменений в моде, и мы не позволим Италии с Испанией диктовать нам условия. В проймы для рук у лифа следует, как нам кажется, вшивать рукава, а кофточку нужно снабдить упругой пластинкой у груди.

– А еще пояс! – подхватила другая дама. – Одежда стала у́же, и его можно опустить ниже, чуть ли не до бедра. Хотелось бы узнать ваше мнение.

– Мы решили, мадам, удвоить количество пуговиц, и пусть они будут овальной формы. Как вы полагаете?

– Быть может, следует глубже вырезать лиф? – подала идею одна из фрейлин с мощным бюстом. – Зачем таить свои прелести от мужских взглядов?

– Ах, милочка, подумай о вытянутых лицах святых отцов, едва они увидят это. У епископа глаза полезут на лоб.

– Хорошо бы они там и остались. Однако что думаете вы, мадам, о таких новшествах? Как вы считаете, следует ли удлинять рукава и нашивать на них пуговички?

Жанна взмахом руки прекратила болтовню фрейлин:

– Оставьте нас вдвоем с графиней де Монгарден.

Фрейлины, сочувственно поглядывая на Анну, удалились. А она молча ждала бури, недоумевая, каким ветром принесло Жанну. Удивление таилось лишь в душе; выражение лица оставалось бесстрастным. Но и у супруги регента оно вызывало недоумение отсутствием гнева; напротив, взгляд был мягким, а голос – спокойным.

Жанна подошла совсем близко – футов пять между ними; в ноздри ударил запах духов.

– Это правда, что принцесса Мария ввела в заблуждение святых отцов, меня и супруга? Не было никакого рынка, а роль монаха с лечебными средствами сыграли вы?

Стало быть, Мария сказала ей обо всем. Тем лучше. А она или брат – это уже не важно.

– Вижу, мадам, вам все уже известно. Я знала, как помочь вашему ребенку, и имела такую возможность. Почему бы мне не воспользоваться этим? Разве Бог не призывает к милосердию и любви к ближнему?

– Вы спасли жизнь моему мальчику… Мне следует отблагодарить вас.

– Меня? Вашу соперницу? Вы всегда меня только ненавидели.

– И вызывала у вас, по всей вероятности, ответное чувство?

– Чем же оно могло быть вызвано? Тем, что у человека, которого я когда-то любила, есть супруга? Это не давало мне никаких оснований ни презирать вас, ни питать к вам ненависти.

– Но я стояла у вас на пути.

– В чем виделся вам этот путь? Я не собиралась отнимать у вас Богом данного мужа.

– Выходит, это было простое увлечение?

– Кто из нас не увлекался? Не влюбляются и не позволяют себя любить лишь те, на ком никогда не задерживается глаз мужчины. Я не вижу причин, в силу которых меня следует отнести к этой категории.

– К которой, вероятно, причисляли меня?

– Выбор сделал ваш муж. Мне захотелось доказать ему, что он был неправ, и я сделала это. Надеюсь, вы не станете этого отрицать?

– Очевидное отрицают лишь глупцы. Полагаю, у вас нет повода думать так о супруге регента.

– Понимаю, вы хотите в некоторой степени оправдать свои действия, в результате которых свекор явил свой необузданный гнев по отношению ко мне.

– А как поступили бы вы на моем месте?

– Вероятно, так же. Но это в прошлом и мною давно забылось: ни к чему ворошить давно сопревшее сено. Ныне же с уверенностью могу утверждать: подобное уже не сможет повториться как с моей стороны, так и со стороны вашего мужа.

– Что же придает вам такую убежденность?

Анна тонко улыбнулась:

– Если женщина напрашивается на комплимент, значит, она давно ждет его, недоумевая, почему он до сих пор не был произнесен.

Жанна не смогла сдержать ответной улыбки:

– Может быть, вам будет неприятно это слышать, но сегодня я впервые узнала, как объясняются в любви.

– Вы имеете в виду супруга? Признаюсь, я была бы удивлена, если бы он этого не сделал. Вы стали красивой, я говорю вам это как женщина, в чьих устах подобные слова не могут звучать как лесть или измышление.

Щеки у Жанны слегка заалели.

– Вы говорите о моем лице?

– Я рада убедиться, что средство, которое вы получили от меня, дало желаемые результаты. Во всяком случае, мадам, лицо у вас разгладилось, избавившись от морщинок, которые, прямо вам скажу, ужасно портили его.

– Ах, верите ли, это доставляло мне столько хлопот и волнений… Вы женщина и, конечно же, понимаете меня. Но скажите же мне, Анна… ведь вы позволите мне вас так называть?..

– Если и вы позволите мне тот же тон, ваше величество.

– Не стоит торопить события: я пока еще не королева.

– До коронации осталось уже немного; не будет ничего дурного в том, что уже сейчас вы понемногу начнете привыкать к вашему громкому титулу. Полагаю, это не прозвучит как вызов или насмешка в устах той, кого вы считали своим врагом; ныне, смею надеяться, вы так уже не считаете.

– Вы дали мне отличный повод к этому.

– Рада, мадам, что тень отчуждения меж нами канула в Лету.

– Больше того, графиня, мне хотелось бы отныне видеть в вашем лице добрую приятельницу.

– Полагаю, до коронации ничто не сможет помешать мне называть вас по имени, мадам. Это будет означать, как вы сами понимаете, установление между нами самых теплых дружеских отношений.

Жанна внезапно расчувствовалась:

– Может быть даже, я позволю вам сохранить такую привилегию и после путешествия в Реймс.

– Я буду этому только рада; в вашем лице я надеюсь обрести приятного и задушевного собеседника.

– О, уверена, у нас с вами найдется, о чем поболтать. Но скажите, прошу вас, как вам удалось найти такое средство? Ведь врачи явили свое полное бессилие, не помог аптекарь, и даже поклонение святым мощам не произвело должного действия. Сами вы, как я понимаю, не практикуете в медицине и не занимаетесь алхимией; так откуда у вас такие познания в лечении? Быть может, вам кто-то помог?

– Такой человек и в самом деле есть: лесной житель, общается лишь с Резаной Шеей и дикими зверями.

– Резаная Шея? Что-то припоминаю… Кажется, еретичка или колдунья.

– В глазах Церкви и то и другое.

– Это было давно, и я думала, она уже умерла или ее сожгли.

– Старуха жива и воспитала дочь, о которой и пойдет разговор. Она искусная врачевательница, владеет тайнами природы. Церковники узрели в этом колдовство и теперь охотятся за ней, как за ведьмой, по которой давно плачет костер. Сейчас она живет у меня в замке, и я не рассказываю о ней никому, опасаясь за ее жизнь. Эта женщина настоящее сокровище, мадам! Верите ли, довольно долгое время я страдала головными болями и меня мучил продолжительный кашель. Я попросила ее помочь мне; она собрала какие-то травы и коренья, сделала из них настой и…

– И это помогло?..

– Я словно поднялась из гроба. Кашель исчез, точно сквозь землю провалился; от головной боли не осталось и следа.

Жанна даже приоткрыла рот.

– Это удивительно, Анна, – то, о чем вы говорите. Снова я слышу об этой таинственной женщине. Нет, положительно, я должна с ней познакомиться… Так вы говорите, значит, раньше она жила в лесу?

– Вместе с Резаной Шеей, которая и обучила ее своему искусству. Лес этот неподалеку, но дороги к дому старой отшельницы не знает никто. Ее просто нет.

– Как же ее отыскивает дочь?

– Я и сама не понимаю. Это и для Гастона остается загадкой.

– Вашего брата? Так он тоже там был?

– Почти всегда эта женщина находит то, что ей нужно для лечения, в доме старухи. Как же я могла отправить ее в дорогу одну?

– Выходит, это вы поведали ей о моих бедах? Каков же был ответ?

– Это для нее оказалось сущим пустяком. А невежественные монахи усмотрели в таком деле присутствие сатаны.

– Они скоро станут отыскивать его следы в постели королевы и заглядывать в ночные горшки, рассчитывая найти там чертей.

– Согласна с вами, Жанна; я никогда не доверяла церковникам. А Гастон просто смеется над ними.

– У вас хороший брат, Анна. Мне он нравится. Я радуюсь их дружбе с Карлом. Пусть без стеснения приходит в любой час, мы мило поболтаем. А пока я вполне удовлетворена результатом нашей беседы: это положило конец моим мучениям. Вижу, и вы довольны нашей встречей.

– Я и не предполагала, о чем у нас пойдет разговор. Признаться, была удивлена. Вы правы, я довольна. Смею надеяться, отныне при встрече вместо враждебных взглядов мы с вами будем обмениваться теплыми улыбками.

– А оставшись вдвоем, протянем друг другу руки, как вот сейчас.

И обе женщины, смеясь, скрепили свой союз дружеским рукопожатием.

– Во всяком случае, Анна, теперь я буду радоваться жизни и крепко спать. Черт знает во что превратилась я за последнее время: стала настоящей старухой.

– Если вы будете по-прежнему испытывать затруднения в связи со сном, обратитесь ко мне: моя чародейка мигом поможет вам.

– Договорились! Однако важнее другое: мой Жан!

– Пусть сиделки следуют ранее данным рекомендациям, и ваш сын будет всегда здоров; главное, не прекращайте давать ему питье и делать ванны с добавлением бальзама.

– Все не так просто, как кажется. Святые отцы постоянно что-то выпытывают; опускают руки в ванну и нюхают их, а потом лезут с расспросами к банщикам и кормилице: откуда взялось непонятное зелье в ванне, кто его туда положил, сколько и зачем, – не иначе как это проделки сатаны, который хочет забрать к себе душу ребенка. По их мнению, это надо прекратить, пока они не пожаловались архиепископу и тот не приказал изгонять из тела мальчика духов зла, которые уже успели поселиться в нем. Особенно усердствует один из них, агент святой инквизиции, некий Содон.

– Я знаю, видела его во дворце. Его нора где-то близ монастыря Сен-Мерри.

– Он послан папой ко двору французского короля в целях искоренения ереси и борьбы с ведьмами, служанками дьявола. По слухам, он уже сжег несколько женщин, о чем и доложил его святейшеству. Его подозрение вызвало питье Жана. Он подошел, понюхал и вылил, а чашку швырнул в огонь, уверяя, будто отправил туда десяток чертей, поселившихся в ней. А в отношении сына он сказал: нам надо молиться, Бог не оставит нашего ребенка.

Анна молчала. Ей было над чем задуматься. Смертельная опасность грозила человеку, который жил в ее доме и уже столько сделал для регента, его супруги, королевства… для нее самой!

Мысли вернулись к наследнику Карла. Она взяла Жанну за руку.

– Не подумайте винить меня, если, упаси бог, с вашим ребенком случится несчастье. Беда идет от Церкви, она уже близко. Нет убийцы страшнее! Прогоните его, пока он не принес горе в вашу семью.

– Если бы это было в моих силах! – заломила руки Жанна. – Но кто посмеет перечить церковникам? Они имеют откровение от Бога и беседуют с Ним в своих молитвах.

– Я предупредила, мадам; глядите, не было бы поздно. Эти фанатики в своем безумии готовы отправить на тот свет кого угодно.

– Никогда не замечала за вами, Анна, нападок на святую Церковь.

– Мне жаль вашего малыша. Моя колдунья права, осуждая святош и смеясь над ними. Я замечаю, что становлюсь такою же, ибо вижу одержимость церковников и их полное невежество. Когда-нибудь, вероятно, я сорвусь, и боюсь этого. Вот почему я стараюсь оградить свою гостью от Парижа: он убьет ее! Святые отцы ее засудят и сожгут на костре, объявив ведьмой.

– Вы правы; боюсь, даже королевская власть не сможет им помешать.

Анна вспомнила высказывание Эльзы в связи с этим:

– Королям приходится склоняться перед игом служителей Церкви, которые объявляют себя толкователями воли Всевышнего. Если король пойдет против – его лишат власти, ибо она не приносит духовенству пользы.

– Не могу с вами не согласиться. Церковь – властелин, ибо установлена Богом и есть связующее звено между небом и человеком. Но если честно, то мне совсем не по душе путешествие в Каноссу[46].

– Не лучше ли предпринять прогулку по галерее с выходом в сад?

Улыбнувшись друг другу, обе вышли. У дверей толпились придворные, в основном дамы. На лицах читался вопрос: какого рода беседа произошла у двух непримиримых соперниц? Не затем ли пришла супруга регента, чтобы, ныне на правах хозяйки, выгнать вон ненавистную временщицу? И тотчас все изменилось: лица озарились улыбками, другие застыли с высоко вскинутыми бровями; среди рыцарей нашлись такие, что загадочно оглаживали бритые подбородки (бороды носили только пожилые) и крутили усы, с вожделением поглядывая на графиню де Монгарден. В стороне стояли два шута и с любопытством наблюдали за выходом двух дам.

– Смотри-ка, – толкнул Гишар приятеля, – как самцы поглядывают на самку и скребут затылки. Того и гляди, станут в очередь.

– Поскребешь тут, ведь кому-то надо оказаться первым. Пасть к ногам такой павы – не мечта ли каждого из павлинов, ведь сама королева у нее в подругах.

– Та расцвела кустом сирени, подметил, куманек? А улыбка – ну прямо-таки красит ее и молодит. Точно наливное яблочко. Такую не грех и…

– Закрой пасть! Орешек не для твоих зубов.

– Жаль зубки, не хотелось бы их поломать. Ну да нам хватает и тех плодов, где зубы без надобности.

– А пока что пойдем-ка к ним, такое событие должно сопровождаться нашим выходом.

И шуты, кривляясь и приплясывая, направились к двум дамам. Придворные со смехом посторонились, пропуская их. Гишар наигрывал на свирели веселый знакомый мотив, качая головой то влево, то вправо и звеня при этом бубенчиками; Тевенен исполнял немыслимый танец, высоко вскидывая короткие ноги в разноцветных лосиных панталонах в обтяжку. Двор, потешаясь над ними, дружно аплодировал в такт мелодии. Закончив ее, Гишар, склонившись, разведя руками и искоса глядя на дам, прочел короткий стишок:

Недавно жили при дворе две львицы,

Теперь живут две милые сестрицы.

И, растянув рот до ушей, вновь заиграл. Анна бросила ему золотой франк. Шут схватил его на лету и поклонился еще ниже. Тевенен покосился на его руку:

– Недурно, братец, ты заработал на двух строках. Мой мадригал, представь, удвоит это число, тем самым я рассчитываю заработать больше; но если тебе люб звон монеты, то мне милее будет дамский поцелуй. И вот моя работа:

Чем жить волками, лучше быть друзьями,

Чем хмурить лоб – засмейся иль запой.

Твой новый друг средь дам и меж князьями

Милее станет, чем любой другой.

Жанна рассмеялась и поцеловала шута, в свою очередь протянув ему золотой экю[47].

– Что, брат, – подмигнул Тевенен приятелю, – выиграл я баталию?

– Зато ты не умеешь играть на дудке, – был мгновенный ответ.

– Мне заменяет ее мой длинный язык, – отпарировал Тевенен.

Дамы вновь дружно зааплодировали.

Глава 8

Коронация

Настал, наконец, долгожданный день, и регент с супругой отправились в Реймс на коронацию. Их сопровождали, оповещенные заранее, едва ли не все вельможи королевства и высокопоставленные духовные лица. Кортеж выглядел внушительно: здесь, помимо прочих, члены магистрата, многочисленная охрана, конные трубачи, герольды, пажи, дамы и кавалеры на покрытых золочеными попонами жеребцах. В экипаж с монаршей четой, украшенный позолоченной короной, впряжены шесть серых в яблоках и белых лошадей. Рядом с Карлом его друзья – кто-то в повозке, другие на лошадях.

– Не пойму, зачем экипаж? – недоумевал д’Оржемон, обращаясь к Дорману. – Карл поначалу хотел ехать верхом.

– Передумал. Причуда объяснима: напротив него – кто? Супруга и рядом Анна де Монгарден. Он рад видеть их вместе, кажется, еще больше, нежели они сами. Кроме того, Жанна пожелала показать всем, что графиня отныне – ее лучшая подруга и первая дама двора. Никто иной, кроме родственников, как ты сам понимаешь, не имеет права сидеть рядом с будущей королевой.

– Каких высот достигла сестра Гастона! Подумать только, совсем недавно она тайком пробиралась по ночному Парижу к часовне на улице Сент-Авуа.

– Я всегда знал, что эта дама не упустит своего. Не удивлюсь, если Жанна Бурбонская сделает ее герцогиней.

– И по праву: Анна совершила великий переворот. Настоящий дьявол в платье со шлейфом! Это она дала людям нового короля.

– Если уж быть точным, то эту честь вправе разделить с ней пастушка, которую нашел Гастон. Сей дуэт изменил историю Франции, и когда-нибудь о нем заговорят потомки; но нас к этому времени уже не будет на свете.

– Как же потомки узнают?..

– Им расскажет сын Гастона или его дочь: не исключено, что пастушка родит от него.

– Карл вручит ему жезл маршала, помяни мое слово!

Регент, налюбовавшись, в конце концов не усидел в экипаже, вскочил на коня.

18 мая Карл прибыл в Реймс, где короновались все французские короли, исключая трех[48]. И в этот же день к дворцу, где остановился двор, подлетел на взмыленной лошади посыльный в кольчуге поверх легких доспехов. Через минуту он предстал перед регентом.

– Сир, мы победили! Войско Карла Наваррского разбито два дня назад при Кошереле… так называется деревня у холма. И эту победу одержал Дюгеклен, тот, которого вы взяли на службу! Граф Осерский полностью доверил командование ему.

На мгновение все разговоры стихли. И тотчас зал взорвался ликованием, полетели в воздух шляпы, береты. Ведь сколько лет терпели одни поражения! Однако удивительно: вместо графа войско возглавил какой-то Дюгеклен, которого никто не знал…

Карл подошел, обнял посланца.

– Слава Богу! Господь не оставил нас и помог двуглавому орлу порвать золотые цепи[49]. Как это вышло?

– Так же, как и при Креси, но на этот раз в роли французов выступали англичане. Мы стали отходить, и они бросились на нас, как на легкую добычу. А ведь у них была выгодная позиция – на вершине холма. Тогда Бертран дал команду повернуться лицом к врагу. Мы выманили-таки их на ровное поле, встретили и всех порубили на куски. О, как они дрались, сир, наши рыцари! Вы бы видели! Пуатье звенел у них в ушах набатом, когда они работали мечами, не отступая ни на шаг. Рубили и кололи! Кололи и рубили! За англичанами потекли с холма и наваррцы, и вот тут вступила в бой конница Дюгеклена, которую он держал в засаде. Как ветер налетела она на правый фланг неприятеля и вмиг смяла его, а дальше принялась крушить врага. Он дрогнул и побежал. Мы не давали им уйти. Помню крики: «Бедье, гони тех, что слева! Круссоль, отсекай правый фланг, отсекай же!» И мы били и гнали врага! Это была уже не битва, а попросту избиение. Я никогда не видел, чтобы люди так зверели. Воины падали, тянули руки, моля о пощаде, но рыцари кололи и били по этим рукам, и они отлетали, громыхая красным железом…

– А капталь де Бюш?[50] Это он привел эскадру…

– Сдался в плен без лишнего геройства, не то и его бы, как остальных.

Вновь все зашумело, закипело вокруг гонца и регента. Восхваляли Карла, рыцарей и… никому не известного бретонца Дюгеклена, которому сей же миг предрекли звание маршала в армии короля. Аббат Ла Гранж стоял рядом с будущим монархом, у него дрожали губы, он не успевал моргать, прогоняя слезу.

– Сир, это первая наша победа за много лет!.. Да славен Господь…

И не выдержал: слеза выкатилась и поползла по щеке, за ней другая.

– Да, аббат, и пусть не мешкая звонят в колокола!

Они звонили и на другой день, но уже по случаю коронации. Все было пышно как никогда, блистало золотом и серебром. Похоже, не одни заговорщики рады были поменять короля. При огромном стечении народа и знати архиепископ Реймсский помазал Карла на царство священным миром. С этой минуты, отмеченный печатями Святого Духа, Карл, регент, под звуки труб и антифона, с золотой короной на голове, становился королем Франции и Божьим избранником. Вслед за ним архиепископ пальцами, смоченными в елее, начертил крест на груди Жанны. Теперь она – королева!

Как и полагалось в таких случаях, на площади перед дворцом устроили пир. Поставили столы, но мест для всех не хватало, пришлось прихватить часть близлежащей улицы. А для горожан выкатили из подвалов бочки вина; их ставили на всех площадях Реймса, и народ под перезвон колоколов возносил славу новому королю, который, «еще не будучи королем, уже одержал блестящую победу над проклятыми англичанами и наваррским выползнем».

Кумушкам, как и всюду, будь то город или деревня, тем для болтовни хватало. Неподалеку от рынка одна из них, видимо, побывавшая у собора, расхваливала супругу Карла:

– Королева-то новая хороша, ну чисто Мадонна! Муж прямо глаз с нее не сводит.

– А говорят, была кикиморой, потому и не сводит, – отвечала другая. – Лицо ей безобразили бородавки, да, знать, свела. Верно, ей посадили улитку, которую после прокололи терновым шипом.

– Что бородавки! – вступила в разговор третья. – Не стала бы второй Хромоножкой. Ту тоже звали Жанной.

– Слух идет, та еще стерва была, – поддакнула четвертая. – Жила она в башне – называется Нельской – и заманивала туда на ночь молодых людей – студентов, поэтов. Утром их убивали и сбрасывали в реку, а эта гнида вела счет – сколько, дескать, ее уже обслужили. После этого она выкрала у мужа печать, чтобы поставить ее на документ; то был приказ о казни одного вельможи, который ей чем-то не угодил. Но с этим не вышло, и король, когда узнал, крепко побил ее. Тогда она взялась за епископа: того чуть не утопила в ванне с ядом.

– А его-то за что?

– Бог ее знает. Должно быть, епископ отказался переспать с ней, ведь она была мало того что хромая, еще и уродиной. Известно, чем страшнее рожа, тем подлее душа.

– Ну, о нынешней-то Жанне этого не скажешь. Люди говорят, она набожна и тиха нравом. Модница большая. Все выдумывает какие-то вырезы, отрезы… Да и чем заниматься-то им во дворце? Ребятишек бы ей еще нарожать, последний ведь остался. Не ровен час… А у той-то, Хромоножки, много их было?

– Толкуют, около десятка. А выжили всего два.

– У них у всех, у королей, этак-то бывает. Все оттого, что женятся на своих же сестрах, тетках, внучках.

– Да ведь не по любви же они… Тут деньги, там земли…

Молва была правдивой. И в самом деле, в браках венценосных особ, а порою и среди высокопоставленных лиц часто наблюдалось кровное родство. Жена Филиппа VI, например (та самая Хромоножка), приходилась супругу двоюродной теткой, а Жанна де Бурбон, внучка Карла Валуа, доводилась своему супругу Карлу V… тоже двоюродной теткой, правда, сводной. Утверждают еще (непонятно, из каких соображений), что оба приходились друг другу двоюродными братом и сестрой. Есть повод к размышлениям о кровосмешении, в результате которого страной управлял такой король, как Карл VI Безумный. Церковь – к счастью, нет ли – по каким-то причинам перестала следить за исполнением ею же самой изданных законов о кровосмесительных браках…

Но пора было возвращаться в Париж, который уже ждал своего короля.

– Жаль, Карл, ты не отпустил меня на ту битву при Кошереле, – сетовал доро́гой Гастон, восседая на караковом идумейском жеребце справа от белой кобылы короля. – Я от души поработал бы мечом, а потом поведал бы тебе подробности.

Карл, уже в царских регалиях, обернулся:

– Я берегу тебя, Гастон, вот и весь ответ. У меня мало друзей.

– Ну, теперь их станет больше.

– Это уже произошло, едва умер отец. Ты, наверное, заметил. Но то фальшивые друзья, а я нуждаюсь в душевном тепле и преданном сердце настоящего друга. Мое собственное разбилось бы вдребезги, случись с тобой несчастье в этом походе. Ты должен меня понять, а уж сейчас тем более. Столько забот впереди. Не обойтись без плеча верного друга, который поддержит, даст совет…

– Париж встретит тебя как Цезаря, когда он, будучи провозглашен армией императором, с триумфом возвращался в Рим.

– Такие почести следовало бы оказать Дюгеклену. Хорошо, что ты его нашел. Я сделаю этого бретонца великим военачальником. Он наделен талантом, имеет авторитет. С его помощью, быть может, нам удастся избавить страну от бригандов, этого неизбежного зла любой войны, которая заставляет прибегать к помощи наемников.

– Рассчитываешь увести их всех куда-нибудь под его началом?

– Он оказал бы этим неоценимую услугу королевству. А как у тебя с Марией? – неожиданный вопрос.

– Мы с ней хорошие друзья.

– Только и всего? Тогда я выдам ее замуж за герцога де Бара, и она станет твоей дамой сердца.

– У меня уже есть одна; она подарит мне наследника.

– Любопытно, кто же это?

– Та самая пастушка, о которой я рассказывал.

– Ты собираешься на ней жениться? Но ведь она из простонародья.

– Я дам ей свой титул.

– Где же ты его возьмешь?

– Мне подарит его Карл Пятый, король Франции.

Карл рассмеялся:

– Так ли уж она хороша, Гастон? При дворе можно найти кое-что получше.

– И на дне простого ручья можно отыскать слиток золота, мой король. У этой дамы есть то, чему позавидует любая фрейлина даже императорского двора. Да ведь ты помнишь, как мы встретились.

– Припоминаю… цветы, травы… Она у тебя и впрямь знахарка.

– Придет время, Карл, ты узнаешь, какую роль в происходящих событиях сыграла эта женщина; а сейчас достаточно и того, что она помирила твою супругу с моей сестрой. Посмотри на них, вон они едут рядом, шагах в двадцати.

Карл обернулся. Жанна, светясь улыбкой, помахала ему рукой. Супруг ответил тем же. Она вздохнула полной грудью:

– Ах, Анна, я так счастлива! Я – королева! Больше того, любима своим мужем! Могла ли я об этом подумать всего лишь с месяц тому назад!

– Когда-нибудь вы должны были стать королевой, ваше величество.

– Как хорошо, что свекор догадался умереть. О, я уверена, теперь все пойдет по-другому. Отец всегда брал верх над сыном, не слушая его мудрых советов, но его, слава богу, больше нет, и я верю, что новый государь поведет Францию к победе!

– Так думают и ваши верные друзья, мадам, советники некогда дофина, ныне его величества короля.

– И еще я рада, что уже не одна. У меня никогда не было подруги, но теперь она тут, рядом, наши лошади идут голова к голове. Надеюсь, и всадницы пойдут так же, вместе, тем более что они почти одногодки.

– Мне отрадно это слышать, ваше величество, – улыбаясь, кивнула Анна. – Уверена, я всегда найду в вашем лице добрую приятельницу, с которой смогу поделиться своими секретами.

– Буду счастлива ответить вам тем же, графиня.

Что ж, так нередко бывает, поэтому нет ничего удивительного в том, что два злейших врага стали лучшими друзьями.

Подъезжая по Венсенской дороге к воротам Сент-Антуан, Карл залюбовался своим детищем. Вот он, высокий, нарядный, с оградой, воротами, в окружении башенок – дворец Сен-Поль, его резиденция, постройку которой он задумал уже давно. Он подарит его женщине, отныне ставшей для него всем – отцом, матерью, любовницей, – своей супруге Жанне Бурбонской, в которую влюбился без памяти, сам себе удивляясь[51]. Теперь она – его друг и… верный советник. В этом Карл не сомневался: Жанна была начитанной, деловой и умной женщиной, он поражался, что не замечал этого раньше. И жить они будут здесь, к черту рухлядь в Сите, навевающую столько горестных воспоминаний!

Париж – и в этом Гастон не ошибся – встретил нового короля как триумфатора. Ему было не внове встречать миропомазанников, возвращающихся из Реймса, особенно если припомнить трех последних Капетингов. Все было так же, как и всегда в таких случаях: чистые улицы, фасады домов украшены полотнищами и коврами, мостовая усыпана цветами и травами, а у ворот монаршую чету приветствовали деканы университета, священнослужители и знатные горожане. По пути следования кортежа разыгрывались буффонады, изощрялись в своем искусстве жонглеры и менестрели, веселили публику бадены (шутники) и «беззаботные ребята»[52]. Ломились от еды столы в трактирах, повсюду на перекрестках улиц стояли бочки с вином – угощайся, кто хочет, нынче праздник: у них новый «отец». Кондитеры и булочники бойко торговали по сходной цене сладостями, пирожками и коржами, а блудницы из переулка Дю Клуа и с улицы Глатиньи своим вызывающим видом предлагали всем желающим чуть ли не бесплатное удовольствие.

Но вот Карл прислушался: народ, подбрасывая головные уборы и размахивая руками, славил короля, королеву и… Бертрана Дюгеклена, бретонца. Стало быть, парижанам уже известно о разгроме войска Карла Наваррского.

Кортеж миновал широкую улицу Святого Антония, далее по Сен-Жан-ан-Грев проехал мимо Винной пристани, свернул на мост Богоматери, затем – направо и по Цветочной набережной достиг дворца. Шуты встретили его приплясывая и одновременно напевая веселую мелодию. Гишар продолжал негромко играть на свирели, а Тевенен тем временем, при упоминании о битве, намекнул на поражение неприятеля любопытной побасенкой:

– Голодные собаки увидели как-то на реке ладью, а в ладье – огромный пирог. Бегали они по берегу и не знали, как его достать. Тогда они решили выпить реку, чтобы добраться до пирога. Пили они, пили, да и лопнули, а ладья поплыла себе дальше.

– Твой зятек, король, тоже бегал, бегал, да и лопнул. Теперь зашивает свою шкуру, но, того и гляди, снова станет пить.

– Будь готов, король! – подхватил Тевенен. – Собачка залижет ранку и вновь ощерит пасть.

Глава 9

Облатка и волоски из креста

До поздней ночи длились торжества. Карл устал, Жанна тоже. Перезвон колоколов на улицах и площадях наконец затих. Жизнь вошла в обычное русло.

Вскоре Карл собрал Большой королевский совет, где намечал обсудить важнейшие дела государства. Сюда, кроме друзей короля, входили: его брат Людовик; герцог Орлеанский Филипп, его дядя; епископ Парижский и бывшие советники отца: Бюси, Лоррис, Персень, де Тюдель, де Куси и другие. Перед этим Карл сказал другу:

– Отныне я должен забыть все, чем жил до этого: гулянки, пирушки, веселых женщин. Я беру в свои руки государство, а потому не имею права позволить себе жизнь праздного гуляки, которая стала присуща в последнее время моему отцу. У нас с тобой и Дорманом было немало подружек, зачастую супруга устраивала скандалы. Вспомни, как год назад мы вшестером завалились в кабачок «Белая обезьянка» на улице Двух Шаров. Ума не приложу, как Жанна узнала об этом.

– Ей нашептала одна из фрейлин, которую мы не взяли с собой. Вот ведь негодница! Катулл в таких случаях говорил: «Разглядите зависть, а за нею месть – вот вам и женщина!» Да ты забыл, верно: это была дочь герцогини де Вержи. Кстати, той же ночью она утешилась сначала с Тевененом, а вслед за ним с его приятелем.

– Ей-богу, Жанна поубивала бы наших подружек; помнится, она долго таскала за косу Антуанетту де Шомон, потом взялась было за другую, Маленькую Матильду, но та как знала: за день до этого срезала косы.

– Славное было времечко, Карл, что и говорить. Помню, на охоте в лесу Бонди мы с тобой забрели в домик лесника, прихватив с собой Жосеранду и еще какую-то девицу из служанок…

– Отныне с этим покончено, Гастон! У меня появилась дама сердца – моя жена! – и я уже не испытываю желания ей изменять. Но главное – благосостояние королевства и моего народа; оно заключило меня в свои объятия, а это покрепче сладеньких губок и нежных ножек придворных дам.

На Совете собравшиеся услышали то, чего никак не ожидали услышать от нового государя и что показало всем лицо мудрого государственного деятеля, на хрупкие плечи которого легла забота о восстановлении экономики страны, о поднятии хозяйства на прежний уровень. Это касалось в первую очередь армии – щита королевства. Карл высказал то, о чем думал после известия о смерти отца[53]:

– Перемирие не вечно; настала пора готовиться к войне с Англией. Народ не простит нам бездействия; он мечтает выгнать со своей земли англичан. Несмотря ни на что, обстановка в городе напряженная, он напоминает пороховую бочку, к которой осталось только поднести фитиль. Причиной тому непомерные налоги. Мы душим ими горожан, и они готовы взяться за оружие. Довольно нам одного Марселя! Первое, что надо сделать – решить вопрос о косвенном налоге. Он – та самая искра, которая в любую минуту может вызвать пожар в городе, ослабленном чумой, перенесшем столько потрясений. С другой стороны, казне нужны деньги: на них король будет содержать армию. Это отдельная тема, а сейчас надо собрать силы! Этим заняты в данный момент Эдуард Третий и его сын, и мы должны встретить врага не просто слепой грудой железа, а тактикой и умом, чего у нас недостает. Я имею в виду рыцаря.

Передохнув и выпив воды, Карл стал говорить о том, о чем всегда предпочитали умалчивать при покойном короле:

– Рыцарю не подобает выглядеть ошеломленным или смущенным при виде совсем не такого врага, какого он привык видеть на турнире. Он должен быть готов к любому бою: на палках, на косах, камнями и так далее, ибо именно таким оружием зачастую побивает его пехота. Отдельно речь пойдет о дисциплине. Что за рыцарь во французском войске? Это вепрь, бык с налитыми кровью глазами, опустивший голову для боя! Тот никому не подчиняется, не слушает ничьих команд, он диким взглядом ищет врага, с которым ему надлежит схватиться, и несется на него, не думая ни о чем другом, кроме как о том, чтобы сразить обидчика. Таков же и рыцарь – бездумный скот, тупая машина для убийства, которую забыли научить подчиняться приказам и думать. Для чего тогда полководец? Для того чтобы держать перед глазами поле битвы и отдавать своевременные и точные приказы. Но разве рыцарь слушает его? Он ослеплен, неподатлив, плевать ему на приказы; он бьет пятками коня, стремясь, как на турнире, выбить противника из седла, а потом заставить того идти к даме его сердца и поведать о победе ее паладина. Но разве у нас турнир? Идет война, жестокая, без правил и законов. Во время войны законы молчат. Главное тут – явить себя не павлином, который жаждет благосклонного взгляда дамы, а бойцом, вышедшим на поле боя, дабы отстоять свободу и процветание отечества. Турнир – игра. Но что есть турнир? Всего лишь эпизод другой игры – любовной. Показ ловкости и силы выглядит своего рода брачным ритуалом: танец самцов пред взорами самок. Но поле битвы – не зал для танцев, и здесь нет прекрасных дам.

Дорман наклонился к д’Оржемону:

– С такой речью следует выступать перед войском, а тут всего-то один маршал.

– Зато как внимательно слушает епископ! Должно быть, набирается ума.

– Поэтому нынче, – продолжал между тем король, – пока нет военных действий, надлежит забыть о турнирах, шапочках, шарфиках, косынках и ленточках, повязанных на копье. Прочь его! Меч в одной руке, щит в другой – вот с чем следует идти в бой, причем не только конным, но и пешим, ибо идет сшибка лицом к лицу, грудь на грудь! До копья ли тут? Но рыцарь туп и упрям, как вол на пашне, он продолжает держать копье, все еще воображая себя у барьера. Повторяю: долой турниры! Мы идем на войну, а не красоваться перед дамами своей одеждой, изяществом движений и султаном из петушиных перьев. И я вновь обращаю внимание на дисциплину как на необходимое условие для победы. Не давать воли гневу, не наливать кровью глаза и не мчаться вперед так, словно тебя догоняет котел с кипятком! Слушать приказы сотников и маршалов, выполнять их, а в бою работать не только руками, но и головой, и не пришпоривать коня прочь с места схватки, едва отпадет надобность в копье, – вот как надлежит поступать рыцарю. Кто не желает подчиняться – будем освобождать тех от военной службы, а вместо этого взимать с них налог; эти деньги пойдут для найма воинов, которые будут выполнять приказы своих начальников, не проявляя своеволия. Так корона станет независимой от тех, кто чересчур высоко задирает голову. Будь все так, как сказано, – не пришлось бы испытывать стыд за поражения при Креси и Пуатье, и золотые экю звенели бы в казне Франции, вместо того чтобы услаждать слух нашего врага.

– Откуда у Карла такие познания в военном деле? – удивлялся д’Оржемон.

– Ведь он был при Пуатье и все видел своими глазами.

Совет закончился поздно вечером. На другой день Карл позвал к себе прево, эшевенов, приоров и старшин городских кварталов. Вопрос решался важный: возведение новой городской стены на севере и востоке и укрепление защитных сооружений с запада. Вокруг Университета решено было не трогать старую стену: этот район не был так густо заселен, как Город[54].

После продолжительных прений начертили на листе пергамента предварительный план; в черту города отныне входили: аббатство Сен-Мартен, замок Тампль, монастырь Сен-Катрин, дворец Турнель, отель Сен-Поль и обитель целестинцев. За Турнелем встанет бастида Сент-Антуан, других ворот не будет до самого Тампля, затем Сен-Мартен и, ближе к мельнице деревушки Вильнёв, – Сен-Дени. Тотчас же возникли разногласия по вопросу территории, отбираемой городом у аббатств, – сады, огороды, виноградники; к этому добавлялись селения и мельницы, принадлежавшие такому крупному землевладельцу, как Церковь. Дебаты продолжались еще не один день: город желал завладеть новыми землями, аббаты не хотели их отдавать. Король в содружестве с прево и эшевенами стоял на своем: дворец Сен-Поль и предместье Сент-Антуан должны войти в черту города без выплаты ущерба. Карла неожиданно поддержала Жанна: довольно уже распоряжаться аббату, она не намерена отдавать свой подарок Церкви. К тому же город должен расти: старое платье, в которое одел его Филипп Август, стало мало и уже трещит по швам; где же еще ставить новую стену, если не за чертой предместий? Мужу понравился решительный тон супруги, да так, что отныне он стал приглашать ее на все совещания, о чем впоследствии ни разу не пожалел: Жанна и в самом деле явила ум государственного деятеля.

В последнее время, правду сказать, ей было не до того; здоровье сына заметно пошатнулось: он утратил активность, стал вял, бледен и потерял аппетит, на вопросы матери и отца отвечал рассеянно, словно не понимая, о чем его спрашивают. Ответив, долго смотрел в глаза, потом опускал голову, садился на стул или на пол и замирал в таком положении, обхватив руками колени и задумчиво глядя в одну точку. Раздумья прерывал внезапный кашель, временами исторгающий красную мокроту. Малыш часто и прерывисто дышал, говорил, что ему холодно, и его укладывали в постель. Рядом постоянно находились два монаха и королевский исповедник. Монахов прислал Содон, узнавший, что больного пользуют неизвестным снадобьем. Оно немедленно же было объявлено сатанинским, и его бросили в огонь. Какое-то время спустя оттуда показались синие язычки пламени.

– Ага! – вскричал один из монахов, в ужасе пятясь и истово крестясь. – Отец Содон был прав! Вот они, дьявольские знаки! Таков огонь в преисподней, под котлом сатаны.

Второй в страхе бухнулся на колени, стукнулся лбом об пол, забормотал молитвы. Первый тем временем зачастил, махая перед собой крестом:

– Да изыйдит злой дух! Да сгинет в пламени адское творение! Да минует меня злая чаша невзгод, ибо узрели глаза мои огнище дьяволово!

И приказал немедленно всем отвернуться, ибо «синь сатанинская» не замедлит через взор войти в душу и погубить ее. Все отвернулись. Сиделки крестились, возведя глаза к потолку, а монахи, раскрыв окна, закричали, чтобы скорее принесли простыни, которыми они изгонят из покоев злой дух. А мальчика, раздев донага, надлежит стегать плетьми, изгоняя из тела его чертей, которые закрались в него, отчего и возникла страшная напасть. Прибежали врачи, одобрили действия святых отцов и пустили малышу кровь, после чего заперли его в спальне вместе с сиделками, затворив окна, закрыв двери…

Карл с Жанной стали бурно протестовать, но тут за дело решительно взялся отец Содон, человек с тяжелым взором из-под вечно насупленных бровей, с прямоугольным лицом, с оттопыренными ушами. При одном взгляде на эту мрачную физиономию с крючковатым носом и тонкими бледными губами хотелось бежать куда глаза глядят. Но король с королевой не могли. Широко раскрытыми от ужаса глазами, испытывая скрытую неприязнь, они смотрели на это чудовище, присланное им на погибель хозяином – тем, что сидел в Авиньоне и звался папой…

На них холодно, источая зло и бессердечие, не мигая глядели маленькие, колючие, черные глаза инквизитора. Бескровные губы расклеились, изо рта потек зловонный яд:

– Всякое существо на земле есть творение Божье, а потому должно быть подвергнуто изгнанию из тела и души бесовских сил, кои имели возможность, пользуясь немощностью больного, завладеть им. Бог создал тело человека чистым и мечтает видеть его таким, ибо, как Творец, дал человеку свой облик. Нечистому же телу и душе нет спасения; силы адовы влекут их в свой дьявольский вертеп. Вы же, отец и мать, желать должны, чтобы сын ваш спасся; лишь в этом случае Бог дарует ему излечение. А дабы ускорить его, Церковь и прибегла к необходимым мерам, ибо дьяволом насылаемое крестом и огнем исторгнуто должно быть. Ныне надлежит уповать на чудодейственную силу мощей святых, кои помогут изгнать хворь и даровать исцеление.

– Да ведь мальчик был здоров! – пробовал возразить Карл. – Но как только отняли у него питье, так недуг вернулся.

– То была лишь видимость здоровья, – невозмутимо отвечал Содон, – ибо дьяволу не надобна хилая душа. А хворь вернулась оттого, что Святой Дух повелел выйти из тела тьме чертей, уже поселившихся там. Идет борьба за душу раба Божьего, и Господь вкупе с Духом Святым непременно одержит победу над силами зла, кои таились в неведомом питье и в адской баночке, содержимым которой мазали тело ребенка. Посему спросить желаю: откуда взялись сии колдовские предметы? Как проникнуть они могли во дворец к ложу больного?

Лгать было опасно, а правду говорить нельзя. Не моргнув глазом, Жанна ответила:

– Я купила их на рынке у одной женщины. Она сказала, что это средство от лихорадки, и посоветовала готовить питье.

– Так, так, – колол инквизитор черными точками глаз. – И как же его готовить?

– Она дала мне пучок трав…

– Сатанинское! Ведьмино! – в исступлении замахал перед собой руками бесноватый монах. – Все, что взрастает из-под земли, суть грязно и греховно, ибо осквернено ногой человека, ступавшей неизвестно где, быть может даже, по ведьминым следам. И ваш ребенок, значит, пил настой из этих трав?! Теперь мне все ясно: он заколдован, на него навели порчу! Как же вы этого не поняли?

– Но это невозможно! – повторила Жанна. – Малыш всегда хорошо себя чувствовал, но, после того как питье вылили в отхожее место, а пучки трав и мазь бросили в огонь, ему стало плохо.

Но монах уже не слушал. Пасть продолжала исторгать зловоние:

– На каком рынке вы купили это бесовское зелье? Отвечайте мне как верная дочь католической церкви, словно вы на исповеди.

– У Малого моста, напротив собора Богоматери.

– Вы сами взяли или кто-то сделал это для вас?

– Сама.

– Негожее занятие для королев. Смогли бы вы узнать эту женщину, доведись вам снова там побывать?

– Нет; ее лица я толком не разглядела.

– Сможете ли вы совершить еще одну прогулку в то место?

– Зачем?

– Однажды появившись там, женщина эта появится и вновь. Не узнать ее вы не сможете: вам наверняка запомнилось место, где она стояла.

– На сей раз она может оказаться в другом месте.

– Повторяю, вы не сможете ее не узнать, ведь продает она, и это очевидно, все тот же товар. Вы должны пойти со мной и моими людьми, чтобы разыскать эту торговку.

Жанна вскипела:

– Что вы себе позволяете! Я миропомазанная государыня и не потерплю над собой приказного тона! А вы? Вы-то кто такой? По какому праву распоряжаетесь в моем доме?

– Жанна! – крикнул Карл.

И был прав. Ей следовало прикусить язычок. Инквизитор, посланный Святым престолом, являлся лицом, послушным одному лишь папе, поэтому не подчинялся ни местной духовной власти, ни светской, ни даже легатам. Жалоба его святейшеству неминуемо влекла за собой гнев последнего: Жанну могли, наложив епитимью, сослать в монастырь, а королю сосватали бы другую супругу. Тот же папа. Ссориться со Святым престолом никак нельзя: грозит отлучение! Нет страшнее беды для королевства. Для трона. Для короля и супруги, которую он так любил…

Карл бросил взгляд на монаха. Лицо того, вопреки ожиданиям, оставалось бесстрастным, словно Жанна всего лишь высказалась о погоде за окном. «Тот не затаит в душе столько обиды и зла, кто дает волю эмоциям, а не воспринимает оскорбление невозмутимо», – говорил Демокрит. Помня об этом, Карл, борясь с желанием взять за шиворот монаха и выдворить его, постарался несколько сгладить инцидент:

– Ее величество оказалась на том рынке совершенно случайно, в силу сложившихся обстоятельств; царственное положение не предусматривает миропомазанным особам посещать такие места, вы и сами это понимаете, святой отец. Далее. Неизвестно, придет ли вновь та женщина, а если так, то когда именно. Не станете же вы предлагать королеве ежедневно появляться на рынке. К тому же эта торговка может быть одета по-иному, нежели раньше, что весьма затруднит ее опознание. Вдобавок она может торговать чем угодно: сегодня это был настой, а завтра, к примеру, будет лук или яблоки, что не менее осложняет задачу. И наконец, последний довод против вашего предложения, которое вы, с позиции Церкви, позволили себе облечь в форму приказа: это могла быть женщина, впервые оказавшаяся в Париже. Словом, святой отец, нет никаких оснований устраивать ежедневные дежурства на рынке Палюс, тем более что вы собираетесь привлечь к этому делу ее величество королеву.

Содон не стал горячиться, это не принесло бы ему никаких выгод. Папа Урбан V по происхождению был француз, а он сам – итальянец, сын кровельщика. Вряд ли понтифик не примет сторону своего соотечественника. К тому же следует иметь в виду, что Урбан вовсе не собирался посылать в Париж инквизитора: этот регион не нуждался в таких мерах по борьбе с ересью и ведьмами. Но Содон продолжал донимать верховного пастыря настойчивыми просьбами, ссылаясь на то, что ему кажется подозрительной внезапная кончина короля Жана II, и он готов усмотреть в этом действие колдовства. Папе не было до этого дела; это был ученый муж, не фанатик, не злобного нрава, покровитель образования. Он основал университеты в Венгрии и в Польше, в Тулузе и в Монпелье и занимался больше науками, нежели делами религии. Но упрямый монах в конце концов донял его, и он позволил ему отправиться ко двору Карла V в целях искоренения ереси, коли это будет иметь место. Возможно, отыщутся ведьмы, которых надлежит отправить в Авиньон на святой суд, ибо светская власть в те времена не занималась судопроизводством в отношении ведьм, это практиковалось пока что только на юге Франции, в Швейцарии и в Северной Италии.

Взвесив все это, Содон милостиво кивнул:

– Хорошо, пусть вершится по воле светской власти, хотя ей надлежит подчиняться святой Церкви, которая с этого момента будет тщательно следить за тем, чтобы лечение наследника престола не проводилось колдовскими методами.

Тем и кончилось. А маленькому Жану с каждым днем становилось все хуже: он терял сознание, кашлял, его рвало с кровью. У постели стояло нечто вроде раки с мощами и постоянно дежурил монах, наблюдавший за тем, чтобы не нарушались предписания отца Содона. Сложив руки на груди и воздев очи к небу, монах безразлично бубнил молитвы.

Врачи сбились с ног. Карл пригрозил выгнать их из дворца, если мальчику не станет лучше, а если, упаси бог… Об этом даже страшно было подумать: король бросал недвусмысленный взгляд в сторону топора палача, изображенного на шпалерах. И больному тотчас прописали лекарство: десять лягушачьих лапок, пять только что вылупившихся из яиц цыплят и печень новорожденного ребенка сварить в большой кастрюле, бросить туда две горстки освященной осиновой коры, дать настояться и пить маленькими глотками после утренней, дневной и вечерней молитв. Если не будет улучшения, зарезать молодую свинью, собрать кровь, и пинту этой крови, после освящения ее в соборе Богоматери епископом, вылить в эту кастрюлю. Нашлось еще средство: трижды пропустить черную ленточку сквозь живую лягушку и повязать потом эту ленточку на шею больному. Помимо этого, один из врачей припомнил некий весьма действенный способ избавления от кашля и рвоты: из загривка осла (загривок этот похож на крест) надо выдрать несколько волосков, положить их между двумя ломтиками хлеба и дать пожевать больному. Побежали искать осла. Нашли. Выдрали. Дали. Малыш поперхнулся и едва не отдал богу душу в тот же миг. Посчитали, что это дьявол воспрепятствовал кресту, и повторили опыт, но теперь волоски прилепили к освященной облатке и заставили проглотить. Ребенок беспомощно раскрыл рот, выпучил глаза и, схватившись за горло и закашлявшись, упал со стула…

Глава 10

Новое испытание

Людовик Анжуйский не страдал отсутствием аппетита, если говорить о тщеславии. Он всегда желал возвыситься, стать правой рукой короля, своего отца, а после его смерти – рукой брата. Ему было мало титулов, что он носил (графа Мэнского, герцога Анжуйского и сеньора де Гиза), и он не покидал двора, рассчитывая на новую подачку от Карла. Его супруга не отличалась жадностью в этом отношении и уговаривала мужа вернуться в Анжу и спокойно жить там, властвуя над подданными, творя сеньориальный суд и даже чеканя собственную монету. Но Людовик не торопился. Он наблюдал за бесплодными стараниями врачей, подсмеивался над глупыми монахами и терпеливо ждал неизбежного конца, который вот-вот должен был наступить. Одного из трех королевских врачей он хорошо знал; они познакомились давно, когда супруга внезапно слегла с простудой. И этот врач, самый толковый, надо сказать, из всей троицы сообщил Людовику по секрету, что его племяннику осталось уже недолго.

– Монахи и эти два олуха, мои коллеги, уверенно добьют его, – тихо сказал он своему «хозяину». Быстро оглядевшись, прибавил: – Я мог бы вылечить малыша, это несложно, у него лихорадка…

– Не стоит вмешиваться, пусть все идет своим чередом, – растянул губы в улыбке Людовик.

– Да мне и не дали бы, – возразил медик. – Они считают себя светилами, у них в роду герцоги и графы, а я всего лишь сын бедного портного. Мне заткнули бы рот – не они, так монахи со своими мощами и облатками. Додуматься ведь – пихать ребенку в рот ослиный волос!

Герцог Анжуйский сузил глаза:

– Коли так, как ты говоришь, то брат объявит меня наследником престола, ибо я – следующий, а детей у него больше нет. Жанна плодит одни трупы; на их костях я стану первым лицом при дворе после короля…

– А может быть, и самим королем, монсеньор?.. – вкрадчиво промолвил медик и вновь огляделся: – Карл, ваш брат, не крепкого здоровья; не любит воевать, мало двигается, плохо ест… Такие долго не живут.

– Тсс! – быстро приложил ему палец к губам Людовик. – Не надо много говорить, приятель, даже здесь. Делай свое дело… точнее, ничего не делай. Время все расставит по своим местам. А Карла не бойся: тебя я сумею защитить, а эти два осла пусть расплачиваются своими головами.

– Я того же мнения. А потому будем ждать, монсеньор.

– Уверен, мой час придет.

И он пришел. Это случилось два дня спустя. После очередного приступа рвоты малыш Жан больше не смог вздохнуть. Лицо стремительно стало покрываться синевой. Сиделки истошно закричали. Врачи заметались, не зная, в какую сторону бежать. Монахи с отсутствующими лицами бубнили отходную молитву, стоя у изголовья маленького, бездвижного тела с бескровным лицом и бессильно обвисшими руками. Стража никого не выпустила из покоев дофина, кроме кормилицы. Та, оглашая коридор воплями, помчалась к королю.

Оба – Карл и Жанна – не поняли вначале, что происходит: кормилица влетела, упала на колени и распласталась на полу. С усилием подняв голову, она произнесла, скорее взревела, сквозь слезы плохо видя отца и мать:

– Сир, ваш малютка… ваш наследник… мой бедный маленький Жан…

И забилась в рыданиях, не в силах говорить дальше.

Карл резко поднялся. Лицо перекосилось от гнева, от ужаса! Неужели?! Видит Бог, как он этого боялся, как дрожал при одной только мысли… С диким вскриком, перескочив через кормилицу, он помчался в спальню дофина. А Жанна… Бедная, она не успела даже встать, так и свалилась с кресла, едва приподнявшись, закатив глаза. Фрейлины поддержали ее, бледную, всю обмякшую. Анна, а вслед за ней придворные бросились к покоям дофина.

Там стоял бабий рев. Сиделки, гувернантка, нянька, горничная… Монахи с поникшими головами… Придворные врачи, дрожащие от страха… Слуги в дверях… Король вбежал, кинулся к кроватке, схватил сынишку, заглянул ему в лицо, потом стал трясти, сам не зная зачем, почему… Маленькая головка бессильно моталась из стороны в сторону, застывшие губы молчали, полуприкрытые глаза потухли, не желая больше видеть мир взрослых, такой отвратительный, такой злой. Карл рывком прижал к себе крохотное, безвольное уже тельце и горько заплакал, ткнувшись лицом в головку малыша, которого так любил, так связывал с ним надежды… А руки уже почувствовали холодок, которым повеяло от бездыханного дитя, погубленного человеческим бездушием, тупостью…

Сколько времени прошло – кто смог бы сказать? А Карл все рыдал, держа на руках бренные останки малыша, словно пытаясь отогреть его своим теплом, вернуть к жизни… Но мальчик не двигался, и тельце не становилось теплее. Безжизненно висели ножки с красными чулочками на них… ручки тоже… а волосы на голове у Жана стали мокрыми от слез отца. В последний раз тот поднял своего сына, пытливо заглянул ему в лицо… но ледяная маска смерти встретила этот взгляд, маска, не знающая жалости, не ведающая печали. И Карл широко раскрыл глаза, зло уставившись на нее, отнявшую у него столь дорогое сокровище, частицу его жизни… А она в ответ явила ему побелевшие губы, заостренный нос и ввалившиеся щеки. Выше них – веки; они так и остановились на полпути, словно ребенок не успел их сомкнуть.

Бережно, точно боясь разбудить своего уснувшего сына, Карл уложил мальчика в кроватку, поправил головку, которая, как ему показалось, неудобно легла, выпростал из-за спины попавшую туда ладошку. Потом… С ужасом описывает дальнейшую сцену очевидец. Карл рывком повернулся; дикий, безумный взгляд уперся в обоих врачей.

– Палача! – взревел король, топнув ногой.

За ним побежали. Один из лекарей рванулся было, хотел удрать, но его схватила стража и, заломив руки, подвела к Карлу. Второго медика, в страхе упавшего на колени, уже держали с обеих сторон. Этого, первого, тоже повалили, и он вопил, тряся головой, брызгая слюной:

– За что, государь?! Пощадите!.. Ведь я не хотел… мы лечили… Это всё монахи! Они не давали нам, заставляли молиться, искали дьявола в кастрюле!..

– Где палач? – снова вскричал Карл, вот-вот готовый броситься на того, который вернулся с сообщением…

– Нет палача, ваше величество… за ним послали. Скоро будет здесь…

– Скоро?! Нет, теперь же! Дорман!

Вперед выступил Гийом де Дорман.

– Дайте ему меч!

Мгновение – и хранитель печати уже держал в руке орудие мщения, блеснувшее на свету холодной сталью.

– Руби! – приказал король, вытянув руку в сторону медика.

Дорман взмахнул мечом.

– Государь! Пощады!!! – бешено заорал врач, вскинув голову.

Один из стражников ударил в затылок тупым концом алебарды. Голова склонилась… и тотчас слетела с плеч, покатившись в сторону кроватки. Дамы в дверях завизжали, одна упала в обморок. Кровь струей хлынула из тела и обагрила пол. Король шагнул назад, чтобы не испачкать туфли. И вытянул было руку в сторону другого врача… Дорман уже стоял рядом, держа наготове меч; с лезвия медленно капала бурая кровь…

Но рука так и не поднялась, а с губ не сорвался приказ. Перед глазами вдруг встала картина: восемь лет назад в Руане его отец так же рубил головы знатным нормандцам, сторонникам наваррского короля, которых подозревал в заговоре. Граф Жан Гаркур, кто-то еще… Десять лет уж тому. А ведь оба Карла тогда дружили. В результате грубой ошибки Жана II к войне с Англией добавилась война с Наваррой. Не делает ли ошибки ныне и его сын? Кто теперь пойдет к нему в лейб-медики? А тут еще монах рядом прогнусавил:

– И сказал Господь: «Не убий!»

Карл покосился на него, бросил взгляд на врача.

– В башню Смерти его!

Того подняли и увели.

– А где третий?

«Третий» робко выглянул из-за плеча своего повелителя.

Людовик Анжуйский сделал шаг вперед:

– Не казни его, король, брат мой, он невиновен. Его всегда теснили те двое, а ведь он был против их методов…

– Туда же его! – коротко бросил Карл.

Медика потащили вслед за собратом.

– Ненадолго, – успел шепнуть ему Людовик. И подумал, глядя на уснувшего вечным сном племянника: «Теперь я почти что властелин».

Монахи задвигались: кажется, теперь им нечего тут делать.

– Вон отсюда! – не владея собой, крикнул на них король.

Святые отцы, понурившись, неторопливо вышли. Остался исповедник. Не отходя от кроватки, он твердил, что на все воля Божья, и продолжал читать поминальную молитву.

Жанну привели в чувство. Кое-как, поддерживаемая под руки Анной и Марией, без кровинки в лице, она дошла до спальни дофина, шагнула через порог, дико вскричала и бросилась к своему ребенку. Упав на колени, обняла холодный трупик и заголосила, безумно глядя на восковое личико сына, которого так любила. Море слез сопровождало эту сцену. Рядом с Жанной, не отнимая платков от лица, стояли Анна, Мария, придворные дамы…

Двор погрузился в траур.

Печальная весть моментально облетела Париж. Кумушки – жены торговцев рыбой, мясом, кожами, завсегдатаи рынка Ле Аль, – вздыхая, качали головами.

– Проклятие какое-то висит над Валуа, – подал голос находившийся рядом скорняк. – Гляди, третий уж ребенок – и тоже покойник.

И вновь, как и недавно в Реймсе, заговорили о кровосмешении. Но информации в этом плане явно недоставало. Тогда одна из кумушек заявила:

– А что как тут дело в фигурке?

– В какой еще фигурке?

– А из которой не вынули гвозди.

– Ну-ка, расскажи.

– Дело было так и происходило где-то на востоке. Один плотник страдал болезнью ног. И что он только не делал, как только не лечил – болят, и все тут. Увидел он однажды во сне святого, тот ему и говорит: «Сходи на берег моря и скажи рыбакам, чтоб первый улов, который у них будет, отдали тебе. И дай им денег. А потом вытащи…» Что вытащить, святой так и не сказал. Ну, пошел тот плотник, сделал, как ему велено было, и ждет на берегу. Вынули рыбаки сеть, а в ней фигурка глиняная, руки и ноги у нее утыканы гвоздями. Вспомнил тут бедолага, что ему во сне-то говорили, взял да и вытащил все гвозди. С тех пор болезнь его как рукой сняло! Так вот, может, кто и тут фигурку этакую сотворил? А вынуть из нее гвозди – так и выздоровел бы малыш.

– Да это кому же занадобилось такую фигурку лепить на малютку? – возразил мясник. – Или он кому худого сделал?

– Да уж, знать, так, что поперек дороги стоит кому-то.

– Кому же может такая кроха стоять поперек?

– А кто его знает. Там у них, во дворце-то, полно нечистых на руку да на голову.

– И я слыхала о таких проделках, – вступила в беседу другая кумушка. – Да многие слышали, но уже позабыли. А говорю я о министре, которого повесили на Монфоконе еще при Людовике Десятом. Так вот, министр этот… Мариньи, вспомнила! – тоже сделал фигурку, а после издевался над ней. А фигурка, как дознались королевские слуги, изображала самого короля, и слепила ее какая-то старая ведьма. Король-то после этого в момент богу душу отдал.

– Опять же, ребенок-то при чем? – снова прогудел мясник.

В ответ – вздохи и пожатие плечами.

* * *

Спустя несколько дней после похорон, ввиду отсутствия прямого потомства, в июне 1364 года король Карл V объявил брата Людовика Анжуйского наследником престола.

Жанну это уже не трогало. Она стала безразличной ко всему: к танцам, играм, шитью… Целыми днями она сидела в своих покоях, одетая в черное, с вуалью, ниспадающей до пояса, и с грустью глядела в окно; оттуда вид – на лужок, где совсем недавно играл со сверстниками маленький сын… По щекам ее, не подчиняясь воле, из переполненных век одна за другой катились горькие слезы. Она не утирала их, и они капали на лиф, поднятый до шеи, обрамленной стоячим черным ажурным воротником. Рядом – неизменная графиня Анна. Она не утешала королеву, зная, как хочется в ответ на это кинуться с кулаками и расцарапать лицо утешителю. Она имела в этом плане горький опыт: ее первенец тихо, молча умер у нее на руках, когда ему было всего три годика. Никто так и не узнал причину. А он, малышка, ее крохотный Пьер, уже понимая, видимо, что уходит от нее навсегда, все спрашивал, глядя на мать темно-синими любопытными глазками:

– Мама, почему?.. Я, наверно, должен от тебя уйти… Но почему, мама?..

А она только плакала навзрыд, не зная, что ответить на это…

Свое горе она пережила сама, в тоске, а когда подходили утешители, бежала от них прочь. Не лезь в душу с советами о нужде в молитве и смирении, не ной, пытаясь успокоить, и без тебя тошно; твоим гудением над ухом мертвого не воскресить, а твои советы шипами вонзаются в сердце, и без того уж порезанное…

Сейчас она молча вздыхала, комкая в руках платок и вспоминая давно минувшее. Так и сидели обе: одна – не отводя глаз от лужка; другая – опустив голову. К ним подошла Мария, сестра Карла, тихо села рядом. Королева, казалось, и не заметила ее.

– Мадам…

Ни слова, ни движения в ответ. Мысли в голове у Жанны текли тяжело, пугающе. Отчего такое с ними? Ведь третий уже… А какими тяжелыми были роды! Боже, как она кричала! Ей казалось, что вынимают само нутро с сердцем вместе, а вслед за этим – словно кто-то взялся за ноги и раздирает их в стороны, но, видя, что не получается, полосует ножом в месте сращения ног… И в первый раз, и во второй, и в третий… Господи, да отчего же это так? Неужели у всех? А говорят, будто многие рожают легко… Но главное не в этом. Пусть трудно, больно… пусть! Но какой смысл терпеть это, если они все, один за другим… До пяти лет даже ни один не дожил. Ну не обидно ли? За что Господь послал ей такую кару? Ведь молится, причащается, исповедуется, слушает мессу… И всё одно – словно проклятая она или прокаженная! Может, и не надо ходить в церковь? Может, все это выдумки, мишура? Будь иначе, допустил бы разве Господь сию вопиющую несправедливость, наслал бы на нее и Карла такое зло?..

– Мадам…

Но вот кто-то заговорил совсем близко. Мария, ее голос. И Анна, как всегда, рядом. Две ее милые подружки. А других нет – всего лишь придворные дамы.

Она повернула голову. Тень улыбки скользнула на губах.

– Как хорошо, что вы обе всегда со мной… Ведь так и с ума сойти недолго. Человек не может один… и, наверное, не должен. Но ты что-то хочешь сказать, Мария?

– Мадам, брат говорит, что к переезду все готово.

– К переезду? Какому? – смотрела Жанна непонимающими глазами. И вспомнила: – Ах да… Сен-Поль.

Отвернувшись, она снова стала глядеть в окно. Молчали все трое, думая каждая о своем. Подруги ждали ответа королевы. Совсем недавно она выразила такое горячее желание, прямо-таки пришла в восторг от предложения мужа. А сейчас?.. Не передумала ли?

Жанна тряхнула головой. Сколько дней минуло: три, пять или больше? Пришло время вновь начать жить. Не все потеряно. Ей всего двадцать шесть; все еще можно исправить. А то, что случилось… Знать, Богу было угодно прибрать к себе душу младенца, чистую, как у ангела. И, уже бессознательно, она в последний раз бросила взгляд вниз, во двор.

– А сюда, на лужок я буду приходить. Он играл тут… – И поднялась – высокая, стройная, с откинутой вуалью, с совсем уже другим глазами. – Мы переезжаем; это поможет на какое-то время отвлечься, забыться. Не оставляйте меня одну. Анна, твоя кровать в новом дворце будет рядом с моей… на первое время, разумеется, я же понимаю… А как у тебя, Мария? Что думаешь о женихе?

Она имела в виду намечающееся замужество сестры короля. Жених – Роберт I де Бар, потомственный граф Монбельярского дома, ныне – герцог; этот титул он получил от императора Карла IV десять лет назад.

– Недурная партия, ваше величество, ведь я стану герцогиней.

– Он был на коронации. Ты видела его?

– Нас познакомил Карл; состоялась небольшая беседа. Оказалось, мы с ним одногодки.

Легкая улыбка пробежала по губам королевы.

– Ну вот, брат и устроил твою судьбу.

– Я ему так благодарна; тем более что это герцогство не так уж далеко: где-то у границы Шампани с Лотарингией.

– Я рада за тебя. Надеюсь, твой брак окажется счастливее моего.

– О, ваше величество, разве вы так уж несчастны? Ведь вы еще молоды и вновь сможете родить.

Жанна печально усмехнулась:

– Я уже нарожала.

– У вас все будет хорошо, я уверена, а эта неудача… ведь вы не первая. Вспомните, у вашей свекрови умерло четверо детей, все младенцы. А у Хромоножки? Из десяти выжили только двое, один из которых – отец вашего мужа. Так стоит ли, право, огорчаться? Ну же, мадам, улыбнитесь хоть краешками губ и скажите, согласны вы со мной?

– Конечно, все так, – тяжело вздохнула Жанна, – и все же я чувствую себя неуверенно, поймите меня, мои милые; ведь я не оправдала надежд супруга.

– Ваша ли вина, мадам, в том, что случилось? – резонно возразила на это графиня. – Будь моя воля – повесила бы этих монахов. С другой стороны, стоит ли казнить себя, если припомнить родословную вашего супруга? Она не так уж безупречна в смысле браков. Мария напомнила вам о результатах кровосмешения; она забыла еще упомянуть о второй жене вашего свекра: та родила троих детей, каждый из которых прожил всего несколько дней.

– Это правда, но женщина в глазах мужчины всегда повинна во всех бедах, в таких – особенно. Не удивлюсь, если Карл станет коситься на меня.

– Что вы, мадам, ведь он вас так любит!

– Боюсь, от этой любви очень скоро не останется и следа. Вообразите себе обе, во что она превратится, если рядом с могилками троих его детей вскоре вырастет четвертая! Да он попросту выгонит меня! А сами роды? Мне их уже не перенести. Боже, что за муки я претерпела, когда появлялись на свет Бланка, Екатерина, а за ними Жан! Я боюсь даже подумать о новых родах. Вот если бы они прошли легко, как у многих…

– Ах, мадам, да ведь есть такое средство! – в возбуждении всплеснула руками Мария. – Это орлиный камень, мне давно уже говорили о нем.

– Орлиный камень? – вскинула брови Жанна. – Впервые слышу. Что это такое?

– Чудодейственный талисман, который облегчает роды; благодаря ему женщина производит на свет здоровое потомство. Ах, ну вы же знаете, что существуют разные камни: агат, например, охраняет от лихорадки, а известняк – от дурного глаза. Есть и еще, но о них знают лишь колдуньи.

Анна вздрогнула, словно ее саму причислили к этой категории. А Жанна стала допытываться:

– Кто же даст мне такой камень? Как его носят и где? Сколько времени требуется носить?

Мария огорченно развела руками:

– Это мне неизвестно, ваше величество. Помню только, что как-то, года два назад о нем говорила камеристка, ей – конюх, а ему… кажется, он слышал об этом от своей покойной бабки. Такими тайнами владеет, как видите, лишь третье сословие; отсюда наше полное неведение и весьма простой вывод: такого дара нам никто не поднесет.

– Однако уже то хорошо, что такой чудо-камень существует!

– Да, и искать его надо близ гор, скал, пещер – словом, среди прочих камней.

– Зачем же искать, если можно купить?

– Ах, мадам, в том-то и дело, что камень приносит пользу лишь тогда, когда его находят или дарят от чистого сердца. Поэтому его не продают.

– Как в сказке; с трудом верится.

– Тем не менее это так.

– Но это значит, его надо искать. Как же это сделать? И какого он цвета?

– Увы, мадам, но об этом не знает даже моя камеристка, иначе непременно сказала бы.

– Жаль; такая вещица, наверное, пригодилась бы мне. А тебе, Анна, не доводилось ли слышать о таком чуде?

– Признаюсь, нет, мадам, но я могу предположить, что об этом известно моей гостье.

– Той самой?

– Ей ведомы многие тайны природы. Во всяком случае, у нас появилась надежда. Я скажу брату, пусть немедленно отправляется в замок; быть может, им обоим придется совершить путешествие.

– Хорошо. – Жанна поднялась. – А сейчас идемте, мои дорогие, у нас много дел. Этот переезд хоть немного уведет нас с Карлом в сторону от тягостных дум.

Глава 11

Нежданный донжуан

В кухне замка Пенвер неожиданно появился новый поваренок по имени Аселен; лет ему около двадцати. Прибыл он из Мэна по желанию своего отца, меблировщика знатного сеньора, и был тепло принят дядей, управителем замка. Среднего роста, в меру упитанный, с пухлыми губами и нахальными светло-серыми глазами, новичок с первого же дня вызвал у обитателей замка недружелюбное отношение к своей персоне. Неприязнь к нему порождали также высокомерный взгляд, кривая ухмылка, плевки сквозь зубы и этакий надменный тон вкупе с обрывочными фразами. Создавалось впечатление, что он ни с кем не желает ни дружить, ни вообще разговаривать, по-видимому, считая это ниже своего достоинства. Вначале на его заносчивый вид не обратили особого внимания, полагая, что новичок ведет себя подобным образом, желая победить в себе вполне понятную скованность, вызванную нахождением в тесном сообществе с незнакомыми людьми. Но проходили дни за днями, а поведение Аселена не менялось, к тому же и в работе он не проявлял должного усердия, зато любил вкусно поесть и уже успел ощупать маслеными глазками весь женский персонал замка.

Недели не прошло, как он, без стеснения намекая на близость, начал заигрывать с поварихами, исключая из числа достойных внимания лишь тех, кому, по его глубокому убеждению, перевалило за сорок. Однако ему не везло. Женщины в большинстве случаев не отвечают мужчинам на взаимность такого рода, представляющей собой не что иное, как бесцеремонность, а при попытке прорвать оборону могут влепить пощечину или огреть тем, что оказалось под рукой. И то и другое уже имело место. Потерпев на первых порах неудачу, новоявленный ловелас попробовал было заигрывать с горничной Бланкеттой, хрупкой девицей шестнадцати лет, но неожиданно получил отпор в виде удара коленом в пах. Это охладило пыл; но на следующий день он предпринял штурм другой крепости. По коридору навстречу ему после полудня плыла дородная прачка Ренода, мать четверых ребятишек. Аселен хищно оскалился и, решив, что тут промаха не будет, смело пошел в атаку. В то же мгновение на голову ему обрушился тяжелый кулак; другим кулаком прачка засветила под глаз. Оглушенный, поваренок упал, а тучная матрона, покачивая бедрами, прошествовала себе дальше. Поднявшись и пошатываясь, незадачливый донжуан поплелся к себе. В последующие дни он ходил с повязкой на глазу; но другой глаз, здоровый, несмотря на столь печальную участь собрата, по-прежнему не давал покоя хозяину.

И вот как-то раз, идя по двору, поваренок увидел весьма заинтересовавшую его даму лет двадцати пяти – тридцати. Она была изысканно одета, хороша собой и возвращалась, по-видимому, с прогулки (в руке она держала плетку). Аселен устремился ей навстречу, по дороге сдернув повязку: мало ли – ударился о дверной косяк.

Дама остановилась: путь ей преграждал наглый новичок.

– Поговорим? – уставился он на нее, подбоченившись и плотоядно улыбаясь.

– О чем? – от неожиданности опешила дама.

– Тебя зовут Эльза, я знаю. Давно мечтаю познакомиться с тобой поближе.

– Ишь ты! – смерила его Эльза холодным взглядом. – Уж больно ты прыток. Чего таращишься? Ищешь самку?

– А хоть бы и так, – усмехнулся Аселен. – Кто запретит?

– Еще бы! Имея такого покровителя, можно и похамить, так, что ли?

– Ну, ну, это ты слишком. Я же не предлагаю тебе мигом задрать платье.

– Конечно, у тебя ведь еще не успел зажить левый глаз; неловко показываться на людях еще и с другим подбитым глазом.

– Ого! Бойка на язычок. Такую же власть рассчитываешь дать и рукам?

– Желаешь в этом убедиться?

Поваренок решил сменить тактику: орешек не расколоть в два счета.

– Да ладно тебе, не показывай зубки – вижу, что остры. Я ведь просто хочу подружиться с тобой.

– Зачем?

– Да просто так.

– Я не дружу с одноглазыми.

– А-а, ты подумала, наверно, что я того… погорячился, похоже? Да нет, это я у плиты стоял, повернулся, а там выступ в стене…

– Кажется, он тебе еще и шишку успел посадить на лбу? Какой расторопный выступ!

– Теперь я обхожу его стороной.

– Ненадолго же тебя хватило, коли подошел ко мне. Желание осеменить кого ни попадя взяло верх?

– Ну, ты и… – Поваренок на мгновение растерялся, потянулся рукой к затылку. – Прямо так уж и сразу… Я же говорю, познакомиться хотел, поболтать. Ты красивая, стройная, я давно тебя заприметил, да все случая не выпадало встретиться.

– Нынче выпал? Стало быть, нарочно ждал?

– Ну и ждал, так что же? Прямо какие-то все… не замок, а обитель весталок.

– Гляди-ка, стихами заговорил! Уж не поэт ли? Тогда ступай к вагантам и менестрелям, странствуй с ними; что тебе делать в замке? Будешь печь им пирожки и готовить рагу из куропатки. Ты ведь научился уже. Или пока нет? Так учись, вместо того чтобы без толку махать копьем, не видя противника.

И Эльза, рассмеявшись, ушла. Глядя ей вслед, Аселен со злостью произнес:

– Ну погоди же, все равно до тебя доберусь!

Теперь у него появилась конкретная цель. Сын меблировщика принадлежал к той категории людей, для которых запретный плод всегда слаще. И он стал преследовать Эльзу, мозоля глаза. Вначале встречи выглядели якобы непреднамеренными, но чем дальше, тем больше: незваный ухажер буквально не давал проходу Эльзе, то неожиданно появляясь рядом у колодца, то у конюшен, то заставая ее в библиотеке или за игрой на лире. Как-то она отправилась на прогулку, и он за ней увязался. Она не желала с ним разговаривать, видеть его не могла, а он, точно привязанный, скакал рядом и старался развлечь ее песенками, стишками, скабрезными историями из жизни сеньоров и монахов. Эльза не знала, как от него отделаться. На глаза ей вдруг попался цветок, который опасно было брать в руки. Мелькнула мысль: пусть сорвет его, помнет в пальчиках, понюхает… Но пожалела, представив молодого ловеласа лежащим в гробу. А он все не унимался, не догадываясь, что всего лишь миг отделял его от смерти.

Внезапно он быстро огляделся. Ни души вокруг. Лошади идут шагом – удобный момент. А она все молчит. Ну и пусть: ему нужен не язык, а совсем другое. Соскочив с коня, он подбежал к ней, ухватил за ногу.

– Ну, довольно строить из себя недотрогу; ты же баба, не из железа ведь сделана. А тут глушь, одни птицы в небе. Никто не узнает. Ну что тебе стоит?.. Ты и сама не заметишь, как…

А рука в это время змеей ползла все выше, выше… Неожиданно Эльза выпростала ногу из стремени и пнула назойливого кавалера в плечо. Он не удержался на ногах, но успел вцепиться мертвой хваткой в свою жертву. Эльза почувствовала, как вылетает из седла. Оба покатились по траве. Вышло так, что Аселен оказался сверху и уже склонился было, собираясь впиться в алые губы, но тут Эльзе удалось высвободить руку, и она влепила ему хорошую пощечину. На какой-то миг это его озадачило, но только на миг, однако его хватило Эльзе, чтобы, собравшись с силами, столкнуть с себя надоедливого поклонника. Она вскочила и бросилась бежать в сторону перелеска, слыша позади тяжелое дыхание. Взгляд выхватывал впереди вязы, осины, дубы. Вот бы попалось орудие… И она увидела его! Большой дубовый сук прятался в траве. Господи, поднять бы! Неужели не поднимет? Должна… Но вначале надо подпустить ближе этого самца, а вслед за тем сделать вид, будто споткнулась. Все вышло по задуманному. И, едва расстояние между ними сократилось до трех шагов, как свет померк перед глазами у Аселена, а голову охватила страшная боль…

Эльза вернулась в замок одна. Нет, она не убила незадачливого насильника и убедилась в этом еще на поляне, склонившись над ним и держа в руке нож. Слава богу, что ударила не со всей силы, да и то вскользь…

Вскоре к воротам замка подъехал и Аселен. На лице у него виднелись следы крови; на лбу, ближе к виску, проступал багровый рубец, небольшой, похожий на царапину. К вечеру на этом месте вскочила шишка. Повар, едва увидев, обработал рану, наложил повязку.

– Куда сунулся? – ворчал он, качая головой. – Предупреждал же тебя.

– Вот стерва, – прошипел неудачливый соблазнитель, ощупывая голову. – Ну, я ей припомню.

– Могла и убить дурака. Или ослеп – не видел, на кого рот раззявил?

– На кого же?

– Да ведь рыцарь есть у нее.

– Неужели? – захлопал глазами Аселен.

– А ты думал – такая, да одна останется?

– Подумаешь! Она ему неровня, жениться на ней он не собирается.

– А если бы собирался?

– Ну и что? Все равно она будет моей.

Повар вздохнул и снова покачал головой:

– Ох, гляди, парень, приедет он, узнает – не сносить тебе головы.

– Вот еще! Рыцарь не станет связываться с простолюдином.

– Тогда задаст тебе хорошую трепку.

– Это мы еще посмотрим, уж я сумею за себя постоять. А эту дамочку все одно завалю.

– Как бы она тебя не завалила.

– Ха-ха! Так оно еще лучше будет.

– Лучше будет, если ты отстанешь от нее: не по голове шапка. Все уже в замке знают. А когда дойдет до графини…

– Это еще не скоро, до тех пор я от своего не отступлюсь; а уж потом отомщу ей за все. Сладка же будет победа!

– Гляди, я упредил.

На другой день в замок приехал Гастон. Эльза торопилась, едва не бежала по коридору навстречу ему. Как долго его не было! И как это тяжело – ждать… Он шел, улыбаясь, глядя на нее. Нет, в самом деле, не надо ему другой: эта удивительно хороша!

Эльза упала ему в объятия. Ей казалось, они не виделись целую вечность! Она долго смотрела ему в глаза, ища ответа; и нашла: он ей не изменял, он думал лишь о ней. И от этого улыбка ее стала еще ярче.

– Ты так долго не приезжал… знаешь ведь, как мучительно ожидание.

– Ты меня ждала?

– Бессовестный, он еще спрашивает!

– Идем же в твои покои, там наговоримся вдоволь. Мне есть что рассказать тебе.

Так они и пошли – плечом к плечу, рука в руке, и взгляды – один утопает в другом. Кто-то шел навстречу – они не заметили этого. Потом еще… В ее спальне Гастон развалился на диване, блаженно потягиваясь, держа в руке бокал с вином. Эльза прильнула к нему сбоку.

– Ну, какие ты привез новости? Как поживает графиня? До нас уже дошли слухи о коронации.

Гастон долго и обстоятельно все рассказывал. Эльза внимательно слушала, не сводя с него глаз, временами кладя голову ему на грудь, и снова – глаза в глаза.

– Странно, – тихо проговорила она, когда услышала о кончине Жана II. Повернулась, поглядела в окно, задумавшись о чем-то. – Отчего так неожиданно?.. А когда уехал, всего около трех месяцев прошло…

– У него было слабое здоровье.

Эльза молчала, недвижно глядя вдаль на стены и колокольню монастыря неподалеку. Не давая ей времени на размышления, Гастон заговорил о коронации, о празднествах… и о маленьком мальчике, который уснул вечным сном рядом со своими двумя сестренками. Эльза помрачнела; сердце обдало холодком.

– Этого не могло быть! Только не травы. Его убили люди!..

– Да. Если только убийц можно назвать людьми.

Выслушав рассказ до конца, Эльза произнесла, кивая в ответ на собственные мысли и отведя в сторону потускневший взгляд:

– Я так и знала… Церковь – вот убийца; вот враг, против которого бессилен меч!.. Боже, что за чудовища эти церковники! Что за бездушные, мерзкие существа прячут свое гнилое нутро под рясой, поверх которой крест – символ веры в то, чего нет и никогда не могло быть!

Гастон не перечил. Ему хорошо были известны еретические взгляды возлюбленной на вопросы религии; впрочем, это называлось уже другим словом, не менее страшным, ведущим на ту же дорогу, где выстроились еретики, которых ведут на костер тупоумные фанатики в белых и коричневых рясах. Слово это – «безбожие». Но он и сам был едва ли не таким, во всяком случае всегда усмехался и зевал во весь рот, когда речь заходила о выдержках из Ветхого и Нового Завета или о заповедях Христа. Одно для него было непреложно: никому в целом свете не переубедить Эльзу, ибо она твердо уверовала в правду, в свет, в то, что старается всеми силами убить, погасить святая Римская церковь. И он готов защищать свою даму от любого врага, от той же Церкви, ибо ему нравится протест Эльзы, ее своеобразная борьба против невежества и зла. Да нравится, в конце концов, она сама! Во всяком случае, она чище любой из тех, кто живет при дворе. Умнее, смелее! И может быть даже, он влюблен, кто знает. Гастон и сам еще не понимал этого, знал только, что никому не позволит обидеть ее, потому что она – дама его сердца!

Так он размышлял, а Эльза тем временем рассказывала ему о своих прогулках; в роще, оказывается, у нее уже есть любимые деревья: это старый дуб-великан и две стройные, высокие осины рядом. Каждое утро она приходит сюда и здоровается с ними, а они в ответ шепчутся о чем-то и кланяются ветвями. Она сама видела! И она обнимает и целует эти две осинки и корявого исполина, который в ответ по-стариковски ворчит, кряхтя стволом и толстыми сучьями. А еще она обнаружила неподалеку ручеек. Совсем немного, около одной десятой мили она прошла и увидела родничок, маленький, но бурливый и в один фонтанчик. А дюймах в пяти – другой такой же, прямо близнец. Должно быть, братья отчего-то рассорились, иначе непременно вместе поднимали бы со дна хороводы песчинок, забавляясь такой игрой и соревнуясь, кто подбросит выше… А еще – детишки, его племянники. О, как она любит их! Готье целыми днями лазает по деревьям и упражняется в стрельбе из лука, у него есть даже любимая лошадка; а Агнесса учится вышивать и все еще играет в куклы. Днем капеллан обучает детей латыни и молитвам, а вечерами Эльза читает им сказки и легенды из книг, которых много в библиотеке. Брат и сестра, правда, уже умеют читать, но любят слушать, с интересом разглядывая миниатюры в рукописях.

– Как живет замок? – неожиданно спросил Гастон. – Все ли здесь ладно? Тебя никто не обижает, не пристает? Только скажи…

– Кому меня обижать, да и с какой стати? – пожала плечами Эльза. – Я никому не делаю ничего плохого. Я люблю всех обитателей замка; люблю лес, травы, цветы, веселое солнце и звонкие ручейки; люблю селян, которые едва ли не каждое утро привозят в замок овощи, фрукты и кое-какие изделия собственного производства. Мне нравится жить, Гастон, и жизнь платит мне тем же, лаская меня, храня, раскрывая свои тайны. Чем же я могу быть недовольна? Одно омрачает мои дни…

– Что же это? Или, быть может, кто?

– Я часто думаю о матушке Урсуле. Как она там без меня? Мы уже столько не виделись… Ах, Гастон, поедем как-нибудь, мне так не терпится ее обнять!

– Обязательно поедем, – прижал он ее к груди, – и, может быть, даже еще раньше, чем ты думаешь.

– Правда? Значит, графине снова понадобилась моя помощь?

– На этот раз в ней нуждается королева.

– Ее величество? Выходит, она знает обо мне?

– Сестра сказала ей, не утерпела; они ведь теперь близкие подруги.

– Но чем же я, бедная сирота, на этот раз смогу быть полезной ее величеству королеве? Кажется, я сделала уже все, что в моих силах.

– Жанну Бурбонскую беспокоит вопрос престолонаследия, или, выражаясь иначе, продолжения рода.

И Гастон рассказал все, о чем поведала ему сестра после памятной беседы с Жанной.

– Орлиный камень?.. – наморщила лоб Эльза и замолчала, недвижно глядя в одну точку на полу. Видимо, она пыталась что-то вспомнить, но память упорно не желала приходить на помощь. Между тем что-то подсказывало ей решение вопроса, но мгновенно исчезало, теряясь в лабиринте извилин мозга.

– Уверяют, это весьма надежное средство, – прибавил Гастон, сам не зная для чего.

Эльза подняла на него взгляд, в котором, как ему показалось, теплилась надежда.

– Я что-то слышала об этом, но никак не могу припомнить, где, когда…

– Пожалуйста, постарайся, любовь моя, прошу тебя! Ведь это так нужно нашей королеве! Она такая хорошая… вы непременно подружитесь. А когда она узнает, что ты сделала для нее… Да ты станешь богаче короля! Перед тобой будут срывать шляпы с голов!..

Эльза внезапно подняла руку. Гастон умолк.

– Отшельник! – обрадованно произнесла она. – Я вспомнила! Вот кто может помочь. – Она взяла его за руки. – Мать Урсула говорила мне… Однажды мы с ней даже ходили к нему в гости.

– Какой отшельник? Откуда?

– Он живет на взгорье, в пещере. Когда-то на этом месте стоял огромный утес, но его разбило молнией. Там нет и никогда не было людей, а после того как рухнула скала, это место стали считать едва ли не зараженным проказой, ибо это Бог низверг молнию с небес, дабы разрушить обиталище дьявола и его приспешников. А по вечерам… – Эльза кинула опасливый взгляд по сторонам и понизила голос, ставший чуть ли не таинственным: – …по вечерам на вершине обломка скалы появляется страшный зверь и долго стоит там, глядя вниз, на долину, где высматривает свою жертву. Глаза у него горят, словно два самоцвета, каждый величиной с тарелку, огромные уши стоят торчком, а из раскрытой пасти торчат два клыка, длинные, как лезвие меча. Люди за поллье обходят эту пустошь с холмом, ибо неведомый зверь, поговаривают, спускается даже днем, чтобы напиться крови и подарить сатане еще одну, не успевшую очиститься от грехов, душу.

Гастона передернуло: вот так местечко! Прямо ущелье дьявола! Да, но при чем же здесь…

– А отшельник? – пожелал он уточнить. – Ведь ты говорила о нем. Кто он и как туда попал?

– Не знаю. Матушка намекнула что-то на несчастную любовь. По-моему, какой-то монах. Он ничего не рассказывал о себе.

– И что же, он там живет? Ты видела его логово?

– Логово – дом дьявола, а он обыкновенный человек.

– И вы с Урсулой были у него в гостях?..

– Что ж такого, жилище как жилище.

– Пещера, хочешь ты сказать.

– Пещера тоже может служить жилищем.

– А чудовище с тарелками? Ведь оно живет там же.

– А-а, – засмеялась Эльза, – это всего-навсего большой пес, его зовут Бино.

– Но ведь ты говорила, что это громадный зверь, чуть ли не дракон с крыльями, и клыки у него…

Эльза махнула рукой:

– Людская молва. Человек глуп, суеверен и часто видит то, чего нет, но что его заставляют видеть. Стоит кому-либо, а особенно попу, указать на что-то как на творение дьявола, как человек торопится осенить себя крестом, а с легкой руки кумушек и юродивых начинает воображать невесть что. У страха глаза велики. Окажись на месте собаки обыкновенная кошка, да еще ночью, при свете луны, – человек станет уверять, что видел единорога с длинным хвостом, стоящим трубой чуть ли не до неба, и с огромными усами, с которых гроздьями свисают трупы грешников.

– Это верно, – усмехнулся Гастон. – Но как же ты не испугалась? Ведь это сейчас ты такая храбрая, а тогда?..

– Но я же ведьма, – не гасила улыбки Эльза, подвигаясь ближе и обнимая любимого за шею. – Или ты забыл? Так что мы оказались желанными гостями – я и матушка. Правда, путь туда и обратно пришлось совершить пешком: метла у старушки сломалась, а мою разгрызли мыши прямо посередине.

Гастон поцеловал ее.

– Ты все так же весела и остра на язычок, моя колдунья.

– Трудно жить на свете среди олухов и хамов.

– Бога, по всей видимости, такой двойной союз устраивает.

– Или тех, кто пользуется Его именем в своих целях, видя в подданном всего лишь тупоумного вола на пашне. Человек – слепое и глупое существо, не привык думать сам, за него это делают Церковь и власть. Неизвестно, какое из этих двух зол страшнее.

– С тобой нельзя говорить не думая. Наверное, потому ты мне и дорога.

– Меня хорошо понимают все, в ком Церковь не сумела убить разум. Сюда я отношу малых детей и Бино. Милый и умный пес; многим людям не мешало бы занять у него ума.

– Ты, значит, знакома с ним?

– Мы хорошие друзья.

– Но в гостях у отшельника, я полагаю, ты была уже давно. Вдруг пес успел тебя забыть? Тогда он порвет нас на куски.

– Конечно, мог и забыть. Но собаки – не люди, они умнее и добрее. Люди помнят лишь зло, собаки – и добро тоже. Собака – преданный друг, который не умеет изменять; человек в большинстве своем – дикая злобная тварь, двуликая, как Янус.

– Увы! – в глубине души не мог не согласиться с этим Гастон. – Много зла на земле.

– И исходит оно от человека. Много людей – вот корень зла. То не мои слова; так говорила святая Церковь еще в канун первого тысячелетия, предрекая бесчисленные войны и конец света. Так, кстати, говорит и отшельник.

– У него, как я понял, ты и собираешься спросить про орлиный камень? Но он может ничего о нем не знать.

– Знает; об этом упоминалось в их разговоре с матушкой. Беседа шла о том, что человек должен быть добрее и чище, и никакой бог не сделает этого лучше камня.

– Сестра говорила, его надо искать среди обломков скал, в пещерах.

– Она права: лучшего места не найти.

– Но где это? Далек ли путь к этой пещере?

– Это недалеко от деревни Бретиньи. Мы добирались туда два дня. Но путь окажется намного короче, если рядом с рыцарем его дама сердца, а с нею – верный паладин. Или я не права?

– Ты всегда права. Уверен даже, ты сможешь отыскать туда дорогу, которая, похоже, известна лишь совам и летучим мышам.

– И матери Урсуле. Она советовала запоминать путь – как знала, что мне это пригодится.

– Мы сегодня же соберемся в дорогу, Эльза, ни к чему тянуть. Путешествия – моя слабость.

– Повидайся с детьми, они скучают по твоим рассказам. Позже приду и я.

Дети обрадовались приезду дяди. Это внесло разнообразие в их будни: можно будет отправиться на охоту или к соседям, за пару лье отсюда; у них там неподалеку озеро, в котором полно карпов. И как же они были разочарованы, узнав, что дядя Гастон завтра покинет замок.

– Вам опять надо в Париж? – спросила Агнесса.

– Да, только оттуда мы повернем на юг. Не доезжая Бретиньи, где-то близ Сены есть развалины, в которых обитает нечистая сила; туда я и отправляюсь, чтобы повидаться с ней и побеседовать по душам.

– Вот бы и мне с вами, дядя! – выразил горячее желание Готье. – Ведь у меня есть меч… правда, маленький, но я уже умею драться.

– Уж не то ли это место, что зовется «Божьей карой»? – подала голос из угла кормилица, занятая вязанием. – Ведь вы, мессир, говорите о жилище отшельника? Слышала я о нем, да и многие знают. А нечистая сила там и вправду водится, отшельник этот дружен с нею, и вам, сеньор, лучше бы не ездить туда. Люди толкуют, проклятое это место.

– Кем же?

– Самим Богом! – И кормилица истово перекрестилась.

– Как же тогда может там жить человек?

– Не человек это, а сам сатана, и зверь с ним, чудище лесное, отродье дьявольское, – вот и живут вдвоем. Ну а Бог-то, знать, дозволил это, смилостивился, ведь сатана-то прежде тоже ангелом был и на небе обретался. Ну вот… по старой дружбе, что ли, Он ему и уступил эти руины.

– Откуда же они появились, Летгарда? Эльза говорила, молния ударила в скалу.

– Так молнию-то кто послал? Кто же, как не сам Господь! – Тут кормилица вновь осенила себя крестным знамением.

– Но ведь послал он ее на дьявола! Получается, убить хотел, да не вышло.

И Гастон поведал, о чем рассказала ему Эльза. Кормилица покачала головой:

– Так говорят нынче, сеньор, потому что никто не помнит, как оно было на самом деле, а кто и помнил, так тех всех поубивало либо померли от черной смерти. Была молния, только ударила не в дьявола.

– А в кого же?

– А вот послушайте. Случилось это уж более трех веков назад, еще при короле Гуго, том самом, что был первым из Капетингов. В том месте, о котором речь веду, высилась в те времена огромная гора, а в недрах той горы таилась глубокая темная пещера. Жили в ней двое молодых людей – парочка, стало быть. Девушка была дочерью одного знатного вельможи, а кавалер ее – рыцарь какой-то, не из местных. Отец этой девицы мечтал выдать ее замуж за богатого, а она-то возьми да и влюбись совсем не в того. Осерчал отец, ногами затопал, грозился проклясть непокорную дочь; вот тут-то она и сбежала из дому, ну и возлюбленный с нею. Так и стали жить вдвоем в этой пещере. Затем – отец ли упросил Бога покарать строптивую дочь либо тот сам так решил, – только однажды ночью во время грозы ударила молния в эту скалу, и развалилась она, рассыпалась камнями. А случилось это летом, в пятницу, в тот самый день, когда иудеи предали Христа, и был распят Он на кресте мученическом. В третий раз кормилица очертила в воздухе двуперстное знамение.

– Почему же именно в этот день? – спросил Гастон.

– А потому, сеньор, что рыцарь тот в безбожниках числился, насмехался над верой, над Священным Писанием. Не один он, много было таких, и всех рано ли, поздно ли покарал Господь десницею своею.

– Оставим это. Дальше-то что было?

– Что ж дальше? Обоих так и погребли под собой обломки. Пещера, однако, осталась нетронутой, да только не смогли они уж выйти оттуда, так и померли там без покаяния, без воздуха да без еды. Вот что бывает с теми, кто непочтительно отзывается о вере Христовой, кто богохульствует и смеется над тем, что каждому христианину дорого, ибо путь указует в царство Его.

– Да будет тебе, кормилица, – загалдели дети, с напряженным вниманием слушавшие легенду. – Что же дальше? С отшельником? Как он там появился?

– С тех пор, дети мои, в «Божьей каре» появляются привидения. Каждый год, в первую пятницу июля обходят холм этот два призрака в белых одеяниях – мужчина и женщина. Обойдут развалины кругом, вернутся на прежнее место и исчезнут. А по ночам свет исходит из пещеры и доносятся приглушенные стоны; то души влюбленных, не попав в чистилище, возвращаются в проклятую дыру. Что ж удивительного в том, что там поселился приспешник сатаны – так называют отшельника. Кто он и откуда взялся – никому не ведомо. Сказывают, монах. Только не монах это, а еретик и колдун, потому как знается с нечистой силой, принявшей облик невиданного животного. На голове у него, говорят, рога прямые да острые, сам стоит на четырех лапах с копытами каждая, а уж воет так, что и волков в округе не стало, разбежались со страху.

Гастон усмехнулся: чего только не выдумает человек, верящий в чудеса! Кормилица, кончив рассказ, остановила на нем взгляд.

– Зачем же вам-то, сеньор, понадобилось идти в это проклятое место? А-а, догадываюсь, хотите схватиться с драконом один на один? Только мой вам совет: оставьте это. Смертному ли сражаться с темными силами? Можно и голову сложить этак-то, а коли дьявол не убьет, так станете его слугой вечным: своей кровью подпишете с ним договор.

– Ты забываешь, матушка Летгарда, что я рыцарь, а стало быть, в силу данного мною обета должен совершать подвиги во имя справедливости и в защиту религии. Так мне ли, как рыцарю, бояться необычного зверя или губительного места, откуда путнику нет возврата? Я иду на бой с чудищем и на расправу со слугой дьявола, а на клинке меча моего выбиты два орла и надпись идет, не раз уже кровью врага обагренная: «Честь и победа!» А потому благослови меня на бой, добрая женщина, как благословляла сына своего, когда шел он на битву с врагом при Креси, где и сложил голову.

И Гастон преклонил колено.

Кормилица прослезилась. Потом трижды поцеловала рыцаря в лоб и дважды осенила крестиком, который сняла с шеи. Совершив обряд, снова тихонько уселась в углу, утирая слезы. Гастон поднялся:

– А еще, мать, я еду туда, чтобы добыть орлиный камень. Говорят, его только там и можно отыскать.

Кормилица задумалась, покивала седой головой и промолвила, неслышно вздохнув:

– Хороший камень, счастье приносит владельцу, свободу. Знать, орлы парят над теми руинами, должно быть, и гнездо у них на вершине. Только трудно будет найти такой камень, рыцарь. Но там, куда ты собираешься ехать, он есть, я слышала, да вот охотников нет. Ты, стало быть, вызвался. Удачи тебе, сынок! Поезжай и добудь его, для того и меч у тебя, дабы служил делу благому и стоял на страже святой веры Христовой. Дай поцелую тебя еще раз; вместо щита будет тебе поцелуй матери.

И вновь, сев и понурившись, уронила слезу.

Гастон вернулся к детям.

– Дядя, – взяла его за руку Агнесса, – а ты еще не говорил с Аселеном, чтобы он не приставал к Эльзе?

– Аселен? – с удивлением посмотрел на нее Гастон. – Кто это?

– Новый поваренок; управитель замка – его дядя.

– Он такой нахальный, – поддержал сестру Готье, – пристает ко всем женщинам, а за Эльзой прямо по пятам ходит. Она от него и так и этак, а он продолжает волочиться за ней.

– Волочиться? За Эльзой? – В глазах Гастона загорелись недобрые огоньки. – Поваренок по имени Аселен?

– Он даже сюда заходит, стоит и ухмыляется себе.

– Сюда?!

– Эльза прогоняет его, а он сидит и смотрит на нее. Они с кормилицей уже не раз выпроваживали его отсюда.

Летгарда поспешила прибавить:

– Она тут на прогулку отправилась, а этот прыщ – за ней. Уж не знаю, как там было, только вернулась она одна, а следом и он – с шишкой на лбу и лицо в крови. Видать, недурно она его отходила, помнить будет.

– Вот оно что! Ухажер, значит? Где искать его?

– Где же ему быть, как не у кастрюль?

Гастон, повернувшись, стремительно направился к двери.

– Дай ему хорошенько, дядя! – крикнул вдогонку Готье. – Поддай под зад!

– Пойдем посмотрим! – схватила его за руку сестра.

И они побежали вслед за дядей.

Кухонный персонал на миг онемел, застыв в забавных позах, точно заколдованный: рыцарь пришел к ним! Сам брат хозяйки замка!

Гастон оглядел их всех.

– Который тут Аселен?

И устремил взгляд на главного повара. Тот указал рукой. Гастон подошел, громыхая каблуками сапог, и, ухватив поваренка за ухо, от души крутанул рукой. Аселен вскрикнул от боли.

– Как ты смел, паршивец, домогаться Эльзы, гувернантки детей моей сестры? Кто тебе позволил? Знаешь, что я могу сделать с тобой за такие выходки?

– Ай-ай! – вопил поваренок, извиваясь ужом. – Пустите, мне больно!

– Будет еще больнее, когда я отрежу тебе ухо тупым ножом, а за ним и другое. Ты понял меня? Ты меня понял, селадон? – И Гастон снова крутнул ухо.

– Понял, понял! – зачастил незадачливый ловелас, тщетно пытаясь вырваться. – Да отпустите же меня, я больше не буду, клянусь чем угодно!

Гастон убрал руку.

– Упаси тебя бог забыть свою клятву, пройдоха; вслед за ушами полетит на сковороду и твой нос, а когда жаркое будет готово, я заставлю тебя его сожрать. Запомни это, молокосос!

Никто не шевельнулся. Так и стояли все, в страхе глазея, с раскрытыми ртами и тем, что у кого было в руках. Мельком глянув на них, Гастон направился к двери. Поваренок схватил со стола нож и кинулся следом, собираясь ударить в спину. Одна из женщин вскрикнула, выронив из рук сито. Взглянув на нее, рыцарь резко обернулся:

– Ах, шельма!

И наотмашь, тыльной стороной руки влепил неудачливому племяннику управляющего увесистую пощечину. Аселен от удара развернулся, выронив нож. Гастон, сожалея, что нет плетки, мигом выхватил меч и плашмя ударил по тому месту, куда и упал взгляд, – по заду. Обоюдоострое лезвие как бритвой вспороло штаны по ширине клинка.

– Ай!.. – в ужасе вскричал поваренок, схватившись ладонями за ягодицы.

Пальцы были в крови. Аселен заревел от отчаяния и боли и закрутился волчком, пытаясь разглядеть, что творилось у него ниже спины.

– Это тебе небольшой урок, дабы не забывал встречи со мной. Захочешь сесть – живо вспомнишь. А в следующий раз, если до тебя не дойдет, я не стану бить плашмя, я просто развалю тебя надвое, как колоду.

И, бросив меч в ножны, Гастон ушел.

Аселен, держась руками за ягодицы, со злостью поглядел ему вслед и сплюнул кровью:

– Проболталась-таки, негодная! Ну подожди, я тебе еще устрою…

– Остепенись! – зыкнул на него повар. – Как бы она тебе не устроила. Зря, что ли, люди говорят, церковники за ней гонялись? Ведьму усмотрели! А они, брат, такие, слуги сатаны: не успеешь глазом моргнуть, как она тебя в козла обратит либо лишит мужской силы.

– Ведьма, говоришь? – прошипел Аселен, зло поджав губы и криво усмехнувшись. – Ну так она поплатится за это… и за дружка своего тоже.

Глава 12

В гостях у нечистой силы

Они тронулись в путь рано поутру с таким расчетом, чтобы к вечеру попасть в Париж. В город въехали уже в сумерках, через ворота Сент-Оноре. Гастону был хорошо известен постоялый двор на углу улицы Дешаржёр; там они и остановились. Оставалось еще время до тушения огней, и Эльзе захотелось немного побродить по улицам, поглазеть. Она давно не была в столице; все стало вдруг незнакомым, чужим, словно она никогда и не жила в Париже. Покосившиеся дома с коническими крышами, стрельчатые арки, подворотни, под закрытыми ставнями окнами грязь… Но долго ходить они не стали: вышли на улицу Феронри, направились вниз по Бурдонэ, через полторы сотни шагов снова повернули и оказались на улице Шап, в конце которой находился постоялый двор «Бедро красотки» с соответствующей вывеской. Эльза не выпускала руки спутника.

– В этом квартале я никогда не была и заблудилась бы одна. Как люди не плутают?

– Привыкли, – повел плечом Гастон. – Но чужаку, сама знаешь, приходится нелегко даже днем: поди узнай, на какой улице стоишь? Хорошо, если кто-то мелом написал на стене первого дома.

Утром – солнце давно выкатилось из-за далекого леса – они уже сидели в седлах. Маршрут предстоял немудреный: вниз по Сен-Дени до Большого Шатле, затем мост Менял (вновь отстроенный после пожара), Сите, улица Арфы и, от ворот Сен-Мишель, – по старой Орлеанской дороге. По расчетам Эльзы, если пустить лошадей галопом, затем близ деревни перейти на рысь, а дальше уже шагом – то к сумеркам они доберутся до цели. Так и сделали, минуя перелески, поля, речки. Гастон не переставал удивляться:

– Ей-богу, оставь меня здесь одного, и я пропаду. Еще хуже, чем в Париже. Как ты находишь верный путь?

– У меня хорошая память; достаточно было один раз увидеть. Но мы подъезжаем – смотри, вон оно, взгорье!

Они остановились. Перед ними – подножие громадного холма, окруженного дубовыми и смешанными перелесками; слева тянулся ряд корабельных сосен, справа – березовая роща, а высоко в небе парили, распластав огромные крылья, два орла. Едва заметная тропинка вела в сторону вершины, теряясь в зарослях вереска и дрока. Пологое подножие имело границу. Скопление всевозможных форм и размеров камней по окружности холма представляло собой своего рода кайму, разделяющую два мира: тот, что внизу, и другой – наверху. Один – земной мир, живой, пестреющий разноцветностью; другой – потусторонний, мертвый, являвший взору лишь угрюмые и темные обломки скалы. Но не только два мира разделял этот своеобразный ломаный пояс; отсюда холм круто уходил вверх; воображению представлялось, будто на вершине этого холма в незапамятные времена господствовал над окружающей местностью замок феодала, разрушенный в результате междоусобной войны.

У этого каменного пояса, еще немного проехав, и остановились путешественники. Эльза соскочила с седла.

– Лошадь дальше не пойдет: кругом развалины. Поведем коней в поводу. Впереди, левее, есть овражек с засохшим деревом; оно и послужит коновязью. Перед ним обломок скалы, прямо-таки настоящая стена; за ней лошадей не видно будет из долины.

– Кому придет на ум тащиться сюда? – спешившись, огляделся вокруг Гастон. – Паломник и тот, кажется, постарается обойти эти руины.

Вскоре они и в самом деле оказались в ложбине, где стояло, едва не прижимаясь к каменной плите, невысокое дерево. Эльза вытянула руку:

– Вон с той площадки начинается крутой подъем. Нам туда.

Через некоторое время они вышли на небольшой, свободный от камней участок. Гастон глядел под ноги. Где-то здесь начало невидимой глазу тропы, по которой отшельник взбирается на гору в свое жилище; и об этой тропе, кроме него самого и двух женщин, не ведала ни одна живая душа.

Они начали подъем. Гастону вспомнился рассказ кормилицы.

– Жаль, что сегодня не первая пятница июля. – Отвечая на недоуменный взгляд спутницы, он пояснил: – Довелось бы побеседовать с душами влюбленных, во всяком случае, хотя бы посмотреть на них.

– Посмотри лучше туда. – И Эльза, остановившись, указала в сторону вершины.

Спутник поднял голову и застыл в изумлении. На одном из обломков скалы, точно куском угля очерченном на лазоревом фоне, недвижно стоял огромный черный зверь и, подняв уши, выжидающе глядел на пришельцев. До них было не больше сорока туазов[55].

– Волк! – произнес Гастон; рука непроизвольно потянулась к рукояти меча.

Спутница посмотрела на него с укором:

– Где ты видел таких волков, да еще и черных? Правда, с подпалинами. Нет, это всего лишь Бино.

– Тот самый пес? Тогда идем, нам нечего бояться.

Эльза удержала его за полу кафтана.

– Напротив, мы останемся стоять. Он ждет, когда мы сделаем следующий шаг.

– И что же? Уж не бросится ли он на нас тогда?

Эльза указала рукой себе под ноги:

– Мы стоим у последней черты. Дальше хода нет. Одно движение – и пес громко зарычит, предупреждая пришельца, что тому, пока не поздно, следует убраться восвояси. Этим самым он еще и дает знать хозяину о непрошеном госте.

– И если мы сделаем этот шаг?..

– Не получив команды, пес бросится вниз и вцепится в горло сначала одному, потом другому.

Гастон невольно сделал шаг назад. Собака присела на задние лапы, не сводя с него выжидающего взгляда. Гастон снова шагнул вперед. Пес тотчас поднялся. Гастон поднял ногу, сделав вид, будто собирается продолжать подъем. Пес угрожающе зарычал. Гость поставил ногу на место. Пес умолк.

– Радушное гостеприимство, – ухмыльнулся Гастон. – Такого стража приставить бы к Прометею, глядишь, у орла пропала бы охота лакомиться его печенью. Однако, черт возьми, как же быть? Этот цербер не позволит нам заглянуть в гости к твоему приятелю. Быть может, его нет в пещере?

– Он там. Будь иначе, мы бы не увидели Бино.

– Но ты говорила, что вы с собакой знакомы. Вот так знакомство! Выходит, кобель тебя не узнал?

– Значит, забыл. Но он, не особенно доверяя в таких делах глазам и ушам, всегда узнает по запаху. Он вспомнит, ведь он меня обнюхивал.

– Но как же ты подойдешь к нему? Этому зверю, похоже, ничего не стоит перегрызть кольца кольчуги; что ему твоя нежная шейка – травинка, не больше.

– Будем ждать.

– Хозяина? Думается мне, он не испытывает особенного желания вылезать из своего логова, где над костром готовит себе жаркое на ужин. Слышишь, потянуло дымком? Ей-богу, он жарит мясо! Запах как будто идет от зайца… может, даже двух.

– По-моему, он еще варит кашу.

– Великолепный гарнир к зайчатине! Черт побери, сдается мне, отшельник вовсе не намерен разделять с нами трапезу. Удивительное душевное нерасположение. Ведь пес рычал. Отчего тогда этот варвар не вышел?

– Может быть, он спит.

– Спит?! В то время как над очагом у него подрумянивается на вертеле, пожалуй, не заяц, а целая коза!

И Гастон потянул носом воздух.

– И ты прав, незнакомец, – послышался голос сверху.

Оба подняли головы. Рядом с собакой вырисовывался на фоне неба силуэт человека высокого роста, в тунике из серого цвета буре[56]. Он стоял и, сложив руки на груди, молча смотрел на незваных гостей. Пес сошел со своего места и присел у ног отшельника, все так же глядя вниз.

– Эльза, почему ты пришла не одна? – спросил человек. – Зачем привела варяга?[57]

– Это мой друг, Рено. Я хочу, чтобы ты знал об этом. Но коли ты не пожелаешь принять его дружбу, то мы уйдем, и я никогда больше не приду сюда.

– Твой друг – мой друг, Эльза: у дочери старой Урсулы не может быть плохих друзей. Я жду вас обоих, тебя и рыцаря.

– А собака? Она меня не узнала.

– Она забыла твой запах. Подойди. – Рено де Брезе положил руку псу на загривок: – Это друзья, Бино, сейчас ты вспомнишь, а заодно познакомишься с другим.

Пес не почуял в голосе хозяина ни опасения, ни гнева, а потому только слегка повел головой, словно соглашаясь.

Гости поднялись.

– Я рад видеть тебя, девочка, – без тени улыбки произнес затворник. – Но, признаться, совсем не рад твоему другу. Ты ведь знаешь, мне чужды люди, я далек от мира.

– Прости меня, Рено, но я не могла иначе. Гастон де Ла Ривьер мой охранник; не будь его, я могла бы и не дойти…

– Понимаю.

Отшельник помедлил, вперив в гостя пытливый взгляд. Тот, в свою очередь, смотрел на него. Перед ним стоял человек со скуластым лицом, умными светло-карими глазами и квадратным подбородком, выдававшим большую силу воли. Его русые волосы падали на плечи, а на руках буграми вздувались мышцы. Гастон увидел шрамы на этих руках, на лице, на шее. Должно быть, эти следы оставили на теле великана когти зверей. Не пощадили они и ног.

Пес тем временем шагнул вперед, обнюхал Эльзу, заглянул в глаза и, заскулив, потерся мордой об ее ногу; затем вильнул хвостом. Это означало, что он вспомнил.

– Вижу, Бино, ты узнал меня, – улыбнулась Эльза. – И кажется, ты рад.

Пес снова вильнул хвостом, потом вперил взгляд на ее спутника. На этот раз реакция оказалась прямо противоположной: он покосился на меч, на кинжал за поясом и неожиданно зарычал. Рено де Брезе погладил его:

– Не шуми. Этот человек пришел с миром, имеем ли мы право прогонять его? Это было бы неучтиво с нашей стороны, как считаешь?

Пес, услышав спокойный голос хозяина, замолчал и отвернулся.

– Вот так, я думаю, будет лучше.

– Бино не тронет рыцаря? – спросила Эльза.

– Мой голос не внушает ему тревогу; он не слышит команды к нападению.

– Когда-то я гладила его. Позволит ли он сейчас?

– Он потерся о твою ногу, этого достаточно.

Эльза присела. Пес подошел к ней. Со стороны казалось, низкорослая лошадь стоит рядом с ребенком. Эльза погладила его. Пес, вытянув морду, смотрел на нее умными, преданными глазами.

Отшельник жестом руки указал на темный свод, в глубине которого горел огонь.

– Прошу в мое жилище. Согреетесь у костра: солнце село, уже свежо.

Упрашивать гостей не пришлось: оба устали, были голодны, к тому же и в самом деле от Сены потянуло прохладой.

Прежде чем войти, Гастон оглянулся. Внизу как на ладони – лес, слева луг, справа, вдали, поле. За лесом, не так уж и далеко, несет свои воды Сена. Отсюда, с высоты можно увидеть любого, кто идет или едет мимо; оттуда тебя не увидит никто.

Едва гости, а вслед за ними и хозяин скрылись в глубине свода, пес лег на прежнее место и, вытянув лапы, устремил взор вдаль.

Войдя, Гастон огляделся. Кругом камни, малые и большие. Одни из них служили табуретами, на других стояли кувшины, чашки, словом, незатейливая посуда. Поодаль на плоских камнях лежали книги, пергамент, перья, лук, стрелы. На стене слева висел меч в ножнах, рядом – копье и небольшой щит с гербом, с каким именно, не разглядеть. Здесь же, немного в стороне – звериные шкуры, кожаная куртка, еще одна, но уже на меху; внизу – башмаки, сапоги зимние и летние. У входа – бочка с деревянной крышкой; по-видимому, здесь вода для питья. В отдалении, на полу – настил из бревен, что под ним – неизвестно, скорее всего, запасы еды. Справа, сложенное из камней, сооружение около двух футов в высоту, длиной в рост человека; с одной стороны – изголовье. Нетрудно догадаться: застеленное шкурами зверей ложе. Посреди жилища – очаг, в нем пылают дрова; с обеих сторон – рогатины с вертелом, рядом два котла разных размеров. Очаг сложен аккуратно, дым уходит к потолку и исчезает где-то в его недрах. Настоящая пещера доисторического человека, если воображением добавить сюда каменные ножи, топоры, скребки и разбросанные повсюду кости. Ничего этого, однако, нет и в помине: камень вытеснило железо, орудия труда стали иными.

– Скамья, – кивнул хозяин в сторону неширокой, обструганной топором доски, лежавшей на двух камнях близ костра.

Гости уселись: Гастон – с удивлением, Эльза – невозмутимо, словно пришла к себе домой и, как обычно, села на стул. Рено де Брезе поставил перед ними котел, туда бросил снятые с вертела куски мяса, ребра. Пояснил, отходя:

– Молодая лань. Вчерашняя добыча.

Эльза поднялась:

– Умоемся с дороги. Идем, Гастон, у входа есть лужа.

Отшельник, сидя почти напротив гостей, поел совсем немного, потом, чтобы не смущать их, сел сбоку и молча уставился в огонь. Гастон изредка бросал в его сторону любопытные взгляды, думая о том, что человек этот, должно быть, привык сидеть вот так, сложив руки на груди и бездумно созерцая пламя костра. Впрочем, нетрудно понять: в такие минуты в голове у него проносились картины прошлого.

Когда с едой было покончено, гигант собрал кости и вместе с кусками мяса отнес их к выходу из пещеры; на обратном пути зачерпнул кувшином воды из бочки и принес гостям. Сам сел напротив. И только тогда начался разговор.

– Мы долго не виделись, Эльза, и я рад, что вижу тебя вновь: своих детей у меня нет, и ты мне как дочь, ведь я вдвое старше. Но ты, я вижу, с луком?

– Неспокойные времена, Рено. У меня больше врагов, нежели друзей.

– Согласен. А почему ты без Урсулы? Как она там, моя подруга-отшельница?

– Я к тебе не из дома, Рено, а из замка. Но, конечно же, скоро вернусь в лес: мать совсем стара.

– Почему из замка? Тебя держат взаперти? Быть может, причиной тому твоя любовь? – И многозначительный взгляд на гостя.

– Много воды утекло за последнее время, Рено.

– Догадываюсь. Но, верно, что-то произошло, коли ты решила меня навестить. Рассказывай, девочка, все по порядку, я внимательно выслушаю тебя; может быть, смогу чем-то помочь. Итак, как ты оказалась в замке?

И Эльза повела рассказ начиная с того времени, когда вышла из ворот Лаваля.

– Значит, на тебя устроили охоту, решив, что перед ними ведьма? – перебил ее вскоре Рено де Брезе.

– Инквизиция. Как чума на головы людей.

– Знаю, – тяжело выдохнул затворник и помрачнел. – Псы Господни. Папская машина смерти. Хуже чумы: та – на виду; эта – наносит удар неожиданно, в спину. Было время, Церковь не обращала внимания на колдуний; сейчас иное дело: ведьма – значит, знается с сатаной, а тот, как известно, всегда вредит Богу. Но как же тебе удалось вырваться от монахов?

– Меня спас этот рыцарь. Не быть бы мне в живых, не окажись он на дороге.

– Вот оно что… – протянул отшельник и совсем другими глазами посмотрел на гостя.

– Тому уже год, Рено.

Он помолчал, легко кивая. Эльза продолжала. Затворник задумчиво смотрел на медленно угасающее пламя. Казалось, он даже не слушал, завороженно глядя на бесплодные попытки умирающих язычков огня добраться до еще не тронутой пищи. Но когда рассказ кончился, он обратил взгляд на Гастона:

– А что при дворе? Скажи ты, рыцарь. Эльза поведала только о своей жизни. Мне, как нетрудно догадаться, нет дела до королевского дворца, и все же глоток свежего воздуха даст работу уму. Почти шесть лет я здесь один, мои единственные собеседники – пес Бино и эти покойники. – Он кивнул на книги. – Но они учат, питают разум. Мертвые помогают живым. И они открыли мне глаза, Ла Ривьер! Я расскажу тебе об этом и о многом другом тоже, ведь ты, без сомнения, задаешься вопросом: какого черта этот детина прозябает в камнях?

– Ты и сам, окажись на моем месте, подумал бы так же.

– Это верно. Теперь говори.

Все так же недвижно, молча глядя на остывающие угли, Рено де Брезе, не перебивая, выслушал гостя.

– Прибрал к себе, стало быть, дьявол душу короля Жана, – вымолвил он наконец.

– Дьявол?

– Больше некому. Будь Валуа умнее, «жаки» не взялись бы за оружие и не пролилась бы кровь тысяч безвинных. В чем, в самом деле, усмотрели их вину? Как думаешь ты, рыцарь?

– Не от хорошей жизни пошли бедняки на господ.

Отшельник кивнул:

– Терпение клячи на пашне тоже не беспредельно. Конечно, вам обоим хорошо известно обо всем, но я все же выскажусь. Наверно, мне просто хочется излить душу. Кто еще послушает?.. Итак, припомним, как это было. Креси, следом Пуатье… Народ негодовал, кричал, проклинал рыцарей и королевскую власть. В самом деле, что же это – проигрывать битвы одну за другой! На что годны такие рыцари? Только и умеют, что ломать копья на турнирах да выставлять напоказ щиты с орлами и львами. Кто же теперь защитит Францию? Где король возьмет новое войско? Обратится за помощью к наемникам? Но чем платить им, если в казне пусто? Где же взять деньги, как не у народа? Для этого надо вновь повысить налоги. Но бедняк давно разорен, он голоден и нищ, его поля сожжены, дома разрушены. Виной тому солдаты, но чаще – наемники, которым перестали платить. Они готовы грабить всех без разбору. Вельможа укрывается от них в своем замке, горожанин – за городской стеной. А где укрыться землепашцу? И вот банда громил грабит мужика: сжигают его дом, уводят скот, насилуют жен и дочерей; иной раз потехи ради убивают всех подряд. А потом заявляется королевский управляющий с отрядом солдат и требует новый налог; не дашь – выпорют либо повесят тебя самого или твоих детей. Вслед за ним на очереди рыцарь-сеньор: плати, чтобы выкупить из плена меня и моих родичей. Как тут не излиться гневу народа? Увы, знать не заботилась о защите отечества, еще меньше думала о бедняках; и тем стало обидно: что же это – дворяне продолжают измываться над ними, вместо того чтобы изгнать англичан! И народ скорбел, плакал, глядя на выжженные луга и поля, порубленные леса, сожженные деревни, на потоки своей крови, на трупы – то, что осталось от набега чужих и своих же рыцарей. А сеньор веселится в замке, готовясь ввести новый налог. Справедливо ли? Вот когда закипел простолюдин вполне понятным возмущением. Что же рыцари в ответ на это? Объединились с Карлом Наваррским, своим врагом, и с англичанами, дабы восстание потопить в крови. Сколько бедняков казнили – о том страшно даже вспоминать. Гроздьями висели на деревьях люди.

– Отчего же их разбили? – спросила Эльза. – Слышала я, их было очень много, и они сожгли не один замок…

– Просто дворяне вначале растерялись. А разбили бедняков потому, что они представляли собой всего лишь неорганизованный сброд, да к тому же остались без вожака, Гийома Каля. Глупо он погиб. Я сам видел.

– Расскажи, Рено, ведь больше некому.

Отшельник тяжело вздохнул, вновь собираясь с мыслями. Нелегко, по всей видимости, давался ему рассказ. После паузы он продолжил:

– Карл Наваррский, став лагерем у деревни Мело, позвал к себе вождя мятежников якобы для переговоров. При этом дал слово, что не тронет его. Но что есть слово такого мерзавца? Гийому следовало бы подумать над этим. Его, надо полагать, отговаривали, но он не послушал. Доверие стоило ему жизни, а за ним и тысячам других, его соратников. Десяткам тысяч! Вот что значит поверить слову негодяя.

Целый месяц ловили бедняков и вешали без суда. Потом опомнились: не осталось людей близ Парижа. Наступил голод. Как ему не быть, если поля некому засеять, а скотину некому кормить? Да и той осталось совсем мало, все сожрала проклятая война. Вот тут дворяне задумались и бросились искать мужика, чтобы кормил их.

– А сколько народу погибло во время чумы! – подхватил Гастон. – И откуда только она свалилась на Францию! Трижды уже гибли люди.

– Селянин выстоял бы, да город не дал, – ответил на это затворник. – Где поначалу появляется болезнь? Там, где больше всего людей, – в городе, а уже горожане разносят ее повсюду. Но ты спрашиваешь, откуда она пришла. Так и не поняли до сих пор люди? Откуда же, как не с Востока! Бедствие это от сарацин; они, я слышал, не моются, не меняют одежду, а потому подвержены недугам. В конце сорок седьмого года во Франции объявились мусульмане, приплыли по морю. Страшнее напасти нет! Зачем они прибыли к нам – неведомо, но спустя два месяца черная смерть стала косить людей. Позже узнали, что она давно уже бушевала на землях магометан.

– Нельзя было пускать к нам османов! – не выдержал Гастон. – Их следовало немедленно удавить или сжечь. Проклятие на голову короля Филиппа!

– Они умирали так же, как и христиане. Их не стали хоронить, чтобы не осквернять землю. Пять лет прошло с тех пор – и снова чума, и опять она пришла с Востока. Спустя два-три года – та же беда. Границы стали стеречь, мусульман больше не пускали сюда. Но они вновь просочились, как песок меж пальцев, – и, как прежде, королевство охватила страшная зараза. Те, кто ее принес, спешно отбыли обратно, усеяв все вокруг гниющими трупами. Выжившие после чумы пошли под Пуатье… Однако гибли и англичане, а потому торопились домой. Вот почему заключили перемирие.

– В деревне я слышала о том же, – проговорила Эльза. – Люди ненавидят сарацин.

– Мысль об избавлении человечества от неверных уже три столетия будоражит Святой престол; но разве избавиться от саранчи? Та же казнь египетская.

Никто и не заметил, как подошел Бино. Отшельник бросил на него вопросительный взгляд; в ответ пес коротко пролаял. Хозяин поднялся:

– Стемнело. Бино напоминает: пора закрывать дверь.

И пошел. Гастон с любопытством провожал его глазами: как же это будет выглядеть, если по обеим сторонам входа ни драпировки, ни шкур – ничего? Да и двери как таковой нет… И все же она была: эту роль играл плоский камень, точнее, плита, стоявшая слева. Но прежде чем взяться за нее, отшельник оглянулся:

– Лошадей надлежит увести в укрытие, их могут сожрать волки. Идем со мной, рыцарь.

Они вышли, отвязали коней и повели их невидимой тропой по склону. Через некоторое время в скале неожиданно обозначилась дыра – темная пасть, поджидающая, как казалось, свою жертву. Собственно, так оно и было, если не принимать во внимание иного назначения этого своеобразного пролома меж обломков скалы, высотой в рост человека.

– Вот моя конюшня, – коротко обронил Рено.

Затем он вытащил из-за камней дощатый настил шириной около трех футов, длиной около десяти, и перекинул его с площадки, на которой они стояли, вглубь пролома. Настил упал и застыл. Гость попробовал сдвинуть его вниз – безрезультатно; мост между миром и зияющей пастью, ведущей неведомо куда, быть может даже, к логову сатаны, лежал на месте прочно и под углом.

– Теперь мы заведем туда лошадей.

– Но что там?.. – не понимал Гастон.

– Говорю же, конюшня.

Пожав плечами, Гастон попробовал завести на этот мостик первую лошадь. Та, в страхе кося глазом в темноту, рванула повод из рук, собираясь удрать.

– А, черт! – выругался отшельник. – Как же я не догадался захватить факел!

Новая попытка – и снова конь заупрямился, ни в какую не соглашаясь шагать в пропасть. Но тут из этой «пропасти» послышалось негромкое конское ржание. Обе лошади, повернув головы, навострив уши и раздувая ноздри, недвижно глядели в провал за мостком. Гастон с удивлением смотрел туда же.

– Там мой верный помощник, – объяснил Рено. – Без него не обойтись.

На этот раз лошадь, которую держал в поводу Гастон, после шлепка по крупу ступила на мостик, хотя и не без опаски, сделала шаг, другой и вдруг стала. Последовал новый шлепок.

– Ну же!

Еще шаг – и снова остановка. И тут из «конюшни» вновь донеслось тихое ржание. Лошадь ответила, решительно зашагала вперед и тотчас скрылась во тьме. Вскоре оттуда послышался конский храп. После этого вторая лошадь немедленно последовала за первой. Когда обе исчезли в проеме, отшельник убрал настил, положив на место, причем так, что его почти невозможно было увидеть.

– Полагаешь, они там в безопасности? – кивнул Гастон в сторону проема. – А волки? Они могут нырнуть туда.

– Там и останутся, не настигнув добычи. У стены, что ближе к нам, воткнуты колья на пять футов вглубь горы, каждый высотой фута два-три. Первый же, кто нырнет за поживой, мгновенно встретит свою смерть. Достанется и второму; остальные почуют опасность и уберутся прочь. Я снял уже немало трупов; из шкур сшил себе перину и одеяло.

– Но ведь и твоя лошадь в темноте может напороться на эти колья.

– Никогда. Она привыкла. При свете дня она видела их.

– А наши?..

– Их разделяет барьер. Прежде чем пораниться о кол, лошадь наткнется на него; вряд ли после этого ей придет охота двигаться дальше.

– Но вдруг она попробует перескочить, чтобы выбраться на волю?

– Куда? В пасти волкам? Она понимает это, а потому предпочитает оставаться в безопасности. К тому же высота приличная, около пяти футов; с какой стати вздумается ей ломать себе ноги и шею? Лошадь – умное животное, быть может, даже умнее человека.

– А корм? Ведь кони голодны.

– Не беспокойся, рыцарь, там достаточно сена, есть даже овес.

– Удивительно! Но хищники, надо думать, по ночам все же наведываются сюда?

– Уже нет. Они почуяли запах смерти.

Вскоре они вернулись. Отшельник обхватил каменную плиту и покатил ее, как колесо. Плита встала точно напротив входного отверстия и остановилась под небольшим углом. Гастону стало интересно, он подошел, попробовал сдвинуть плиту. Тщетно. Как же это удалось хозяину? Поймав вопрошающий взгляд, тот указал рукой в угол. Но что можно разглядеть в темноте?

– Эльза, брось хворосту в огонь.

И только тут Гастон увидел толстую жердь, к обоим концам которой были привязаны ремнями два увесистых камня. Рядом – дубинка. Теперь стало понятно, отчего у этого великана такие мускулистые руки. Гастон попробовал поднять своеобразную штангу и даже дотянул до пояса, но дальше сил не хватило. Отшельник поднял, положил себе на плечи и… выжал над головой. Опустив, улыбнулся.

– Каждый день я упражняюсь; нельзя иначе: тело должно иметь силу, без этого ждет скорая смерть.

– Такому воину место на поле битвы, а не в пещере.

– Битвы? – помрачнел затворник. – За кого и за что?

– За свою страну.

– Которую подлый король подарил англичанам?

– У него не оставалось выбора.

– Зачем тогда он проиграл Пуатье? А его отец? Ты был при Креси?

– Мне было тогда всего десять лет.

– Идем; я расскажу тебе… Эльза, подбрось еще веток, это для тепла, а чтобы стало светлее, зажжем факел. Их у меня три: один воткнут в расщелину у входа, два других – слева и справа от костра. Нам хватит и одного.

Стало светлее. Они уселись на свои места. Хозяин бросил гостям куртку на волчьем меху. Гастон накинул ее на плечи Эльзе; улыбнувшись, она прильнула к нему.

И Рено де Брезе начал свою повесть.

Глава 13

Одиссея Туреньского рыцаря

– Я родился в Турени, в год смерти короля Филиппа Красивого. Мне не было и месяца, когда Жак де Молэ и с ним еще двое взошли на костер, напротив собора Богоматери. Последние тамплиеры… Вам обоим, конечно же, приходилось слышать об этом деле. Урсула видела, как горели эти трое. Она жила на улице мощенной камнем и, как говорила сама, слышала запах горелого человеческого мяса.

– Рено, а ты знаешь, за что их сожгли? – перебила Эльза. – Отчего вообще король разгромил этот орден? Я пыталась узнать, но никто не мог объяснить толком.

– Длинная история; об этом много говорили на все лады: процесс длился несколько лет. Я сделал выводы и могу поделиться ими. Тебе, рыцарь, интересно будет услышать.

– Я знаю только то, что орден был богат и не подчинялся королю; в отместку тот решил уничтожить его, избавившись заодно от кредитора.

Отшельник кивнул:

– Кое-что я могу добавить. Ты не ошибся насчет богатства этого монашеского ордена рыцарей Храма. Они были банкирами: занимались ростовщичеством, то есть ссужали деньги под большие проценты. Эта деятельность сильно навредила им; их стали считать стяжателями. Их репутация как освободителей Гроба Господня сильно пошатнулась в связи с падением последнего оплота христиан на Востоке, Акры, в девяносто первом году. Собственно, она дала солидную течь еще четыре года назад, когда мусульмане отвоевали Иерусалим. А через десять лет после Акры, когда Жак де Молэ потерпел последнее поражение от султана, стало ясно, что орден не нужен, попросту отжил свое. Он все еще продолжал оставаться могущественным, ибо находился под крылышком Рима, но на него уже стали коситься: еще бы, такие богатства, такие владения! Больше, чем у короля и даже папы. Но не только люди – сама Церковь смотрела на них с ненавистью, ведь им даровали многие привилегии: освобождение от десятины, литургии во время интердикта… много чего еще.

И тут случилось то, что и послужило началом конца: папа Бенедикт умер, а на трон сел ставленник короля Филиппа, француз. Оба задумали погубить орден, который в их глазах явился виновником потери для христиан Святой земли. Короля это вполне устраивало: он давно мечтал прибрать к рукам богатства тамплиеров. К тому же Великий магистр сам дал ему козырь в руки и этим сделал большую ошибку: вывез с Кипра казну ордена и поместил ее в Тампле, под самым носом у короля. Тот немедля принял меры: через своих агентов пустил слух, что тамплиеры, дескать, не потеряли бы Святой земли, будь они добрыми христианами. Ловко придумано: надо было найти виновного в потере владений на Востоке. Дальше – больше. Храмовников стали обвинять в ереси, содомии, разврате, в том, что они плевали на крест, и еще во многом другом. Тут бы и задуматься рыцарям-монахам да и исчезнуть совсем, пока еще было время, но они этого не сделали.

– Что же им помешало? – спросила Эльза.

– Кто знает, то ли и вправду они не видели над головой дамоклова меча, то ли не могли поверить в эти чудовищные слухи. Может быть, они были убеждены в собственной невиновности и к тому же в неприкосновенности. Так или иначе, но их арестовали, и начался большой процесс; вслед за этим последовали пытки, дабы добиться от рыцарей-еретиков признательных показаний. Их добились-таки – чего не скажешь в подвалах инквизиции? Выяснилось таким образом, что тамплиеры занимались друг с другом плотской любовью, совершали идолопоклонство, а при вступлении в орден трижды отрекались от Христа, целовали друг друга в зад, а потом в губы. Были и еще обвинения, но кто о них знает, кроме членов суда? Словом, орден был признан еретическим и осужден. Многих сожгли в Париже, в том числе и последнего магистра; немало, полагаю, умерло и в тюрьме.

– Король после этого, надо думать, стал богат? – снова поинтересовалась Эльза. – Ведь к этому он стремился.

– Не думаю, что он хорошо погрел руки у этого костра. Часть богатства рыцарей, конечно, досталась ему… но только часть. Тамплиеры имели много резиденций по всей Европе, в каждой они хранили свои сокровища. Ну не сумасшедшие же они, в самом деле, чтобы все богатства доверить одному-единственному стражу – аббатству Тампль! Так что король Филипп и папа, на мой взгляд, выиграли немного. Все это принесло пользу лишь госпитальерам, всегдашним конкурентам храмовников; теперь в Тампле обосновались они.

– А от рыцарей остались лишь замок да улица, названная в честь храма Господня, – констатировал Гастон.

– Мы ненадолго отвлеклись; но теперь я буду рассказывать о себе, – продолжал отшельник. – Мой отец – сеньор де Брезе, вассал графа Шампанского. У него было трое детей от супруги Аделаиды; я стал четвертым, но – как и ты, рыцарь, о чем говорит твой герб на рукояти меча, – незаконнорожденным и даже ненужным, как выяснилось в дальнейшем.

В детстве меня отдали на воспитание канонику церкви Святой Маргариты, добрейшей души человеку. Он научил меня читать, писать, привил любовь к книгам; мы вместе сидели над трудами Аристотеля, читали Элиана и Еврипида. В семье меня не любили, брат и сестры называли подзаборником, и отец отдал меня в монастырь, словом, сбыл с рук. Почти два года я пробыл послушником: выполнял всю черновую работу в храме и по хозяйству. Это называлось проверкой на послушание. Очень скоро мне все это надоело; я стал перечить братьям, не желая смирения. Сам уклад монастырской жизни стал вызывать во мне отвращение. К этому добавилось истинное лицо монастыря, который смело можно было назвать не храмом Божьим, а вертепом Венеры. Развратничали все, начиная с аббата и кончая пекарем и садовником. Монахи и испытуемые приводили молодых послушниц к себе в келью на ночь, в городе священники и исповедник не вылезали из борделей, а настоятель открыто принимал у себя в келье проституток. Сам Авиньон превратился в публичный дом, что уж говорить о монастырях. Осталось разложить жрицу любви или монашенку прямо на ступенях алтаря. Это ли обитель Господа? К тому ли призывает монахов Дух Божий? Ведь это – праздность, где скрыта верная смерть, ибо дается вход бесам. Но монахи сами выступают в роли гонителей бесов; выходит, те изгоняют самих себя? Ужели то, что сказано, угодно Богу? Или Он не в силах это остановить? Кому же тогда молиться, если Бог столь беспомощен?..

Поняв, какова на самом деле жизнь в монастыре, я решил уйти, благо обетов не давал и не принимал пострига. Всякая склонность к монашеству умерла во мне, умер сам дух благочестия. Братия, услышав об этом, исключила меня из своих рядов. Я был только рад этому, ибо во мне жил рыцарский дух и звал меня совершать подвиги.

Я вернулся в замок и научился владеть оружием. Тогда же меня посвятили в рыцари. К тому времени мачеха умерла при родах, обе моих сводных сестры вышли замуж, брат поступил на службу к герцогу Бургундскому. А отец жил с другой женщиной. Я остался совершенно один. Я стал никому не нужен. Что мне было делать? И я отправился странствовать по свету.

Где я был, куда меня заносила судьба – поведаешь ли в двух словах? То и дело битвы с врагом – то там, то тут. Главная – при Креси. Пятно позора – вот что принесла она хваленому французскому рыцарству. Мы шли туда много дней; воины устали, едва держались на ногах. Но король не дал людям отдохнуть и даже не собрал военный совет. Всю ночь и утром шел дождь. Земля превратилась в грязную жижу, тетива на луках у стрелков размокла; в бессилии стояли лучники и арбалетчики, не зная, что делать: оружие их стало бесполезно, и они побежали назад. Но рыцарей это не смутило: невзирая на дождь стрел, которыми осыпали нас англичане, конница приготовилась к бою. Приказов маршалов и сотников никто не слушал; закованные в железо рыцари, выставив копья, помчались вперед, уверенные в победе и топча своих же стрелков. Враг стоял на холме. Казалось, добраться до него и уничтожить – пара пустяков. Но кто помнил о дожде? Кто смотрел под ноги? Жажда подвигов, славы – вот что гнало рыцарей вперед… и привело к погибели. Лошади скользили копытами в грязи, падали, скатываясь с холма, валились из седел в грязь всадники и не могли подняться без посторонней помощи, а их тем временем били, как скот на бойне. К ним на выручку бросилась пехота, но ее безжалостно расстреливали в упор лучники…

– Как же они стреляли, если намокла тетива? – недоумевала Эльза.

– Намокла не только тетива, но и мозги у французов. Англичане оказались хитрее, имея уже немалый опыт боев в войне с шотландскими горцами. Они сняли тетиву с луков во время дождя, потом надели и, стоя на холме, смеялись над нашей глупостью и над рыцарями. Те беспомощно барахтались в грязи, ибо подняться на холм по раскисшей земле не смогла ни одна лошадь; иным, впрочем, удалось с левого фланга, но они напоролись на частокол из кольев и все остались там. Я оказался в последних рядах и видел, как разъезжались в стороны копыта лошадей, как они с отчаянным ржанием пытались взобраться на холм… но падали. В них даже не стреляли, только в людей, а те, видя, что рыцари гибнут, в страхе побежали назад. Их догоняла конница, что пряталась на равнине, в леске, и безжалостно рубила. Мы – те, что в задних рядах, – бросились на выручку своим солдатам. Но нас было мало. А у них – подрезчики, резали подпругу у лошадей. Всадники сыпались с седел, как мешки с песком. Это не турнир. Это превратилось в настоящую бойню. Досталось и мне. Я рубился с двумя сразу, и тут – удар копьем, затем мечом, еще раз, снова копьем… Били слева, справа, сзади… Никаких законов рыцарской чести!.. Весь израненный, я упал… Помню только, лошади топтали меня, потом придавил своим телом изрубленный рыцарь… и это всё. Что было дальше, я уже не видел и не слышал.

Очнулся я от карканья ворон; целая армия их слетелась сюда на пиршество. Наверное, мне выклевали бы глаза, съели бы нос и губы, если бы не мертвец сверху. Кое-как мне удалось выбраться из-под него, и я оглядел поле битвы. Англичане ушли и забрали своих, а наших… Их оставили умирать, как падаль. Цвет французского рыцарства! Они лежали полураздетые, все уже мертвые, ибо враги, снимая с них доспехи, добивали тех, кто подавал признаки жизни. Я был весь измят, поэтому меня не тронули, а с того, кто лежал на мне, сняли половину доспехов. И тут мне стало больно и обидно за своих: какие же мы воины, если не вернулись даже, чтобы предать земле павших! Что же король не отдал такое распоряжение? Кто для него лучники и рыцари? Сборище остолопов, о которых не стоит больше и думать. «Сброд» – вот слово, которое просилось на язык. И это наш король, которому мы служим, по чьему приказу проливаем свою кровь!..

Тут я увидел телеги. Кто-то выслал их, чтобы собрать убитых и захоронить в огромной яме, как дохлятину. Они были уже недалеко, и я попробовал подняться, хотел закричать, но крик не шел из горла, зато пошла кровь, и я вновь лишился чувств… Очнулся я потому, наверное, что продрог. Нас всех привезли на кладбище, уже раздетых, и прямо с телег стали сбрасывать в яму. Вокруг меня – трупы, один я чуть живой, и могильщики не стали бы со мной возиться, бросили бы к остальным. Я знал это, а потому, улучив момент, потихоньку выбрался из телеги и пополз в кусты, надеясь, что меня не заметят. Так и вышло. Могильщики дошли до последней телеги, вывалили из нее мертвецов и принялись засыпать яму. К ним подоспела помощь, и к вечеру они более или менее управились со своей работой. А я остался один умирать, прячась в высокой траве, меж кустов. Вскоре к этому месту пришли бедняки; они возвращались с поля битвы, собрав оставшуюся одежду, покореженные доспехи, кое-какое оружие. Мне повезло, что они с небольшими тележками проходили мимо. Сил кричать у меня по-прежнему не было; я выбрался из травы и пополз им навстречу. Они сильно перепугались, увидев меня, и хотели было удрать, но передумали. Смотрю, подходят, бормочут что-то на пикардийском языке. Тут силы вконец оставили меня, и я потерял сознание. Очнулся на полу – солома подо мной, под головой скатанная дерюга. Сидит бедняк, смотрит на меня, качает головой; к ранам моим стал прикладывать тряпки, пропитанные каким-то варевом, потом дал попить воды, укрыл другой дерюгой…

Помолчав немного, вспоминая и вновь переживая, отпив из кувшина, отшельник продолжал:

– С месяц, должно быть, провалялся я у него в хижине, пока встал на ноги; он, горемычный, делился со мной последним, что у него есть; а сам жил один: мать умерла от чумы, дочь сгинула в каком-то городе, а сын подался в ополчение, надеясь хоть как-то заработать на жизнь.

Осень и зиму я жил у этого селянина, помогал ему по хозяйству, мы вместе охотились. Весной я ушел от него и вновь поступил в армию короля, который на сей раз повел ее на Кале, осажденный англичанами. Но это уже была не армия; ее боевой дух упал: не верили ни солдаты в командиров, ни те в солдат, численность которых оставляла желать лучшего. Словом, это было уже подневольное войско, не имевшее намерения сражаться, больше похожее на стадо овец. Разбить его ничего не стоило нескольким сотням рыцарей. И все же мы подошли к Кале, наспех изготовившись для битвы. Но Филипп не дал сражения. Постояв какое-то время, мы повернулись и ушли, а жители, увидев это, сдали город англичанам. Тут и у меня упал боевой дух. Что же это за армия такая у нас? Весь цвет рыцарства погиб, а войско состоит всего из тысячи лучников, половина из которых со ста шагов не попадет в корову, и селян, не умеющих ни махать мечом, ни колоть копьем! А нас, рыцарей, – тысяча шпор. Но можно было бы дать бой и такими силами, если учесть, что враг измотан, голоден, солдаты умирали от болезней. Филипп Шестой не сделал этого… А жители со стен города смотрели, и им было обидно: что это за король такой, если не смог их защитить? Ведь они так надеялись на него! Говорили позже, что поступил он так по совету своей жены, Жанны Хромоножки; у той, как уверяли, был любовник среди рыцарей, и она боялась его потерять. Так и ушли мы ни с чем.

Шли годы, а Кале все оставался у англичан. За это время другой король, сын Филиппа, собрал новую армию, появились другие военачальники, но и они не смогли обучить новобранцев ведению правильных боевых действий. Это послужило причиной нового сокрушительного и еще более глупого поражения – при Пуатье. Ты был там, рыцарь, и все видел своими глазами.

– Лучше бы мне не видеть этого, – опустил голову Гастон.

– И все же я продолжу. Эльза так внимательно слушает… Дальше было заключено нечто вроде перемирия, но в Бретани по-прежнему шла война: две Жанны никак не могли выяснить, которой из них больше подойдет герцогская корона. Я отправился туда к Жанне де Пантьевр, чью сторону держал Филипп Шестой, за ним Жан. Но вскоре король Эдуард снова объявил Франции войну. Может быть, он и не сделал бы этого, не появись у него союзник, король Наваррский Карл. Вот кто способен нанести удар в спину французскому королю! И война разгорелась сразу в трех местах: близ Кале, в Нормандии и в Аквитании, где командовал Черный принц, тот еще бандит: покорил весь юго-запад, все разграбил и пожег. До нас доходили эти известия, и мы мечтали проучить наглеца, тем более что сил у него было немного: около тысячи всадников и столько же пехоты.

В пятьдесят шестом году, летом, мы выступили на юго-запад. И мы увидели его, сына Эдуарда, возле Тура. Огромный обоз с награбленным добром стоял у стен города. Тут ему сообщили о нашем приближении, и он стал удирать: о какой битве могла идти речь, если его по рукам и ногам связывал обоз, а наше войско насчитывало около пяти тысяч – то есть в два-три раза больше всадников и пехоты!

Мы бросились в погоню. Мы даже отсекли им дорогу на юг, по сути, взяли их в кольцо. Тут они забили тревогу; это сразу стало видно. Черный принц выслал к нам гонца; тот сообщил, что они готовы вернуть награбленное добро, пленников и захваченные ими крепости и города в обмен на свободный проход в Бордо, где они базировались. Мало того, Черный принц готов был даже заключить перемирие на семь лет. Но Жан Второй отверг это предложение, которое само по себе означало бескровную победу на юго-западе… Что, так ли излагаю, рыцарь? Не грешу против истины?

– Я поправлю, коли замечу грех, – ответил Гастон.

Рассказ продолжался.

– Откуда ни возьмись, появился кардинал Перигорский, посланный папой. Чуть ли не на коленях умолял он короля не начинать битву, а принять условия: понтифику нужны воины для крестового похода. Но наш король оказался упрямее осла: слишком легкой ему представлялась будущая победа; кроме того, он желал показать всем, что, в отличие от отца, он умеет выигрывать сражения. Целые сутки кардинал продолжал убеждать короля, но это было все равно что просить ветер угомониться. Жан Второй ответил решительным отказом и потребовал, чтобы Черный принц сдался, после чего был бы заточен в тюрьму. Вот она, роковая ошибка глупого монарха! Он был уверен в победе и жаждал боя. Слава героя мутила ему разум. И она сыграла с ним злую шутку. Схватка оказалась неизбежной. И она вновь, даже еще больше, чем при Креси, показала неспособность нашей армии вести грамотные боевые действия.

Еще не началась битва, как к нам прибыло городское ополчение; причем кто – лучники! Чего лучше желать? Уж как мечтали они отомстить за Креси! Победить любой ценой! Но король отослал их назад, в тыл. Он полагал, что, согласно кодексу чести, рыцари должны биться с рыцарями; а тут какое-то мужичье. Подумаешь, с луками они!.. Потом скажут, что победа одержана благодаря простолюдинам. Упаси бог! А в войске между тем царила неразбериха: никто не знал своего места, все кричали, ругались между собой, всадники беспрестанно мотались с фланга на фланг. Я чувствовал за всем этим что-то дурное и даже хотел сказать королю, чтобы он принял предложение Черного принца. Меня подняли на смех и обозвали трусом. Тем временем король вновь обнаружил свое неразумие: он разделил армию на три части и поставил во главе каждой… Кого бы ты думала, Эльза? Как сама ты поступила бы на его месте?

– Я доверила бы командование испытанным бойцам, ветеранам, невзирая ни на сословие, ни на чин, – не задумываясь ответила Эльза. – Уж они-то знают, как воевать. Я выбрала бы их сразу, еще до похода.

– Молодец, девочка! И так, как ты сказала, поступил бы каждый умный монарх. Но только не Жан Второй. Он поручил возглавить два полка своим сыновьям и брату, а третьим командовал сам. Своим сыновьям! Какой такой боевой опыт был у восемнадцатилетнего дофина Карла, семнадцатилетнего Людовика Анжуйского и шестнадцатилетнего Жана Беррийского? В каких сражениях довелось им участвовать, сколько посчастливилось одержать побед? А его двадцатилетнему брату Филиппу и ему самому? Это не важно, главное – королевская кровь! Вот что отвечало правилам рыцарской чести, вот что имело значение для короля, жившего понятиями прошлого столетия.

Словом… повторилось то же, что и при Креси, или почти то же. Словно и не было горького урока десять лет назад. Англичанам дали время укрепиться на возвышенности, в лесу, и вкопать в землю колья – непреодолимую преграду для всадников. Непростительный просчет короля, который послушал кардинала и объявил перемирие на сутки. Даже солдаты роптали: «Чего же мы ждем? Ведь они строят укрепления. Они наколют рыцарей, как свиней на вертел». Но никто их не слушал. Рыцари напивались до бесчувствия и кричали, что порубят всех до единого, а Черного принца заставят пасти свиней. А англичане и гасконцы тем временем сооружали частокол и даже оставили узкий проход – сюда, дескать, пожалуйте, мы вас тут и ждем. И утром, едва рассеялся туман, пьяный рыцарь, словно безумный вепрь, выставив копье как на турнире, помчался в эту ловушку. Помнишь ли ты, Ла Ривьер?

– Еще бы мне не помнить! Те понеслись на колья, а нам король приказал спешиться. Но это ничего не дало. Снова под нами была мокрая земля, и рыцарь скользил и падал, а в тех, кто держался на ногах, впивались острые стрелы. Потери были огромны. Вот где самый момент для атаки: бей пешего рыцаря, неповоротливого, как медведь. А тут еще донеслась весть: коннетабль де Бриен и оба маршала убиты. И пеший рыцарь растерялся…

– Этот момент и выбрал Черный принц, пустив на нас конницу. И началось избиение, а за ним последовало бегство, беспорядочное, позорное бегство, ибо царила полная неразбериха!

– Что же не вскочили на лошадей? – удивилась Эльза.

– Пробовали, но сколько на это нужно времени! Пока оруженосец подведет коня, пока рыцарь на него взберется, пока ему подадут копье…

– И вы побежали?!

– Первым повернул свой отряд Филипп Орлеанский, за ним – принцы; увидев это, пустились бегом и остальные. Не побежал только король, дрался до последнего, я видел это, но пробиться к нему не мог. С ним, помню, был его сын Филипп, самый младший, совсем еще мальчик. Старший, дофин Карл, с несколькими десятками рыцарей поскакал прочь.

– Я был в их числе, – молвил Гастон. – Мы должны были спасти дофина. Кое-кто позднее упрекал его в трусости; но он покинул поле боя едва ли не одним из последних…

– Трусость? – молвил Рено де Брезе. – Отнюдь. Сначала и я так подумал, но теперь назову это по-другому: дальновидность. Он видел, что битва проиграна, но отец остался, дабы избежать позора, и в лучшем случае ему грозит плен. Та же участь ожидала и старшего сына, дофина. Но нельзя было оставлять королевство без главы, не говоря уже о том, что выкуп за обоих пленников достиг бы воистину гигантских размеров. Он понял это и потому вслед за беглецами умчался прочь. Я его оправдываю: он поступил мудро. Не он проиграл битву.

– К тому же он плохо держит в руке меч: она у него слаба.

– Это было последнее, что я увидел, – продолжал отшельник. – Шлем соскочил у меня с головы, щит вывалился из рук, на меня сыпались удары секирами, булавами, цепами… Доспехи один за другим сваливались, как скорлупа с яйца. Я не успевал отражать удары; их было слишком много для одного… для кучки тех, что оставались рядом. Мне разбили правое плечо; рука повисла; я взял меч в левую руку, но владел ею плохо; меч выпал, в спину ударило острие, за ним другое, а по груди уже бежала кровь от раны ниже ключицы. У меня не осталось сил, я упал на колени, вслед за этим – сильный удар по голове… булавой, дубиной, кто знает… Больше я не помню ничего.

Рено де Брезе замолчал, долго глядел на умирающие язычки пламени, потом бросил в огонь обгоревший с одного конца сук и вновь продолжал:

– Но судьба и в этот раз оказалась благосклонной ко мне.

– Судьба? Быть может, Господь Бог? – осторожно спросил Гастон.

– Нет! – отрезал отшельник. – У каждого человека своя судьба, и пока он жив, хранит его она, а не Бог, которому нет до человека никакого дела, как и до Франции и мозгов короля Жана. Допустил бы разве Бог такое позорное поражение, если Его наместник правит миром с французской земли и по происхождению наш соотечественник!.. Так вот, я вновь остался жив и очнулся, когда кто-то больно ударил меня в раненый затылок. Он и без того кровоточил, а тут… Я с трудом повернул голову. Огромная ворона сердито каркнула и полетела к другому, кто уже никогда не повернет головы. Их опять собралась целая туча – вестников смерти, ее спутников, – и надо было что-то делать, но я не мог пошевелить ни рукой ни ногой – всё изранено, всё в крови, но, к счастью, оставалось на своих местах. Хорошо еще, что я лежал, уткнувшись носом в землю: вороны выклевали бы мне глаза.

Прошло какое-то время, и появились могильщики, как и тогда, при Креси. Их прислал, надо полагать, местный священник. Всего несколько человек и две телеги…

– Это был приказ дофина, – перебил Гастон.

– Я этого не знал… Следом показались монахи, тоже с телегами. Это для мертвых. А с живыми как? Кто станет с ними возиться, кому они нужны? Только хлопоты с месяц или около того. Легче всех свалить в яму, да и дело с концом. Правду сказать, я уже приготовился к этому: лежал недвижно и ждал, когда и меня кинут в телегу. А могильщики были далеко: поле большое, не одна сотня полегла на нем костьми. Может, несколько дней понадобится…

Монахи тем временем отправились в обратный путь, а я лежал и думал: каких же размеров надо вырыть яму, чтобы уместилось столько тел? Едва ли не меньше, чем тот овраг у Креси. Да и кому копать, где взять столько рук? Пока я так думал, слышу – люди ходят поблизости, негромко переговариваются. Пришлось снова с огромным трудом повернуть голову, чтобы посмотреть: быть может, это англичане ищут своих? Увидят в живых чужого, да еще и в дешевых доспехах – воткнут копье. Или то другие могильщики? Но не похоже. Ближе всех были трое; никакой телеги рядом с ними, только тачка. Я вспомнил: поблизости деревня. Значит, это селяне – пришли раздобыть себе кое-что для хозяйства, на продажу: одежду, оружие, доспехи. Словом, все повторилось. Что ж, никто не осудит, пусть урожай битвы достанется им, нежели врагам или монахам. И тут – не знаю, что-то шевельнулось во мне, этакое жгучее желание жить… Зачем, для чего отныне – я и не ответил бы тогда. Но только жить!.. Оно, это желание, и заставило меня поднять руку, а вслед за тем и подать голос. Громкий он был или нет – разве вспомнишь, но только все трое дружно повернули головы в мою сторону. Смотрят не шевелясь. Потом стали совещаться. Гляжу – подходят ко мне, у одного в руке топор. Подумалось вначале, что добивают раненых, чтобы не мучились, не лечить же… Да и то верно: к чему жить такому рыцарю, который опять дал себя побить врагу? Смерть для него лучше позора. Так оно было или нет, только меня не добили. Тот, что с топором, склонился, спросил, как зовут. Я сказал. Он повернулся к спутникам: «Француз. И надо было ему лезть сюда?.. Большой, однако». Ему ответила женщина: «Жаль его. Незнатный. Бедный, видно, хоть и рыцарь». Эти двое тоже наклонились – женщина и юноша, их сын. Отец тотчас послал его в село, и он вскоре вернулся с лошадью, впряженной в старую, всю изломанную повозку со скрипучими колесами. Тем временем вернулись могильщики за новой партией мертвецов; поглядели в нашу сторону, но ничего не сказали и принялись за свою работу. А с меня сняли доспехи – ох и долго же они возились! – и с трудом уложили на телегу. И как управились – не знаю, ведь у меня совсем не было сил, не мог им ничем помочь. Так и покатили в деревню, прихватывая с собой попутно железо, копья, луки.

Не скажу, сколько дней прошло, только выходили меня эти добрые люди, не зная зачем, сами живя в нужде. Все, что им удалось собрать с поля битвы, они продали, и это помогало им сводить концы с концами, да еще и кормить меня. К началу зимы я совсем поправился, хотя все еще ныли раны, особенно на спине и на ногах. Признаться, порою ноют и сейчас. И вот тогда – морозы, помню, в то время стояли лютые – задумался я, сидя у очага: что же мне делать дальше, мне, о котором все давно забыли, считая меня мертвецом? Вновь возвращаться в королевское войско? Ни за что! Довольно уже я умирал за короля; третьего позорного бегства мне не пережить. И я решил, что больше не буду служить тому, которому все равно, погиб ты или нет, лежишь в крови на поле боя или гниешь в земле заживо рядом с мертвыми, гниешь потому, что король тупоумен и ему ровным счетом на тебя наплевать. Но что же тогда? Идти в банду к наемникам, стать одним из них? Но они грабят бедняков, порою убивают их, а ведь те дважды спасали мне жизнь. Такова-то будет моя благодарность этим людям? Тогда, быть может, остаться среди них? А что дальше? Ждать, пока налетит на деревню отряд рыцарей и предаст все огню и мечу? Да и не выйдет из меня землепашца: в моих жилах дворянская кровь. Я стал не нужен миру, и мир стал не нужен мне. Жить у этих бедных людей я больше не мог и пошел куда глаза глядят. Подумал: в монастырь? Однако братия меня отринет: беглецов обратно не принимают. Впрочем, у каждого монастыря свой устав.

Выбор помог сделать случай. Меня увидели вербовщики Карла Наваррского. Тогда я еще не знал, что он окажется предателем и будет воевать в союзе с англичанами против своих же. А когда он стал жестоко расправляться с бедняками… с «жаками»… Я видел, как их вешали, – на это страшно было смотреть. Кому повезло, кончал свою жизнь в петле. Те, что ждали своей очереди, завидовали им: вместо петли их, как свиней на бойне, вешали на крюк; его втыкали под челюсть или под ребро. Иных привязывали к дереву или столбу, обливали смолой и поджигали; кто кричал, браня своих мучителей, тому вырывали язык. И рыцари хохотали, потешаясь над умирающими в муках людьми, теми, кто их же кормил. Я смотрел на этих баронов, которые хладнокровно вспарывали животы беднякам, даже их женам… я смотрел на это, но ничего не мог поделать. Меня не слушали… пригрозили связать…

Отшельник замолчал. Взгляд его был неподвижно устремлен на трещавшие поленья, в глазах сверкали отблески огня. По стенам пещеры метались причудливые зловещие блики.

– И это наш славный рыцарь! – с укором продолжал он. – В поэмах воспеваются его подвиги, доблесть, благородство, сердечная доброта; он справедлив и великодушен, всегда готов обнажить свой меч в защиту обиженного и слабого, в защиту женщин и детей. А на деле? Рыцарь жесток и вероломен, стремится лишь к наживе; он грабитель, тиран и убийца, с детства приученный презирать бедняков, карать их за неповиновение, за недовольство своей тяжелой жизнью. Место ли мне среди этих зверей, что зовутся рыцарями? Подумав так, я ушел от них, точнее, уехал на лошади. Куда лежал мой путь, я и сам не знал. Как-то близ сожженной деревни я увидел щенка и подобрал его; он дрожал от холода, и мне стало его жаль. Я дал ему кличку Бино.

Пес, услышав свое имя, поднял голову и посмотрел на хозяина. Тот подмигнул ему и продолжал:

– А однажды близ леса я повстречал старуху; это была Урсула по прозвищу Резаная Шея. Как встретились – сейчас уже и не вспомню. Лес, поляна, снова лес, луга… и вдруг она; собирала какие-то травы. Я остановился, и мы разговорились. Она сказала, что живет в лесу и пригласила к себе, но я отказался. Мне хотелось покоя, я нуждался в одиночестве. Я не хотел больше видеть людей, города, войну – ничего! Я не желал уже никому служить. Я устал. Уйти от всех в никуда – вот чего жаждала моя душа. Тогда эта женщина сказала мне про эти развалины. Дурная слава шла об этом месте, но для меня оно окажется вполне подходящим: люди туда не наведываются. И я решил последовать ее совету. По дороге увидел еще одну сожженную деревню; два-три дома, правду сказать, оставались целы. Но ни одного человека мне не встретилось ни во дворах, ни в этих домах. В одном из них жил священник: иконы, распятия, книги. Кое-что я прихватил с собой и снова тронулся в путь. Еще издали я увидел эту груду камней. Место показалось мне вполне подходящим, похожим на руины древнего замка. Тут я и решил устроить себе жилище.

Вот, пожалуй, и вся история; остальное не заслуживает внимания. Люди, полагаю, вскоре узнали обо мне, но ни одна живая душа здесь не появлялась. В этих камнях я и обрел покой и одиночество, а больше мне ничего не нужно. Неподалеку журчит родник, а пищу я добываю в лесу своим оружием. К тому же у меня есть книги, они не дают мне скучать.

– Кто же их пишет и о чем они? – полюбопытствовал Гастон.

– Умные люди древности. Один, например, – Эпикур, – отрицает вмешательство богов в дела людей. В самом деле, способен ли Бог услышать человека, ведь тот не один – сотни, тысячи людей молятся Ему, просят о чем-то. Как может Он одним разом услышать всех? И как сумеет исполнить просьбу десяти тысяч человек, если они просят Его одновременно, каждый о своем? Ну не чепуха ли это? Эпикур жил в то время, когда о христианстве никто и не помышлял. Но вот боги поменялись. Та же осталась суть? Безусловно! На земле столько людей, сколько у нынешнего Бога волос на голове. И опять же, каждый молится и о чем-то просит. Может ли Он помочь всем сразу? Нет, потому что попросту не услышит. А через минуту, пять, полчаса молитвы и просьбы удваиваются, утраиваются; через день их становится в десять, в двадцать раз больше. Как человек этого не понимает? Где у него рассудок? Есть ли предел человеческой глупости?

– Такого предела нет, – ответил ему Гастон. – Но люди верят, ибо так учит Церковь – огромная машина подавления воли, разума.

– Религия заменяет разум верой и запрещает человеку следовать указаниям природы, – вспомнила Эльза уроки Урсулы. – В течение веков она создает убийц, мошенников или фанатиков.

– Сюда же причислим и святых, так называемых любимцев Бога, – кивнул Рено. – Народ молится этим картинкам, намалеванным неизвестно кем. Но почему? Да потому что он не представляет себе, какой он, этот Бог, и не имеет возможности с Ним побеседовать еще и как с Владыкой, а святой может это сделать, ибо вхож к Нему и лицом таков, как человек. Словом, посредник. Но ведь Иисуса тоже нарисовали. Так зачем эта свита, если можно обратиться к хозяину без нее?

– Не пойму, как можно молиться на деревяшку! – усмехнулся Гастон. – Ведь она мертва. Мало ли что на ней намалевано. А если этот так называемый святой изображен в момент соития? Что же, следует молиться и в этом случае? Но кому? Скажу точнее: чему?

Рено де Брезе, помолчав, продолжал:

– Сидя над трудами ученых мужей, я долго размышлял о сущности слепой веры и пришел к выводу, что она – орудие порабощения человека и делает из него тупую скотину. Орудием этим в совершенстве владеет Церковь, которая проповедует послушание своим хозяевам; народ должен работать на них, не помышляя о недовольстве и бунтах. Вот назначение веры, ее сущность!

Гастон прибавил, согласно кивнув:

– Она дает возможность пользоваться безграничной властью над верующими, которые всегда готовы открыть кошельки для попов.

Отшельник с любопытством посмотрел на него:

– Ты, рыцарь, стало быть, силен духом и умом, коли сумел узреть гнилую и продажную сущность папства, породившего ко всему прочему еще и такое чудовище, как инквизиция – явление вредное и совершенно чуждое христианству.

– Меня беспокоит в связи с этим судьба Эльзы. Порою она бывает несдержанной на язык. – Гастон повернулся к ней: – Тебе не случалось ли высказывать свои взгляды на веру? В замке никто не догадывается, что ты давно уже ищешь метлу?

– Какую метлу? – широко распахнула она глаза. – Чтобы летать на бал к сатане?

– Нет – чтобы вымести с нашей земли всю эту нечисть, именуемую духовенством.

Эльза усмехнулась:

– Никак не найду подходящий черенок. Но если припомнить о взглядах… Однажды я наговорила лишнего одному поваренку. Помню, он затянул что-то о заповедях и деяниях Христа; возносил похвалы. До смерти мне надоел. Я не выдержала и сказала, что эти заповеди бессмысленны, попросту чушь; а Мария Магдалина была гулящей девкой и любовницей Христа.

– Поваренку? Уж не тот ли это негодяй, которому я нарвал уши?

– Как… Нарвал уши? Его зовут Аселен. Ты – о нем?

– Мне пожаловались на него слуги.

– И что же ты?..

– Дал ему хорошего тумака и оставил отметины на ягодицах. Пожалуй, с месяц он теперь даже не присядет.

– Но для такой расправы нужна убедительная причина. Какова же она?

– Какою бы она ни была, больше он не станет тебе надоедать, а если вновь возьмется за свое, шлепни его по заднице.

– Так это, стало быть, из-за меня? Бог мой, Гастон, что ты наделал! Ведь это такой мерзавец! Он станет мстить.

– Мне? – Гастон рассмеялся. – Пусть только попробует. Для начала я отрежу ему то, что является предметом его мужской гордости, точнее, укорочу наполовину, а если до него и в этот раз не дойдет, повешу его на первом же попавшемся дереве.

– До тебя ему не дотянуться; мстить он будет мне.

– В самом деле? Каким же это образом, хотелось бы знать?

Эльза немного подумала.

– На его месте я донесла бы капеллану о нашем разговоре; тот сообщит аббату, а дальше… Ты говорил о монахе Содоне, которого Авиньон прислал в Париж для борьбы с ересью. Услышав о том, что я сказала в адрес Христа…

Красноречивая пауза наступила вслед за этими словами.

– А ведь она права, – мрачно изрек отшельник. – Если этот поваренок и в самом деле такая дрянь, то лучшего способа для мести ему не найти. Отныне тебе следует быть очень осторожной, девочка. Увидишь самодовольную улыбку на лице этого паршивца – знай, змея уже сделала бросок и впрыснула яд.

– О боже! Что же тогда?..

– А ты не догадываешься? В самом скором времени жди инквизитора; он не замедлит протянуть свои липкие лапы, чтобы бросить тебя в огонь.

– Но я под покровительством графини…

– Оно для чудовища ровно ничего не значит.

– Обо мне знает король, Гастон говорил ему…

– Святая Церковь подчас с легкостью сбрасывает с престола монархов.

Эльза беспомощно глядела на отшельника. Но тот молчал. Его слова яснее ясного обозначили перспективу. Теперь следовало подумать о том, как этого избежать.

А Эльза все еще не желала сдаваться:

– Но ведь он монах! И с ним такие же… Что стоит перебить их всех, пусть только сунутся; немало горя они уже принесли людям.

– Папа в ответ прикажет королю выдать ему тех, кто покусился на жизнь его посланца, в противном случае он наложит интердикт на замок, а потом и на королевство; заодно отлучит от церкви короля.

Гастон бросил на Эльзу взгляд, в котором сквозил легкий укор:

– Придержать бы тебе язычок, а не давать ему воли.

Незамедлительно последовал отпор:

– А тебе – свои руки и меч!

Отшельник, усмехнувшись, поглядел на них:

– Оба хороши. Но если подумать, то так ли уж страшен папский гнев? В конце концов, кто только не был отлучен. Например, Гийом Завоеватель и его жена Матильда; король Филипп Первый и графиня Анжуйская Бертрада; Роберт Набожный и его супруга Берта Бургундская; Жан Мягкий Меч по прозвищу Безземельный, и даже наш добрый король Филипп Август.

– Черт побери, я об этом и не знал, – обронил Гастон.

– Список можно продолжить. Император Фридрих; король Филипп Красивый; Ричард Львиное Сердце… Кстати, вот любопытный случай, послуживший для этого крестоносца причиной немилости Рима. Папа Иннокентий поручил легату, Фульку, начать в Европе проповедь новой священной войны за Гроб Господень. Монах начал с короля Ричарда, не отличавшегося галантностью. Но тому больше не хотелось идти в крестовый поход, ему хватало забот и на Большой земле. Тогда монах изрек:

«Государь, во имя всемогущего Бога я приказываю вам как можно скорее выдать замуж ваших трех распутных дочерей, если вы хотите избегнуть несчастья».

«Ты лжешь, у меня нет даже и одной дочери!» – воскликнул король.

«Вот и неправда, – возразил Фульк. – Их имена: Придворные Манеры, Алчность и Распутство».

«Ах, так! – ответил Ричард. – Тогда я отдаю Придворные Манеры тамплиерам, Алчность – монахам, а Распутство – прелатам Римской церкви».

За это папа отлучил его.

– Не думаю, чтобы нынешний понтифик обрушил свой гнев на нашего короля, если припомнить к тому же, что он наш соотечественник, – заметил Гастон.

– Как бы там ни было, тебе, рыцарь, отныне также следует быть настороже: тот, кто помогает еретикам, сам недалек от костра.

– Я убью этого поваренка, вот и вся недолга!

– Если уже не поздно.

– Тьфу ты! Полагаешь, стало быть, он уже взялся за дело? Впрочем, с него станется: едва я отвернулся, он кинулся на меня с ножом.

– Содон не упустит случая тотчас же схватить добычу, если этот негодяй доложит ему, что в замке нашла приют еретичка. Использует возможность выслужиться перед Святым престолом и капеллан. Вблизи замка есть монастырь?

– Совсем рядом.

– Тогда вас обоих схватят, едва вы вернетесь.

– Кто?

– Монахи. Не думай, что они умеют махать только распятием – мечом тоже. Мне ли не знать? В свободное от молитвы время они обучаются военному делу; у них даже есть доспехи.

– Пустяки! Они не рыцари, а всего лишь солдаты.

– Как знать: среди них немало дворян.

Эльза не могла поверить в реальную опасность.

– Неужели все так серьезно, Рено?

– Монах Доменик, основатель ордена инквизиции, совсем не расположен был шутить. Или ты мало видела костров?

– Но что же теперь делать?

– Одно умное решение вы уже приняли, приехав сюда; здесь вас не найдет ни одна ищейка, если только в замке не знают, куда вы отправились.

– Ни одна живая душа!

– Кроме детей и кормилицы, – прибавил Гастон.

– Надо полагать, капеллану не придет в голову начинать розыски в этом направлении. И все же лучше будет, если вы оба останетесь здесь.

Гастон решительно запротестовал:

– Но это невозможно, Рено! Меня ждет королева, ведь я обещал ей привезти подарок.

– Подарок? Королеве? Что же ты ей обещал?

– Орлиный камень!

– Вот оно что… – протянул Рено де Брезе и с любопытством поглядел на обоих. – За этим, получается, вы и пожаловали ко мне?

– Мы подумали, может, ты знаешь, – неуверенно проговорила Эльза, – или дашь совет, как его найти. Говорили, искать надо в развалинах, среди камней; а здесь когда-то высилась скала…

– Я видел это чудо, – молвил отшельник и задумался, припоминая что-то, по-видимому, давно забытое.

– Видел? Но где же? Уж не здесь ли?

– Его еще называют «камнем утренней зари». Он розовый, как щечки у младенца, как ногти на руках. Я видел этот камень у воинов, когда мы купались в реке; одни носили его привязанным к ноге, другие – в карманах штанов и кафтанов. Правда, этих счастливчиков, как мы их называли, по пальцам можно было счесть, и они пуще жизни берегли свой талисман.

– Почему? – вполне резонно спросила Эльза. – Какой чудодейственной силой он обладает? Женщинам он помогает при родах, они зачинают здоровых детей – то, что и нужно нашей королеве. А мужчинам? Что дарит он им?

– То же, что и женщинам. Кроме того, он помогает сохранить мужскую силу, необходимую для зачатия потомства. Не всегда, увы, удается исполнить свой долг, явив женщине боевую готовность, от чего она приходит в восторг. «Камень утренней зари» в таком деле отводит осечку.

Гастон хмыкнул, почесав подбородок:

– Недурная вещица, черт возьми: вовек не угадаешь, когда случится промах. Пожалуй, такую штуку неплохо иметь при себе. Должно быть, нашлось немало желающих купить у солдат такой амулет?

– Никто и не подумал. Пользу камень приносит лишь тогда, когда его находят. Его можно, конечно, и подарить, но он, образно выражаясь, имеет свойство привыкания. Если он служил человеку, в котором видел своего хозяина, то будет долго привыкать к новому владельцу, может даже оказать сопротивление.

– Каким же это образом? – не понимали слушатели.

– Будет делать все наоборот – верный признак того, что человек ему не понравился. Словом, он, если можно так выразиться, будет грустить о своем прежнем хозяине. Яркий пример тому – собаки или, скажем, те же люди.

– А если его купить?

– Происходит все то же самое. Он – опять-таки по-иному говоря – поймет, конечно, что у него новый хозяин, но, повторяю, будет долго привыкать. В скором времени, разумеется, он начнет работать, но результат его труда будет слабее, нежели у собрата, которого ты сам найдешь и станешь, таким образом, его первым хозяином.

– Но ведь это похоже на сказку, Рено…

– Я ничего не выдумал. Так говорили воины, а потому никто не пытался ни купить у них этот камень, ни тем более выкрасть его.

– Если это не уловка, чтобы камень не украли, – усмехнулся Гастон.

– А если нет? – выразила несогласие Эльза и перевела взгляд. – Однако, выходит, – спросила она, – у него есть память?

– Безусловно. Он хорошо запоминает пальцы того, кто первым взял его, а потому служить будет только ему. Попав в чужие руки, он, скажем так, обидится.

– Чепуха! – возразил Гастон. – Его можно помыть, вот и всё.

Отшельник покачал головой:

– Повторяю, он обладает памятью. Разве память можно отмыть?

– Черт возьми! Но тогда получается, что он живой! Что же, у него, скажешь, есть душа?

Помолчав, отшельник красноречиво развел руками:

– Много тайн у природы; проникнуть во все никому не дано. Как узнать, например, где живет комар, и почему дрожат листья у осины, даже когда совсем нет ветра? А могут ли думать рыбы? Почему бы и нет, ведь у них тоже есть душа и голова. Так отчего бы не думать камню, если он таков же, только недвижимый?

– А большие они, эти «камни утренней зари»? – снова спросила Эльза. – Как умудрялись солдаты привязывать их к ногам?

– Я видел один величиной с язык, другой – меньше, с ухо младенца. Они гладкие, как и те, что на берегу моря; в них проделаны отверстия.

– Может быть, их там и нашли?

– Говорят, бывает и так, но очень редко. Те, что носили воины, были розовыми, с прожилками, и над ними поработал огранщик, чтобы они стали маленькими и гладкими.

– Откуда же прожилки и какие они?

– Разного цвета, и служат они камню для того, надо полагать, для чего человеку служат жилы, по которым бежит кровь.

– Но тогда он может признать за хозяина самого огранщика, ведь тот долго будет возиться с ним.

– К тому же, прежде чем оказаться в руках у королевы, талисман побывает в моих руках, – силился понять Гастон. – Что я ей скажу, если роды у нее вновь окажутся неудачными или ребенок долго не проживет? А камень тем временем будет лить горькие слезы. И по ком? Да по мне же, черт возьми!

– Нет! Камень повинуется не только тому, кто первым взял его в руки, поэтому короткое общение с ним ничего не даст.

– Значит, королеве придется ходить с ним не одну неделю?

– Полагаю, не один месяц.

– Уж очень он загадочный, – протяжно вздохнула Эльза. – Вероятно, он умеет что-то еще, поскольку полон тайн и воистину по-собачьи предан хозяину?

– Говорили, кроме того, что он приносит удачу в делах и поселяет в сердцах любовь; во всяком случае, не дает ей угаснуть.

Гастон хлопнул себя руками по коленкам:

– Воистину, такая вещица и нужна нашей королеве, а потому завтра же мы отправимся на поиски! Однако, Рено, нет ли такого чуда в твоей пещере? Будь я проклят, если испытываю жгучее желание сбивать ноги, бродя средь обломков скалы.

– Я долго и тщательно осматривал свое жилище при свете факела, рыцарь, ведь мне предстояло здесь жить…

– И что же?..

Отшельник загадочно улыбнулся, направился к стене, полез рукой в щель и вытащил оттуда холщовый мешочек. Подойдя ближе к огню, он высыпал на чистую площадку содержимое этого мешочка. Эльза ахнула, впервые увидев такое диво: в свете факела и костра ярко горели прозрачные, зеленого цвета камни, разумеется, с примесями. Их было много, прикрыть можно лишь обеими ладонями; размер каждого – от кедрового орешка до спелой сливы.

– Боже мой, да тут целое состояние! Ведь это изумруды! Парижские ювелиры оценят такое богатство в…

– Думаю, здесь не меньше чем на триста тысяч золотых экю, – невозмутимо констатировал отшельник.

– Возможно, даже больше, Рено! И это ты обнаружил в своей пещере?

– Такие тайны хранил в себе древний утес.

– Чтоб мне сгореть в аду, если король не мечтает о таком подарке! – вскричал Гастон. – Проклятая война напрочь опустошила казну.

– А орлиный камень? – подняла глаза на затворника Эльза.

– Его здесь нет. Но это не значит, что его нет нигде. Помнится, где-то мне попадалось на глаза нечто похожее, когда я бродил вокруг холма. Но не переживай, рыцарь, за свои ноги, у меня есть запасные кожаные сандалии на деревянной подошве. А теперь, друзья мои, нам пора на отдых: уже довольно поздно. Спать порознь у вас не получится: имеются только две шкуры.

– Вот и хорошо.

– Ты меня не поняла, Эльза. Одну шкуру постелем как матрас…

– А рядом другую?

– Чем тогда вы будете укрываться? Ночью здесь холодно, а угли костра не согреют.

Гости переглянулись. Гастон, хмыкнув, пожал плечами. Эльза улыбнулась.

– Иного выхода нет, – поставил точку в разговоре отшельник.

Глава 14

Путь к мантии приора или викария

Поваренок решил не откладывать дело в долгий ящик; он отомстит ей и ему заодно. Он видел, как они оба направились в сторону Парижа. Интересно, зачем это? Бесспорно, он проследил бы за ними, если бы мог сесть в седло; но об этом нечего было и думать. Куда же они поехали, как узнать? Может, как раз тут и представится удобный случай для мести? И тут его осенило: Церковь! Вот кто поможет ему! Ведь у них в замке капеллан. Что там говорила эта строптивая еретичка о Христе?.. Припомнив их недавнюю беседу, Аселен побежал к капеллану.

Церковь слабо освещали три свечи: две – с востока, у алтаря; третья – у клироса, с севера. Замковый священник, стоя на солее[58], после дневной службы давал указания причетнику и чтецу. Увидев молодого прихожанина, замолчал, подождал, пока тот подойдет. Служители, повернувшись, отошли.

– В чем хотел бы ты найти утешение, сын мой? – заученно произнес священник, человек с постоянно открытым в виде треугольника ртом. – Мечтаешь помолиться либо просишь отслужить панихиду? Быть может, желание услышать молебен с песнопением привело тебя в храм Божий?

– Нет, отец Тома, я пришел совсем по другому вопросу. – С этими словами Аселен огляделся вокруг и, чуть тише, быстро заговорил снова: – В замке живет еретичка, и мой долг – указать на это святой Церкви, дабы она расправилась с нею по-своему.

Капеллан торопливо перекрестился. А мысль уже заработала: вот так сообщение! Какая возможность отличиться перед Содоном, а стало быть, перед Святым престолом! Да и в самом деле, пора уже менять ризу священника на мантию приора, а то и викария. Воистину, дар с неба!

– Так, так, – не отрывал он загоревшегося взгляда от поваренка, – говоришь, значит, еретичка объявилась в замке? Как тебе стало о том ведомо?

– Я тут разговаривал с ней. Такая дурная особа!.. В церковь не ходит, никогда не молится, а когда у нас речь зашла о вере, то она сказала, что Христос…

– Ну? Что же Христос?..

– Святой отец, я не смею повторить такое богохульство в храме Божьем, ведь это грех!

– Идем к притвору, там «грешный мир», и для Бога не будет оскорблением то, что Он услышит от тебя. И грех сей будет тебе прощен, ибо речь идет о розыске и поимке еретика, что посмел хулить имя Его и мать нашу – Римскую церковь.

Они дошли до входа и повернули в сторону притвора. У кануна[59] капеллан обернулся, встав лицом к кресту в позолоте на одной из колонн:

– Теперь говори смело все, что слышал.

И Аселен принялся возводить на Эльзу нелепые обвинения – те, что пришли ему на ум:

– Эта женщина называла Иисуса Христа и апостолов обыкновенными обманщиками.

Отец Тома выпучил глаза и замахал распятием, висевшим у него на груди:

– Силы небесные! Кара Божья!.. Продолжай.

– Она смеялась над мощами святых, для нее это – просто мусор, а изгнание бесов – тупость и одержимость монахов.

– Мусор?! Мощи святых?! Вопиющее святотатство! Бесовское учение!..

– Она говорила, что Мария Магдалина – падшая женщина, торгующая своими прелестями; утверждала, что заповеди Христа – попросту чушь.

Капеллан схватился за голову:

– Да за любое из таких высказываний следует немедленно послать на костер! Ересь! Чудовищное богохульство! Как посмела она, как не отсох у нее язык!..

Поваренок ликовал, наблюдая, как нервно подрагивает клинообразная бородка на выражающем ужас бледном лице старого священнослужителя.

– Говори дальше, – продолжал тот. – Слышал ли ты что-либо еще богопротивное из уст, исторгающих скверну?

Аселен поразмыслил, что бы еще такого «жуткого» приплести.

– Как же, было и еще. Сейчас припомню. Ага, вот! Она смеялась над индульгенцией, которая, как она выразилась, годится лишь на то, чтобы утереть ею зад.

– Святая Мария! Папское отпущение грехов…

– А отлучение от церкви, по ее словам, заслуживает только того, чтобы плюнуть в ответ.

Треугольник на губах у отца Тома увеличился вдвое, бородка поползла вниз. Он красноречиво молчал; говорили его широко раскрытые глаза.

– А еще она уверяла, что дева Мария была обыкновенной женщиной.

Капеллан захлопал глазами:

– Она так сказала? И гром не ударил у ее ног?!

– Ударил – я бы видел. Но и это еще не всё. – Аселен придумал новое обвинение. – Послушать ее, так хлеб и вино на Пасху – не есть плоть и кровь Христовы, всё это выдумки попов.

– Еще одно очевидное доказательство ереси!

– Не последнее, святой отец. В самый разгар Великого поста она ела сало, я сам видел. А еще вот что. В замок забрели как-то два нищих монаха-проповедника. Да вы, должно быть, помните. Так вот, она прошла мимо и ничего им не дала. Не проявить щедрости в таком деле служит признаком ереси, я слышал об этом. Так ли или я ошибаюсь?

– Это, несомненно, так и не иначе, – закивал служитель Церкви. – Однако, бог мой, что же это? За такие речи можно без раздумий послать на костер сотню еретиков!.. Но это, похоже, всё? Тебе больше нечего сказать своему духовному отцу?

– Нечего, кроме того, что она собирает всякие травы и сушит их или варит в котле, а сама при этом бормочет что-то. Ее не раз видели за этим занятием истопники и повара.

– Стало быть, помимо этого сия особа занималась изготовлением колдовских зелий, произнося при этом заклинания, – вывел новое умозаключение капеллан, мысленно потирая руки. – Хорошо, это будет нелишним. Вернемся к высказываниям. Ты, как я понимаю, сам слышал все это и сможешь поклясться в том, что говоришь правду? Быть может, твои обвинения недостаточно обоснованы, проще говоря, огульны?

Поваренок на мгновение смешался… Однако почему бы и не поклясться? Он ведь слышал, как она отзывалась о заповедях и Марии Магдалине; ну а остальное из нее вытянут раскаленными клещами. Он вспомнил божбу своего дяди:

– Клянусь кровью Господа нашего и матерью Его, а также яслями, в которых лежал во младенчестве Христос Спаситель.

– Я верю тебе, сын мой, ибо это очень страшная клятва, и если ее дал добрый христианин, то слова его – чистая правда.

Аселен чуть было не пошел на попятную, услышав, что он, оказывается, принес «очень страшную» клятву. Но менять что-либо было поздно. Мало того, он решил прибавить еще одну подлость.

– Поговаривают, святой отец, эта женщина ко всему еще и ведьма: по ночам летает на метле.

– Как! Еще и ведьма? Боже милостивый! Это уже переходит всякие границы… И куда же она летает?

– На бал к сатане, куда же еще!

– Вот так так! – опешил отец Тома. – Что же это делается? Выходит, прямо отсюда, у меня из-под носа…

– А как ее увидишь? Заберется ночью на самый верх башни, оседлает метлу и… только ее и видели.

Капеллан осенил себя крестным знамением.

– Боже правый, дьяволица в замке… – Помолчав, похлопав глазами, он снова спросил: – И тому есть свидетели? Может кто-нибудь подтвердить то, что ты сказал?

– Конечно! – не моргнув глазом выпалил молодой подонок. – Посудомойка Барбет. Она сама видела, как эта ведьма Эльза ночью поднималась по винтовой лестнице на башню; там у нее меж зубцов спрятана метла.

Аселен был уверен: посудомойка, разбитная особа двадцати лет, с готовностью подтвердит все что угодно. Эта дочь Евы давно уже снюхалась с таким же отвратным, как и она сама, поваренком. Эльзу она ненавидела: та, по словам Аселена, мечтала затащить его к себе в постель, но это у нее никак не получалось. Кроме того, она еще и мстила ему за свои неудачи и за связь с посудомойкой – вот откуда у него синяк под глазом и шишка на лбу. А рыцарь на кухне – тот напутал что-то, вообразив, будто поваренок домогается Эльзы, которая, дескать, и наплела ему невесть что. Так что у Аселена имелся надежный «свидетель».

Отец Тома тем временем лихорадочно размышлял, как лучше обставить дело. Прежде всего не следует выпускать еретичку из замка, и пусть не возникнет у нее ни малейшего подозрения в том, что Церкви известно об ее богопротивном мышлении. Затем следует немедленно же ехать в Париж к Содону, уж он-то знает, как надлежит действовать.

– Ну что ж, – молвил отец Тома, – если тебе больше нечего сообщить своему духовному отцу, то разговор, пожалуй, следует прекратить. Святая церковь, сын мой, будь уверен, примет меры к уничтожению ереси, объявившейся у нас так неожиданно. Женщина эта, надеюсь, все еще в замке, никуда не выезжала?

– Как раз наоборот! Сегодня утром они вдвоем поскакали в сторону Парижа.

– Вот, значит, что… – с видимым огорчением протянул капеллан. – Получается, она улизнула? Что же ты раньше мне не сказал?

– Да ведь только вчера я услышал от нее такие речи.

– А зачем она поехала в Париж? Вернется ли обратно?

– Почем мне знать. Наверно, это ухажер потащил ее с собой.

– Какой еще ухажер?

– Рыцарь, брат графини.

– Гастон де Ла Ривьер?

– Ну да, я же говорю, они уехали вместе. Сдается мне, этот рыцарь тоже…

– Что? – насторожился капеллан.

– Не иначе как оба – одного поля ягоды.

– Почему ты так решил?

– Да ведь если он ее защищает, значит, оба ведут богохульные речи. Не разделяй он взгляды своей красотки – стали бы они спать вместе?

– А об этом тебе откуда известно?

– Большого ума не нужно, чтобы это понять, – ответил Аселен, незаметно трогая свои ягодицы.

– Стало быть, ты считаешь, что Гастон де Ла Ривьер, брат хозяйки замка, – тоже еретик?

– Я уверен в этом, отец Тома; их обоих следует арестовать и подвергнуть допросу, а потом, если не признаются, – пытке.

– Это не нам с тобой решать, сын мой. А пока надлежит немедленно же принять меры. Ах, если бы знать, куда это они оба отправились; было бы сподручно взять обоих так, чтобы никто не помешал. Однако если они укрылись во дворце Святого Павла – не избежать скандала, ведь Ла Ривьер любимец короля. Дело может окончиться бунтом светской власти против церковной, ибо вторая – власть над умами, а первая – над телами.

– Но мы еще не знаем, во дворце ли они.

– Это верно, но как же узнать?

– Может быть, об этом скажут дети?

– Дети госпожи графини? С чего это взбрело тебе в голову?

– Да так, ведь Эльза гувернантка, всегда с ними; могла и обмолвиться. Сам разговор о поездке мог состояться в присутствии детей; вам не приходило это на ум, святой отец? Попробуйте-ка наведайтесь к ним. Как знать, не появится ли ниточка, которая и укажет на след.

Отец Тома облизнулся: неплохая идея. Отчего бы и в самом деле не попытаться разузнать?

Они еще какое-то время поговорили, после чего капеллан покровительственным жестом отпустил собеседника:

– Сын мой, ты верно служишь матери нашей – Церкви. Господь воздаст тебе на этом и на том свете по заслугам твоим. Ступай и помни: никто не должен знать о нашем разговоре.

– Я буду нем, как могильная плита, отец мой.

И Аселен ушел. Вслед за ним немного погодя направился к башне и капеллан.

Дети собирались отправиться на верховую прогулку. Кормилица и нянька хлопотали с выбором одежды: небо хмурилось, и трудно было сказать, пойдет дождь или нет. Поэтому детей начали уговаривать остаться дома, но они выразили бурный протест, обещая пожаловаться матери на неповиновение слуг. Они уже были почти одеты, когда вошел отец Тома. Нянька, кормилица и горничная в недоумении воззрились на него. В самом деле, с какой радости капеллану вздумалось вдруг заявиться к детям в покои? Вроде бы в церкви были, молитвы за трапезой прочли… Священник посмотрел на них, перевел взгляд на детей и решил, что присутствие женщин ему не помешает, скорее наоборот. Как хорошо, что он поторопился, – еще бы немного… Когда это дети вернулись бы, а между тем дорога каждая минута.

– Вижу, собрались на прогулку, как обычно? – елейным голоском пропел он, не сводя глаз с детей. – Что ж, это благое дело и лишь пользу принесет, хотя день нынешний и не располагает к таким путешествиям.

– Мы все равно поедем, отец Тома, и не вздумайте нас отговаривать, – твердым голосом объявил Готье. (Дворянская кровь уже заговорила в нем.) – Таково наше с сестрой желание!

– Я и не собираюсь перечить вам в этом, – смиренно ответил капеллан. – Я пришел совсем по другому делу. Мне хотелось побеседовать с вашей гувернанткой о спасении души, но я почему-то не вижу ее здесь. Быть может, она у себя? Или вы решили отправиться без нее?

Агнесса, примеряя белый берет с красным пером и глядя при этом в ручное серебряное зеркало[60], обернулась:

– Они с дядей поехали искать орлиный камень.

– Искать орлиный камень? – как эхо повторил капеллан, силясь осмыслить услышанное. – Но зачем?

– Ах, откуда мне знать?

– Впрочем, не мое это, конечно, дело. А куда же это они поехали, дитя мое? Далеко ли?

– Да нет, совсем близко; дядя говорил что-то… – Агнесса повернулась к брату. – Что он говорил, Готье? Кажется, куда-то на юг?..

– Да, сначала в Париж, а оттуда в Бретиньи, к развалинам, где живет отшельник.

– В Бретиньи? – вскинул брови отец Тома. – Удивительно. Что же это за отшельник? По-видимому, монах?

– А я знаю? Да вам-то зачем? Что это вы все выспрашиваете? Вам же сказали: она уехала.

– Я это слышал. Но хотелось бы знать, когда она вернется.

– Вот еще, кто же скажет? Может, завтра, а может, через день или два.

– Через день или два… Значит, к югу от Парижа… – повторял капеллан, думая о чем-то.

– Ах, да ведь это «Божья кара», святой отец, – подала голос кормилица. – Вы что, с неба свалились, что не слышали об этом?

– Нет, почему же, конечно, слышал…

– Вот туда они и поскакали.

– А-а, ну что ж, тогда мне все понятно. Приятной вам прогулки, дети мои, не смею вас больше задерживать. Бог даст, не будет ливня.

И отец Тома, натянуто улыбнувшись, вышел.

Глава 15

Туника короля Жана

Во дворце Сен-Поль еще не все было готово к приему венценосных особ – то тут, то там велись отделочные работы. Однако здесь уже можно было жить, и двор обосновался в западной части дворца, ближе к церкви. Сейчас здесь всего две улицы: с запада – Сен-Поль, с востока – Пти-мюс (Petit muce). Эта, восточная, оказалась вскоре весьма капризной особой – то так ей нравится, то этак. Пройдет всего десять лет, и она захочет называться по-иному: Pute musse, еще через шесть лет – Putimuce, спустя двенадцать лет – Putimusse. Только в XVI веке она наконец успокоится, приобретя то название, которое мучительно искала почти два столетия: Petit musc (Маленький мускус). Стоило из-за такого имени не давать покоя ни себе ни людям, к тому же не на шутку цапаться из-за этого с монахами, желавшими дать привереде название их аббатства.

Но это в будущем, как и строительство этого огромного ансамбля, который называли «городом в городе». Пока что церковь и отель с севера замыкала Сент-Антуанская дорога, а с юга – тропа шириной в пять футов. Очень скоро эту тропу замостят булыжником, и она станет переулком Сен-Поль. При Карле VII к югу от этого переулка возведут новый дворец, который получит название Королевский, а при Людовике XI с запада появится трехэтажный, с башнями по бокам, с воротами в ограде, окруженный садами отель Королевы (Hotel de la Reine). К северу от него – церковь Сен-Поль, построенная в полуготическом стиле при Людовике VII, так называемая Королевская церковь; левее – кладбище, существующее здесь с VII столетия. Старый отель переименуют в дворец Дофина. Между ним и кладбищем появится улица Сады Сен-Поль, а с юга всю эту огромную резиденцию замкнет улица Львы Сен-Поль (позднее «Львы» заменят на «Нев»). Название это она получит от зверинца южнее особняка Королевы. Королевский дворец соединят со старым отелем три галереи (Славы, Чести и Победы) на уровне второго этажа; под ними – арочный проход (собственно, это и есть переулок Сен-Поль).

Ныне же городская стена только еще строится, так что отель находится в предместье; к северо-западу от него – редкие домики, за ними – болота до самого Тампля, слева – город, справа – будущая Бастилия.

Не имеет смысла описывать убранство нынешнего дворца, покоев короля, королевы, министров и т. д. И без того ясно: дворец королевский и все здесь дышит великолепием. Важнее – проследовать по галерее Пяти Лестниц и очутиться в покоях обер-церемониймейстера Буало де Персеня. К нему только что вошли Бюси и Лоррис. У окна, облокотившись на подоконник, сидел Ги де Тюдель, рыцарь на службе у Жана II, бургундец; между нами – тот еще негодяй, при Пуатье первым покинул поле боя.

Персень отослал слуг, которые никак не могли расставить мебель сообразно вкусу хозяина: тому трудно было угодить. Бывший камергер, а вслед за ним бывший главный распорядитель двора при Жане II бесцеремонно уселись на диване. Первым заговорил Лоррис:

– Чем больше я думаю об этом деле, тем больше склонен предполагать, что имеет место преступление.

– Вы о чем? – воззрился на него Персень. – Впрочем, догадываюсь – о кончине Жана Второго.

– Все это кажется мне загадочным: внезапный отъезд Марии Анжуйской в Булонь на поклонение Богоматери, бегство ее супруга, возвращение короля в Лондон и, наконец, его скоропостижная смерть, окутанная тайной.

– Тайной? – Персень сел на стул напротив дивана. – Что заставляет вас так думать?

– Подозрение в том, что короля отравили. Кому-то это было на руку.

– Хм! Кому-то… Регенту, кому же еще, раз вы предполагаете отравление. Но я, признаться, не вижу оснований думать так же. Ведь король умер в Лондоне, а не в Париже; говорят, к тому же болел. Кому это в Тауэре могла прийти в голову мысль отравить пленника! С ним были только его советники. Его друзья, черт побери! Какая же им выгода?..

– Выгоду с этого поимели другие, тоже друзья, только регента. Понимаете вы теперь?

– Нет, не понимаю. Каким образом они могли оказаться в Лондоне? Да еще и умудрились при этом на глазах у советников отравить короля, их благодетеля!

– Ни один из друзей Карла не появлялся в Лондоне, Персень!

– Не появлялся? Отчего же тогда умер Жан Второй? Уж не намерены ли вы обвинить в его смерти Эдуарда Третьего?

– Никоим образом. Короля убили здесь, в Париже, и я не вижу иного объяснения его кончины.

Персень, чуть повернув голову, покосился на собеседника, словно сомневаясь в здравости его рассудка. Потом перевел взгляд:

– И вы, Бюси, думаете так же?

– А вам, Персень, как я вижу, все это не кажется загадочным. Ну еще бы, ведь вы ничего не потеряли. Но это пока. Как знать, не переведет ли вас на днях король Карл из обер-церемониймейстеров в гардеробщики.

– Меня? В гардеробщики?!

– Почему бы и нет? А ваше место займет один из друзей короля, скажем, Ла Ривьер. Не верите? Возьмите, к примеру, меня. Я был великим камергером при покойном государе, мне подчинялись камердинеры, цирюльники, меблировщики… вся королевская обслуга; я отвечал за трапезу короля, за его финансы, следил за снабжением двора; а сейчас…

– А сейчас вы, кажется, при лошадях? – усмехнулся Лоррис. – А ваше место занял один из советников Карла, Арно д’Альбре.

– Вы-то сами далеко ли от меня ушли? – огрызнулся Бюси. – Из главного распорядителя двора стали хлебодаром, а вместо вас поставили графа де Сен-Поля.

– Причиной тому смена власти, и этого следовало ожидать.

– Ожидать смерти короля? – встрял в перепалку Персень. – Но разве непонятно, кто рассчитывал получить от этого выгоду?

– Вопрос в том, кто явился исполнителем злодейского замысла, иными словами, чуть ли не главным действующим лицом в постигшем нас горе.

– Вы все еще думаете, что имел место заговор?

– Я смотрю еще дальше, Персень, и догадываюсь о колдовстве. Каким бы ни был злой умысел, но король отбыл в Лондон совершенно здоровым, ничто не указывало на его близкую кончину. Разве смог бы убийца действовать так, чтобы жертва умерла не сразу, а спустя два-три месяца? С ножом в животе он продержится не больше пяти минут, от яда умрет через несколько дней, но в данном случае мы имеем совсем иной итог: несколько месяцев! Так что́ явилось причиной, если не сглаз, а это не что иное, как колдовство!

– По-вашему выходит, короля околдовали еще здесь, в Париже?

– Откуда же взяться колдунье в Тауэре?

– Но кто, как вам кажется, мог это сделать и, главное, каким образом?

– Подозрение падает на… – Лоррис обернулся, поглядел на дверь, прислушался.

Несколько приглушив голос и поманив пальцем собеседника, Бюси закончил мысль:

– …на Анну де Монгарде…

Не успел он договорить, как Лоррис торопливо зажал ему рот рукой; разговор пошел на еще более пониженных тонах.

– Дворец полон шпионов графини. Вас не было довольно долго, Персень, и вы можете этого не знать. Графиня нынче – хозяйка Парижа и самого дворца, ей покровительствуют король с королевой. Одно неосторожное слово – и вас упекут в Шатле, а потом казнят без суда. Король делает то, что угодно супруге, а та – что пожелает ее любимица. Не задумывались ли вы над тем, отчего у монарха вспыхнула такая любовь к жене? Дело здесь в колдовстве. Все переменилось с тех пор, как графиня появилась при дворе. Но колдовство имело место еще раньше, при короле Жане, на которого напустили порчу.

– С какой же стати Анне вздумалось напускать порчу на Жана? По-моему, будучи его фавориткой, ей жилось совсем неплохо.

– Фавориты – явление сезонное, как лист на дереве; наступят холода, подует ветер – и слетел лист.

– Но ведь она, по вашим словам, заколдовала короля, иными словами, приворожила. Зачем же ей понадобилось убивать его?

– Потому что, едва он уедет, она станет здесь никому не нужна, а между тем она жаждала обладать неограниченной властью. Что же она предпринимает во исполнение своего замысла? Да очень просто: напускает порчу на короля, а когда он уезжает, она завоевывает доверие… кого же? Нового монарха и прежде всего его супруги. Как она это делает, не мне вам объяснять, вы сами все видели. Не напрасно отец Содон узрел вмешательство нечистой силы и бросил в огонь мазь, с помощью которой графиня приворожила королеву, и зелье, которым поили покойного дофина. Какой же напрашивается вывод, если сопоставить все это с кончиной Жана Второго?

– И какой же напрашивается вывод? – пробормотал ошеломленный Персень.

Лоррис снова поглядел на дверь. Как и в прошлый раз, закончил за него Бюси:

– Колдовство обычно напускается через какой-либо предмет, который ведьма передает в руки тому, кого она желает извести. И этим предметом была… ну же, вспомните, как Жан, едва мы вошли к нему после пробуждения, стал хвастать новой туникой, которую подарила ему фаворитка.

– Подарила… помню, – пролепетал Персень, с трудом силясь проникнуть умом в некую тайну, разгадка которой неизменно ускользала от него.

– Вспомнили? Отлично! А теперь слушайте внимательно. Совсем недавно пришло известие из Лондона, его привез гонец. Из осторожности он не стал сообщать об этом королю, а рассказал нам, зная нас как ближайших друзей покойного государя. При вскрытии тела, как вы помните, ничего не обнаружили, а потому исключили всякую мысль об отравлении. Но тут, в связи с этим темным делом, одному из врачей вздумалось прибегнуть к услугам некоего алхимика. Тот исследовал предметы одежды покойного, в частности ту самую тунику, и обнаружил в нитях материи следы вещества растительного происхождения, которое через поры кожи проникает в тело и медленно убивает человека. Заметьте себе: медленно! Срок может исчисляться неделями, даже месяцами.

– Боже правый!

– Вы понимаете теперь, какой подарок сделала королю его фаворитка? Однако ее можно было бы оправдать тем, что она не знала о яде, которым была пропитана рубаха. Если бы не одно но. Таких подарков никто никогда не делает; нательное белье обычно покупают и стирают, прежде чем надеть. Его можно даже связать самому.

– Дар и в самом деле необычный, – произнес Персень, – но почему-то никому это не пришло в голову.

Заговорил Лоррис:

– Человек, который преподнес такой подарок, хорошо знал, что король не прикажет стирать тунику, тем более что, судя по всему, от нее исходил дивный аромат.

– Мне все понятно, – окинул Персень собеседников туманным взглядом. – И все же вызывает сомнение то обстоятельство, что графиня де Монгарден сама, без чьей-либо помощи сумела изготовить состав, способный убить человека. Здесь, по моему убеждению, нужна умелая рука.

– Вот именно, Персень, так же подумали и мы! У графини был помощник, скорее всего помощница, какая-нибудь знахарка, возможно даже колдунья.

– Наверняка Ла Ривьер с сестричкой пригрели у себя в замке ведьму! – воскликнул молчавший до сих пор Тюдель. – И если выяснится, что это так… Нет, ей-богу, я сверну шею этому бастарду!

– Вы бы лучше сворачивали ее врагам на поле битвы, – поглядел на него Персень.

– Это есть кому сделать и без меня. Король нашел какого-то бретонского вояку…

– Подождите вы, – оборвал его жестом руки Бюси, весь во власти последних слов Лорриса, и повернулся к Персеню: – Однако, черт побери, с какой стати этой колдунье вздумалось бы приговаривать таким способом к смерти короля Жана? Ничего подобного она и в мыслях не держала и сделала это по просьбе или по приказу графини, вероятно, сама при этом не подозревая, кто облачится в эту рубаху. Скорее всего, ей было заплачено.

Персень некоторое время размышлял и неожиданно пришел к выводу, который озадачил собеседников, поставив обоих в тупик:

– Все это лишь догадки, ничем не подтвержденные.

– Как! А туника?

– Сколько времени прошло с того дня, когда король впервые надел ее, и до его кончины?

– Несколько месяцев.

Персень рассмеялся:

– За это время рубаху мог облить ядом кто угодно, где и когда угодно; так что графиня, как говорится, ни сном ни духом…

– Но необычность самого подарка! С минуту назад мы говорили об этом.

– Ну и что? Мало ли что захочет любовница подарить своему кавалеру; носовой платок, например.

– Да она и не была его любовницей; ведь это по нашей просьбе она появилась при дворе.

– Но ведь до этого была!

– Черт вас возьми, Персень, вы, кажется, готовы оправдать эту даму.

– А вам, я вижу, очень хочется ее утопить? Какую же выгоду при этом вы рассчитываете иметь? В чем она? В том, что вам обоим вернут те почетные должности, которые занимают ныне друзья короля? Об этом даже смешно говорить. А услышав подобные обвинения, графиня попросту прикажет вас обоих удавить. Король с королевой, надо полагать, не замедлят подписать приказ о вашем аресте и заключении в тюрьму, где вас, повторяю, либо задушат, либо вы умрете с голоду.

Наступившая красноречивая пауза послужила доказательством правоты Персеня.

– Я понимаю, вам обоим не дает покоя былое величие, – продолжал он, глядя на обескураженных собеседников. – Похоже, вы мечтаете отомстить. Но кому? Графине? Не советую. Король не пожмет руки тому, кто попытается возвести хулу на человека, благодаря которому он сел на трон. В лучшем случае вы обретете врагов в лице августейших особ и вас обоих отправят на войну; говорят, Жанна де Пантьевр готовится к решающей битве; ну а в худшем… вы и сами уже поняли.

– Черт возьми! – воскликнул Лоррис. – Удобную же позицию выбрали вы, Персень.

– Да, господа, и мне не на что жаловаться. Пусть даже и так, как вы говорите, но я слишком дорожу своей головой, чтобы давать волю языку. Времена Жана Второго прошли, нынче новый король, и у него много друзей; влиятельных и сильных друзей, смею заметить, которые запросто разделаются с каждым из вас, даже не имея на то приказа своего господина.

– И все же, – не унимался Бюси, – мы должны отомстить тому, кто остается невидимым для нас и чьей рукой Анна де Монгарден устраняет неугодных ей особ. Но этого неизвестного отыщет другой, тот, кто послан к нам Святым престолом для обнаружения еретиков.

– Монах Содон!

– Этот фанатик будет рыть землю и найдет того, кто скрывается за спиной всесильной фаворитки. Можно быть уверенным, ему доставит удовольствие запалить еще один костер.

– Как бы ему не отбили руки, Бюси! Духовная власть имеет право сыска и суда виновных, но приводит приговор в исполнение светская власть. Не уверен, что король подпишет такой приговор тому, кто возвел его на трон.

– Но этим он выкажет неповиновение трибуналу, власть которого священна, ибо исходит от престола наместника Господа на земле.

Персень усмехнулся:

– Я ведь уже говорил, Бюси: король как-нибудь договорится с папой, они земляки.

– Содон найдет другой выход: арестует колдунью и увезет в Авиньон на папский суд. Поверьте, король будет только рад избавиться от ненужного уже свидетеля преступления.

– Полагаете, значит, с подачи короля закрутилась вся эта карусель вокруг туники?

– Трудно сказать, – неопределенно ответил Бюси, – но, скорее всего, ему известно все.

– Поэтому мы немедленно отправляемся к Содону! – решительно заявил Лоррис, поднимаясь с дивана. – Он потянет за ниточку, а там поглядим, что выйдет. Во всяком случае, у него всегда найдутся помощники. Идемте с нами, Персень, так будет убедительнее.

– Не очень-то я верю в это предприятие, Лоррис, – сузив глаза, хмыкнул Персень. – Тот, кто сомневается, не станет прыгать со скалы на скалу, рискуя свалиться в пропасть. Тем не менее я остаюсь вашим другом и единомышленником. Благослови вас Бог!

Лоррис и Бюси вышли и направились вниз по улице Сент-Антуан к дому посланца папы.

Глава 16

Белый монах

– Сумеет ли Содон должным образом взяться за дело? – высказал сомнение Бюси, когда они у старых ворот Бодуайе повернули вправо на Стекольную улицу. – Придется ли ему по душе наше сообщение?

– Можно быть уверенным: как волк преследует добычу, так и этот монах бросится в погоню, – убежденно ответил Лоррис. – Его подтолкнет к этому вынужденное бездействие. Париж молчит, не желая сочинять доносы. Вот уже сколько времени, как Содону еще не удалось изловить ни одного еретика. Не обидно ли? Зачем он тогда сюда приехал? Выходит, напрасно?

– И это говорит об отсутствии преступлений против религии, чему можно только радоваться.

– Но папа может обвинить своего посланца в лености, в бездействии, ведь, по его разумению, мир полон зла, которое надлежит отыскивать и уничтожать. Содон понимает это и пойдет на все, чтобы заверить папу в целесообразности своей миссии. О, если этот паук вцепится в жертву, то уже не отпустит.

– А он сумеет вцепиться в нее?

– Судите сами, какова эта братия… Но вот мы прошли кладбище, Бюси, теперь нам налево. Так вот, как-то его монахи, изрядно выпив в кабачке «Сосновая шишка», дали волю языку, и вот что услышал некий дворянин, с которым мне довелось побеседовать. В Бурж направили инквизитора и с ним целый штат слуг, которые стали ждать доносов от населения. Но оно не торопилось доносить на ближнего. Тогда этот не в меру ретивый «пес Господень» по имени Буа[61] – имена же у этих монахов! – сам решил организовать поиски. Стал он ходить по городу и прислушиваться, что люди говорят, нет ли в их речах связи с сатаной. Слышит, двое на рынке беседуют; один, взяв в рот кислую сливу, говорит другому:

«Фу ты, черт! Пропади она пропадом».

Отец Буа выпучил глаза и указал спутникам на покупателя:

«Слышали? Упомянул нечистого! Не иначе как еретик. В костер такого следует за богохульные речи!»

Того и вправду чуть было не схватили, да он, видя такое дело, вовремя удрал. Не отчаявшись, монах отправился дальше. Видит, стоят трое, беседуют о чем-то. Он насторожился, повернулся к свите:

«О чем можно беседовать так, чтобы не слышали другие? Только о запрещенном святой Церковью. Стало быть, эти трое ведут речи, чуждые религии. Подойдем ближе, послушаем, и если что не так – в подвал их, там палач вытянет из них все, что нужно. А далее – в костер как пособников дьявола».

Но не вышло: увидев слуг Божьих, троица поспешно рассыпалась. И снова отправился неугомонный монах искать добычу для костра. Подходят они к городской стене и слышат, как неподалеку один горожанин говорит другому, указывая на только что возведенную высокую башню у ворот:

«Бог мой! Вот так башня!»

Монах изменился в лице, аж затрясся весь:

«Бога упомянул! А в каком смысле? А в том, что башня высокая, значит, с крыши ее ближе до Бога. А зачем смертному быть ближе? Не иначе как для того, чтобы увидеть Господа! Но сказано в Писании: “Никому не дано узреть лик Мой”. Выходит, этот человек отвергает священный текст Библии? Кто он тогда, если не еретик?! Все это весьма подозрительно. Надо проследить, куда он пойдет, и, если вновь заговорит с кем-либо о Боге, схватить его и подвергнуть пытке. Тут-то он во всем и признается».

Вообще, Бюси, эти инквизиторы, надо сказать, истинные чудовища, а еще лучше – настоящие идиоты. Мне довелось побывать на юге, и я немало слышал о них. Вообразите, они подозревают ткачей!

– Ткачей? Но отчего?

– У них в руках будто бы сатанинские нити, которыми они вышивают еретические узоры на коврах. Мало того, монахи выкапывают трупы этих ткачей и сжигают их.

Бюси передернуло:

– Брр! Послушать вас, Лоррис, так это и в самом деле чудища какие-то. И к одному из этих ненормальных мы идем в гости? Прямиком в лапы ко льву! А что если и нас обоих он заподозрит в сношении с дьяволом? Отчего, дескать, не сообщили раньше? Выходит, пособничали в ереси и колдовстве?

– Успокойтесь, Бюси, право, вам ничего нельзя сказать, все видится вам в дурном свете. Поверьте, ему будет не до нас, когда дело коснется женского пола. Говорили, этот одержимый имеет необычайное пристрастие к пыткам женщин и сам раздевает их, чтобы найти на теле родимые пятна и бугорки, указующие на дьявольскую печать.

Но вот они подошли к дому, о котором им говорили. Уж как так вышло, – неведомо ни Богу, ни сатане, – только и дом, под стать хозяину, напоминал паука в углу паутины, если говорить о бесчисленных улочках и переулках к югу и юго-востоку. Был он кособоким, каким-то мрачным, а надстроенный этаж выглядел наподобие насупленных бровей на неприветливом лице. Стоял он особняком, неподалеку от часовни. Два окна с покосившимися ставнями недружелюбно глядели перед собой, словно отыскивая жертву для паука, притаившегося за ними. Казалось, не найти в Париже дома, который с первого же взгляда вызывал бы к себе стойкое отвращение…

Перекрестившись, гости вошли. Хозяин был не один, за столом рядом с ним сидел священник в ризе с капюшоном, с распятием на груди; в руках он держал четки, в глазах его читалось любопытство, сложенные треугольником губы указывали на то же. Таким же взглядом одарил и хозяин неожиданных гостей.

– Как я понял со слов причетника брата Галона, вы пришли, чтобы сообщить нечто важное председателю церковного суда по делу о еретиках?

Такими словами встретил инквизитор гостей, жестом приглашая их сесть на скамью. Оба сели, не сводя глаз с первого посетителя: им явно не хотелось вести беседу в присутствии незнакомого для них лица.

– Именно так, святой отец, но нас смущает, что мы не одни; сведения, которые мы желали бы вам сообщить, затрагивают некую весьма влиятельную особу, так что присутствие посторонних…

– Человек, которого вы видите перед собой, не может быть посторонним, ибо он является таким же верным служителем церкви, как и тот, к которому вы пришли. Я назову его имя, дабы улетучились дымом всякие ваши подозрения и недоверие. Это капеллан замка Пенвер отец Тома, и при нем вы можете говорить свободно, не опасаясь, что об этом узнают ваши недруги.

Гости переглянулись. На лицах обоих читался вопрос: уж не связан ли их визит с делом, по которому капеллан пришел к белому[62] монаху? Если так, то это воистину было бы удачей! И они наперебой стали рассказывать о том, что привело их сюда. Оба святых отца, не перебивая, внимательно слушали. Содон при этом не раз поглядывал на капеллана. Тот кивал, весь светясь улыбкой. Понемногу она перешла и к Содону. Там и тут она тонкая, сопровождаемая алчным блеском глаз и раздутыми ноздрями.

Рассказ кончился. Святые отцы, откинувшись на спинку стула, с умилением глядели на гостей, словно те принесли весть о том, что Христос наконец сошел с небес на грешную землю, где собирался учинить Страшный суд.

– Ну, что я вам говорил? – осклабился еще больше отец Тома, обнажая кривые зубы. – Поваренок сказал чистую правду, и подтверждение тому вы только что слышали.

Содон кивнул и перевел взгляд на гостей.

– Я рад, что вы пришли ко мне. Как добрые христиане и верные сыны католической церкви вы не могли, просто не имели права поступить иначе. Дело, которое привело вас ко мне, напрямую касается того, о чем мне только что поведал отец Тома. Разговор шел о женщине, которую приютила в своем доме графиня де Монгарден. Женщина эта иноверка и полностью изобличена в ереси. Но она ко всему тому еще и ведьма! Теперь, опираясь на ваши показания, я имею основания полагать, что она околдовала графиню и та под влиянием сатанинских чар, а потому не отдавая себе отчета в своих действиях, произвела покушение на жизнь миропомазанника Божьего.

– К такому выводу пришли и мы, святой отец, – произнес Бюси, – ибо не представляется возможным, чтобы дама благородного происхождения осмелилась совершить такой поступок.

– Скорее всего, она даже не знала, что туника пропитана ядом, – прибавил Лоррис.

Содон чуть было не возразил: прекрасно знала! Вполне осознанно шла на преступление! Ибо с какой стати вздумалось бы женщине из народа, гувернантке, желать смерти королю? Да, но с другой стороны, графиня была его фавориткой, первой дамой двора. Зачем же это вдруг понадобилось ей убивать своего царственного любовника? Допрашивать дворянку, да еще со столь высоким положением при дворе, Содон вовсе не собирался: во-первых, это вызвало бы скандал и неудовольствие царственных особ, которые не преминули бы пожаловаться в Авиньон на самоуправство легата, а ему вовсе не хотелось ссориться ни с королем, ни тем более со Святым престолом. Во-вторых, его могли запросто убить. Кто? Да те же дворяне, друзья, сторонники графини, которых полным-полно. Ее любовники, наконец! Где и как – не имело значения, важнее другое: быстро и безнаказанно. Король, конечно, учинил бы следствие, но лишь для виду. Да и легче бы от этого стало мертвецу?

Нет, с сильными мира сего всегда следует быть настороже. Вот если король сам прикажет или поступит приказ от патрона… Другое дело – еретичка! И можно даже не касаться причин загадочной смерти короля; все это в конечном итоге основывается опять-таки на предположениях. Мало ли что могло прийти в голову какому-то алхимику, которого, весьма вероятно, немедленно постараются удавить. Никто и ничего теперь уже не изменит, наживешь только неприятностей на свою голову и в лучшем случае будешь с позором выгнан из Парижа. А в худшем… смерть. От кого ее ждать? Да от самого короля! Мигом прикажет убрать того, кто сунул нос в это дело: как знать, не с подачи ли сына устроили скоропостижную кончину отцу?

А этих двух дворян можно понять: они мечтают отомстить обидчику, которого они до сей поры не знали. Теперь это стало очевидно. И наказать следует не заказчика, а исполнителя (пусть даже не прямого), которым, без сомнения, является женщина, проживающая в замке графини. Об этом яснее ясного говорят показания поваренка: летала на метле, варила зелья. Понятно теперь, откуда появилась чудодейственная мазь королевы и настой, которым поили покойного дофина, смерти которого, возможно, желал брат короля, ибо в этом случае он становился наследником престола. Все здесь сложно и запутанно, и не стоит, в самом деле, копать землю, в которой ничего не найдешь, кроме собственной гибели. И еще одно понял монах: эти двое не в меру ретивых придворных теперь у него в руках, ему стоит лишь шевельнуть пальцем, и их тотчас уберут. Глупцы, они не понимают, что встали на опасный путь; они уже идут по лезвию меча.

Все это мгновенно пронеслось в голове у Содона, и он мысленно вновь поблагодарил гостей, подтвердивших показания поваренка насчет колдовства. Однако важнее, опять-таки, было другое: ересь! Вот ради чего он прибыл в Париж, и вот чем он должен заниматься, дабы угодить папе, которого ведьмы, надо признаться, не очень-то интересовали, хотя они – не кто иные, как слуги сатаны, породившего ересь. Ясно одно: надо найти еретичку и предать церковному суду, потом пыткам, а далее – костер. Король, можно быть уверенным, вынесет смертный приговор, после того как Церковь передаст дело в светский суд. Не станет же он, в самом деле, бодаться с инквизицией из-за какой-то еретички, о которой, по-видимому, даже не знает.

И Содон обрадовался: наконец-то он нашел ту, которую искал после случая с мазью и отваром. Не зря он приехал в Париж. Будет о чем доложить его святейшеству, уверявшему, что на севере Франции, а тем более в столице, нет и не может быть ереси.

– Так вы говорите, брат мой во Христе, что эти двое умчались в сторону Бретиньи, где обитает некий отшельник? – обратился он к капеллану.

– Так сказали дети, а они не станут лгать своему духовному отцу.

– И где же, вы полагаете, эта парочка сейчас?

– Все еще там.

– Что вселяет в вас такую уверенность? Быть может, они уже вернулись и отдыхают в замке?

– Я оставил у южных ворот города монахов. Они немедленно предупредили бы меня.

– Но еретичка и рыцарь могут и не показаться там. Зачем им делать крюк, если прямой путь от Бретиньи к замку короче?

– Прямой дороги нет, на их пути встали бы леса, речки, болота. Как тут не заплутать? Вернее всего отправиться обратно тем же путем, которым они пробрались к развалинам, – через Париж.

– Что ж, если так, мы встретим еретичку неподалеку от ворот, а впрочем… ничто не помешает нам схватить ее на дороге близ Бретиньи. Заняться этим вопросом надо прямо сейчас, пока она не проскочила ваши заслоны и не укрылась в замке, откуда сможет улизнуть.

– А ее рыцарь? Он не даст в обиду свою даму.

– Полагаете, у него хватит дерзости оказать сопротивление святой Церкви?

– Подозреваю его в вольнодумстве, ибо очень редко вижу в храме Божьем.

– Выходит, он тоже еретик?

– Догадываюсь. Да и не мудрено: они уже долгое время вместе.

– Церкви он не посмеет дать отпор! – решительным тоном заявил Содон и повернулся к придворным: – Святой престол благодарен своим преданным сыновьям, радеющим о чистоте религии, и сделает все возможное, дабы искоренить ересь, грозящую подорвать основы священной веры христианской. С тем я отпускаю вас, и да пребудет с вами Господь.

Гости, откланявшись, ушли.

– Что же, ваш рыцарь сумеет противостоять двум или трем воинам? – вернулся к беседе Содон.

– Без сомнения. Мы лишимся наших солдат, только и всего.

– Стало быть, надо удвоить количество.

– Но ведь это будут монахи. Он разбросает их, как тряпичные фигурки.

– Они не только монахи, но и воины. Их обучали.

– Этот рыцарь – мастер любого боя, я видел его искусство.

Содон усмехнулся:

– Его и стрела не возьмет?

– Церковь не проливает кровь! – округлил глаза капеллан.

– Поэтому она использует костер, – последовало возражение. – Но чтобы сжечь еретика, его надо сначала взять живым, а потом осудить. Король не посмеет не дать Церкви согласия на расправу с отступником от веры.

– Но это надо еще доказать.

– Вовсе незачем. Я уже говорил: кто защищает еретика, дает приют или помогает ему, сам становится таким же.

– Было бы жаль потерять такого рыцаря: папе нужны воины для похода на неверных.

– Ему ничто не угрожает, если он отречется от еретических заблуждений и тех, кто исповедует ложную веру. Таким образом, он вернется в лоно святой Римской церкви, спася тем самым свою душу.

– А эта женщина?

– Ей тоже простятся прегрешения, если она чистосердечно признается во всем и покается, но ей не избежать костра, ибо мы имеем дело с колдуньей, с ведьмой, прислужницей сатаны. Согласно Блаженному Августину, колдун заключает договор с дьяволом, а это оскорбительно для Бога. Поэтому любой колдун – суть отступник от христианской веры и должен быть наказан как еретик.

– Но она может все отрицать! Она скажет, что стала жертвой ложных обвинений и никогда не летала на метле.

Приговор инквизитора выразился в недвусмысленной фразе:

– Церковный суд всегда ищет истину и стремится к справедливости; дабы достичь этого, он вынужден прибегать к допросу с пристрастием, именуемому пыткой. И покончим на этом, брат Тома, пора браться за дело. Эти двое вот-вот должны вернуться.

Глава 17

Первый выпад Содона

Орлиный камень удалось найти лишь на второй день, и то под вечер, когда стало казаться, что и в этот раз поиски не увенчаются успехом. Уставшее солнце уже почти упало за холмом у линии горизонта, когда отшельник, орудуя огромным суком, как рычагом, стронул с места камень, который под силу было поднять разве что Атланту или Полифему. Однако это ничего не дало. Рено озадаченно глядел на этот обломок скалы и, по-видимому, что-то вспоминал. Спутники стояли рядом, наблюдая.

– Какого черта! – безнадежно махнул рукой Гастон. – Сдался нам этот осколок! С какой стати нашему розовощекому младенцу забираться под эту махину?

– Он и не думал. Сама махина погребла его под собой.

– В самом деле? Но откуда это известно?

– Она оказалась здесь недавно. Вот след. – И отшельник указал на глубокую борозду, ведущую наверх. – Она свалилась оттуда; вероятно, под ней подломился собрат или просела земля. А несколько «младенцев» я видел именно здесь, но сейчас их нет. Вывод: их накрыла эта глыба. Надо попытаться еще, но одному мне не справиться.

Кое-как они сдвинули громадину еще на добрых полтора фута. И тут все трое увидели то, что искали. Их было два, небольших, глубоко вдавленных в землю камешка. Во всяком случае, создавалось впечатление, что один из них, треугольной формы, был размером с навершие рукояти меча; очертания другого не позволяли пока что определить его форму. Поработав лопатой, Гастон достал оба камня, очистил их от земли. Они лежали у него на ладони, как братья, и, казалось, только и ждали своего часа. Первый, темно-розовый, почти посередине пересекали наискось, чередуясь, плотно сросшиеся темные и светлые полосы, точно деля его на старшую и младшую половину. Другой, совсем небольшой, после огранки, вероятно, стал бы не больше пуговицы на кофточке Эльзы, то есть размером немного превышая ноготь мужского большого пальца. Наверное, она так и подумала и протянула руку, снедаемая любопытством. Гастон усмехнулся; пальцы сжались в кулак.

– Желаешь стать хозяйкой?

Протянутая рука замерла в воздухе.

– Почему бы и нет? Ведь их два.

Гастон разжал кулак.

– Бери. Маленький – твой. Он полюбит тебя, ведь ты у него первая.

Эльза с трепетом взяла маленький бурый камешек с двумя-тремя прожилками почти с краю. Она смотрела на него и не могла оторвать глаз, словно у нее на ладони лежал слиток золота. Такого интереса не отразилось у нее на лице даже тогда, когда в свете пламени костра у ног ее блестели изумруды. Отшельник был доволен: он помог своим друзьям в их поисках; он сделал им подарок и был счастлив, видя их улыбки. В самом деле, не чувствует ли себя счастливым человек, подаривший радость ближнему, тем более своему другу? И радость эту он делит с ним так, словно это ему самому преподнесли подарок, о котором он долгие годы мечтал.

– Нам пора возвращаться, – молвил Рено.

– Завтра мы отправимся в обратный путь, – кивнул Гастон.

Эльза тронула его за руку. В раскрытой ладони лежал камешек.

– Возьми. Отдашь тот и этот; мне ни к чему. Мы пришли сюда, чтобы помочь другим, а не себе. – Она бросила взгляд на отшельника. – А он не взбунтуется?.. Быть может, оба?..

– Они не успеют к вам привыкнуть, – улыбнулся Рено…

Они простились утром на опушке леса, в тени, отбрасываемой кронами деревьев. Гастон с чувством пожал руку отшельнику:

– Я рад, что нашел себе друга.

– Я тоже, рыцарь. Не забывайте оба затворника Рено де Брезе; случится беда – он к вашим услугам.

Бино заскулил, сидя у ног хозяина. Эльза опустилась на корточки, погладила его.

– Прощай, милый пес. Но не грусти, мы обязательно скоро увидимся вновь.

Пес лизнул ее в щеку. Эльза посмотрела ему в глаза; они выражали печаль. Гастон присел рядом, протянул руку; пес в ответ – лапу. Таким было их прощальное «рукопожатие».

– Ты славный малый, Бино! Прости, я ошибся только что: у меня стало двое друзей вместо одного.

Пес, подняв морду, жалобно завыл…

Тропинка, петляя в траве меж кустов, вывела гостей отшельника на дорогу. В последний раз оба оглянулись и помахали руками. Пес, стоя, неотрывно глядел на них до тех пор, пока они не скрылись за поворотом. И только тогда он повернул голову к хозяину и коротко проскулил. Рено удивился: в глазах верного друга читалась тревога.

– Что с тобой? – недоумевая, спросил он. – Ты, кажется, обеспокоен? Не волнуйся, они доедут и вручат королеве желанный подарок. Должно быть, она хорошая женщина, коли они хотят сделать ей добро. Мы возвращаемся, Бино.

И отшельник сел в седло. Но пес вдруг заметался, бросился к лошади, потом прыжком отскочил. Шерсть у него на загривке вздыбилась, лапы напряглись, хвост поднялся трубой; ощерив пасть и рыча, он неотрывно глядел туда, где скрылись Гастон с Эльзой. Вслед за этим – быстрый взгляд на хозяина. И в глазах пса тот прочел мольбу, призыв… «Скорее же, – говорили эти глаза, – надо торопиться! Беда грозит нашим друзьям!»

Не медля, Рено дал шпоры коню. Бино, сорвавшись с места, стремительно помчался в сторону поворота дороги…

Их было семеро: шесть всадников в кольчугах, шлемах, с мечами; седьмой – монах. Они стояли поодаль от дороги и молча ждали, устремив взоры на конных, приближавшихся к ним: рыцаря и его спутницу. Те остановились. Тронув лошадей, всадники подъехали к ним.

– Во имя святой веры Христовой! – поднял руку с распятием один из них, в сутане. – Священный трибунал намерен взять под арест женщину, именуемую Эльзой, по обвинению в ереси и колдовстве. Вам, рыцарь Ла Ривьер, надлежит вручить нам свое оружие, ибо вас тоже велено заключить под стражу именем Церкви. И не пытайтесь оказать сопротивление.

– А-а, вот где появились подлинные слуги сатаны! – вскричал Гастон. – Не там их увидела Летгарда. Но с нами ее благословение, и оно поможет нам в битве с драконом. – С этими словами он выхватил меч.

– Не желаете подчиняться Церкви добровольно? – возопил монах. – Так вас заставят силой. Еретики! Хватайте этого потомка катаров, по нему давно плачет костер, как и по этой ведьме! Берите ее!

И он вытянул руку в сторону Эльзы. Двое солдат бросились к ней, остальные навалились на ее спутника. Эльза сразу все поняла и была к этому готова; лук мигом оказался у нее в руке, и стрела поразила в грудь одного из воинов. В другого стрелять уже не было времени; он, даже не выхватив меча, летел на нее с сетью, раскинув ее по ширине рук. Эльза круто повернула коня и, бросив последний взгляд на Гастона, хотела уже мчаться обратно, надеясь увидеть Рено и позвать на помощь. Но дорогу преградил всадник с мечом, и она поскакала в другую сторону. Двое кинулись за ней.

Гастону пришлось туго: один справа, двое слева. Стали треугольником; настоящее окружение. Он взял в левую руку булаву. Верная подруга, сколько уже побед принесла она ему! Не подведи же и на этот раз, милая! И он стал защищаться. Однако стоять на одном месте было нельзя, приходилось бросать коня то в одну сторону, то в другую, дабы сбить противника с толку, не дать ему нанести удар. А они сыпались на него со всех сторон; всадники били по шлему, по корпусу, метили в руки, державшие оружие. Но удары были не сильными: трудно нападать, когда противник крутится волчком, ни секунды не стоя на месте. Для страдающей стороны верная тактика в таких случаях – описывать круги, с каждым разом делая их все больше. По крайней мере есть надежда, резко повернув коня, достать того, кто ближе всех. Гастон так и сделал, вспомнив уроки, которые давал ему при Пуатье один из ветеранов. Маневр оправдал себя: всадник не ожидал резкого поворота и не успел отразить удар; булава ударила его в висок, и он с разбитой головой упал на холку лошади. Но другой оказался проворным, и Гастон не успел увернуться: лезвие меча, летящее снизу вверх, распороло кольчугу на спине и сорвало с головы шлем. Гастон выругался: этого только недоставало! Теперь надо беречь спину и, главное, голову – самое уязвимое место. Но хорошо, руки целы, он боялся за них больше всего. Теперь надо снова нарезать круги, при этом гнать коня во всю прыть! Слава богу, у этих слуг церкви нет луков: спина впереди – удобная мишень. Но всадники не дали ему оторваться, поняв, чего он хочет. К ним присоединился монах, сменивший распятие на меч. Втроем они вновь окружили жертву, лишив ее маневра, не давая выбраться из этого своеобразного кольца.

Гастон начал уставать; но лошадь без устали кружилась на месте, словно понимая, что только это им с седоком и осталось, а он между тем, уже заметно обессилев, стал пропускать удары. Они не причиняли пока что серьезного вреда, но их становилось все больше, и кровь, предательница, уже вырвалась на свет божий и побежала по шее, по рукам. А всадник в каком-то тупом экстазе, уже плохо видя врагов, продолжал работать булавой, отбивая лезвия мечей, стараясь уберечь голову. Но ей уже досталось: из шрама на лбу упрямая алая струйка стала заливать один глаз.

По всей видимости, недолго уже оставалось до печального конца, если бы не случилось вдруг нечто непредвиденное. Огромное чудовище, черное, с подпалинами, в прыжке впилось острыми зубами в шею одного из врагов. Тот закричал, не понимая, в чем дело, а зверь рвал живую плоть, вцепившись мертвой хваткой. Брызнула кровь, солдат выронил меч, и оба, он и чудовище, свалились на землю. А на другого с обнаженным мечом в руке уже летел какой-то великан в куртке из воловьей кожи, без шлема, но со щитом. Недолго продолжалась схватка: с разрубленной головой всадник вскоре откинулся на круп коня и стал сваливаться, застряв ногами в стременах и беспомощно раскинув руки. Лошадь, обезумев, помчалась прочь, унося мертвеца, чертившего по земле руками и головой кровавые борозды. Последний оставшийся в живых круто повернул коня, собираясь дать шпоры, но Гастон догнал его и мечом рассек кольчугу на спине. Всадник (то был монах с распятием) вскрикнул, и тотчас на голову ему обрушилась булава. Он зашатался, но все еще пытался оказать сопротивление, машинально перехватив меч в левую руку. Но булава не успокоилась, ударила снова, и еще раз… Шлем еще чудом держался, но острые стальные перья уже прорубили его и окрасились кровью. Нового, последнего, удара не последовало. Как сноп, монах свалился с коня и забился в судорогах. Из-под шлема вместе с кровью потекли мозги.

И тут послышался торопливый конский топот. Гастон и Рено повернулись. К ним скакала Эльза, а за ней – двое, те самые. Бино, увидев их, вздыбив шерсть и не слушая хозяина, бросился им наперерез… Воистину, то был классический прыжок, которого не доводилось видеть ни одному смертному! Всадник в страхе выпучил глаза: что-то огромное, черное, гибкое, как пантера, летело прямо на него, рыча, брызгая кровавой слюной, с горящими в бешенстве глазами.

– Святой Боже! Черный дьявол!..

Он даже не взмахнул мечом, настолько был напуган. Опомнился, правда… И всего доли секунды не хватило ему. Повернул было на всем скаку коня, но не успел уйти. «Дьявол», как и в первый раз, вцепился в горло врагу. И такова была скорость и сила прыжка, что оба, зверь и человек, увлекаемый им, упали на землю. Второй преследователь, бросив сеть, кинулся удирать. Рено помчался за ним. Гастон увидел, как клинок, пропоров кольчугу, вошел в тело; вслед за этим слетела с плеч голова и покатилась по траве. Он помчался к тому, что упал первым, но вмешательство оказалось излишним: Бино хорошо знал свое дело, его острые клыки как иглы врезались в кольца кольчуги и рвали их одно за другим.

Гастон спешился. Бино все еще не выпускал горло врага, из которого тугими волнами била алая кровь. Подошел Рено, за ним Эльза; стояли втроем и молча смотрели на работу «черного дьявола». А он успокоился лишь тогда, когда кровь почти вся покинула тело. В руке мертвец держал бесполезный теперь уже нож, которым собирался прикончить пса. Но не успел.

– Бино!

Он оторвался наконец от трупа врага и, гордо подняв голову, повернул к людям окровавленную пасть. Отшельник кивнул ему. Пес хорошо понимал этот жест: хозяин был доволен. Вильнув хвостом и коротко пролаяв, Бино подошел и сел, умными глазами глядя поочередно на всех троих. И они, его друзья, за которых он готов был отдать жизнь, опустились на корточки, гладя и лаская его. Он смотрел на них, виляя хвостом и зорко поглядывая по сторонам, но не выражая бурной радости: это была его работа, мог ли он поступить иначе?

Рено взял булаву, повертел ее в руках, разглядывая.

– Неплохое оружие. Меч не столь скор на расправу. И ты хорошо им владеешь, рыцарь.

– Мне было пятнадцать лет, когда я впервые взял его в руки. Мой наставник дал мне его, он и учил владеть им обеими руками. С тех пор мы подружились. При хорошем ударе перья рвут кольчугу и могут пробить доспех.

– Кто они? – Отшельник указал на трупы. – Псы Содона?

– Без сомнения. Но как ты вовремя, Рено, ведь нас уже не видно было!

– Благодарите оба моего друга. Кажется, его назвали «черным дьяволом»? А теперь подумайте, что вам делать дальше. Содон этого так не оставит. Король, конечно, сделает вид, что согласен с ним; но монах будет добиваться своего. Черт его знает, как он вышел на ваш след…

– Это капеллан, больше некому. Поваренок не смог бы сесть в седло.

– Этот негодяй теперь ваш враг, и вам нельзя возвращаться в замок. Вполне возможно, вас обоих и там ждет засада. Но выход есть, и не один. Во-первых, Эльзе следует найти надежное убежище, а тебе – отправляться к королю: как-нибудь он сумеет защитить тебя.

– Куда же спрятать Эльзу, Рено?

– Я мог бы приютить ее у себя, но Содону известно мое жилище. Взять холм приступом вовсе нетрудно: против стрелы не устоять ни мне, ни Бино.

Эльза подошла.

– Я вернусь к матери Урсуле. Мы будем жить, как и раньше. Ни один человек не найдет меня там. Гастон… – Она взяла его за руку, заглянула в глаза. – Я сделала все, что могла, и не жду благодарности. Я стала для тебя опасной спутницей и не хочу осложнять тебе жизнь. Я вернусь туда, откуда пришла. А ты… ты, наверное, не найдешь меня уже. Но знай, что я тебя никогда не забуду, потому что люблю. Мне будет тяжело, бесспорно, но я буду не одна… со мной моя мать. Кому же за ней ухаживать, как не дочери?

Рено выразил несогласие:

– Как тебе не стыдно, Эльза! Ты думаешь только о себе. Ведь Гастон тоже любит, и ты разрываешь ему сердце. Хочешь ты этого или нет, но вам следует быть вместе. Он рыцарь, рожден воином, и у него есть дама сердца, которую он обязан защищать. Для чего ему тогда жить? Для того чтобы, как я и мне подобные, проливать кровь за королей, которые вырывают друг у друга из рук престол? Сколько их таких, глупо убитых, бесславно окончивших свои дни? Так пусть твой паладин хотя бы простится с тобой, когда уедет на войну, которую вновь затеют короли. А если он сложит голову на поле брани, то у тебя останется его сын, и ты ему расскажешь однажды, каким был его отец, павший как герой в своей последней битве.

Эльза, упав на грудь Гастону, заплакала. Он обнял ее:

– Мы не расстанемся. Как же мне потом отыскать тебя в дремучем лесу? Тебе хорошо, ты безошибочно находишь дорогу. А я?

Улыбаясь, она мокрыми глазами глядела на него.

– А матушка Урсула?..

– Ей придется подождать; вот разберемся с монахами, тогда уж отправимся к ней. Однако не раньше, чем кончится война в Нормандии; Карл Наваррский снова собирает войска.

– Но ведь ты не поедешь туда? Ты должен быть при государе.

– Я воин, мое место на боле битвы, а не у трона короля.

– Ты не хочешь отпускать меня… но куда же мне тогда деваться? Возвращаться в замок – прямиком угодить в волчью пасть.

– Ты укроешься в Париже у сапожника, мэтра Бофиса, близ часовни Сент-Авуа. Это всецело преданный нашему делу человек…

– Нашему делу?.. – В глазах Эльзы застыл вопрос. – Что это значит, объяснись.

Гастон размышлял. Сколько, в конце концов, можно скрывать правду? Когда-нибудь она все одно выплывет наружу. Не лучше ли сделать это сейчас, открывшись друзьям?.. Дружба предполагает полное доверие и никаких секретов. И разве выдаст твой друг тайну, которую ты поверил ему от чистого сердца? Тем более своей возлюбленной…

– Помнишь ли ты, Эльза, как готовила отраву по просьбе моей сестры?

– Конечно, я пропитала ею тунику…

– А знаешь ли, кто надел ее?

– Инквизитор, о котором рассказывала графиня…

– Ее надел король Франции Жан Второй. Рубашка предназначена была ему.

Эльза вскрикнула, закусив кулак. Молчал и Рено, пока что не понимая смысла сказанного. И тогда Гастон им все рассказал, закончив:

– Знают об этом всего несколько человек. Вот почему я сказал «нашему делу».

– Таким образом, получается, что я… – Эльза даже замерла при мысли, которую не могла не высказать. – Я убила короля Жана?!

– Его убили мы, патриоты. Его убила растерзанная Франция. Его убил народ, несчастный, униженный, ограбленный. Король Жан взошел на костер и попросил нас поднести факел. Должно быть, он успел прочесть последнюю молитву перед уходом в вечность.

– Но ведь если бы не я…

– Ты спасла Францию! До сих пор продолжалась бы война, и я не уверен, что на троне не сидел бы сейчас Эдуард Третий, король Англии; французы не стали бы, таким образом, его подданными, а Франция не стала бы всего лишь английской провинцией.

Эльза глядела все еще растерянно:

– Получается, графиня мне лгала… не было никакого инквизитора, и она собиралась отравить своего любовника?

– Она убрала с дороги того, кто мешал королевству. Она посадила на трон другого короля. Она дала державе королеву! Она сделала то, чего не смог бы сделать ни один человек на свете.

– Вернее, это сделала ты, девочка, – прибавил Рено, целуя Эльзу в щеку. – Пройдет много лет, люди узнают об этом и станут благословлять тебя в своих молитвах.

– Но я же не знала! Я думала…

– И хорошо, что не знала. Наверное, тогда бы ты не решилась на такой шаг, который изменил историю Франции.

– Выходит, я… – Эльза не договорила и вдруг рассмеялась, сама не зная отчего. Смех, однако, получился неестественным и негромким. Она – отравительница, кто бы мог подумать! Существует, оказывается, группа заговорщиков, задумавшая совершить государственный переворот, и волей-неволей она стала их сообщницей. И она – пусть не собственной рукой и даже вовсе не желая этого – убила короля!.. Да ведь узнай кто об этом… Она прикусила палец: мысли потекли вслух.

– Узнай кто об этом, – услышав, продолжил за нее отшельник, – и всем, в том числе и тебе, не сносить головы. Король лично подпишет приговор, вынужден будет это сделать, ибо, будучи доказанным, убийство должно быть отмщено.

– Таков удел королей, – подтвердил Гастон. – Ты им – корону, они тебе за это – плаху, ибо имело место покушение на миропомазанника. Единственный выход в этой ситуации – исчезнуть. Я не имею оснований утверждать, что инквизиция занялась этим делом – такими вопросами занимается светское судопроизводство, – но что она идет за тобой по пятам как за еретичкой – в этом нет сомнений. И тебя обязательно схватят, к этому подтолкнет сегодняшняя стычка. А потому я спрячу тебя в надежном месте.

– В том самом доме у часовни?

– Ты сможешь выходить оттуда только ночью. Я разыщу Балледа и скажу ему, чтобы его молодцы не трогали тебя.

– Кто это?

– Скоро узнаешь. Может быть даже будет лучше, если ты станешь жить среди них. Тебя не посмеют тронуть: как приемная дочь атамана ты будешь неприкосновенна.

– Я слышал об этой шайке, – произнес Рено. – Неплохие ребята. Перемирие вышвырнуло их за борт, как и многих.

– А ты, Гастон? – Эльза вся замерла. – Что будет с тобой?

– Я? Хм! Спрячусь в покоях короля или под платьем королевы.

– Зачем ты рассказал об этом при мне, Гастон? – неожиданно спросил отшельник.

И получил ответ:

– Между друзьями все должно быть честно, Рено. Я хотел, чтобы знал и ты.

Рено пожал ему руку.

– Хочешь, вернемся? Схватка не прошла для тебя бесследно: повсюду кровь.

– Пустяки. Я загляну к первому же аптекарю.

– Будь осторожен, рыцарь. Содон уже потирает руки, готовясь пытать еретичку.

– Возможно, их придется отрубить, это убьет в нем вожделение.

– Вам надо торопиться, они могут выслать другой отряд.

Они вскочили на коней.

– Прощай, Рено. Мы встретимся.

И оба поскакали в сторону уже видневшихся вдалеке городских ворот.

– Непременно, – проговорил Рено, с грустью глядя вслед удалявшимся всадникам.

Пес, сидя рядом, смотрел туда же не шевелясь…

Подойдя к жилищу, Рено устало опустился на камень и долго сидел так, казалось, не дыша. Неподалеку в соснах отстукивал свою ежедневную мелодию дятел, носились над холмом стрижи, то свечой взмывая ввысь, то падая камнем, а Рено все так же задумчиво глядел вперед на кромку леса, которая терялась вдали средь ярко освещенных солнцем полей и лугов. Пес лежал у ног хозяина, преданно заглядывая ему в глаза.

– Вот и остались мы снова одни, – печально промолвил Рено. – И никому в целом свете мы с тобой, кажется, не нужны. Снова стены, камни, скальный склеп…

Пес умно смотрел, ожидая дальнейших слов.

– Скоро мы умрем, – продолжал свой невеселый монолог отшельник. – Но кто первый? Я стар, а потому, наверное, умру скорее. Как же ты станешь меня хоронить, мой верный друг?

Пес, не отводя взгляда, тихо заскулил.

– И что ты будешь делать один, без меня, в этой пустой пещере?

Пес положил голову на лапы и горестно вздохнул.

– А как быть мне, случись что с тобой? Ведь другого такого друга у меня уже не будет.

Пес поднял глаза и снова опустил. И вновь наступило молчание меж ними, меж зверем и человеком, давно уже понимавшими друг друга. Бино не умел говорить, но он умел слушать. А ответы были нехитрыми: помахивание хвостом, преданный взгляд, короткий лай, выражавший согласие. Бывало и так, что Бино, задрав морду, начинал выть. Это означало: «Сделаем так, как ты хочешь, но знай, это может стоить нам жизни».

Он ждал. Сейчас хозяин скажет что-то еще. Не сможет не сказать, больно уж долго сидит он и смотрит на пучок травы перед собой, словно это невесть какое чудо, которое он впервые увидел.

И хозяин заговорил. Бино насторожился. И он все понял.

– А ведь у нас с тобой есть друзья, и они в опасности. Простим ли мы себе, если с ними случится несчастье? У них сильный враг. Но разве мы с тобой слабее? И можем ли мы допустить, чтобы стряслась беда?..

Пес, высоко задрав морду, тоскливо завыл.

Глава 18

Полмиллиона экю и два маршала

Содон, так и не дождавшись посланного отряда, пожелал выяснить, что с ним сталось, и, оседлав мула, направился в сторону Бретиньи. Безрадостную картину увидел он близ дороги: семь мертвецов лежали в траве и в кустарнике – без оружия, почти полностью раздетые; не видно и лошадей, только следы от колес на земле. Кипя негодованием, монах бросился искать правосудия у короля. Но тот ровным счетом ничего не понимал и, сдвинув брови, недовольно глядел на инквизитора.

– Это невероятно! – брызгал слюной Содон, бегая от стены к стене. – Убиты семеро моих людей! Средь бела дня! Я требую наказать виновных!

– А что делали ваши люди на дороге, ведущей к Бретиньи? – спросил Карл.

– Я послал их, чтобы они схватили еретичку. Они должны были доставить ее ко мне на допрос.

– Вот оно что! Любопытно. И кто же, по вашему разумению, мог перебить такой отряд?

– Тот, кто сопровождал эту особу.

– Получается, он был один. Как же он мог расправиться с семью вооруженными всадниками? Довольно странно, вы не находите?

– Я того же мнения.

– Они солдаты? Где вы их взяли?

– Это монахи, обученные военному делу. Обученные, понимаете? Их привел капеллан замка Пенвер, неподалеку от которого монастырь.

– Какое отношение имеет к этому замок?

– Там нашла приют еретичка, о которой идет речь.

– Но это дом Анны де Монгарден.

– У меня есть основания полагать, что эта дама и еретичка – обе причастны к убийству вашего отца.

– Убийству? – не поверил своим ушам Карл. – С чего это вам взбрело в голову? Имеете ли вы доказательства? Если нет и это всего лишь ваши фантазии, то я не стану дальше вас слушать, более того, отправлю вас обратно в Авиньон, дабы вы услаждали своими выдумками его святейшество. Папа Урбан любит слушать всякие сказки.

– Это не сказки, и вот что я намерен поведать вашему величеству.

И Содон рассказал обо всем, что услышал от капеллана и двух придворных, не упоминая при этом имен. Но король в ответ лишь усмехнулся:

– Не морочьте мне голову вашими бреднями. Покойный король был нездоров, это заверили находящиеся при нем медики, а вы, вместо того чтобы выполнять свои прямые обязанности, вздумали навести навет на друга королевской семьи, на человека, преданного дому Валуа! Да знаете ли вы, что я велю вышвырнуть вас вон, если вы скажете еще одну гадость в адрес графини де Монгарден! Не забывайте, милейший, что папа нынче не в Риме, а в Авиньоне и имеет родство с домом Валуа.

Содон понял, что перегнул палку. Не следовало трогать королевскую фаворитку. Папа Урбан V был сыном Амфелизы де Монферран, первой и внебрачной дочери Карла Валуа; согласно генеалогическому древу, нынешний король приходился внучатым племянником этой Амфелизе и двоюродным племянником папе. Легат знал о родстве, но ошибся, не придавая этому большого значения. Теперь следовало действовать осторожно: понтифик мог запросто сбросить его с пьедестала. И он мягко произнес, приняв виноватый вид:

– Я просто хотел сказать, что сия дама имела неосторожность приютить у себя в доме ту самую иноверку. Между тем моя деятельность в столице французского королевства предполагает…

– Мне ровным счетом наплевать на то, что она предполагает! – гневно перебил его Карл. – Она мне не нравится! Вы еще ответите передо мной и папой за убийство дофина. Не делайте удивленных глаз; если бы не ваше глупое вмешательство, наследник престола был бы жив!

Содон попробовал возразить:

– Но это зелье было колдовским, не иначе.

– Однако дофину стало лучше!

– Причина тому проста и объясняется задумкой дьявола, который мечтал прибрать к себе тело, а затем и душу.

– Чем вы сможете это доказать?

Содон сразу же подумал об Эльзе. Если он поймает ее и устроит допрос с пристрастием, она признается в колдовстве, в сговоре с дьяволом. Он сумеет выбить из нее показания.

– Следует изловить и допросить колдунью, живущую в замке. Она еретичка, а значит, состоит на службе у сатаны.

– Откуда вам это стало известно?

– У меня есть надежный свидетель, даже два, а обвиненный хотя бы одним свидетелем, согласно руководству для инквизиторов, должен быть подвергнут пытке.

– Мадам де Монгарден говорила мне, что ни гостей, ни еретиков у нее в замке нет, и я не вижу причин не верить ей.

– Она не солгала, потому что ныне еретичка эта находится в Париже. Не исключено, что она из секты бегинов[63], которые прячут ее. Прикажите начать розыски беглянки.

– Вы в своем уме? Следить, вынюхивать – ваше собачье дело; не впутывайте короля в свои игры.

– Розыск еретиков – вовсе не игра, государь, ибо дело это угодно Господу нашему и матери Церкви, коя стоит на страже веры Христовой.

– Избавьте меня от ваших проповедей, мы не в храме.

– Вы могли бы помочь святой инквизиции, что будет учтено верховным епископом. Для этого вам надлежит допросить того, кто сопровождал еретичку и убил семерых слуг Божьих.

– И кто же это?

– Брат графини Анны де Монгарден.

– Опять вы за свое! Чего вы привязались к этой даме? Ведь я вам уже сказал…

– Речь идет теперь не о ней.

– Вы собираетесь обвинить ее брата в связях с еретиками? Да на каком основании, черт возьми?!

– Уже одно то, что он оказал сопротивление слугам святой инквизиции, служит доказательством его вины. А то, что он охранял иноверку, указывает на его причастность к ереси.

– С чего вы взяли, что это был Гастон де Ла Ривьер?

– Их обоих выследили еще до того, как они отправились к Бретиньи. Допросите этого человека, а если он заупрямится, за дело возьмусь я.

– Я поговорю с ним. Хотелось бы знать, кстати, кто доставил вам такие сведения. До сих пор в Париже и его окрестностях не объявлялись еретики.

– Об этом мне сообщил капеллан замка.

– Выходит, эта женщина исповедовалась ему и сама призналась в отступлении от веры? Что за глупость! С чего бы это ей вздумалось раскрывать душу перед священником, догадываясь, что тот немедленно разгласит тайну исповеди?

– Ничего этого, конечно же, не имело места. Капеллану доложил некий поваренок, в беседе с которым вышеупомянутая особа высказывала еретические суждения о святой вере и о деяниях Христа Спасителя.

– Странно, отчего она пустилась в такие откровения. Я постараюсь это выяснить. Вы узнаете о результатах моей беседы с Ла Ривьером в самое ближайшее время. Я вас больше не держу.

Гастон появился через несколько дней. Он пришел поздно вечером перед закрытием ворот и проник во дворец черным ходом со стороны будущего переулка Сен-Поль. Король был удивлен и обрадован.

– Гастон! Святая пятница, вот и ты! Целую неделю ты пропадал неизвестно где, я не знал, что и подумать.

– Что-нибудь случилось, Карл?

– Он еще спрашивает! Твоей персоной заинтересовалась святая инквизиция.

– Не первая и, думаю, не последняя шлюха, которая ею интересуется, – хмыкнул Гастон и, как ни в чем не бывало, развалился на диване. Потом встал, налил вина из кувшина, вновь уселся и кивком пригласил короля сесть рядом. Тот не выказал ни удивления, ни возмущения, между ними это было не принято.

– А теперь говори, Карл, чего хочет от меня эта потаскуха.

Король все ему рассказал и теперь терпеливо ждал ответа, с улыбкой наблюдая за дном бокала, неторопливо поднимавшимся к потолку. Выпив, Гастон положил другу детства и юности руку на плечо, заглянул в глаза:

– Карл, у тебя есть дама сердца, твоя жена; так отчего бы и мне тоже не обзавестись дамой? Я старею, мне надоело бегать по притонам и ночевать в спальнях у фрейлин. Та, о ком ты сказал, пришлась мне по душе: красивая, умная, не кривляка. Чиста, как алмаз, настоящий самородок, и плевать мне на ее рассуждения о вере. Да ведь я говорил об этом, разве ты забыл? Мы с ней отправились за орлиным камнем; она одна знала, где его найти. Кто же виноват в том, что ей преградили путь семь остолопов?

– К черту мертвецов и Содона с его нытьем! Ты привез этот камень, Гастон?

– Мне не хотелось, чтобы сестре пришлось краснеть за то, что она не сдержала обещания, данного королеве. Конечно, пришлось повозиться, но, к счастью, мы нашли то, что хотели.

– Где же он? Давай скорее сюда! Жанна ждет; вообрази, какой это будет для нее подарок!

– Вот он, мой король! – Гастон расстегнул куртку и достал те самые два камня, уже отшлифованные. Один из них он протянул королю.

– А второй? – вскинул брови Карл.

– Но ведь королева просила только один.

– А как же я?

– Вот тебе раз! Карл, где ты был раньше? Знай я заранее, поговорил бы с камнем по душам, чтобы он полюбил только одного владельца – короля Франции.

– По душам? Что это значит? Клянусь пяткой папы, я не понимаю.

– О, ты услышишь целую повесть об этом чудо-талисмане. Но я вижу, тебе тоже хочется владеть им? – С сожалением поглядев на камень, Гастон тяжело вздохнул: – Не обессудь, приятель, но нам предстоит расстаться. Придется мне рассчитывать только на собственные силы. Мой друг хочет, чтобы ты служил ему, и я подчиняюсь, иначе это была бы не дружба.

И он вложил в руку короля второй камень. Карл был растроган.

– Но ты хотел что-то рассказать о нем.

Гастон коротко поведал ему все, что знал.

– Теперь у тебя не будет осечки, которые порой случались, – со смехом добавил он. – Я поговорил с ним, и он понял меня.

– А как же ты?

– Обойдусь как-нибудь, а возникнет надобность – заявлюсь в гости к отшельнику. Клянусь сандалией святого Фомы, тот огромный булыжник можно сдвинуть еще на пару футов.

– Кто он, этот отшельник? Как он туда попал?

– Замечательный человек, Карл. Воин! Ты бы видел его конюшню! Скажи мне кто-нибудь – не поверил бы. Но это долгий рассказ, а сейчас, похоже, у нас есть о чем поговорить и без этого.

– Разумеется, Гастон! Я хочу знать, где ты пропадал.

– Несколько дней я лечился у одного аптекаря на улице Шап. Я дал ему крошечный изумруд, и он был так рад, словно я вручил ему ключи от города сроком на сутки.

– Каким ветром тебя занесло к аптекарю?

– Стычка с семью монахами не прошла для меня бесследно – пришлось лечить раны.

– Ты защищал свою даму?

– Я не мог позволить обидеть ту, которая нашла чудо-камень для нашей королевы.

– Как же тебе одному удалось расправиться с целым отрядом?

– Нас было четверо, Карл; остальные трое – мои друзья. – И Гастон рассказал, что произошло на старой Орлеанской дороге.

– Этот отшельник – весьма любопытная фигура, – заметил король, делая глоток из бокала. – Как его зовут?

– Рено де Брезе.

– Старый дворянский род, я слышал о нем. Почему он не в армии? Я был бы рад такому воину.

– Ему надоело проливать кровь за королей, которым нет до него никакого дела. Он устал и ушел от людей; теперь он сам себе король.

– Если захочет, пусть приходит, мне нужны умные, испытанные в боях военачальники, а не те, кто умеет лишь бахвалиться древностью своего рода. Я дам ему сотню воинов, и он станет вторым Дюгекленом. С такими людьми мы разобьем Эдуарда, Гастон!

– Не уверен, что он примет твое предложение, но если так, то можешь поздравить себя с удачей.

– У меня мало не только капитанов и маршалов, но и простых воинов. Сам знаешь, им надо платить, а денег нет, казна пуста. Идет война в Нормандии, в Бретани; солдаты ропщут, требуют жалованья, грабят деревни. Да и мало солдат. Их много у моего брата, герцога Бургундского Филиппа, – почти все они немцы, – и он бы рад помочь мне, но им надо платить. Они лихие вояки, Гастон, не боятся ни Бога, ни дьявола, но им нужны командиры и… деньги. Будь у меня полмиллиона, я живо свернул бы шею Карлу Наваррскому и отобрал бы у него все территории в Нормандии и вокруг Парижа. После этого я отправил бы войско в помощь Карлу Блуаскому: уже скоро они сойдутся с графом л’Амори, сыном Монфора. А пока мне приходится довольствоваться тем, что у меня есть.

– Какие вести приходят из Нормандии, Карл?

– Мой зять – чтоб ему не обрести спасение! – вновь начинает собирать войска близ Котантена и Эврё, мечтая отнять у короны эти земли. Его пока что сдерживает Дюгеклен, но у него тоже мало сил. А к Наварре пришел на помощь некий Сеген де Бадфоль, капитан рутьеров, и привел с собой целую армию.

– Что ты собираешься делать?

– У меня есть еще несколько сотен, во главе их я отправлюсь на помощь Дюгеклену. Я должен быть там, Гастон! Солдаты хотят видеть своего короля верхом на коне, в доспехах и с орифламмой![64] Это вселит в них дух отваги, уверенности в победе. А тут еще этот бесноватый инквизитор, которому ровным счетом начхать на все войны на свете, дай только сжечь еретика! Видишь, как вцепился в твою даму? Теперь не отстанет. Что-то с этим надо делать. Нет, положительно, отправлю этого пучеглазого хорька обратно: до него ли сейчас! А тебе надлежит пока что спрятать свою Медею в надежном месте.

– Я так и сделал, Карл. – Гастон загадочно улыбнулся. – И у меня были на этот счет свои соображения, поверь. Случись что с Эльзой – и тебе уже не заполучить такого воина, как Рено де Брезе, а коли так – как своих ушей не видеть и полмиллиона, на которые ты снарядишь войско против своего зятя. Они очень хорошие друзья, этот отшельник и Эльза, в этом все дело.

– Ничего не понимаю. Какие полмиллиона? Где ты их возьмешь?

– Их привезет тебе рыцарь де Брезе при условии, что ни один волосок не упадет с головы Эльзы.

– Черт побери, снова загадки! Откуда у него столько денег? Он взял выкуп за принца соседней державы, быть может, за двух?

– Его руки охладели к мечу, зато они сумели найти сокровище прямо под ногами у своего хозяина. Изумруды! Целая гора! И отшельник готов отдать их королю в обмен на спасение своей единственной в жизни подруги. Понятно тебе, Карл? А ты собрался отдать Эльзу этому монаху.

– Клянусь прахом моего деда! – в возбуждении вскричал король. – Да я скорее прикажу изрубить на куски этого святошу, нежели позволю ему обидеть твою Елену, коли так обстоит дело! Так и передай отшельнику. Однако, Гастон, монах охотится не только за ее головой, но и за твоей. Он уверяет, что ты – пособник еретиков, а стало быть, разделяешь их убеждения.

– Да проклянет земля этого лупоглазого осла, как прокляла она Каина! – не сдержался Гастон. – Нет, ей-богу, я найду этого белого монаха и вспорю ему брюхо! Не лучше ли это будет, Карл, нежели жить в постоянном страхе, что попадешь в пыточную камеру, которую этот ханжа устроил в подвале старого дворца?

– Не горячись, пусть себе монах бесчинствует; ему некого будет ловить. Твоей Эвридике, как ты уверяешь, ничто не угрожает, а мы с тобой… ах, если бы у меня были деньги! Ведь Бургундия не так уж далеко. Я тотчас выслал бы гонца, а через неделю под стенами Парижа стояло бы десятитысячное войско немецких рыцарей… Но я не имею права грабить свой народ, и без того уже обобранный.

В эту минуту в коридоре послышался короткий лай. Друзья переглянулись.

– Ты приказал привести сюда собак, Карл?

– И не думал.

Лай повторился. Гастон, вздрогнув, изменился в лице:

– Будь я проклят! Либо я совсем ничего не понимаю в людях, либо это… – И он рассмеялся. – Я так и знал! Он не мог поступить иначе, или это был бы не рыцарь.

– Какой рыцарь?

– Рено де Брезе!

И тут лакей у входа доложил, что короля желает видеть некий странный посетитель… с мечом, с дубинкой и… с собакой. Его пытались не пустить, но малочисленная охрана не смогла его удержать. И вот он здесь со своим страшным псом, при виде которого слуги у дверей разбежались кто куда, а тут еще кто-то крикнул: «Сам дьявол!»

Карл вопросительно поглядел на друга.

– Скажи стражникам, чтобы впустили его! – крикнул Гастон.

И Рено вошел в покои короля – большой, сильный, в куртке из звериной шкуры и с дубинкой в руке. Даже не нагибаясь, он держал за ошейник огромного черного пса. Тот, не раскрывая пасти, напряженно глядел на короля.

– Бино! – вскричал Гастон и бросился навстречу.

Пес вильнул хвостом и протянул лапу. Они поздоровались. Гастон поднялся.

– Я знал, что ты не выдержишь, Рено.

– Если моему другу грозит беда, я готов отдать за него жизнь, – слегка раздвинул губы в улыбке отшельник. – Разве мы с тобой не рыцари? – И он протянул руку.

Гастон крепко пожал ее. Потом обернулся:

– Вот тот человек, Карл, о котором я тебе говорил. Теперь ты понимаешь, надеюсь, как смогли мы победить в той схватке. Говори же, Рено, государь хочет тебя слышать!

Гость устремил на короля ясный взор больших светло-карих глаз:

– Я желаю, король Франции, быть рядом с моим другом и разделить его судьбу, какою бы она ни оказалась. Нет ничего священнее дружбы, когда-нибудь начинаешь это понимать. Но в твоем городе, король, находится женщина, дружба которой мне так же дорога, как и твоего рыцаря. Она его невеста, и я пришел сюда, чтобы защищать их обоих. Но рыцарь Гастон служит тебе, стало быть, мой долг поступить так же. Полагаю, ты не откажешься от услуг воина, ветерана Креси и Пуатье. Однако я хочу знать, не попала ли в плен эта женщина, которую зовут Эльзой. Если это так и ты ничего не предпринял для того, чтобы вырвать ее из рук врагов, то я не стану служить тебе, ибо это будет противно правилам дружбы и чести моей. Зато я освобожу пленницу, клянусь рукоятью своего меча и этой дубиной!

– Не беспокойся, Рено, она в безопасности, – ответил за короля Гастон. – Ее не достать этой ищейке в сутане.

Король подошел, снизу вверх поглядел в глаза гостю:

– Я рад, что ты пришел ко мне, рыцарь. Ты получишь под свое начало роту воинов, и они будут слушать только тебя. Ты видел наш позор при Пуатье и не допустишь ошибок. Я познакомлю тебя с Бертраном. В самом скором времени мы выступим на Карла Наваррского: пора удалить занозу из тела. Правда, у меня не очень много воинов.

– У тебя станет их гораздо больше, король Карл, когда ты найдешь, чем платить. Мне знакома эта головная боль монархов, и я избавлю тебя от нее. Вот то, что я принес. – С этими словами Рено подошел к столу и выложил на красное сукно содержимое обоих карманов, всё до последнего камешка.

Карл сделал шаг, другой, широко раскрыл глаза и застыл, потрясенный и обрадованный, глядя на стол, точно Мидас, увидевший золото. Потом бросился к двери:

– Королевского ювелира ко мне! Живо!

За ним помчались во все уголки дворца. И все это время, пока его искали, король не сводил глаз с изумрудов, время от времени переводя взгляд на своего необыкновенного гостя и его друга и повторяя одно и то же:

– Я найму на это целую армию! Армию, Гастон! Я сверну шею ядовитой змее!..

Привели, наконец, ювелира. Король кивком указал ему на горку камней:

– Ферри, оцените на глаз стоимость того, что вы видите на этом столе. Сколько, по-вашему, денег дадут за это ваши соотечественники? Ну же, подходите смелее, они вас не укусят.

Ювелир, подойдя, вначале опешил, увидев такое богатство, потом, как за минуту до того король, склонился и застыл, не сводя взгляда с самоцветов и шевеля губами.

– Матерь Божия!..

Все молча ждали. Во сколько же, хотя бы приблизительно, оценит такое сокровище королевский ювелир, еврей, однако ничуть от этого не страдавший, ибо Карл не обращал на это внимания. Наконец Ферри объявил, выпрямляясь и по-прежнему не сводя глаз с изумрудов:

– По самым скромным подсчетам, государь… по моим приблизительным исчислениям…

– Ну же! – не выдержал король.

– Я оцениваю это в четыреста – пятьсот тысяч золотых экю.

Лицо Карла засветилось улыбкой, он широко шагнул к гостю, схватил его за руку:

– Тебя послало мне само небо, рыцарь! – Жестом отпустив ювелира, он прибавил: – Я возглавлю войско, как только оно подойдет к стенам Парижа, и мы немедленно выступим в поход! Командовать королевской армией будут два маршала: Гастон де Ла Ривьер и Рено де Брезе. Берегись же теперь, любезный зятек!

Глава 19

Общество из венецианского тупика

В августе 1364 года королевское войско отбыло в Нормандию и к сентябрю завладело полуостровом Котантен. Другая часть сил Карла Наваррского была разбита в бассейне рек Уазы и Марны. Последняя битва при Эврё, правда, не увенчалась успехом, но это уже не имело значения: дух войска был сломлен, противник оставлял одну крепость за другой. Брат короля Наварры Людовик, армия которого пополнилась рутьерами Бадфоля, решил все же отвоевать Котантен, но все его попытки заканчивались неудачей. Наконец настал момент, когда Карл Наваррский понял, что ему не выстоять против армии короля: рутьеры разбегались, а своих сил у него оставалось все меньше. В марте 1364 (1365) года он заключил с королем Франции мирный договор. В качестве компенсации за отобранные у него земли ему подарили баронию Монпелье, в Лангедоке. И он, что называется, «умылся». Отныне он был не страшен королю Франции. Это была первая крупная победа Карла из предполагавшихся четырех в его плане; ценность ее заключалась еще и в том, что лишала Эдуарда III союзника.

Но это еще не скоро, а пока, после побед в Нормандии и вокруг Парижа, королевское войско направилось в Бретань, где вновь началась война за наследство.

Эльза стала затворницей в маленьком доме на улице Жоффруа л’Анжевена. Сапожник целыми днями занимался своим делом или с утра уходил на рынок для купли-продажи. Эльза шила, стирала, готовила еду, читала сочинения Готфрида из Витербо[65], которые принес ей Гастон. Перед отъездом он каждый день навещал ее, приносил какой-нибудь подарок и… хотя и был всегда начеку, не замечал, как за ним скользили по стенам домов зловещие тени. Когда он уехал, тени надолго замирали у часовни Сент-Авуа и исчезали, как только фонарщик подавал сигнал к тушению огней.

Содон потирал руки. Его подозрения все больше переходили в уверенность. И он ждал удобного случая. Однако Эльза по-прежнему не выходила из дома, а вламываться силой монахи не решались: в случае ошибки хозяин мог пожаловаться прево, а тот – наместнику, герцогу Орлеанскому Филиппу де Валуа. Герцог за нарушение порядка строго отчитал бы Содона, а монахов отправил бы обратно в монастырь, кроме того, мог пожаловаться папе на беспорядки, которые устраивает в городе легат. И Содон ждал. Он чуял, что в доме есть кто-то еще: не мог же Ла Ривьер ежедневно наносить визиты мэтру Бофису. И дождался. Случилось так, что сапожник заболел. Насморк, кашель, чох – все разом навалилось на него, после того как однажды он промочил ноги, а потом долго стоял на холодном ветру. Эльза перепробовала все средства, которые были под рукой, но ничто не помогало – мэтр Бофис по-прежнему лежал в постели, его бросало то в жар, то в холод, болела голова. Эльза вспомнила об аптекаре, у которого отлеживался Гастон; у него имелись всевозможные настои, пилюли и травы, она знала об этом. Значит, надо идти к нему. Но как? Днем нельзя, ее сразу увидят и узнают. Выходит, ночью. И как-то поздним вечером она вышла из дому. Стала на пороге, огляделась. Пустынные улицы, темные дома, луна высоко в небе. И тихо, ни ветерка. Можно идти. Не заблудиться бы. Но она знала маршрут: сначала вниз по улице Милого Местечка, затем, у монастыря Сен-Мерри, повернуть направо – и дальше по прямой до кладбища Невинных; первый же перекресток налево – улица Шап. Они ночевали здесь в кабачке «Бедро красотки». Совсем неподалеку от него, через два дома, живет аптекарь.

Она накинула капюшон. Теперь ее невозможно узнать, даже лица не видно: луна светит в спину, отбрасывая тень впереди. И она пошла, стараясь шагать бесшумно и прижимаясь к стенам домов. Но едва сделала два десятка шагов, как путь преградили три монаха в темных балахонах. Ни слова не говоря, они зажали ей рот рукой и потащили в сторону перекрестка, там повернули влево и торопливо направились вниз по улице Бобур. Эльза вырывалась, пробовала кричать – все бесполезно: в рот ей воткнули кляп, а на ее сопротивление не обращали внимания. И она поняла, что попалась; сейчас ее приведут к палачу, который долго ждал. До его дома оставалось миновать всего два квартала: Сен-Мартен и Сен-Мерри.

И вдруг из-за угла улицы дез Этюв показалось несколько человек, одетых неряшливо, по виду бродяг: кто-то хромал, у другого повязка на глазу, иные с костылями, но у каждого в руке дубинка, у кого-то за поясом нож. Монахи остановились: ночные нищие преградили им путь.

– Ба, да это никак святые отцы? – заговорил один из разбойников. – Гляди-ка, Баллед, настоящие монахи, чтоб мне провалиться в преисподнюю.

Вперед вышел Арно Ковель.

– Что делают ночью на моих улицах клобуки? Разве не пора им в это время покоиться в объятиях сна, ведь только что отзвонили к повечерию?

– Кто вы такие? – грубо спросил один из монахов. – Почему мешаете пройти слугам священного трибунала?

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа пропустите нас сейчас же! – потребовал другой монах. – Или не боитесь вы кары Божьей за то, что препятствуете слугам Его и Церкви христианской?

Нищих к тому времени стало больше, уже около десятка, и вся эта толпа разразилась хохотом, услышав эти слова.

– Глядите-ка, да он нам еще угрожает! – выкрикнула какая-то старуха в цветастом платке и, подойдя ближе, замахнулась на монаха клюкой. – Ну, ты, дьяволово отродье, захлопни пасть, пока я не прошлась своей подружкой по твоим зубам. Сдается мне, после такого тумака у тебя их останется едва ли больше, чем у меня. – И она рассмеялась, обнажив беззубые десны.

Монах попятился, осеняя себя крестом.

– Гляди, крестится! – подбежал один и, сорвав с шеи монаха распятие, стукнул его перекладиной по лбу. – А вот тебе еще один крест, но если этого мало, я засуну эту деревяшку тебе между ягодиц, а потом дам хорошего пинка под зад.

– Что, крыса, хочешь пинка под зад? – подскочил к монаху карлик с толстыми губами и большим носом. – Так она глубже войдет в твое святое нутро. А может, хочешь ты? – поглядел он на другого монаха, потом на третьего. – Или ты?

– Да эти святоши никак с добычей! – воскликнул Лувар, при свете луны разглядывая Эльзу. – Скажите на милость, они тащат эту пташку в монастырь на утеху! А кто же будет звонить полночь, ведь за такой работой немудрено проспать заутреню?

Дружный хохот послышался вслед за этим. Арно поглядел на пленницу, засмеялся:

– А вот нам это не грозит, посему эту дочь Евы по праву будем считать нашей добычей, не так ли, братья?

Нищие мигом одобрили такое решение атамана.

– Похоже, святые отцы не согласны с таким поворотом дела? – повернулся Арно к монахам. – Не вижу ваших кивков и слащавых улыбок, слуги антихриста.

– Да они, кажется, и руки не торопятся убрать.

И Лувар огрел дубинкой одного из монахов, державшего Эльзу справа. Тот, взвыв, мгновенно отпустил жертву. Эльза немедля вытащила кляп. Второй монах, хлопая глазами, продолжал держать пленницу слева. Недолго думая, Лувар стукнул его дубинкой в лоб. Монах, поняв наконец, чего от него хотят, схватился за голову.

– Вот так будет лучше, – объявил Арно и протянул руку Эльзе. – Иди ко мне, милая, клянусь копытом дьявола, с нами тебе будет веселее, нежели с этими олухами. Да и что хорошего ты увидишь в монастыре, кроме икон с размалеванными бородатыми рожами блаженных и постных физиономий этих вот слуг сатаны?

Эльза с готовностью исполнила просьбу атамана. А тот прибавил:

– Лувар, кажется, мы обошли третьего святошу? А ну-ка, дай ему тумака, а если его друзья не поймут, то добавь и им по хорошей порции.

«Третий святоша» растерялся, не зная, как поступить. Что они теперь скажут патрону?

– Я пожалуюсь инквизитору! Он обрушит на ваши головы проклятия! Вам грозит отлучение от церкви!

Громкий хохот послужил ответом на эти слова. Лувар подошел ближе и ударил монаха в живот. Тот согнулся и тотчас получил пинок под зад; упал, встал, возвел крест, вновь пригрозил проклятием и побежал прочь. Двое других спешно последовали за ним.

Все стихло. Люди молча смотрели на вожака и «добычу» рядом с ним. Кое-кто уже был в курсе дела. Все ждали, что скажет Бычья Голова. А он оглядел их, своих друзей и соратников числом уже более двадцати, и, взяв Эльзу за руку, объявил:

– Эта женщина принадлежит моему другу, которому я обязан жизнью своего сына. Рыцарь этот ушел на войну и просил меня присмотреть за его дамой. Мне было грустно и больно… Я ушел бы вместе с ним, но у меня только один глаз, а второй я потерял при Пуатье.

– Это мы знаем, – раздались голоса. – А кто она, эта ночная путница? Скажи нам, Баллед!

– За ней охотятся монахи как за еретичкой, под которой они мечтают развести костер. Они выследили-таки ее, но Содону рано потирать руки: добыча ускользнула у него из-под носа. Однако зверь не успокоится и будет продолжать преследование. Я поклялся рыцарю, что не дам в обиду эту женщину, и сдержу слово! Отныне она будет с нами. Она станет одной из нас, и никакая ищейка уже не доберется до нее!

Нищие кивали, одобряли, с уважением глядели на Эльзу. Карлик даже подошел ближе и протянул руку. Кто-то крикнул:

– Подумаешь, еретичка! Человек, как и мы, и всё тут, а на остальное плевать!

Баллед продолжал, свирепо вращая глазом:

– Горе тому, кто посмеет обидеть эту даму: она мне все равно что сестра, а может быть, даже дочь. Для вас она теперь тоже сестра, и вы обязаны охранять ее, как… как то, что болтается у вас между ног.

– Ха-ха-ха! – разразилась смехом старуха, хлопая себя по бедрам. Вслед за ней захохотали все, по достоинству оценив шутку атамана. А он, повернувшись к Эльзе, улыбнулся:

– Ну как, красавица, нравится тебе мое предложение? По душе ли тебе такая компания или ты предпочитаешь подвал инквизитора с инструментами для пытки? Мы тоже живем в подвалах, но там нет ни дыбы, ни плетей, и никто не будет пытать тебя ни водой, ни голодом. Конечно, среди моих молодцов мало красавцев, все больше уроды и калеки… – Помолчав, он оглядел свое воинство. Ему ответили смехом, стуком костылей и незлобными выкриками. – …Но у каждого из них доброе сердце и бесхитростная улыбка, не то что у твоих недавних конвоиров. А потому новые друзья полюбят тебя как родную, как одну из них; ты ведь не барского покроя и выросла на земле, а не в покоях дворца. А сейчас идем с нами, мы покажем тебе развалины, где мы живем. Там был когда-то дворец, но он рухнул, остатки достались нам. Это совсем рядом, у кладбища, в тупике Венеции… Но скажи, как ты им попалась? Ла Ривьер предупреждал ведь тебя, а ты все-таки вышла из дома.

Эльза объяснила, как это случилось.

– Что ж, идем к твоему аптекарю, – постановил Арно. – Правда, там владения Рыжего Пса, ну да он поймет меня, благо мы с ним в дружбе.

И они небольшой группой направились в квартал Святых Невинных.

Глава 20

Казнь

Мысль о мщении не давала покоя Аселену. Дождавшись возвращения капеллана (тот задержался в Париже), поваренок поспешил к нему. Вести оказались неутешительными.

– Теперь она как пить дать сбежала в лес, – заявил Аселен.

– Почему в лес? – удивился капеллан.

– Там ее логово, мне говорили. Спрячется – попробуй отыщи. Вот бы послать туда людей, отец Тома, они бы ее там и сожгли, поджарилась бы ведьма в своей норе.

Священник сокрушенно вздохнул:

– Лес – дьявольское место, сын мой. Сборище нечистой силы. По ночам ведьмы устраивают там шабаши, а потом летят к сатане. Богом прокляты такие места, а потому христианину, а тем паче слугам Божьим не следует появляться там, ибо навлекут чары слуги дьявола – и отойдешь от веры Христовой, уподобившись еретику.

– Как же теперь?.. – выразил всю степень отчаяния поваренок. – Так и оставить ее, без наказания?

Капеллан, поразмыслив, изрек:

– Коли ушла в лес – неминуемо выйдет оттуда, чтобы вредить людям, вот тогда и попадется; уж отец Содон не упустит дьяволицу. Ступай, сын мой, церковный суд не оставит этого дела и изловит еретичку. Главное – терпение.

Разочарованный, Аселен вышел из церкви. Что же это? Сколько еще ждать? Раны его, правда, к тому времени уже зажили, но не зажила душа, кипящая злостью, жаждой мести за унижения. Мысль эта давно уже взяла верх над желанием овладеть жертвой. И он решил действовать один, а потом доложить легату о своих стараниях во славу веры Христовой. Глядишь, святой отец замолвит словечко перед папой, и тот посвятит племянника дворецкого в какой-нибудь из низших – не исключено, что из средних, – санов в церковной иерархии. До каких же пор, в самом деле, крошить на кухне капусту, резать лук и чистить морковь, если есть возможность выбиться в люди, получив духовный сан? И он, испросив разрешение у дяди, сел на лошадь и помчался в Париж, а оттуда – на юг, в сторону зримого вдалеке, широко раскинувшегося темного леса. Так ему сказали в замке вездесущие болтливые кумушки, отвечая на безобидный вопрос, откуда взялась Эльза.

Но вот и он, этот самый дремучий, таинственный лес. Стоит, молчит, смотрит на него угрюмо. И впрямь, ведьмам тут – на полянах, средь лесных чащоб – самое раздолье. И где-то там, в темной загадочной глубине, что пугала своей неизвестностью, еретичка поставила себе дом. Но как же войти в пущу? Ни троп, ни дорог… Да и где он, вход, – здесь или чуть дальше?

Аселен огляделся. И тут заметил узкую тропку, которая огибала лес, уходя в неведомую даль. Решив, что она-то и выведет его в нужное место, он не спеша поехал по ней, стараясь не терять ее из виду. А тропинка все вела куда-то и где-то, конечно, обрывалась. Долго ли еще ехать, опустив глаза? Полчаса, час? А лесу конца не видно. Аселен снова бросил взгляд по сторонам. Слева от него – кусты орешника, заросли ольхи; справа, до лесополосы невдалеке, – поле, желтеющее спелым зерном ржи, вытянутое с севера на юг. Вдали видны крестьяне с серпами: началась жатва. Аселен остановил коня. Подъехать к ним, спросить? Но что они скажут? Да ничего. Ведьмы, по-видимому, днем не выходят из своих обиталищ, а селяне по ночам не жнут. Так что же делать? Где искать?.. Между тем Аселен был уверен, что разгадка где-то здесь, таится совсем рядом…

И тут на самом краю леса, на расстоянии около ста туазов, среди полевых трав и цветов он увидел женщину в платке. То и дело нагибаясь, она что-то искала в траве. Аселен направил к ней коня. Увидев всадника, женщина выпрямилась и, торопливо прикрыв шею легким шарфом, стала ждать. Аселен, подъехав, натянул поводья. Перед ним стояла старуха: в одной руке палка, в другой – мешок, надо полагать, с ее «урожаем». Не двигаясь, слегка исподлобья, она выжидающе глядела на незнакомца. Даже не спешившись и не поздоровавшись, тот немедля приступил к расспросам:

– Что это ты здесь делаешь, старуха? Люди в поле, а ты собираешь цветочки?

Глаза женщины недобро сверкнули; в межбровье пролегла складка. Так же неприветливо она ответила, одарив всадника холодным взглядом:

– Стара я уже для работы серпом. Или не видишь? Какой с меня толк на поле?

– А в мешке у тебя что? Ягоды? Так их уже нет, сошли давно.

– Тебе-то что за печаль? Спросить о чем хотел, так спрашивай. Что тебе до моего мешка?

– И то верно, – рассудил Аселен. – Ты в деревне живешь? Догадываюсь, недалеко отсюда, а здесь, поди, бываешь часто. Не встречала ли, случаем, одну женщину? Она в лесу живет – не молодая, но и не старая, лет этак тридцать; по слухам, знахарка.

Урсула насторожилась. Незнакомец ей сразу не понравился, его вопросы – еще больше. Она догадалась, кого он ищет, и сразу поняла: поиски эти не к добру. Как ответить, она пока не решила и на всякий случай спросила:

– Может, и видела. А тебе зачем?

– Ты скажи: встречала или нет? Если да, то уж, наверно, знаешь, где ее жилище. Покажи мне его, и этим окажешь услугу святой матери нашей – Церкви. Мало того, заслужишь одобрение местного священника, когда он увидит, как радеешь о чистой вере Христовой.

– А если не встречала?

– Тогда и говорить мне с тобой не о чем; сам найду еретичку и доставлю на церковный суд.

У Урсулы упало сердце. Вот оно, значит, что! Идет охота за ее дочерью, и этот молодой наглец оказался здесь вовсе не случайно. Охотники, видно, потеряли след, и один из них направился сюда, дабы разузнать, не вернулась ли Эльза домой. Стало быть, вынюхали-таки! Вот она, беда, откуда не ждали. Но ей уже ничего не страшно, жизнь прожита, а вот Эльза!.. Что она сделала плохого людям, отчего началась охота?.. Надо все разузнать, и немедленно, а потом принять решение, единственное и верное, которое подскажет ей сердце матери, над дочерью которой нависла темная туча. И она в свою очередь тоже принялась расспрашивать, в то же время поняв, что решение уже пришло – безжалостное и быстрое, как полет стрелы, который не изменит ничто.

– Видела я в лесу такую особу, о которой ты говоришь, всадник, – глухо промолвила она. – Невысока ростом, волосы у нее цвета дубовой коры, а глаза – серые с голубым…

– Да, да, именно так!

– Я знаю, где она живет, и могу тебе показать. Правду скажу, она мне тоже не нравится: злая, молчаливая, все шепчет что-то, а по ночам куда-то исчезает.

– Ага! – обрадовался Аселен. – Исчезает-таки! Я же говорил, что ведьма.

– Похоже, так, сынок, – прошамкала старуха, все больше темнея лицом. – Только что она натворила? Есть ли причина, чтобы я показала тебе ее нору?

– Еще бы! – вскричал Аселен и поведал, за что Эльзу преследует святая инквизиция, прибавив еще, что еретичку обвиняют также в том, что она отравила короля. Об этом сказал ему капеллан.

Урсула молчала. В голове у нее билась мысль: воздалось-таки по заслугам второму Валуа, и убила его Эльза!.. Ай да девчонка, сумела все же! А этот молодой охотник, бесспорно, имеет намерение отомстить и этим, быть может, заслужить похвалу…

Теперь она знала все. Оставалось приступить к исполнению приговора, который она вынесла несколько минут назад. Этот злоумышленник пришел за жизнью ее дочери, и он не оставил ее матери выбора… Она посмотрела на него долгим взглядом и коротко бросила:

– Идем.

– Куда? – не понял Аселен.

– Я покажу тебе ее логово. Говоришь, ее уже дважды пытались схватить, но ей удалось уйти? Значит, она дома: город стал опасен для нее.

И Урсула углубилась в лес. Всадник последовал за ней. Но недолго проехал, пришлось спешиться: ветки били по лицу.

Они шли молча. Куда? Об этом знала только эта старая женщина. Она уверенно, не глядя по сторонам, шагала одной ей известной дорогой; ее спутник не переставал удивляться: как она находит путь, если не видно ни одной тропки? И вообще, куда это они? Если к ведьме, то старуха, по всему видно, хорошо с ней знакома, коли безошибочно выбирает направление. На его вопрос она ответила:

– Я одинока и тоже живу в лесу. Мимо моего дома нам не пройти. Как же мне не знать дорогу?

– А у тебя есть вода? Хочется пить.

Глаза старухи вновь блеснули недобрым огоньком. Помедлив, она проговорила:

– У меня есть хорошая вода. Тебе понравится.

– Скорей бы уж дойти.

Неожиданно она остановилась. Она специально вышла к этому месту. Здесь, меж двух елей, прятались в траве кустики с замысловато изрезанными листьями – те самые, которые когда-то так понравились Эльзе, но мгновенно вызвали у нее страх…

Спутник глядел на Урсулу и не понимал. Странная какая-то старуха: уставилась в землю и стоит молча. Что она увидела там, меж елей? А она тем временем обратила к нему лицо, являвшее само добродушие.

– Раз уж мы здесь… Видишь эти листочки?

Аселен посмотрел, куда она указывала рукой.

– Конечно. И что же?

– Кто сорвет их и разотрет в пальцах, силу будет иметь великую и неугасаемую…

Он пожал плечами:

– Да я и так не слаб.

– О другой силе говорю, о мужской. Женщинам, как известно, всегда мало, а мужчина очень скоро слабеет. Потри и понюхай – долго не ослабнешь. В карман возьми про запас…

Аселен с готовностью склонился, сорвал лист, другой, долго тер в ладонях, разминая в кашицу, потом стал нюхать.

– Нравится? – пытливо смотрела она на него.

– Не знаю. Нет запаха.

– Зато есть толк. Идем дальше.

– Далеко еще?

– Недолго уже.

Они возобновили путь. Старуха опять молчала, опустив голову. Шагала размеренно, тыча клюкой в траву, а губы шептали:

– Пора бы уже… Но молодой, сильный… Да и сентябрь, не июль – сок слабее…

Словно в подтверждение ее слов, Аселен бодро шагал рядом, полный надежд. И вдруг перед глазами поплыли круги, его качнуло. Недоумевая, он остановился. Тошнота подступила к горлу, но внезапно отпустила. Он поглядел на старуху.

– Что это?.. Как будто плохо мне.

Она успокоила, улыбаясь:

– Долго не ел, хочешь пить, вот и причина. Да и в лес попал, догадываюсь, впервые, а воздух его пьянит, так и валит с ног.

Аселен бледнел на глазах, дыхание становилось частым, трудным.

– Да долго ли еще до твоего дома? Скорее бы уж… Во рту горит, воды бы…

– Скоро уже. Вон, видишь, изба? Мой дом. А ее…

– С ней потом… Плохо мне… Полежать бы…

– Еще немного, сотню шагов; там и полежишь.

– Пить…

Кое-как они дошли. Аселен уже еле держался на ногах. Урсула молча наблюдала за ним. Все так, как и должно быть. Но это еще долго, а она не хотела ждать. К ней в дом пришел враг, и уйти отсюда живым он не должен. Что делать дальше, она знала. И она торопилась. Скорее… Смотреть на него нет сил; любоваться будут волки.

– Сюда, сынок. – Рукой она указала на охапку сена в углу. – Ложись, устал ты…

Аселен снопом повалился на пол.

– Ты обещала воды…

– Потерпи немного. Лихорадка у тебя; вода не поможет. Есть у меня снадобье…

– Давай скорее!

Ему все тяжелее становилось дышать. Он распахнул ворот куртки. Взгляд беспокойно бегал по потолку, цеплялся за стол, кровать неподалеку, за очаг, где старуха колдовала над мисками и горшками. А она тем временем сняла крышку с кастрюли, зачерпнула ковшом густую темно-коричневую массу, вылила ее в миску с водой, стала помешивать деревянной ложкой, что-то одновременно подсыпая. В кастрюле этой она держала отвар. Он убивал, но он же и лечил. Тряпицей, смоченной в нем, она мазала ноги, чтобы не ныли по ночам, и шею, чтобы не болела и голова поворачивалась без боли. Это был тот самый отвар, которым Эльза пропитала тунику, но там концентрация яда была мала, здесь – максимальна. Тряпицу эту Урсула частично обезвреживала противоядием. Средство действовало, снимая любую боль, возвращая желание жить; но, попадая внутрь, оно убивало все живое, исключая крупного зверя…

Она вылила из миски в тот же ковш, бросила подсластитель. Не понимая, что она делает, Аселен смотрел на нее и жалобно стонал, прося пить. Она подала ему ковш. Он жадно приник к нему губами…

Она ждала. Это должно подействовать быстро, она знала; у того, кто лежит на полу, не оставалось даже минуты, чтобы помолиться, попросить Бога забрать к себе его душу. Вот и хорошо: гость – добыча дьявола, достаться должна ему. Она хотела отвернуться, но не смогла пересилить в себе желание увидеть чудовищный оскал смерти, пусть даже она вошла в ее дом. Как вошла, так и выйдет. А зрелище, которого ждала старуха, лишний раз даст доказательство ее правоты, конца, отмеренного ею в вихре времени…

И он наступил в строго установленный ею час. Аселен протянул руку с ковшом и вдруг замер, выронив ковш и вытаращив глаза. Шарф съехал, и он увидел косой шрам на шее у старухи!.. А ведь он знал, ему рассказывала посудомойка, уверяя, правда, что старуха та давно мертва.

– Резаная Шея!..

То были его последние слова. Он задрожал, забился в судорогах и, уставившись на старуху, резко приподнялся; руки потянулись к горлу, стали царапать его, рот широко раскрылся, язык вывалился. Он хотел еще что-то сказать, по всему видно, даже закричать, но не смог: жизнь уже покидала тело, оставив ему всего несколько секунд для того, чтобы конвульсивно забиться ногам, стуча пятками по полу. Миг – и секунды эти истекли. Ноги успокоились навсегда, а тело бессильно упало. Одна за другой, как отсеченные от дерева ветви, отвалились от горла руки и попа́дали на пол, белые, безжизненные. Таким же было и лицо, лишившееся притока крови, умершей на полпути, точно магма, что стекает по склону горы и застывает на нем.

Урсула молча смотрела и мелко кивала, отвечая собственным мыслям: она не ошиблась, все произошло именно так, как и говорил об этом некогда живший с нею парижский палач. Лицо белее мела, широко раскрытый рот, остекленевшие глаза…

Неторопливо и спокойно, словно выполняла повседневную работу, Урсула взяла веревку, пропустила ее под мышками у трупа, связала узлом у подбородка и открыла дверь. Лес глядел на нее, ожидая, что она предпримет дальше. Он готов был ко всему – не первый мертвец упокоится в его недрах и не последний. Но когда увидел, как старуха выходит из дома и волочет за собой на веревках тело, – застыл, пораженный, но готовый исполнить все, что ни пожелает та, которая любила его одного. А она тем временем, перебросив обе веревки через плечо, согнувшись, медленно побрела в чащу. Куда – знали только лес и она, часть его самого, сросшаяся с ним. Тяжело было тащить, но лес не знал, чем помочь, и лишь наблюдал, как чертят по тропинке, ведущей к источнику, две пятки, рыхля землю. Не доходя до родника, Урсула свернула с тропинки и, не отдохнув, пошла дальше – все так же не спеша, буднично, точно волокла за собой дрова. Дорогу ей вскоре преградил овраг – глубокий, с отвесным склоном. Здесь и настал конец пути. Отвязав веревку, Урсула за ноги подтащила труп и сбросила его в пропасть. Он полетел по камням и песку, невообразимо кувыркаясь, и застыл внизу, наткнувшись на кочку.

Неподалеку послышался заунывный волчий вой…

Глава 21

Второй пункт плана

Аббата Ла Гранжа что-то взволновало. Обычно сдержанный, неторопливый, он на сей раз неожиданно, решительным шагом вошел в кабинет канцлера. Кроме Жана де Дормана, там был его брат Гийом. Оба выразили удивление.

– Что случилось, аббат? На вас лица нет! Папа отдал приказ закрыть бордели в Авиньоне? Кардинал Амьенский решил отдать все свое золото еретикам?

– Хуже! Проклятый монах разнюхал о рубашке, потянул за ниточку, и она привела его к нашей графине. Чего доброго, устроит допрос.

– Черт бы побрал этого рыжего хряка! – вскочил канцлер. – Кажется, он уцепился за какую-то еретичку. Теперь нюх довел его до туники?

– Да ведь тунику эту приготовила она!

Братья переглянулись.

– Откуда такие сведения, аббат?

– От Содона. Мы имели с ним беседу. Как соратнику по братству, он и сказал мне об этом, рассчитывая на мою помощь.

– Как же он сам узнал?

– О тунике? С ним поделились своими подозрениями советники покойного короля – Лоррис и Бюси.

– А-а, этих двух фарисеев возмутило их нежданное падение и они начали ворошить лондонское дело?

– Именно, Дорман, и от них надлежит как можно скорее избавиться. Потом доберемся и до Содона, а пока – эти.

– Стало быть, их не устраивает жизнь при новом дворе? – подал голос хранитель печати. – Ну так отправим обоих на войну. Карл двинул войско в Бретань; эти два голубка полетят догонять его. Садитесь за стол, аббат, пишите два письма: одно – королю, другое – Ла Ривьеру, он должен знать обо всем.

И Ла Гранж написал под диктовку:

«Сир! Преданные друзья извещают Вас, что при дворе стал назревать заговор против законной власти. Нам удалось его раскрыть и обезвредить причастных к нему лиц. Двух зачинщиков, де Лорриса и де Бюси, не имея на то Вашего позволения предать их суду, мы отправляем в войско согласно повелению ее величества королевы. Вам же, сир, не следует делать вид, будто Вам известно их преступление, в противном случае оба могут исчезнуть и впоследствии, без сомнения, станут вредить короне. По нашему разумению, им обоим следует отсечь головы, но пусть лучше они их потеряют на поле брани.

Писано во дворце Сен-Поль ее величеством королевой Франции Жанной де Бурбон в присутствии друзей короны:

его преподобия отца Ла Гранжа

канцлера Жана де Дормана

хранителя государственной печати Гийома де Дормана

14 сентября 1364 года».

– А сейчас я иду к королеве, – объявил канцлер. – Я скажу ей, будто эти двое заявляли о том, что кончина Жана Второго была устроена не без ее участия. Разговор был подслушан, нам только что донесли об этом. И пусть они попробуют выкрутиться! К Содону они не попадут, вместо этого их будет пытать палач парижского суда; так что пусть выбирают: смерть на дыбе или на поле битвы. Уверен, они выберут второе.

И Жан де Дорман ушел. Через треть часа он вернулся и протянул документ.

– Вот приказ о препровождении обоих дворян под конвоем в действующую армию.

Ла Гранж и Дорман прочли в конце послания приписку:

«Предать вышеупомянутых лиц казни без суда по обвинению в оскорблении ее величества. Жанна де Бурбон».

Гийом хлопнул в ладоши. Вошел привратник.

– Немедленно привести сюда начальника дворцовой стражи!

В тот же день Бюси и Лоррис, оба напуганные, теряясь в догадках, были под конвоем отправлены в Бретань. Через несколько дней Лоррис будет убит в одном из сражений, а Бюси, тяжело раненного, отвезут в Париж его родственники, упросившие короля о помиловании. Он вернется ко двору в середине зимы и будет продолжать службу, но до конца жизни ни словом не заикнется о том разговоре, что произошел у них с Лоррисом накануне визита к Содону, и о самом этом визите.

29 сентября 1364 года неподалеку от Ванна, близ городка Ор, у речки Лош, произошло решающее сражение двух армий, которое должно было положить конец войне за бретонское наследство. С одной стороны – англичане и союзники герцога де Монфора; с другой – французы и сторонники Жанны де Пантьевр. Там командовал армией Джон Чандос, отличившийся при Креси и Пуатье; здесь – Карл Блуаский, супруг Жанны и двоюродный дядя короля Франции. Возможно, французам удалось бы одержать победу, если бы не спесь Карла де Блуа. Он отстранил от командования Дюгеклена, мало того, не потрудился спрятать засадный полк, как советовал ему бретонец. И пошел в лоб всей своей армией, поделенной на три части. После поражения ту часть, что оказалась слабее (правый фланг), тотчас добила засада англичан (пятьсот всадников), она же зашла в тыл полку, которым командовал Дюгеклен. Никто им не мешал, и они безнаказанно убивали французов, растерявшихся и начавших беспорядочно отступать. Приказов маршалов и капитанов никто уже не слушал. Гастон и Рено чудом вырвались из этой мясорубки и вместе с остальными вынуждены были покинуть поле боя, где сложил голову Карл Блуаский, поплатившись за гордыню. Жертвой его высокомерия стал плененный Дюгеклен. Узнав об этом, зашевелились банды рутьеров, которых он до сей поры держал в узде, и вновь вернулись на земли Франции грабежи, разбои, насилия. Король Карл в битве не участвовал, наблюдая за ней поодаль с высокого холма, и, когда увидел, как бежит его армия, отступил с остатками войска к Парижу.

Рядом с отшельником бежал Бино, как и все покрытый кровью. Но то была кровь врагов, которых он рвал зубами, если они нападали на хозяина с копьем и мечом. Досталось и самому Бино, и он, изредка останавливаясь, зализывал раны.

Так закончилась война за бретонское наследство. Жанна де Пантьевр потеряла все права на герцогство; ее теперь некому стало защищать; в качестве компенсации за отказ от власти она получила графство Пантьевр на севере Бретани и виконтство Лиможское близ истоков Вьенны. А герцогом Бретани в апреле 1365 года стал Жан V Завоеватель, воспитанный при лондонском дворе.

Однако не все было потеряно: по условиям договора в Геранде новый герцог Бретонский принес оммаж королю Франции; он стал вассалом короны. Таким образом, Карл V сумел превратить в победу то, что, казалось бы, стало поражением. И это – второй пункт великого плана короля по выведению Франции из кризиса, по становлению королевства на путь стабилизации.

Едва вернувшись из Бретани, король приступил к выполнению третьего пункта своего плана – включению фламандского наследства в состав владений дома Валуа. Как и предполагал Жан де Дорман, Карл задумал женить на наследнице Людовика II Мальского своего брата Филиппа, хотя тому ничто не препятствовало жениться на вдове умершего Филиппа де Рувра, герцога Бургундского. Однако прежде требовалось разрушить предполагаемый брак между сыном Эдуарда III Эдмундом Лэнгли и юной наследницей графа Людовика, любимицей своей бабки Маргариты I, дочери Филиппа V Капетинга. Та собиралась подарить внучке помимо наследства отца (Фландрия и Невер) еще Артуа и Франш-Конте, но, узнав о намечающемся союзе с врагом, выразила протест и, как преданный друг дома Валуа, помчалась к королю Карлу. Оба без промедлений отправились в Авиньон к папе. Церковь – вот мощный союзник Карла, на которого он возлагал надежды.

Глава 22

В гостях у «собачки» покойного короля

И все же Содон схватил Эльзу. Как ему это удалось – знает лишь он один, только однажды Гастон не нашел Эльзы в доме, где они жили с тех пор, как Баллед передал ему с рук на руки свою «сестру». Мгновенно закрались подозрения: Эльза не выходила из дому. Вдвоем с Рено они помчались к старому дворцу и тщательным образом исследовали подвалы. Поиски не увенчались успехом: пыточных камер обнаружить не удалось. Инквизитор как в воду канул.

А он тем временем допрашивал жертву в доме Тюделя, который, узнав о судьбе Лорриса и Бюси, помчался к монаху искать защиты, для чего и предоставил свой дом в его распоряжение.

Эльзу привели в одну из комнат первого этажа и усадили на табурет напротив стола, за которым сидели Содон и два монаха; на всех троих – глухие конусообразные капюшоны с прорезями для глаз и для носа. Положив руки на стол, троица молча и холодно смотрела на гостью; рядом с ними, слева – клирик с пером в руке. Эльзе стало страшно; она взглянула на них, и ей показалось, что в этих шести прорезях притаилась сама смерть, суровая и безжалостная, готовая вынести страшный приговор. Сейчас эти трое начнут допрашивать ее, основываясь на доносе Аселена, а что это было именно так, она уже не сомневалась. Боже, что он им наплел! Черт дернул ее тогда распустить язык… Будь ты проклят, мерзкий поваренок, навлекший на нее кару в виде этих трех застывших черных фигур!

Но вот они зашевелились, и прозвучал первый вопрос. У нее упало сердце: ее просили объяснить сущность заповедей Христа… Давно еще, когда она жила в городе, мать говорила ей, что коли пало на тебя подозрение, то следует искренне раскаяться, признав свои ошибки. А муж уверял, что в таких случаях следует ни в чем не признаваться: не знаю, не помню, не говорила. Что же избрать?.. Как надлежит себя вести?.. И тут – следующий вопрос, за ним третий… И все они о Христе, о вере, о Марии Магдалине…

Напуганная арестом, мрачным домом, зловещими фигурами и градом вопросов, Эльза стала все отрицать. Обвинений было много, но она отвергала решительно все, недоумевая, как этим монахам могло прийти в голову то, о чем она никогда не высказывалась. Потом они стали спрашивать, верует ли она в Иисуса Христа, в хлеб и вино, которые за обедней, совершаемой священнослужителями, превращаются в тело и кровь Христовы? Вообще, верует ли она в то, во что должен веровать каждый добропорядочный христианин? Она ответила утвердительно.

Затем ей стали задавать вопросы, от которых она пришла в ужас. Ее спрашивали о союзе с дьяволом. Обещание ли это было или оно скреплялось клятвой? Как эта клятва звучала? Отрекалась ли при этом обвиняемая от Бога – в чьем присутствии, в каком месте, в какое время? Когда и как к ней являлся дьявол? Пожелал ли он брака с ней или простого распутства? Как она сверхъестественными способами влияла на других людей, например на рожениц, которых помогала извести? Каким образом она летала по воздуху и какую изготовляла для этого мазь? Какого она цвета и как готовится? Когда она летала, добро или зло приносила она людям? Ее красота – не от дьявола ли? Что он пообещал ей в обмен на это? Сколько она напустила бурь, морозов и ветров, когда это было и где? Как она это делала и кто в этом участвовал? Как она изготовляла отвар, от которого чахнут виноградники, а у коров скисает молоко? Сколько людей и когда она извела такими отварами? Сколько погубила животных или растерзала, обернувшись волчицей? Что знает она об исцелении больных с помощью заговоров и заклинаний? Собирает ли она травы просто или на коленях, с лицом, обращенным на восток, и воскресной молитвой на устах?

Эльза чувствовала, как у нее начинает мутиться разум. Да люди ли то перед ней? В здравом ли уме человек, задающий такие вопросы? Она еще держалась, а инквизиторам важно было сломить ее волю, добиться нервного срыва, заставить признаться во всем. Но она не признавалась, понимая, что одно только «да» вызовет град новых нелепостей, которые проложат прямой путь к костру. Вместо них посыпались угрозы. Но и они не возымели действия; Эльза молчала, не выказывая признаков страха.

Наконец повисла пауза. Эльза даже удивилась: что это они?.. Неужели все кончилось? Значит, ничего не добившись, они ее отпустят? Но три пары прорезей, пошевелившись, вновь застыли; оттуда, из этих щелей, все так же холодно и отчужденно глядели на жертву злые глаза. Теперь, когда стало ясно, что волю обвиняемой не сломить и добровольных признаний от нее не добиться, инквизиторы пришли к заключению, что, исходя из желания выведать правду, надлежит избрать последнюю меру воздействия – пытку. Физические муки в этом отношении помогут значительно эффективнее мук моральных. Они коротко посовещались, собственно, лишь кивнули друг другу, обронив при этом несколько латинских фраз. Эльза уловила: Satis! Periculum in mora. Finis coronabit opus[66]. После этого Содон произнес, обращаясь к ней:

– Мы не добились от тебя признательных показаний, а потому ради торжества истины нам придется прибегнуть к более действенному средству, именуемому пыткой.

– Пыткой?.. – У нее даже остановилось дыхание. Она по-настоящему испугалась. – Но это невозможно!

– Ты можешь предложить что-то иное?

– Вы намерены обречь меня на ужасные страдания…

– Иисус Христос тоже страдал. И что, в конце концов, есть человеческая жизнь, если не наказание за первородный грех прародителей наших, а потому истязание бренного тела ради спасения души есть акт милосердия.

– Но я не хочу! Я вам все сказала…

– Не бойся, это будет совсем не больно. Тебя всего лишь подвесят к потолку, где ты провисишь некоторое время с вывернутыми руками. Если ты по-прежнему будешь упорствовать, на тебя наденут «испанские сапоги» – милые такие сапожки с деревянными голенищами. Наш палач умеет это делать, будь уверена, он превосходный обувщик. Ну, ты все поняла, дочь моя? Ступай пока что, за тобой очень скоро придут. У тебя будет время на раздумья. Помни, признания в ереси и выдача сообщников избавят тебя от плетей, «сапог» и потолка.

Два монаха подняли Эльзу и увели. Произошедшая сцена называлась у инквизиторов «воздействием страхом». Если это не приносило желаемых результатов, человека морили голодом, мучили жаждой, в камеру к нему запускали полчища крыс. Это могло продолжаться долго и служило в конечном итоге для того, чтобы сломить волю узника и получить от него признания. Третьим актом являлся новый допрос; на этот раз заключенному показывали орудия пыток. И ждали. Инквизиторы умели ждать…

Отчаявшись отыскать Эльзу и Содона, Гастон направился во дворец. Первым же, кого он встретил в галерее, был Тевенен.

– Кому живется лучше, рыцарь, мне или тебе? – заглянул ему в глаза шут. – Мне, конечно же. А знаешь, почему? У меня много подружек; потеряю одну, найду другую – велика ли печаль!

– Тебе бы все насмехаться, шут, – огрызнулся Гастон.

– Это лучше, чем плакать, подобно тебе. Но я знаю, отчего ты приуныл. Ты потерял свою даму сердца; будь иначе, встретились бы мы здесь?

– Черт побери, откуда тебе известно?

– У шута нет мозгов, зато есть глаза. Я не знаю, кто она, твоя Эвридика, но не смогу ли я помочь тебе найти ее? Кому ведомо, что в голове у глупого шута; но тонущий хватает даже лист, что плывет по воде. Виной твоему горю, как знать, не белый ли монах? Не будь его здесь, стал бы ты прятать от людей свою любовь?

– Это правда, Тевенен. Не солгал ты и насчет глаз: увидел то, чего не сумели увидеть другие.

– Так отчего ты прячешь свою нимфу от монаха? Боишься, рак протянет к ней свои клешни?

– Догадываюсь, он их уже протянул.

– Так ли уж трудно их отсечь, рыцарь?

– Трудно, шут, когда речь идет о преследовании инакомыслящих.

– Ба, рыцарь! Выходит, твоя дама и я – одного поля ягоды. Только шут над попами смеется, а твоя подружка, похоже, объявила им шах?

Рено положил другу руку на плечо:

– Расскажи ему обо всем, Гастон. Этот малый вовсе не так глуп, как кажется. Не там ли улыбнется удача путнику, страдающему от жажды, где, казалось бы, воды и быть не может? Верно, Бино?

Пес, в продолжение разговора клонивший голову то вправо, то влево, бросил на хозяина короткий взгляд и продолжал с любопытством разглядывать шута. И Гастон все рассказал. Тевенен согнал улыбку с губ:

– Из пасти у льва вырвешь разве добычу? Есть только один способ: копье меж ребер… подойдет также меч. Или ты забыл про Божий суд, рыцарь? Но он только называется так, Бог тут ни при чем. Помни об этом. Ловкость и сила – вот что превыше всего. Поразмыслите об этом вдвоем с сестрой, а мне предстоит навестить королеву. Что же до Содона… Червяк уполз, но приползет опять. Ты жди его.

И шут вприпрыжку побежал в сторону королевских покоев. Неожиданно он увидел Тюделя и остановился, задумавшись; вспомнилось неожиданное знакомство Тюделя с Содоном, их короткие загадочные беседы. Сняв колпак, шут почесал макушку.

– Жаль, король забрал Гишара с собой: две головы – все же не одна. Коли так, пусть эта одна поработает за двоих.

И вновь пустился в путь, напевая провансальскую песню о служении прекрасной даме.

Жанна, увидев шута, улыбнулась.

– Как поживаешь, матушка? – обратился к ней курносый карлик, взбираясь на стул.

– Скучаю, Тевенен. Ты же знаешь: Карл, едва вернувшись, умчался в Авиньон.

– Он подался туда не за юбкой, да и та, что с ним, в подружки ему не годится.

– Благо он отправился не на войну, ведь он не воин.

– Зато мыслит лучше воина. Хорошо ли тебе быть королевой, женой короля, который не любит воевать?

– Отчего же мне должно быть плохо?

– А вспомни, матушка, давно ли ты была дофиной?

– Я? Хм! – Жанна легко рассмеялась. – Не так давно, тебе ли не знать?

– Завидный титул, верно?

– Не совсем: неизвестно, когда станешь королевой и станешь ли вообще.

– А знаешь ли ты, матушка, что до сих пор ходила бы в дофинах и, возможно, проходила бы этаким манером до самой старости?

Жанна строго посмотрела на шута:

– Перестань болтать вздор, Тевенен.

Шут передернул плечами:

– Странные все же существа люди: когда с ними шутишь, они утверждают, что ты говоришь серьезно, а когда говоришь серьезно, уверяют, что ты мелешь чепуху.

– Не пойму, куда ты клонишь.

– Не перестаю удивляться, сколь неблагодарен бывает человек к своему ближнему, который помог ему возвыситься. Мало того, он даже готов закрыть глаза на то, что ближнего этого могут истязать, а потом возвести на костер. Чем ниже человек, тем больше он замечает, что происходит вокруг; и чем выше он, тем меньше видит, порою просто не желает видеть.

– Ну, ну, любопытно, Тевенен. Ты, как мне кажется, хочешь что-то сказать, и притом нечто мудрое. Права ли я?

– Слышала ли ты, чтобы Тевенен хотя бы раз сказал глупость? Разве не правду он всегда говорит? Правду, которой боятся лжецы и подхалимы, а потому смеются над шутом, чтобы за смехом скрыть грязь и порок. Хорошо, когда это видят другие, и плохо, когда не видят те, кому это надлежит в первую очередь.

– Что-то чересчур мудрено, Тевенен. С чего мы начали? О чем ты хотел поведать своей королеве?

– Только о том, что ты стала королевой благодаря последней глупости короля, который не придумал ничего умнее, как умереть в гостях.

– Ты о Жане Втором? Но в чем же его глупость?

– Твой свекор позволил себе отойти в мир иной потому, что этого хотели другие.

– Как! – вскочила Жанна. – Что еще взбрело тебе в голову? Кто это пожелал, чтобы король умер?

– Тот, кто захотел видеть тебя королевой, а твоего супруга – королем.

– И кто же это?

– Я не стану называть имен, лишь напомню и укажу: пятеро мужчин не смогли сделать того, что сделала одна женщина, и эту женщину собирается пытать баран, которому поручил эту работу осел.

– Яснее, Тевенен! Догадываюсь, за твоими словами кроется нечто ужасное. Что же сделала женщина, чего не смогли сделать пятеро мужчин, и какое это имеет отношение ко мне?

– Варила она как-то чай в кастрюле, да и уронила туда рубаху; вытащила ее, а под ней – золотая корона!

– Корона? Золотая? И где же она теперь?

– На твоей голове, матушка.

Жанна инстинктивно поднесла руку ко лбу. Шут с любопытством смотрел на нее.

– Желаешь сорвать ее с головы? Этим не вернешь жизнь той, кого еще можно спасти, зато твоя безделушка очень поможет спасти ту, которую можно уже не вернуть.

– О ком ты? Кто эта женщина? Что нас с ней связывает и при чем здесь корона?

– Не много ли вопросов для одной головы глупого шута, у которого ума хватает лишь на то, чтобы носить колпак с бубенчиками, плясать и строить рожи? Я забыл, он еще умеет слагать стихи и смеяться над попами, которым вы, пустоголовые люди, целуете грязные руки, испачканные кровью.

– К черту руки, попов и твой колпак! Ты говорил о женщине. Кто она?

– Ты ее не знаешь, не знает и она тебя.

– Но что же в таком случае нас связывает?

– Ты взяла свою власть из рук этой женщины, даже не заметив ее и не поблагодарив. Но мало одной короны, эта дама подарила тебе еще и красоту.

Жанна широко раскрыла глаза:

– Анна де Монгарден?..

– О, она всего лишь служанка у той, о которой у нас с тобой идет речь.

– Служанка? Но кто же может быть выше графини? Герцогиня?

– Бери выше, матушка.

– Королева?

– Еще выше.

– Остается императрица.

– Эта тоже и в подметки не годится той, о ком беседа.

– Черт возьми, ты меня пугаешь, Тевенен! Кто же она такая, ведь мы перебрали всех. Остается…

– Ну?..

– Царица Небесная!

– Эка, куда загнула! Та – на небе, к тому же давно мертвая, а эта – на земле и живая.

– Земная царица?..

– Волшебница, матушка моя! Куда до нее царям!

– Волшебница? Но тогда, выходит, она настоящая фея?

– Наконец-то мы нашли это слово! Но и феи бывают двух сортов.

– Я знаю: добрые и злые. Про которую же из них наш разговор?

– Злая фея увенчала бы твою голову золотой короной?

– Стало быть, она добрая?

– Так отныне и надлежит тебе ее называть, если, конечно, ты захочешь отблагодарить ее за преподнесенный тебе подарок.

– Отблагодарить? Ничего не понимаю. Но все равно, как я смогу это сделать?

– Очень просто: погаси костер, который вот-вот разведет под ней ее враг.

– Костер? – встрепенулась Жанна. – Так ее собираются сжечь? Мою добрую фею?

– Не столько твою, сколько твоего мужа. Еще мгновение – и волосы вспыхнут на ее голове, а ведь она сделала его королем. Вот она, благодарность монархов, а между тем этот – далеко не худший из них.

Жанна не мигая смотрела на карлика.

– Да кто же это и что все это значит? Можешь ты объяснить, в конце концов?

– Шут и без того уже много сказал. Но его не учили говорить красиво и понятно, а потому вам, умным людям, не уразуметь его слов. Сдается мне, матушка, за меня это лучше сделает другой, с кем вы ведете беседу на одном языке. Это женщина…

– Та самая? Фея?

– Нет. Но ей надлежит спасти ту, что спасла Францию. Она не может не прийти, не имеет права. Сейчас ты увидишь ее, а потом услышишь. Она – та, которая зовет тебя Жанной.

– Анна де Монгарден!

– Твоя подруга, матушка. Да вот и она сама! Слышишь, каблучки стучат? Я отдам ей свою роль: негоже одному срывать аплодисменты.

В эту минуту в покои стремительно вошла графиня и, мельком взглянув на шута, бросилась к королеве:

– Жанна, я должна открыть тебе одну тайну! Скрывать правду уже нельзя, дабы не проявить черную неблагодарность к той, кто подарил вам с супругом корону.

– Боже мой, Анна, что случилось? Ей-богу, меня хотят свести с ума. Или вы с шутом сговорились? Объясни же толком хоть ты!

– Содону удалось изловить иноверку, и он готовится пытать ее.

– Велика важность, – повела бровями Жанна. – Это его обязанность, за тем он и приехал сюда.

– Он объявил эту женщину еретичкой и после пыток собирается сжечь ее как ведьму!

– И что же?

– Для этого ему надлежит передать ее в руки светским властям, которые вынесут приговор. Это король, а в его отсутствие – королева.

– Не понимаю, что тебя тут удивляет.

– Жанна, ты должна будешь подписать приговор, который возведет эту женщину на костер!

– Разумеется, почему бы нет, если она еретичка?

– Ты не можешь этого сделать, Жанна. Не должна!

– Не должна? Вот новости! Почему же это?

– Помнишь ли ты свой изъян и то, как от него избавилась?

– Конечно, но что из того?

– Мазь, которую я тебе тогда принесла, изготовила эта горожанка!

Жанна вздрогнула.

– Она подарила тебе любовь супруга, а ты ее за это – в костер?..

– Как!.. – только и смогла вымолвить королева, широко раскрыв глаза.

– Она вылечила твоего сына, которого не спасало уже ничто. Он буквально ожил, стал здоров, весел, а Содон запретил ему лечиться и уложил его в могилу. А теперь ты хочешь отдать в руки этого палача и эту женщину?

– Так это, стало быть, та, что была на рынке?.. – произнесла Жанна, пытаясь понять.

– Не было никакого рынка, была та, что жила у меня в замке. И это она помирила нас, из врагов сделав подругами. Она, понимаешь, и никто другой!

Жанна молчала, с удивлением глядя на графиню. Казалось, она ждала чего-то еще, какого-то последнего решающего аргумента, которого недоставало к сказанному. А Анна продолжала приводить новые факты, взывающие к здравомыслию, к справедливости:

– Мало того, это она, подвергая свою жизнь опасности, отправилась за орлиным камнем и привезла тебе его. Что же, и этого недостаточно? Желаешь услышать еще? Так знай же… Я не хотела, но вынуждена это сказать, дабы побудить тебя к решительным действиям против монаха, возмечтавшего убить ту, что сделала тебя королевой!

– Меня… королевой?.. – пролепетала Жанна, бледнея и в ужасе пятясь, словно услышала нечто такое, что выходило за рамки благоразумия, что не укладывалось у нее в голове, разрушая некий неколебимый постулат. – Святой Боже! Анна, что ты говоришь? Одумайся! При чем здесь эта горожанка? Ведь умер отец Карла, мой свекор… умер от болезни, в тюрьме, в Англии…

– Он умер уже здесь, Жанна, и это я убила его, но не смогла бы этого сделать, не будь той, о ком я говорю. Король умер не от болезни, его отравили, и эту отраву он увез с собой в Англию. Понятно тебе теперь? Если бы не эта женщина, посланная Франции богиней судьбы, твой муж не стал бы королем, ты оставалась бы дофиной, а на троне сидел бы в лучшем случае Жан Второй, а в худшем – Карл Наваррский или Эдуард Плантагенет!

У Жанны подкосились ноги. Вытянув руки вперед, она шагнула, нащупала спинку кресла и, все это время не сводя глаз с графини, упала в него, шепча:

– Боже мой!.. Боже мой!..

– А теперь слушай меня внимательно, сейчас я расскажу тебе все, – подошла к ней ближе Анна.

– Добрая дама, а мне что делать? – подал голос шут и встал по левую сторону от кресла. – Ведь я уже слышал эту историю.

Анна взяла его за руку.

– Я знаю, Тевенен. Но ты умен, к тому же честен, и я считаю тебя своим другом. Уверена, мой друг похоронит эту тайну в своем сердце. А потому ты можешь остаться.

Нагнувшись, она поцеловала Тевенена. Шут хлюпнул носом. В уголках его глаз стояли слезы. Он утер их тыльной стороной ладоней, и графиня начала свой рассказ. Он не был длинным, ибо не содержал подробностей: и без того становилось ясным все, что произошло. В конце она прибавила:

– А теперь, Жанна, поклянись, что тайна эта умрет вместе с тобой. Супруг не должен об этом знать: все же покойный король был его отцом.

– Клянусь! – твердо ответила королева.

– И я… промолвил шут. – Но я уже поклялся твоему брату, благородная дама.

– Гастон сказал мне.

– Но что же это выходит, Анна? – всплеснула руками королева. – Мне предстоит подписать смертный приговор женщине, которая возложила корону на голову моего мужа и на мою?..

– Она дала Франции умного короля взамен глупого, и тебе надлежит спасти ее, Жанна!

– Спасти ее? Вырвать из лап этого инквизитора? Но как его найти? Я немедленно прикажу его арестовать!

– У нас ничего не выйдет: инквизиция подчиняется только папе.

– Я тотчас отправлю гонца в Авиньон!

– Тем временем Содон будет истязать жертву, добиваясь от нее признаний в ереси и колдовстве. Выдержит ли она? Боюсь, ее надолго не хватит.

– Но что же делать? Как нам воспрепятствовать?.. Надо категорически ему запретить!

– Сначала его необходимо разыскать. Он сменил место обитания. Гастон сбился с ног, пытаясь напасть на след…

– Выходит, неизвестно, где он сейчас? И эта женщина, быть может, уже терпит муки?

– Есть только один способ помешать этому. Божий суд! И нам надлежит устроить поединок.

– Каким образом? Говори, Анна, я сделаю все, что в моих силах!

– Я обвиню Содона во лжи и призову парламент признать действия монаха незаконными. Он выразит протест, и тогда парламент вынесет решение установить истину путем судебного поединка. Я выставлю за себя бойца; им будет мой брат.

– Ла Ривьер?! Анна, ты с ума сошла! Как можно ставить на карту жизнь собственного брата? Ведь если, упаси бог, случится непоправимое… ты не простишь себе тогда.

– Мой брат хороший боец, я видела, как он дерется, и верю в победу. Мы с д’Оржемоном устроим так, что оружием Гастону послужит булава, он превосходно владеет ею.

– Господь дарует ему победу, ведь он будет биться за жизнь дамы его сердца!

– И тогда Эльзу оправдает сам Господь Бог!

– Будем же молиться за него, Анна.

– А коли брат потерпит поражение… то нашу фею сочтут виновной в ереси, и тогда ничто уже не спасет ее.

– Даже король?

– Он далеко. Он просто не успеет.

Жанна, помедлив, решительно произнесла:

– Тогда это сделаю я, своею властью, доставшейся мне столь высокой ценой. Но другой боец? Кто он? И даст ли Содон согласие на поединок?

– Таков закон. Церковь сама придумала это. И Содон обязан будет выставить за себя бойца, в противном случае он проиграет дело. Кто этот боец – не скажет сейчас ни дьявол, ни сам Бог.

– Это сделает шут, – заявил Тевенен. – Он не дружит с Богом, зато он знаком с пособником дьявола. Князь тьмы, облачившись в шкуру Содона, готовится пытать бедную женщину и для этой цели избрал себе нору, которую любезно предоставила в его распоряжение некая гадина. Шут, вероятно, глуп, но пусть никогда ему больше не спеть ни единого стишка и не забраться в спальню к фрейлине, если один негодяй не гостит у другого. Первый – Содон, второй – Ги де Тюдель, «собачка» покойного короля. Их было три, теперь одна.

И Тевенен поведал о своих наблюдениях.

– Отлично! – не могла сдержать радости Анна де Монгарден. – Монаху и в самом деле больше негде укрыться. Черт побери, Жанна, я всегда говорила, что одна голова шута стоит десяти голов придворных! Тевенен, беги скорее за начальником королевской стражи, а мы тем временем составим документ, дающий право забрать у Содона узницу, чтобы заключить ее в каземат королевской тюрьмы Консьержери: на нее пало обвинение в государственной измене, а это грозит немедленным судом и казнью.

– Но это еще страшнее! – возразил шут.

– Да, если бы парламент не возглавлял Пьер д’Оржемон, всецело преданный нам человек. Он устранит это обвинение. А пока – вырвать пленницу из лап Содона, пока он не отправил ее в Авиньон, и Божий суд решит, останется ли Эльза у него как подозреваемая в ереси или перейдет в руки королевского правосудия, но уже не как еретичка. Ее оправдает в конечном итоге судебный поединок.

Тевенен, ликуя, побежал выполнять поручение.

Через некоторое время, согласно повелению королевы, заверенному хранителем государственной печати Гийомом де Дорманом, у дома Тюделя уже стояла дюжина солдат, имевших приказ взломать двери в случае неподчинения. Тюдель знал об этом. У него не было иного выхода. Догадка Тевенена подтвердилась: Эльза сидела в темном подвале, в холоде, в обществе крыс и мышей. Ее почти не кормили и не поили, пытаясь сломить сопротивление. Слава богу, до пыток пока не дошло. Начальник королевской стражи Эсташ де Каюзак приказал вывести пленницу из подвала. Содон воспротивился, угрожая папой, отлучением, карой небесной. Он инквизитор, все подчиняются ему, никто не имеет права ему приказывать. Каюзак усмехнулся:

– Убрать с дороги попа! Лезьте в подвал. Монахов в случае неповиновения взять под арест. Таков приказ короля!

Содон на миг растерялся. Потом снова попробовал возразить, ссылаясь на папский гнев. Но Каюзак был неумолим:

– Я служу королю! Если я буду служить вам, святой отец, то буду выполнять ваши указания, а пока приказывать мне имеет право лишь мой господин, король Франции. Вы подчиняетесь папе, но не повинуетесь королю; я же – наоборот.

– Но короля нет в Париже, он у Святого престола, и неизвестно еще, какое распоряжение поступит из Авиньона.

– В отсутствие монарха мне может приказать лишь его супруга. Именно этот приказ я сейчас и выполняю. А если вы, святой отец, вздумаете не подчиниться, я арестую вас именем королевы, и вы будете отвечать перед нею и парламентом города Парижа. В скором времени вы ответите за то, что позволили себе, не имея на то согласия августейших особ, заточить в подземелье без достаточных к тому оснований подданную его величества короля Франции.

Эльзу вывели. Содон, скрипя зубами, молчал. Наконец нашелся:

– Она еретичка! Я докажу это!

– Едва ли. Единственный свидетель, насколько мне известно, исчез, а потому правду установит Божий суд.

И капитан дал знак трогаться в обратный путь. Содон, сжав пальцы в кулаки, в бессилии глядел солдатам вслед.

Глава 23

Судебный поединок

Париж бурлил, шумел, словно Карл Наваррский вновь стоял с войском под стенами города. Событие неординарное: монах нашел еретичку! Но так ли, нет ли? Не ошибся ли он? Решит Божий суд[67]. Победит рыцарь Ги де Тюдель – женщину отдадут Содону, и тот сожжет ее на костре; победит Гастон де Ла Ривьер – она будет оправдана, то есть невиновна в том, в чем обвиняет ее инквизитор; стало быть, так угодно Богу, а потому нет речи о вероотступничестве. И вновь, как и всегда, судачили на улицах, рынках и площадях парижские кумушки. О, этим дай только языком почесать.

– Слыхали? – вещала самая бойкая. – Говорят, шайку еретиков накрыли, человек двадцать, а атаманом у них ведьма; живет в лесу, на дереве, там и спит, а ночью садится верхом на палку и улетает на бал к сатане. Там их жуть сколько, ведьм этих, и все голые ходят.

Другая живо вторила ей:

– А потом она подговорила дьявола, тот обернулся женщиной да и залез в постель к самому Содону. Теперь Бог укажет, дьявол то был или эта ведьма.

– Да нет же, перестаньте молоть чепуху, – возразила третья соседка. – Суд-то для чего? Содон поймал женщину, вот и надо выяснить, еретичка она или нет.

– Ему все едино, – поддакнула другая, – он выслуживается перед старшими. Он и свинью готов в костер бросить, если при ней скажут, что бедность – это зло, а не добро, а она согласно хрюкнет в ответ. Еретичка… Откуда ей взяться в Париже? Пусть ищут в Лангедоке.

– А женщина та, говорят, красивая. Да беда ее в том, что молиться призывала не только в церкви, а где угодно, даже в стойле.

– Дурак этот Содон: зачем сжигать такое добро, если от него можно пользу поиметь? Постель-то его, поди, холодная.

И кумушки хохотали, хватаясь за бока.

* * *

Париж ждал зрелища. Предшествовала событию следующая сцена, произошедшая в одном из залов нового дворца, где собрался к тому времени весь двор. Вошел легат, предстал перед королевой и во всеуслышание заявил:

– Государыня, я утверждаю, что графиня де Монгарден нанесла мне обиду, обозвав лжецом и вероломным существом, когда я собирался приступить к допросу некой особы, уличенной в еретических высказываниях. Глубоко оскорбленный, а также возмущенный вмешательством светского лица в дела святого трибунала, я требую поединка, в ходе которого будет доказана правота либо оной графини, утверждающей, что ересь в данном случае не имеет места, либо моя. Как лицо духовное, я выставляю за себя бойца. Если не найдется никого, готового биться с ним насмерть, то это будет означать, что Бог отвернулся от упомянутой еретички, и она поступает в полное мое распоряжение без права вмешательства в дальнейшее светских властей. Кроме того, графиня де Монгарден должна будет публично принести свои извинения за нанесенные мне, а в моем лице и самой святой Церкви, оскорбления.

И Содон, согласно обычаю, бросил перчатку в знак вызова. Анна шагнула было вперед, но Гастон отстранил ее рукой, поднял перчатку и взамен положил свою, которую Тюдель, как и полагалось в таких случаях, поднял.

– Я принимаю твой вызов, монах, – объявил Гастон, – и готов выступить с оружием в руках за правое дело, которое защищает графиня Анна де Монгарден. Я согласен на любые условия поединка; конным ли, пешим, на копьях, мечах или секирах я готов защитить честь и доброе имя вышеупомянутой дамы. В том даю мое рыцарское слово ее величеству королеве Франции, от которой мы будем ждать согласия на бой.

Жанна торцом скипетра ударила о подлокотник трона:

– Королева дает согласие на встречу! И да укажет Бог на виновного, коему надлежит умереть. Что касается условий, то их объявит маршал королевского войска, сир Рено де Брезе.

Рено вышел вперед и громко произнес:

– Поединок состоится через три дня, ближе к полудню, на улице Святого Антуана, меж старыми воротами и домом аббата Тирона. Оружие: копье, меч. Помимо этого, рыцарь Ги де Тюдель будет вооружен секирой; рыцарь Гастон де Ла Ривьер – булавой. Это всё. И да воздаст Отец Небесный неправому за оговор!

* * *

Тюдель жил на улице Мортельри, напротив особняка аббата Барбо. В назначенный день он выехал из дома уже вооруженный, в доспехах, с поднятым забралом[68]. Перед ним несли щит, меч и секиру. В доказательство своей правоты он держал в руке распятие и хоругвь с изображением Христа и Девы Марии. Примерно в это же время у перекрестка с улицей Сен-Поль в сопровождении пажей и оруженосцев показался Гастон; те же хоругви с Господом и святыми, то же вооружение, но вместо секиры булава.

Ристалище было огорожено деревянным барьером, тянувшимся в длину с запада на восток от полуразрушенной башни древних ворот Бодуайе до стен тюрьмы и от последнего дома на улице Бар до углового дома улицы Жоффруа Ланье. С севера на юг барьер перегораживал в обоих концах улицу Сент-Антуан. Около полудня сюда валом повалил народ, жадный до всякого рода зрелищ, особенно до таких редких. Для них, простых горожан, поставили скамьи, которые годились лишь на то, чтобы на них стоять, опершись на стены домов. Ниже, у барьера в пять футов высотой, тянулся первый ряд зрителей. Холод не слишком донимал, и все же люди одевались словно лютовал январь: не одну минуту и не пять предстояло дожидаться боя. Разумеется, мест для всех не хватало, и люди глядели из окон, с балконов, крыш, гроздьями висели на деревьях.

До прибытия обоих рыцарей герольд подъехал верхом к воротам ристалища напротив госпиталя Сен-Жерве и громко объявил, после того как смолкли трубачи:

– Теперь слушайте все, сеньоры, рыцари и жители города Парижа, что повелевает наш государь, а в его отсутствие – супруга его, королева Франции. Пусть каждый будет без оружия и без брони, какою бы она ни была, исключая стражу и иных, коим сие положено. Государыня наша запрещает любому восседать на лошади из опасения потерять ее; те же, кто введет на поле бойцов, у ворот должны сойти с коней и немедля отослать их. Запрещается, кроме того, кому бы то ни было говорить, кричать, подавать знаки, кашлять и тому подобное; все это – под страхом лишиться жизни и имущества.

Первым, как и надлежало по правилам, явился Тюдель; за ним Гастон. Тот, кто не являлся, считался побежденным. У ворот Тюдель обратился к маршалу ристалища Жану де Вьенну:

– Досточтимый сеньор, по повелению нашего государя, а в отсутствие оного[69]…

За ним – Ла Ривьер с той же формулировкой. После этого оба противника въехали на ристалище и, подняв забрало, встали напротив королевской ложи. Вслед за этим вновь полилась речь одного, затем другого[70]. После окончания монолога оба рыцаря подали маршалу бумаги, содержащие только что произнесенный текст. Едва де Вьенн их принял, как герольд вторично огласил уже им сказанное. Потом Тюдель встал на колени перед богато убранным столом, заменявшим алтарь; на столе – подушка с распятием и служебник, тут же священник со словами:

– Итак, рыцарь, вызвавший, вы видите здесь доподлинное воспоминание Спасителя нашего, Бога истинного, Иисуса Христа[71]…

Затем маршал взял Тюделя за обе руки (в перчатках), правую руку положил на распятие, а левую – на служебник, открытый на каноне, который начинался словами «Te igitur», и предложил ему произнести следующую клятву:

– Я, такой-то… во имя Спасителя Иисуса… клянусь, что я[72]…

Повторив все это, Тюдель вернулся в свою палатку (по правую сторону королевской ложи). Вслед за ним почти такую же клятву произнес Гастон, после чего также был уведен в свою палатку (по левую сторону). Затем обоих противников заставили произносить клятву вместе, для этого их вывели из палаток и в сопровождении стражи медленно подвели к алтарю. Здесь оба встали на колени перед распятием; маршал снял перчатки с правой руки каждого и положил их по обе стороны распятия. Священник вновь затянул нудную песню о страданиях Христа[73]…

А люди переминались с ноги на ногу, замерзали. Но конец церемонии еще не скоро. Маршал спросил Тюделя:

– Хотите ли вы присягнуть, как вызывающий?

Тюдель совсем закоченел, ему было уже все равно. Он дал согласие, и маршал заставил его, а за ним и Гастона вновь повторить клятву с добавлением: «Клянусь раем, душой, жизнью и честью, что дело мое святое и правое». Священник поднес распятие к губам того и другого. Оба приложились, встали с колен и вернулись в палатки. Священник удалился с распятием и служебником, а герольд в третий раз прокричал то же самое…

Воцарилось молчание. Все ждали. Кто-то из зрителей уже уходил, вконец окоченев… Но вот на середину ристалища вышел герольд и выкрикнул три раза:

– Исполняйте ваши обязанности!

Тут оба противника, сняв прежние шлемы и надев салады, наконец-то выехали друг против друга. Затем маршал, держа в руке перчатку, трижды прокричал:

– Начинайте!

Потом бросил перчатку, и битва началась[74].

Стычка вышла столь сильной, что оба копья, ударив каждое в щит противника, разлетелись вдребезги. Всадники, оставшись в седлах, вихрем промчались мимо друг друга. На турнирном поединке каждому в таких случаях давали новое копье, и так до трех раз. Судебный поединок такого не предусматривал, поэтому оба бойца, развернувшись, обнажили мечи. Количество ударов, как на турнире, не ограничивалось; бой шел до победы одного из участников.

Они бились яростно, со злостью, не слезая с коней. Звенела сталь, отскакивали, порою скользя, клинки от щитов; мялись доспехи, тупились мечи, ударяя в наручи и набедренники. Щит у Гастона неожиданно дал трещину, и он едва успевал поворачивать его, чтобы клинок противника не угодил в расщелину и щит не раскололся пополам. В то же время он выжидал момента для нанесения удара по шлему: сплющится железо, и исчезнет прорезь для глаз, во всяком случае для одного. Хорошо бы попасть острием в щель: с силой повернув рукоять, можно сорвать шлем с головы. Но тот надежно крепился к наспиннику и оплечьям. Метя в узлы крепления, Гастон пропустил скользящий удар в грудь; железо погнулось и уперлось в ребро. Чуть сильнее – и лезвие распороло бы нагрудник. Выпрямляясь, Тюдель замешкался, и меч разрубил ему крепление слева. Оставалось нанести удар именно с этой стороны, причем не прямой, а боковой, наотмашь, во всю ширину руки. Гастон понял это, но противник был начеку и поднял щит выше. Теперь его не достать ни с той ни с другой стороны. Хорошо бы выбить щит или расколоть, но как? Только Гастон успел об этом подумать, как увидел опасность; не закройся он – пропустит удар! И меч уже падал, сделав почти полный оборот; неотразимо и точно летело лезвие в цель – в левое плечо. Последствия могли оказаться роковыми: щит не выдержал бы, а без него – верная гибель. Все же Гастон отразил удар. Однако враг его перехитрил. Сильный замах должен встретить столь же сильный отпор. Видя состояние щита противника, Тюдель понял, что тому ничего не остается, как уповать лишь на меч. И не ошибся. Но клинки не скрестились: меч Тюделя на удивление проворно вильнул в сторону. Не встретив сопротивления, лезвие по инерции просвистело мимо, и всадник уже не в силах был его остановить. Удобный момент! Казалось, Тюдель мгновенно использует такую возможность, но для этого требовалось выпрямиться и вновь взмахнуть мечом, а времени на это не было. Единственное, что он успел – полоснуть лезвием в том месте, где у лошади подпруга. Маневр удался: подпруга лопнула, и всадник, увлекаемый полетом собственного меча, свалился на землю.

Правилами судебного поединка того времени дозволялось конному нападать на пешего, пусть даже тот без оружия. И Тюдель вновь устремился на поверженного противника. Но Гастон увернулся и как можно скорее постарался подняться: повторить уловку вряд ли удастся. А Тюдель уже снова мчался, занеся смертоносный клинок над головой. Краем глаза Гастон увидел свой меч в шести-семи футах. Не достать… он просто не успеет. Но он был на ногах, а это само по себе кое-что да значило. И он вновь увернулся от рубящего удара. И тут Тюдель допустил ошибку. Ему бы проскочить футов тридцать – сорок, после чего возобновить нападение, а он резко осадил коня, собираясь развернуться на месте для новой атаки. Его подвела спешка. Этим и воспользовался Гастон. Тюдель как раз повернул голову влево, собираясь туда же направить коня. Секунда! Всего одна, какой-то миг! И его хватило Гастону, чтобы вцепиться в правую ногу всадника и, отбросив стремя, резко потянуть на себя. Не выйдет – спешно отскочить в сторону, иначе враг отсечет руку. Но… вышло! Не успев взмахнуть мечом, Тюдель грохнулся оземь, причем неудачно, вниз головой. Результат такого падения оказался плачевным: шлем смялся, точно по нему от души хватили дубиной; как следствие – смотровой щели не стало. Тюдель растерялся: он ничего не видит. Он ослеп! Но противник близко, и у него в руках меч. Нельзя медлить, ведь шлем, похоже, так просто не снять! И он принялся клинком молотить воздух перед собой, потом вокруг себя и снова лишь впереди. Одновременно он попытался снять шлем левой рукой, но она была так плотно привязана к щиту, что он только вывихнул локтевой сустав. Оставалось махать мечом, тратя силы впустую. А Гастон стоял в нескольких шагах и спокойно смотрел, держа в руке оружие и экономя силы.

Зрители замерли. Прекратилось всякое движение на королевских трибунах, слева и справа от них, где находилась знать. Казалось, люди даже дышать перестали. Словно вымерло все вокруг, живыми оставались только глаза, наблюдавшие за этим удивительным боем. И у всех вертелся на языке один возглас: «Что же он не бьет того, кто машет слепо мечом? Ведь это так просто – подкрасться, улучив момент, и всадить клинок под нагрудник, под ребро!»

Но Гастон не желал такой легкой победы. Он направился к лошадям, которых держали в поводу судебные стражники, взял секиру и булаву и вернулся на место. Тюдель все махал, уже устав, ревя от злости. Ему никак не удавалось избавиться от шлема, сколько бы он ни тряс головой и ни пытался помочь себе плечами. Гастон решил прийти ему на выручку и широко взмахнул мечом. Клинки скрестились. И столь велика была сила удара отдохнувшего бойца, что меч вылетел из ослабевшей руки Тюделя и шлепнулся на землю шагах в десяти от него. На мгновение Тюдель опешил, потом свободной рукой быстро сорвал с себя шлем, у которого давно уже лопнули ремешки. То, что он увидел, привело его в смятение. Напротив него, всего в трех шагах стоял с мечом в руке его противник. У его ног лежали секира и булава.

Тюдель тяжело дышал. Он не понимал. Враг имел полное право прикончить его, хотя и безоружного, правила судебного поединка допускали это. Вместо этого Гастон отбросил меч и взял в руки булаву. Он желал биться на равных. В тот же миг секира полетела под ноги Тюделю. Тот, возблагодарив небо за то, что оно столь милостиво к нему, схватив оружие, бросился на противника. Но он устал: удары были редкими и слабыми, часто впустую рубили воздух. И он чувствовал, что бой идет к развязке: булава, как заговоренная, раз за разом била его своими шестью перьями, превращая доспехи в бесформенную груду железа. Вот слетели наручи с правой руки – искореженные, все в дырах, следом почти свалились наплечники – один, за ним другой. И вновь летят перья, на этот раз цель у них – голова. Отбить секирой Тюдель не смог, рука уже почти не двигалась; зато крепкой оставалась еще та, что держала щит. В него и ударила булава… и застряла в дереве, прорубив защитный слой из кожи и пластины из оленьих рогов. Бог давал избраннику Содона шанс, другого такого может и не быть! И он, в отчаянии взмахнув секирой, обрушил ее на врага. Но лезвие угодило в щит и попало в трещину. Тюдель рванул. Лезвие не поддавалось, глубоко засев в древесине. Он дернул еще раз… но снова безуспешно. И в это время на руку ему обрушилась булава! Перья, разбив кольца кольчуги, врезались в кость. Тюдель закричал, выронил секиру и бросился бежать. Гастон догнал его. Тюдель обернулся. Булава ударила его в плечо, потом еще и еще… Изуродованный наплечник свалился. Щит не помог: мощный удар наотмашь – и он слетел с руки. А булава продолжала свою работу, разрывая на куски плоть, кроша кости, брызгая кровью. И снова она в воздухе, вот-вот ударит в голову. Инстинктивно Тюдель защитился правой рукой… и ее тотчас не стало: с локтя свисала кровоточащая плоть, болтались синие жилы, белела разрубленная кость… Завопив от ужаса, Тюдель упал. Но он был еще жив, и правилами не запрещалось победившему рыцарю подойти и прикончить поверженного врага. А тот все кричал, видя, что ему оставили жизнь, но зная, что через мгновение она отлетит, притом самым чудовищным образом: его разорвут зрители. Он побежден, стало быть, небеса отвернулись от него. И правила допускали то, что следовало за поражением: люди бросались на ристалище и добивали того, кого Бог оставил своей милостью.

Бой был закончен, а раз так, то призывы герольда перед поединком теряли силу; зная об этом, горожане дружно взревели:

– Бог сделал выбор! Правда на стороне красного щита с полосой[75]! Монах ошибся! Отпустить женщину, Бог за нее! Бог сказал свое слово!

Гастон, как был с булавой в руке, опустив голову, медленно побрел к трибунам, чтобы преклонить колено у королевской ложи. И тут вдруг случилось то, что повергло всех… не просто в недоумение, а в настоящий ужас! Тюдель привстал, схватил не до конца разбитой левой рукой секиру и, не видимый противником, кинулся ему вслед. Все онемели, раскрыв рты, настолько это было неожиданным. Гастон не слышал: враг крался сзади по песку. Осталось совсем немного, вот-вот лезвие ударит… Уже замахнулась рука!.. И в это время огромный черный зверь в прыжке вцепился в эту руку, готовую разить. Секира выпала, Тюдель закричал не то от страха, не то от боли. Гастон быстро оглянулся. Тюдель стоял на коленях, в ужасе глядя на свою руку, которую уже почти перекусили пополам мощные челюсти пса. Гастон все понял и, сделав шаг, обрушил булаву на голову врага. Перья, словно в масло, врезались в череп, брызнула кровь вперемежку с мозгами… По рядам зрителей прокатился рев. Но то был не восторг: их лишили удовольствия собственноручно добить побежденного. А Гастон… Все решили, что он остался верен рыцарской чести, которую в нем воспитали: его удар – это жест милосердия к поверженному врагу.

А из рядов зрителей вдруг донеслось:

– Черная собака! Посланец дьявола! – И, уже тише: – Не пособник ли сатаны рыцарь красного щита, раз дьявол выслал своего помощника?

Это были опасные слова. Толпа заволновалась. Вельможи в беспокойстве стали переглядываться. Жанна бросила умоляющий взгляд на аббата. Ла Гранж, подняв над головой распятие, вышел на середину ристалища и в наступившей мгновенно тишине громогласно объявил:

– Сие знамение послано Господом нашим и Девой Марией, ибо Бог свершил свой суд и не пожелал, чтобы поверженный рыцарь в свой смертный час нанес увечье победителю. Возблагодарим же Господа, братья и сестры, ибо решение Его – суть желание Отца и Святого Духа, кои отметили печатью благости своей храброго рыцаря, защитника правого дела! И да пребудет с ним Господь и Святая матерь Его отныне и до смертного часа!

Толпа вновь взревела и тотчас дружно закрестилась, шепча молитвы и склонив головы. Тут кто-то громко позвал:

– Бино!

Пес в тот же миг оставил в покое свою жертву и, перескочив через барьер, оказался у ног хозяина. Люди отступили и с благоговением, еще усерднее крестясь, глядели на собаку, посланную в помощь победителю самим небом.

Оба, аббат и рыцарь, неторопливо направились к трибунам. Гастон преклонил колено перед королевой. Жанна произнесла:

– Подойди, рыцарь, и получи награду за свой славный подвиг во имя торжества справедливости и матери святой Церкви нашей.

Гастон подошел. Королева протянула ему золотой перстень с рубином. Трибуны рукоплескали. В следующее мгновение раздался поистине гром оваций; в продолжение этой сцены – широко разинутые рты и удивленные глаза. Тому имелась причина: обняв Гастона за руки, Жанна поцеловала его. Небывалый случай! Придворные многозначительно переглянулись. Всем было хорошо известно: тот, кто принародно удостоился поцелуя августейшей особы и был, таким образом, отмечен печатью неба, становился первым лицом при дворе, чуть ли не принцем крови, которому даровались многие привилегии. Человек этот мог сидеть в присутствии королевы, не снимать при ней шляпы; мог даже обедать с монархами за одним столом.

Гастон в смущении огляделся: ему аплодировали, улыбались, дамы посылали воздушные поцелуи. Он стал героем дня, и это подтвердил герольд, который в сопровождении двух трубачей вышел на ристалище и, развернув скатанный в трубочку лист пергамента, огласил во всеуслышание:

– Слушайте все! Слушайте все! Слушайте все! Господь Бог сказал свое слово, даровав победу славному рыцарю Гастону де Ла Ривьеру, виконту де Сансеру, сеньору де Куси! Свершилось небесное правосудие! Отныне дама по имени Эльза, дочь меблировщика Никола Ламбера, объявляется невиновной во всех тех преступлениях, кои приписывал ей монах из Авиньона по имени Содон. Вышеупомянутой даме Эльзе Ламбер, поскольку обвинение в государственной измене оказалось ложным, ее величество королева Франции Жанна де Бурбон возвращает доброе имя и жалует особняк в городе Париже, на улице Розовых Кустов, и пожизненное содержание в размере пятисот франков в год. Таково решение нашей милостивой королевы, как поведал ей о том архангел, возвестивший волю Создателя и сына Его Иисуса Христа! Писано и объявлено третьего декабря сего года от рождества Христова.

В тот же день Эльза была освобождена из-под стражи и приглашена во дворец. Королева глаз с нее не сводила и весь вечер слушала рассказ гостьи о том, как она жила в лесу и какие тайны он в себе хранит.

– Хочешь быть моей камеристкой? – спросила Жанна.

Эльза, спрятав лицо в ладони, заплакала.

Подруги с улыбками переглянулись.

– Я вижу, ты ждешь ребенка? – коснулась плеча Эльзы Анна. Увидев кивок, продолжила: – Вот и хорошо. Крестной матерью младенца будет Жанна Бурбонская, которую ты сделала королевой.

Эльза, упав на колени, припала к рукам Жанны.

На следующий же день, минуя помолвку и обручение, сыграли свадьбу.

Вскоре вернулся из Авиньона Карл. Вдвоем с графиней Артуа они добились того, чего хотели: папа Урбан V, узрев (не без нажима) степень родства между Эдмундом Плантагенетом и Маргаритой Фландрской, объявил предполагаемый брак невозможным. Эдуард III выразил протест, но папа стоял на своем; будучи французом, он не желал ослабления своей страны и отменил все уступки в отношении инцеста, которые были дарованы его предшественниками сыновьям английского короля. Иное дело французский монарх. Уступки? Почему бы и нет? Подумаешь, какое-то далекое родство! И он дал согласие на брак Филиппа Бургундского с самой богатой наследницей Европы. Таким образом, путем этого брака Карл прибрал к рукам мятежную Фландрию, хотя и лишился при этом трех шателенств. И это было очередной победой короля Карла, до которой, правда, еще четыре года.

Едва король приехал, Жанна рассказала ему обо всем, что произошло (помня, разумеется, о клятве). Карл вызвал к себе Содона и сурово отчитал его за самоуправство. После этого он объявил монаху приказ понтифика немедленно вернуться в Авиньон, прекратив всякую деятельность в Париже, где, как и уверял ранее Урбан V, нет и не может быть еретиков. Содон, понурившись, вернулся. Услышав о Божьем суде, папа обрушил на голову инквизитора громы и молнии, вслед за этим обвинив его в смерти наследника французского престола. Содон перепугался. Папа велел заточить его в тюрьму, где монах просидел пять лет. Оттуда он так и не вышел. Он умер, не дожив до освобождения несколько месяцев. Поговаривали, что его не то отравили, не то уморили голодом. С тех пор, во всяком случае в правление Карла V и его сына, инквизиторы в Париже не появлялись.

Глава 24

Прощальная песнь старого леса

Гастон и Эльза жили теперь в двухэтажном особняке близ отеля Руа де Сисиль (бывший дворец сицилийского короля Карла, брата Людовика Святого). Дом стоял у перекрестка улиц Розье и Паве, совсем недалеко от дворца Сен-Поль. Рыцарь де Брезе и пес Бино жили здесь же и занимали две комнаты на первом этаже.

В марте 1365 (1366) года Эльза родила мальчика, правда, немного раньше положенного времени. Малыша окрестил в церкви Сен-Поль аббат Ла Гранж; ребенка назвали Бернаром в честь деда Гастона. Крестной матерью стала королева Франции, чему Карл, кстати сказать, нисколько не удивился.

Эльза стала теперь дамой де Ла Ривьер, так ее все и называли во дворце. С ней мило беседовали, искали ее дружбы: еще бы – супруга самого виконта Гастона, лучшего друга королевской семьи!

* * *

Во второе воскресенье апреля, иными словами, в первый день нового, 1366 года, на Пасху, у церкви Сен-Поль неожиданно появились паломники, возвратившиеся из Палестины[76]. Как и весь двор, они прослушали божественную литургию и вышли из храма после освящения хлеба Господнего. Придворные, миновав притвор и выходя из дверей к паперти, оборачивались, осеняли себя крестным знамением, потом делали то же, обратив взоры на кладбище, и уже после этого неторопливо возвращались во дворец, не забывая раздать милостыню[77].

Эльза поманила пальцем свою служанку.

– Что говорили эти люди, Регунта? – кивнула она в сторону удалявшихся паломников. – Я видела, ты беседовала с ними. Откуда они и давно ли в Париже?

– Они вернулись из похода в Святую землю, госпожа, – доложила служанка, – а вошли в город рано утром. Говорят, очистились от грехов, прошлых и настоящих, и получили прощение от самого Христа Спасителя на целых пять лет.

Эльза, в сопровождении Гастона и Рено, широкой тропинкой направилась вслед за остальными в сторону дворца, как вдруг служанка прибавила:

– Странные какие-то эти паломники, госпожа. Говорят друг другу: «Хорошо, что мы помолились за ту старуху. Да и кому это сделать, а сама она разве дойдет до города?» Хм, будто бы им другого дела нет…

– Какую старуху? – резко остановилась Эльза, схватив служанку за руку.

– Я и сама не знаю…

– Что еще они сказали? Где они видели эту старуху?..

Но Регунта молчала, в недоумении пожимая плечами. Эльза побежала вслед за паломниками; те, к счастью, недалеко ушли. Вскоре она вернулась; Гастон и Рено поджидали ее у ворот. Эльза подошла, глаза ее возбужденно горели.

– Это мать Урсула. Они увидели ее, когда шли по тропе, что огибает лес. Она стояла прямо у них на пути, опираясь на посох, и глядела в сторону Парижа. Она даже не посторонилась, им пришлось ее обойти. Они попробовали заговорить с ней, но она молчала, а в глазах ее стояли слезы… Она ждет меня, – продолжала Эльза после паузы. – И я должна идти…

– Что-то случилось, – молвил Рено. – Урсула не выйдет из лесу без причины. Уж не беда ли с ней?

– Матушка моя… – тихо произнесла Эльза и протянула руки вперед, в сторону темнеющего вдалеке леса. – Она меня зовет, значит… – Она замолчала, слеза покатилась по щеке. – Она хочет проститься… Она умирает, Рено! Она просит, чтобы я закрыла ей глаза, Гастон! Моя мать умирает, и эти люди пришли, чтобы сказать мне об этом! Рено прав, она не вышла бы просто так…

Гастон обнял жену:

– Мы немедленно отправимся к ней! Быть может, успеем…

– Ты и в самом деле думаешь, что она…

– Она дала нам знать, Рено. Что могла она ответить паломникам, боясь за дочь? Наше счастье, что мы встретили их.

Эльза нетерпеливо потянула супруга за руку.

– Скорее, Гастон, мы можем не успеть!..

– А Бернар? – спросил Рено.

– За ним присмотрит Регунта.

– Нет! – решительно возразила Эльза. – Я возьму его с собой. Я хочу, чтобы она увидела своего внука… прежде чем уйти.

– Тогда не будем медлить.

Они вернулись домой, оседлали лошадей и поскакали в сторону старой Орлеанской дороги. Малыша Эльза привязала к груди; он не спал и не плакал, а с любопытством глядел в раскинувшееся над ним лазурное небо. Он даже улыбался: лошадь шла ровной рысью, и это нравилось ему.

Но вот и тропинка. Та самая. И поле, близ которого когда-то давно Эльзу застал дождь. Они повернули и въехали в лес. Он шумел, но это не предвещало дождя. Эльза безошибочно узнавала дорогу, она могла бы, кажется, пройти здесь с закрытыми глазами. И она знала, где надо слезать с коней, ведя их дальше в поводу. Спешившись, она подняла глаза к небу… и сердце ее заныло, предчувствуя беду. Ветер, гулявший наверху, словно увидев деву после долгой разлуки, клонил верхушки деревьев в ту сторону, куда путникам и надлежало идти. Наверное, он решил, что Эльза могла забыть, и указывал ей дорогу, причем гнул макушки елей все ниже, словно предупреждал ее, чтобы она торопилась, иначе будет поздно. И она быстро шла, едва не падая; рядом – Гастон с неожиданно задремавшим малышом. Впереди них бежал Бино. Кто знает, как ему удавалось угадывать путь, и Эльза удивлялась, видя, что пес следует именно туда, куда им надо.

Наконец они дошли. У Эльзы от волнения перехватило дыхание: вот он, ее дом! Справа огороды, лужайки, слева курятник, а меж ними тропинка, ведущая к роднику. И тут она вздрогнула, взглянув на дом: дверь была раскрыта. Такого никогда не случалось – хозяйка всегда запирала ее. Эльза едва ли не вбежала и застыла у кровати, онемев. Урсула недвижно лежала поверх одеяла в своей повседневной одежде: глаза закрыты, руки, с зажатой в них лапой ели, скрещены на груди. Эльза упала на колени, схватила сохлую ладонь. Она еще дышала теплом, жизнь не торопилась покинуть тело. Таков был последний приказ, который старуха отдала смерти. Ее воспитанница, ее дочь не могла не прийти, сердце не могло ей не подсказать. И она пришла. Почувствовав это, услышав ее прерывистое дыхание, мать Урсула открыла глаза. Зрачки шевельнулись, остановились на мокром от слез лице дочери.

– Я знала, что не умру, не повидав тебя, – прошептала Урсула, накрыв своей ладонью руку Эльзы. – Я совсем уже старая, и смерть пришла за мной, доченька, но мне удалось ее уговорить…

Эльза рыдала, не пытаясь унять слезы.

– Матушка, я здесь… Я пришла к тебе… Прости!.. Мамочка моя!..

И уронила лицо в еловую ветвь, в эти уже почти безжизненные ладони, подарившие ей любовь и ласку матери.

– Видишь, смерть согласилась подождать… – продолжала говорить Урсула, уже с трудом владея языком. Губы ее плотно сомкнулись, потом с трудом раскрылись, а глаза не могли оторваться от той, кому она отдала самое дорогое, что у нее было, – материнское сердце. – Я научила тебя всему, что знала сама. Мы хорошо жили вдвоем, и я была счастлива… Но жизнь рассудила по-иному. Люди забрали тебя к себе, и я снова осталась одна. Но могло ли быть иначе? Ты молода… стоит ли хоронить себя раньше времени?..

Она замолчала. Эльза встрепенулась… Но глаза еще жили, они все так же глядели на нее. Губы медленно приоткрылись.

– Ты нашла свой путь, девочка, и я рада этому и тому, что научила тебя любить лес, воздух, цветы… и жизнь. Не будь этого, смогла бы ты стать женой и матерью?

Эльза вскинула брови:

– Как же ты узнала?

– Да ведь вот он стоит, твой супруг… и дитя у него на руках. Подойди, рыцарь, покажи мне его…

Гастон склонился, показал младенца. Ребенок с любопытством поглядел на старуху. Мгновение, не больше, длился взгляд, потом глазки забегали по сторонам – от очага до окна и обратно. Легкая улыбка тронула краешки губ Урсулы:

– Я знала, что так будет… Я бы встала, чтобы покормить вас…

И она снова замолчала, закрыв глаза и сомкнув губы. У Эльзы упало сердце: неужели?.. Но не может быть! Коли смерть дала отсрочку, то для того разве, чтобы мать Урсула ушла вот так, неожиданно, не простившись?..

Подошел Бино, сел и стал смотреть на лежавшую перед ним старую женщину, больше похожую на мумию, нежели на живого человека. И все поняли, что еще рано: пес непременно завыл бы, почуяв смерть. Словно в подтверждение этого, Урсула открыла глаза. Взгляд, уже тускнеющий, упал на собаку, поднялся к отшельнику.

– Рено, подойди… Ближе, не услышишь… Люби своих друзей, ближе никого нет… даже жены. Она может уйти; друг останется… Ты слышишь меня, сынок?

– Слышу, мать Урсула. Все будет так, как ты сказала.

– Поцелуй меня на прощанье…

Рено поцеловал ее в лоб.

– Рыцарь Гастон, подойди и ты…

Гастон склонился.

– Я здесь, матушка.

– Я любила тебя, как сына, и рада, что сделала тебе хороший подарок. Ты понимаешь, о чем я… Береги ее, рыцарь, ведь она моя… моя… ох!..

Ее лоб внезапно прорезала глубокая морщина, а рука потянулась к сердцу и остановилась там. Спустя полминуты она снова заговорила, но каждое слово становилось все тише; голос угасал, словно эхо:

– Смерть зовет… она уже совсем рядом… но дает еще минутку, чтобы проститься… Прощай, рыцарь…

Гастон поцеловал ее руки, потом коснулся губами лба.

– Прощай, мать…

– Эльза, девочка… моя последняя в жизни любовь… дочурка моя… наклонись, я поцелую тебя сама… Ах!.. будто кинжалом в сердце… Не успею… Господи, прости мне все, в чем была пред тобой виновна… Прощай же, девочка, и помни…

То были последние слова старой Урсулы. И она, чуть выгнувшись, вновь упала и замерла, устремив взгляд в потолок и слегка приоткрыв губы. Эльза забилась у нее на груди, обливая слезами руки той, что любила ее, словно родная мать. А руки эти со скрюченными пальцами уже начали костенеть, и стало быстро темнеть лицо с заостренным носом. Смерть, стоя рядом, лишь, вздохнув, развела руками. Она сделала все, что смогла. Больше у нее не было времени ждать.

Бино, подняв морду, тоскливо и тихо завыл…

Ее похоронили здесь же, рядом с могилами палача и его сына. На груди у нее все так же сиротливо покоилась еловая ветвь, которую старая отшельница взяла с собой. И все то время, пока копали яму, лес скорбно молчал, не смея шевельнуть ни веткой, ни листом, прощаясь с той, которая была к нему так добра. А когда вырос холмик и друзья замерли над ним, безмолвно взирая на березовый крест в ногах усопшей, вдруг тихо закапал дождик, омочив свежую могилу и этот крест. Лес, воззвав к небесам, упросил их пролить горькие слезы о своем друге, которого так любил.

То была его прощальная песнь…

Эпилог

Четвертый вопрос, который удалось решить королю в 1365 году, был, пожалуй, сложнее остальных: Карл мечтал избавиться от рутьеров, продолжавших терзать страну. Решение пришло неожиданно; он и сам не ожидал, что так сложится.

В то время на севере Испании шла война между двумя королевствами. Одним из них – Кастилией – правил Педро Свирепый, умертвивший в тюрьме свою жену, сестру Жанны Бурбонской. Его жестокость и самодурство были столь велики, что после убийства безвинной супруги он стал преследовать своих сводных братьев. Старший, Энрике Трастамарский, бежал в Лангедок к Людовику Анжуйскому. Герцог дал ему войско, деньги. К тому времени разгорелась старая распря Кастилии с Арагоном из-за нескольких пограничных территорий. Король Арагона нашел союзника в лице Людовика. Энрике, недолго думая, объявил себя королем Кастилии и пообещал Арагону в обмен на помощь подарить спорные земли. Стали готовиться к битве. И тут Карл понял, что надо делать: отправить в Испанию Дюгеклена во главе всех наемников, которых он сумеет собрать. На помощь бретонца, кстати сказать, давно уже рассчитывали Энрике и король Арагона, но тот не торопился. И тут приказ короля! Вот он, четвертый и последний пункт плана!

Кампания завершилась быстро: наемников ненавидели, убивали, они стали голодать. Война? Ну наконец-то! В Кастилию? Прекрасно! Все лучше, чем в Венгрию, куда поначалу хотели их отправить. Даешь разбой на землях южного соседа короля Карла! И к осени Франция избавилась-таки от ненавистных бригандов, которые уже не вернулись. Друзья хотели было умчаться к бастарду, но Карл не отпустил их:

– Какого черта! Это чужая война, и вам нечего там делать. Вы нужны мне здесь. Магометане проникли в Европу; не хватало нам новой чумы!

А близ Парижа тем временем стали быстро расти деревни: король строжайше запретил обижать простой люд.

Теперь, после того как были претворены в жизнь все пункты его плана, Карл стал готовиться к войне: не за горами конец перемирия. Прежде всего, он нуждался в содействии дворянства и городов. Те и другие, опасаясь повторения Жакерии и увидев в преемнике Жана II умного государственного деятеля, поддерживали его во всех мероприятиях, что и позволило ему собрать силы для борьбы с захватчиками. Решающую роль сыграла в этом реформа налоговой системы, вызывавшей у простого люда недовольство властью. Ныне он охотно пополнял собою войско, вытесняя практиковавшееся ранее феодальное ополчение. Кроме этого, Карл усовершенствовал артиллерию – новую силу при ведении боевых действий – и создал мощный военный флот. Все это позволило Франции продолжать войну, которая началась в 1369 году. Французы отнимали один за другим города, перешедшие к англичанам согласно договору в Бретиньи. Много месяцев продолжались битвы, и к 1370 году Карл вернул Франции уже почти все потерянные его отцом земли. Французскими войсками командовал Дюгеклен, которому Карл даровал звание коннетабля. Четыре года спустя англичане были изгнаны повсеместно, за ними остались только Кале и западная часть Бретани, не желавшая признавать сюзереном французского короля.

В 1378 году Карл Наваррский, вновь поднявший голову, попытался устроить заговор против короля Франции. Но план провалился.

Я не стал подробно описывать все перипетии царствования Карла V; полагаю, читателю это совсем не нужно. Главное сказано, остальное – в учебниках, в трудах историков. Разумеется, не все военные кампании короля Карла были удачными, но в целом ему удалось за короткий срок одержать ряд побед; войне же по-прежнему не видно было конца.

Необходимо добавить еще, что в конце 1376 года Карл лишился своего могучего союзника: папа Григорий IX покинул Авиньон и вернулся в Рим. Папской резиденцией отныне стал Ватикан. Через два года, едва понтифик умер, итальянцы посадили на трон «своего» папу, Урбана VI. Недовольные этим, французские кардиналы выбрали антипапу, Климента VII, который тотчас отбыл в Авиньон. Начался раскол христианского мира, так называемая Великая схизма Запада; продолжалась она сорок лет – до того времени, когда папой стал Мартин V.

Жанна де Бурбон спустя год после ухода рутьеров родила двоих детей; девочке дали имя матери, а мальчику – имя свекра. Но радость оказалась преждевременной: маленькая Жанна умерла. Говорили, что она прожила всего пару часов; другие уверяли, что родилась уже мертвой. Через полгода последовал за сестрой и брат. Не помог орлиный камень… Но стоит ли его винить? Он гарантировал беременность и легкие роды, что имело место, а насчет кровосмешения – не его дело. И снова парижские кумушки получили пищу для болтовни. А Жанна совсем пала духом. Хорошо, верная подруга рядом, не дала руки на себя наложить. Ведь пятеро мертвецов уже! Прошел еще год – ни намека на беременность. Даже камень и тот отказался «работать». Потом, похоже, сжалился, и в декабре 1368 года на свет появился шестой ребенок, будущий король Карл VI. После этого Жанна еще четырежды рожала. Четвертые роды стали последними… Дочь (Екатерина) выжила; мать ушла в царство теней. Повитухи уверяли, что никакого камня при ней не было. Видно, потеряла. На Карла было больно смотреть. Он всегда говорил, с любовью глядя на супругу: «Моя жена – солнце моего королевства». Но оно закатилось, а следом быстро стал угасать и он сам. К тому же только что – года не прошло – умерла дочь Мария. Еще один удар – смерть дочери Изабеллы спустя месяц после похорон Жанны. Карл перестал улыбаться, помрачнел, потерял аппетит. Здоровье его и без того оставляло желать лучшего… И вскоре новый удар: в одной из битв против бригандов, опустошавших Овернь и Жеводан, под стенами Шатонеф-де-Рандона погиб Дюгеклен. Карл так любил бретонца, принесшего Франции столько побед, что проплакал целую неделю. Друзьям он сказал незадолго до смерти:

– Сердце мое совсем надорвано. Мои дети, Жанна, Дюгеклен… Гастон, Рено, Гийом, берегите королевство! Я сделал для него все, что мог, и скоро уйду туда, где моя любимая жена и мой славный полководец.

Он умер спустя два месяца после смерти бретонца, так и не узнав, кому он обязан троном, а Франция – своим спасением. Его оплакивало все королевство. Потомки назовут короля Карла Мудрым.

Анна де Монгарден в 1367 году стала любовницей Людовика II де Бурбона, брата королевы Жанны, вернувшегося из плена после битвы при Пуатье. От него она родила двух детей и дожила до глубокой старости.

Аббата Ла Гранжа (по просьбе друзей) король в 1366 году сделал епископом, а еще пять лет спустя бывший аббат стал кардиналом Амьенским.

Рено принимал участие во всех битвах короля Карла за освобождение родной земли от англичан и умер уже при Карле VI, в 1381 году. Старый и больной, уже еле ковыляющий пес Бино проводил хозяина в последний путь, да так и остался у него на могиле, из последних сил разрыв лапами холмик и уронив туда морду со слезящимися глазами. Гастон с Эльзой похоронили его рядом. Оба они жили долго. У них родилось трое детей. Говорили, в день похорон Людовика Орлеанского, в 1407 году, на кладбище видели двух стариков: убеленного сединами старого рыцаря, близкого друга покойного короля Карла, и рядом его жену.

А в том самом лесу южнее Парижа, где когда-то Эльза пряталась от дождя, на месте старой маленькой заброшенной избы вырос роскошный особняк, загородный дом семейства Ла Ривьер. К нему вела дорожка от самого поля. Рядом с домом, обнесенные оградой, скорбно стояли кресты на могилах тех, кто жил и любил во времена правления трех первых Валуа.

Конец

Notes

1

Война за бретонское наследство между Жанной де Пантьевр, провозгласившей себя герцогиней Бретани после смерти Жана III Доброго, и Жанной Фландрской, супругой Жана де Монфора, также имевшего права на Бретань. Распря длилась с 1341 по 1365 г. Сторону графини де Пантьевр держал король Франции Филипп VI, сторону Жанны де Дампьер – Эдуард III. (Здесь и далее примечания автора.)

2

Кэнз-Вен – богадельня для слепых в предместье Сент-Оноре, недалеко от городской стены, слева от дороги в Ле Руль. В народе этот странноприимный дом называли «пятнадцать двадцаток» или «пятнадцать на двадцать». Людовик IX приказал поставить здесь триста коек – отсюда название. Первыми пациентами стали крестоносцы.

3

Восстание в Палермо в 1282 г. против бесчинства французских солдат. Так называемая «Сицилийская вечерня».

4

Гревская площадь – традиционное место казни; в иное время – площадь для торговли, прогулок.

5

Карл II Наваррский (1332–1387) – сын Жанны II Французской, королевы Наварры, граф д’Эврё, называемый еще Злым. Уверяют, однако, что прозвище это он получил только в XVI в. Сложилось убеждение (полагаю, ошибочное), что он, как внук Людовика X, претендовал на престол. На мой взгляд, он жаждал лишь вернуть земли, отобранные у него королем Жаном II, почему-то прозванным Добрым. Во время Столетней войны был союзником англичан.

6

Речь идет о восстании горожан в Париже, вызванном неподчинением дофина Карла Генеральным штатам, которые требовали ликвидации налоговых льгот для духовенства, отставки королевских советников, обвиняли правительство в неспособности защитить страну и др. Восстание возглавил Этьен Марсель, богатый горожанин, объявивший себя хозяином города.

7

Гамбизон – холщовая или из буйволовой кожи, подбитая паклей, простеганная куртка до бедра, зимой шерстяная, летом хлопчатобумажная. Как правило, надевалась под кольчугу, чтобы ослабить удар. Булава – старинное оружие, представлявшее собой жезл с головкой из металлических пластин – «перьев». На Руси булаву называли шестопером (по количеству этих пластин).

8

То есть из оруженосца стал рыцарем.

9

Дрессуар – этажерка с полками, расположенными ступеньками, со спинкой и с навесом; здесь хранилась посуда из драгоценных металлов, служащая в основном для украшения интерьера.

10

Апулей, Луций (II в.), римский писатель, автор романа «Метаморфозы» («Золотой осел»), проникнутого эротическими мотивами и религиозной мистикой.

11

Катулл, Гай Валерий (I в. до н. э.), один из наиболее известных поэтов Древнего Рима. Единственный сохранившийся сборник его произведений – «Книга Катулла Веронского», включающий чуть более 100 стихотворений.

12

Члены ордена доминиканцев, в чье ведение была в 1232 г. передана инквизиция, носили черные плащи с белыми скапулирами, за что иногда этих монахов называли «белыми».

13

Панакия (греч.) – богиня здоровья.

14

Геката (греч.) – богиня мрака, ночных видений и чародейства.

15

Годоны – презрительная кличка англичан во время Столетней войны. Так прозвали их простые люди задолго до Жанны д’Арк.

16

Эрида (греч.) – богиня раздора.

17

«Брут Английский» – рыцарский роман, принадлежит перу Лайамона (XII в.); первое английское произведение из цикла легенд о Круглом столе.

18

Карл Наваррский (Злой) был шурином и племянником по отцу Филиппа VI Валуа, зятем и троюродным братом Жана II (тот выдал за него дочь Жанну) и троюродным дядей дофина Карла. Родство идет от сводных братьев Карла Валуа и Людовика д’Эврё.

19

Эдуард, принц Уэльский (1330–1376), сын Эдуарда III, крупнейший военачальник.

20

Компания – военный отряд наемников.

21

Митридат VI Евпатор – понтийский царь (121—63 до н. э.). В соперничестве с Римом потерпел поражение от Помпея и покончил жизнь самоубийством, бросившись на меч.

22

Баллед – в английском произношении «bull head», что означает «голова быка».

23

Прево – королевский чиновник, до XV в. обладавший судебной, фискальной и военной властью. Кроме него, был купеческий прево – глава муниципалитета Парижа.

24

Да стыдится тот, кто подумает об этом дурно (лат.).

25

В покоях членов королевского семейства и иных высокопоставленных особ предусматривались потайные двери, как правило, в левом дальнем углу. Выход был либо на лестницу в стене, либо в соседнюю комнату. Карл V на случай пожара приказал оснастить такими дверями все кабинеты нового дворца Сен-Поль.

26

Ночь (колокол звонит к вечерне) начиналась после захода солнца; спустя три часа вновь бьют в колокол – повечерие.

27

Консьержери – королевская тюрьма в Париже; начала строиться при Людовике VI в 1120 г., достраивалась при Людовике VII.

28

«Парцифаль» – эпическая поэма немецкого рыцаря-поэта Вольфрама фон Эшенбаха (ок. 1170 – ок. 1220).

29

Жизана – надгробный памятник в виде лежащей фигуры.

30

Да будет! (лат.)

31

Дом – форма обращения к лицу духовного звания.

32

…до греческих календ – т. е. на неопределенный срок (крыл. выраж.).

33

Веком спустя она станет замком Поршерон.

34

Дионисий (431–368 до н. э.) – правитель Сиракуз, отличался крайней подозрительностью; по преданию, боясь убийц, каждую ночь спал в разных покоях своего дворца.

35

Согласно санкции папы Иннокентия IV, а затем декреталиям Климента V, инквизитор и епископ имели право подвергать еретиков допросу с пристрастием (с пытками). Не избежали этого и «ведьмы».

36

Новый (гражданский) год во Франции до XVI столетия (1564) начинался на Пасху. Почти во всех документах, относящихся к эпохе Средневековья, об этом умалчивается; даты указываются, по-видимому, по юлианскому календарю. Это приводит к путанице. В дальнейшем, если дело происходит до Пасхи, я буду давать двойное указание года, например: март 1350 (1351) г.; но – май 1351 г.

37

В битве, произошедшей из-за похищения Тесеем одной из амазонок, ее подруга Молпиада нанесла смертельную рану копьем жене Тесея Ипполите (по Плутарху – Антиопе).

38

Жена Клавдия Агриппина, узнав о притязаниях Лоллии на сердце ее мужа, приказала отрубить ей голову.

39

В те времена предводитель любого отряда у наемников звался капитаном.

40

Человеку свойственно ошибаться (лат.).

41

Да простятся мне эти слова (лат.).

42

Поводом послужила тяжба из-за бастиды (крепости) Сен-Сардо в Ажане; французы начали сооружать ее на спорной территории. Англичане уничтожили бастиду; Карл Красивый в ответ на это пожелал отобрать у Эдуарда II, как у непокорного вассала, герцогство Аквитанское. Конфликт закончился ничем.

43

Жанна Бургундская, прозванная Хромоножкой (1291–1348), жена Филиппа VI.

44

Молю за короля, Господи. Мир праху его (лат.).

45

В «Житии святого Мартина» есть эпизод, где Турский епископ Мартин (IV в.) воскресил некоего горожанина.

46

Каносса – замок в Тоскане, где в XI в. находился папа Григорий VII. В переносном смысле Каносса – символ унижения светской власти перед церковной. Имеется в виду эпизод с императором Генрихом IV, вынужденным отправиться в Северную Италию, чтобы искать примирения с папой.

47

Один золотой экю в то время равнялся трем золотым франкам; франк был равен одному ливру, или двадцати су.

48

Гуго Капет короновался в Нуайоне, Роберт II Набожный – в Орлеане, Людовик VI Толстый – тоже в Орлеане. Впоследствии к трио примкнули Генрих IV и Людовик XVIII.

49

Герб Дюгеклена – черный двуглавый орел с красными когтями; Карла Наваррского – квадрат в углу из золотых цепей, поделенный на восемь частей; такие же цепи в другом углу, по диагонали.

50

Командир гасконцев на службе у короля Наварры. Был женихом сестры Карла Наваррского, по-видимому, Агнессы.

51

Вот как писал современник: «И сделал Бог так, что королева необыкновенно стала хороша, и король влюбился в нее, да столь сильно, что все диву давались такой любви, дарованной небом».

52

Корпорации парижских шутов.

53

Речь записал клирик, хронист снял с нее копию; впоследствии она вошла в «Историю правления первых Валуа».

54

Париж делился на три части: Сите, Город, Университет.

55

Туаз – около 2 м.

56

Буре – грубая шерстяная ткань.

57

В данном случае – чужой, посторонний.

58

Солея – настил, ведущий от клироса к амвону.

59

Канун – панихидный столик.

60

Такие зеркальца, как правило, имели девушки до замужества; после этого – ручное хрустальное зеркальце (полированный хрусталь на металлической подкладке). Стеклянные зеркала были редкостью; вошли в обиход в первой половине XVI столетия.

61

De bois в переводе с французского языка – «деревянный».

62

Так называли доминиканцев из-за белого скапулира (длинный платок из двух частей, покрывающий грудь и спину).

63

Бегины и бегинки, или «Нищие братья», – оппозиционная к феодализму секта, члены которой осуждали церковные таинства, почитание святых и реликвий и т. п. Были объявлены еретиками и подвергались гонениям с XIII по XIV в.

64

Родовое знамя Капетингов – раздвоенное белое полотнище с золотыми лилиями и зелеными кистями. Во время Первого крестового похода белый цвет поменяли на красный. Орифламму, как священное знамя монархии, разворачивали рядом с королем, стоящим во главе войска.

65

Готфрид из Витербо (XII в.) – немецкий писатель, автор сочинений «Королевское зерцало», «Пантеон», «Деяния Фридриха».

66

Довольно! Опасность в промедлении. Конец венчает дело (лат.).

67

Увы, рамки повествования не позволяют мне рассказать о том, что происходило в связи с этим делом. Все длинно и сложно: заседания во Дворце правосудия, прения, новые имена… А между тем меня ждут герои. Поэтому я опускаю все то, что, на мой взгляд, не будет представлять интереса, и перехожу к действию.

68

Во время схватки боец надевал шлем-салад, без забрала.

69

Опускаю длинную речь: «Обещаю, берусь, требую…» и т. п.

70

Вновь опускаю длинный монолог: «Я, такой-то, прибыл за тем-то…» и т. д.

71

Опускаю десять малосодержательных строк.

72

Опускаю эту клятву: она на треть страницы.

73

Еще на четверть страницы.

74

Нетрудно догадаться, что из-за этих обрядов, отнимающих значительное время, публичные поединки были редкостью.

75

Щит Гастона.

76

По большим праздникам паломникам разрешали войти в Королевскую церковь, но не далее притвора.

77

Нищим запрещалось входить в храм Святого Павла, но дозволялось просить милостыню у паперти.

Content

Владимир Москалев
Добрая фея короля Карла

Об авторе

Пролог 1360 г.

Глава 1 Нежданная гостья

Глава 2 Одиссея дочери графа де Донзи

Часть первая Приговор

Глава 1 Рыцарь и ведьма

Глава 2 Из ангела – в демона

Глава 3 Вопрос, на который нет ответа

Глава 4 Дом у Вдовьей часовни

Глава 5 Король ночных улиц

Глава 6 Проект опальной вдовы

Глава 7 Королевские шуты и маршал де Вьенн

Глава 8 Соломенная вдова

Глава 9 Легко ли выполнить поручение короля?

Глава 10 Поклонение Богородице, или как мыши помогли Людовику Анжуйскому оказаться в Париже, а короля Жана II заставили вернуться в Лондон

Глава 11 Как уйти от дамоклова меча

Глава 12 Соумышленницы

Глава 13 Неожиданные помощники и «коготь сатаны»

Часть вторая Помощник с того света

Глава 1 Супруги

Глава 2 Как обратить врага в друга

Глава 3 Улетающий дым

Глава 4 Рутьеры

Глава 5 Весть из Англии

Глава 6 Жанна Бургундская в клубке противоречий, или объяснение в любви на пятнадцатый год замужества

Глава 7 Жанна и Анна

Глава 8 Коронация

Глава 9 Облатка и волоски из креста

Глава 10 Новое испытание

Глава 11 Нежданный донжуан

Глава 12 В гостях у нечистой силы

Глава 13 Одиссея Туреньского рыцаря

Глава 14 Путь к мантии приора или викария

Глава 15 Туника короля Жана

Глава 16 Белый монах

Глава 17 Первый выпад Содона

Глава 18 Полмиллиона экю и два маршала

Глава 19 Общество из венецианского тупика

Глава 20 Казнь

Глава 21 Второй пункт плана

Глава 22 В гостях у «собачки» покойного короля

Глава 23 Судебный поединок

Глава 24 Прощальная песнь старого леса

Эпилог

Notes