Рома Декабрев

Под синим солнцем

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Аглая Топорова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Анастасия Никульшина, Ольга Cмирнова

Верстка: Андрей Фоминов

Дизайн обложки: Андрей Бондаренко

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Р. Декабрев, 2025

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Посвящаю Е. Л.

1

aurora aurea

Вроде так не бывает,

Чтобы какой-то цвет называли

Цветом печали…

На горы, поросшие криптомериями,

Опустился осенний вечер.

Дзякурэн-хоси, японский монах и поэт

– Как вам удобно рассчитаться?

Молодой человек, не отрывая взора от поверхности стола, опустил руку в карман висящего на спинке стула пальто. На секунду он замер, представив, как вытащит слегка смятые купюры на свет и протянет их официантке.

– Что это? – та в свою очередь вынуждена будет, испугавшись, отпрянуть.

– Мне кажется, вы всё же неплохой человек, – ответит после некоторой паузы он.

– Спасибо…

– Зачем вы улыбаетесь?

– Простите?

– Даже тем, кто этого не заслуживает.

– Я вас не совсем понимаю.

– Мне. Вы абсолютно правы! Конечно, как и всегда, я имею в виду себя и никого другого.

– Спасибо, но не могу взять, здесь слишком много.

– Возьмите, пожалуйста, не опошляйте этот и без того пошлый момент. Здесь не так уж и много, вряд ли хватит, чтобы изменить жизнь. Мне они больше ни к чему, а вам пригодятся, – настоял бы он, небрежно кинув деньги на столик. Голос его при этом звучал бы сжато и неестественно. – И ничего, ровным счётом ничего я не хочу этим сказать.

Затем он накинет драповое пальто незамысловатого кроя, расправит воротник и уже соберётся выходить в пасмурный полумрак тверского утра, как вдруг (неожиданно даже для себя самого) совершит рывок, крепко схватив и без того озадаченную девушку за худощавое предплечье, и процедит сквозь зубы:

– Я лишь хочу задать вопрос, не обижайтесь, но как вам удаётся не ненавидеть себя? Как удаётся жить и не презирать каждую частичку себя?

– Отпустите, – единственное, что сумеет пролепетать она.

– Поймите, мне бы сейчас эта информация очень пригодилась.

– Уходите. – Девушка вырвалась и, не прекращая любезно улыбаться, попятилась к прилавку.

– С вашего позволения. – Он, сам испугавшись своего поступка, немедленно шагнул к выходу, для чего-то пародируя её улыбку. – Вы даже не представляете, во что ввязались.

Так они, не отрываясь, смотрели друг на друга, делая по одному шажку, пока их не разделила колонна с зеркалами: он увидел вдруг свою рожу, и улыбка сползла на нет; она увидела себя, и улыбка сползла.

Вот уж хлопнула дверь, звякнул китайский колокольчик учтиво, а она ещё пару минут потрясывалась в некоторой нерешительности – одна в пустом средней паршивости кафе. Посетители редко бывали в такую рань. Деньги, небрежно разбросанные на столе, она, конечно, не возьмёт: он ведь может в любой момент вернуться, а она будет всё так же беззащитна. Оцепенение сменилось слабостью, голова повисла в бессилии, и ноги подкосились; ей бы немного, хоть самую малость, побыть в тишине, а не давиться истошным воплем города, но люди ведь уже чистят зубы, разбивают о стену будильники, одеваются, проклиная неугодные штанины, колготы и первые выпуски новостей, чтобы через полчаса уже вовсю шаркать по улицам, переходить пешеходные переходы, пересекать реки. Они жить не могут без крепкого кофе, топчутся в очереди за место под солнцем, которое не греет, а она даже заплакать не состоянии: проматывает в голове последние четыре лицемерных года жизни и последнюю каплю взгляда безумца в её и без того переполненную бочку неудачных попыток приспособиться. Проникающий в голову скрежет метро (которого нет). Синяк на руке останется, больно… сегодня же она уволится… нет, просто уйдёт и не вернётся никогда в это паршивое заведение. Теперь уж поздно откладывать на потом… нужно собрать вещи, переодеться… или так бежать, прямо в дурацком джинсовом комбинезоне? А дверь за собой закрывать? Оставить записку или облить здесь всё бензином, чиркнуть спичкой, а затем, скользнув ягодицей по капоту, прыгнуть в свой «Корвет» пятьдесят восьмого года с откидной крышей (которого тоже нет) и умчаться навсегда в бескрайнюю пустыню… на на-на-на на-на-на – из радио. К чёрту всё, в конце концов, так и подохнуть можно в ожидании случая, нет больше удачи, есть только собственная воля, и ей здесь не место: пустые профили тащатся за сигаретами в круглосуточные супермаркеты, чтобы покурить, прежде чем забиться в общественный, чтобы успеть попить горячего, чтобы потом пойти и сесть на… нет, раздеваться немыслимо, надо быть готовой: он может вернуться, или даже не один – бежать… пошло оно все к чёрту… себя не ненавижу? Да откуда ты взял это?

Так и колебалась она, будто гаолян на ветру, пока следующий посетитель не показался на пороге. Девушка вздрогнула от испуга, но быстро взяла себя в руки и направилась к столу, даже не пытаясь выдавить из себя улыбку. Сейчас быстренько от него отделается и уже после…

– Доброе утро, – поприветствовал мужчина преклонного возраста и уставился на неё в ожидании какой-нибудь реакции.

Что угодно, только вот не…

– Доброе утро… – ответила она.

– Никого?

Девушка покачала головой отрицательно.

– Хорошо, значит, успел вовремя! Будьте любезны, милочка, чашечку одну капучино без пенки. Сегодня у нас какой день? Понедельник? А знаете, давайте ещё и без молока, – широким жестом старик трясущейся рукой отодвинул стул и уселся за столик.

– Может, вам ещё и без кружки?

– Нет, кружку, пожалуй, принесите.

– Что-нибудь к кофе?

– Свежая выпечка у вас есть?

– Все вчерашнее.

– Пойдёт! Тогда можно мне круассан попышнее… Надя, – добавил он, жеманно сощурившись, прочитанное на бирюзовом бейджике имя.

– Я посмотрю… – ответила та, звеня комом в горле, её внимание на мгновение заняла элегантная трость с массивной позолоченной (вдруг золотой?) рукоятью в форме рыбы.

На обратном пути Надя сделала небольшую петлю к столику в углу, где ещё час назад мирно сидел, уткнувшись в рукав, странный парень, самый обычный, внешности которого она почти не запомнила… кажется, с виду – произвольное число от двадцати до тридцати, свитер болотного цвета и взгляд – отрешённый.

– И не могли бы принести вазу, для моего букета?

На букет Надя внимания не обратила.

Старик показательно выгнулся из-за своего столика, чтобы проводить взглядом Надину фигуру. Деньги она взяла, кривя душой, пересчитает их потом, но сразу видно: значительная часть купюр по пятьсот и даже по сто, а значит, пачка лишь выглядит внушительно. Действительно, не так уж и много. Она бы в сто раз больше отдала, лишь бы всего этого не случилось. Но кто её будет спрашивать, а так хоть компенсация небольшая за моральный, так сказать, ущерб. Надя достала из холодильника вчерашний круассан с ванильным кремом и положила его в не идеально чистую микроволновку. Куда тут нажимать? Столько раз делала это на автомате, а теперь будто из головы вывалилось. С третьей попытки получилось. Таймер отсчитывает назад. По-хорошему, надо избавиться от денег как можно скорее… да, она обязательно избавится.

Но что в таком случае делать дальше? Нужно ли вообще что-то делать? Или просто притворяться, будто ничего не случилось? Не самый худший план. Вот снова это обманчивое чувство несправедливости и выжигающего внутренности стыда: можно ли было избежать этой ситуации? Вдруг она сама что-то не так сделала, как-то не так посмотрела? В конце концов, неужели она ничему не учится? Может, и правда спасибо ещё нужно сказать, что не убил, не покалечил? Дура, соберись – ударила себя по щекам. Рука горит в том месте, где он схватил. Чёрт. Сидел же нормально, что могло его спровоцировать? Думай, думай, думай! А вдруг снаружи ждёт?..

Не ждёт. По улочкам идёт, посвистывает.

888

Молодой же человек в это самое мгновение и впрямь не поджидал Надю, шёл, бережно придерживая небольшую шляпу и восстанавливая в памяти последние четыре часа своей жизни. Он бездарно пролежал их лицом на деревянном столике подле окна, за которым беззаботно покачивалось из стороны в сторону туманное море, и во что всё вылилось? Неужели он сделал это по-настоящему? Нехорошая сцена, ах, нехорошая. Почему он поступил именно так, а не иначе? Зачем напугал девушку? Разве она в чём-то виновата? Разве это похоже на его обыденность? То есть неужели есть хоть малейшая вероятность, что он так делал вчера или сделает завтра? Или, может быть, до этого инцидента ему слишком гладко дышалось? А теперь придётся расхлёбывать ещё и это. Сорвалось, да и всё, бывает – нахлынет и тут же отойдёт… да не тут-то было: клаксон бело-красной «газели» позади разбудил задремавшего перед светофором водителя легкового автомобиля, тот ответил раздражённым сигналом и лениво тронулся с места. Очень кстати. Молодой человек обогнул искорёженные каркасы автомобилей, которые с чудовищной силой впечатались друг в друга когда-то давным-давно, под ногами зашуршала стеклянная крошка.

Зря. Зря. Зря.

Должно быть, имели в виду Renaissance, но получился Renessans. В каждом городе есть забегаловка с подобным именем: пельменная Estétik, рюмочная Cammil Fo. В мире нет силы, способной запретить их владельцам в вопросах коммерческой геральдики доходить до эсхатологического экстаза. Если бы не ошибка в названии, я бы, может, никогда не зашёл внутрь, но это наплевательское отношение к элементарным словарным догмам не смогло оставить меня равнодушным. Я ощутил кожей и волосами знакомое потрёпанное помещение, в основном даже волосами: посредственная атмосфера. Что за воля заставляет меня приходить сюда снова и снова?

Зря, зря, зря.

Сижу себе за столом, зарывшись лицом в руки, пытаюсь спастись в своём жизнедарующем оазисе темноты, где только изредка проносятся цветные пятна – что-то по недоразумению оставшееся от восприятия остального. Хотелось бы и от этого последнего избавиться; утро брало своё, о чём я догадывался по косвенным признакам. Каким? Забавно… но любопытство периодически подталкивает глаза рыскать в поисках неизбежных просветов в несовершенном убежище, противиться этому не так уж и просто. Да и незачем. Со стороны служебного помещения доносилось слабое позвякивание посуды. Кто здесь? Не натворить бы лишнего. Вот глаза наконец наткнулись на щель – и опять ничего особенного: какие-то мертвенно-скучные разводы на невнятной шахматке пола; не помню, зачем поднял голову, наверное, чтобы убедиться, что тусклый свет лампочки и правда отдаёт какой-то тощей сухожелтизной; надо поскорей уйти отсюда, но выползать из угла не хочется – не потому, что здесь уютней, чем где-то, или меня никто не ждёт дома (есть ли у меня вообще дом?). Зашёл в уборную, умылся холодной, а когда опустил руки в сушилку, она не сработала.

Пахло точно уж не renaissance, вперемешку с арабикой угадывается какая-то пережжённая кислятина – перегар не выветрился после небольшого инцидента с проводкой прошлой осенью. К резким запахам быстро привыкаешь, тогда сквозь несвежее дыхание монументальных стен слышится тонкая нотка фосфорорганического инсектицида – последствия симптоматического лечения хронической болезни столетних зданий. Каждый последний понедельник месяца – санитарный день. Этот купаж всевозможных ароматов не знаком с понятием времени, в нём содержится одновременно и послойно вся насущность начиная с закладки фундамента, и никакой хлоркой – хоть литрами лей её в углы – его не вытравить, и никакими сандаловыми диффузорами его не замаскировать.

Заставить себя сразу же выйти на улицу не смог: окружающая обстановка способствовала, чтобы я снова спрятался в складках рукавов серо-зелёного шерстяного от сухожёлтого света лампочки, подвешенной без абажура (косметический ремонт вследствие всё того же инцидента) прямо под потолком, от тусклых багровых разводов сомнительного происхождения на полу, от этих заляпанных обоев под шёлк, криво наклеенных, от одинокой полуофициантки-полукухарки. Девушка, кажется, не рада появлению столь раннего посетителя, и правда, с чего бы? Наверняка предпочитает дремать за стойкой; время от времени заглядывает в мой угол, таращась на меня отливом турецкой голубой краски любезно и немного вопросительно.

Новенькая. Но как это возможно? Я молчу и почти не смотрю на неё, и она уходит. Гордо подёрнутая головка на хрупкой шее в такт раскачивает собранными в хвост волосами. Под глазами, ускользающими то и дело от прямого контакта, стойкие мешки от скопившегося недосыпа; из косметики только тушь, застывшие в фарфоре губы слегка напряжены и как бы подтянуты, что сообщает об избыточной мыслительной активности – каждый свой шаг она будто пытается просчитать наперёд, оценить возможные последствия от действия и, кажется, тут же жалеет о подуманном. Выражение такое серьёзное, будто это невозможно – добиться он неё настоящей улыбки, лишь брови, слегка удивлённые и добродушные, препятствуют цельности сурового образа. И всё же она заставляет себя расплываться в, каждый раз, когда подливает мне фильтрованный кофе. У неё совсем не получается по-настоящему выражать удовольствие от процесса, либо же она не пытается скрыть свою неприязнь. Теряется, находится и снова теряется. Что она здесь забыла? Она же совершенно случайный человек. Так быть не должно – надо её спасти. Но как?

В мельчайших подробностях с этого ракурса мир начинает казаться слоёным тестом, и хоть наплыва особо положительных чувств это не вызывает, зато знатно красит моё времяпрепровождение. В таком состоянии я могу сконцентрироваться на исследовании стола, за которым сижу, полностью погрузиться в созерцание хлебных крошек и брызг кетчупа, оставшихся ещё со вчерашнего вечера: вряд ли здесь кто-то побывал до меня сегодня. От безысходности я принимаюсь восстанавливать причинно-следственную связь, примечаю на поверхности стола несколько колотых ран, превращающих кетчуп в кровь.

– По карточке или наличными?

– По карте, – сказал, сделав акцент на телефоне в руке.

С улицы веяло прохладной сыростью; насколько бы точно эта отчётливая жжёная примесь в кофейном духе ни вписывалась в моё состояние, самое время было бежать – набросил пальто, напоследок оставил чаевые (через приложение), раскланялся, и всё, точка, ничего такого, не кусал Надежду за незакрытые бледные ноги, не швырял деньги. Домой, побыстрее оказаться дома.

2

the gridiron

И здесь человек отступил и убежал. И звери съели его. Это не было насилием, Он годился в пищу для омерзительного пира.

Антонен Арто. Покончить с божьим судом

Сковывающий страх не покидал девушку, не давал вздохнуть полной грудью: зачем взяла деньги? Теперь внутри всё застыло, будто в предвкушении приближающейся катастрофы; от рук не отвязывается дрожь; попыталась наметить принадлежность предметов по отношению к себе и себя по отношению к предметам: кружки разных мастей, шкафчики, кофейный рожок, кассовый аппарат, джиггер – всё это она видела будто впервые, вдруг звякнула микроволновка… чёрт… забыла совсем о круассане для престарелого мудака, надо же, и такое бывает, что с возрастом прибавляешь не мудрости, а пороков, и сразу налицо все мерзости, ай, обожглась, круассан совсем плох, надо бы погреть новый, да хрен с ним, заслужил, пусть подавится.

А тот парень: у неё не получалось восстановить его внешность; как бы она ни старалась мысленно свести отдельные детали в одно, попытки были обречены на провал. Неочевидная асимметрия лица: один глаз был печальным и никак не подходил другому – нерасторопному, с лёгким налётом гордыни; ни вместе, ни по отдельности они не желали накладываться на каркас скул, тут же болтался абсолютно посторонний нос, отвлечёшься на секунду – и всё рассыпалось. И в то же время до происшествия она заключала о привлекательности: «С таким бы сходила попить кофе», да вот незадача – для этого ей не нужно никуда идти, она ведь сама варит кофе – столько, сколько душе угодно, лишь этим и занимается…

Вообще-то, лица Надя обычно фиксировала очень даже неплохо, здесь сказывалось её кратковременное (очередное) увлечение техникой фотокомбинированных портретов. Похожее на теперешнее чувство она испытывала, когда тренировки ради придумывала внешность на ходу: тысячи вариантов надбровных дуг, носов, подбородков под разными углами в разном свете роились под остриём карандаша, рука, не следуя за мысленным прототипом, решала сама в последнее мгновение, какую линию провести, – чаще всего в итоге рождалась комбинация, не поддающаяся анатомической логике.

По виду и не скажешь, что именно с ним не так, совершенно безобидный, даже немного располагал своей стеснительностью; от этого ещё страшнее – когда снаружи пустота, нерешительность и ещё эта принципиальная несводимость к целому. Ни следа топорной самоуверенности или же, напротив, обидчивой зажатости, допускающей в своей кульминационной стадии даже и насилие, – это довольно легко распознать и соскользнуть. Здесь другое: чистой воды безумие. Лишь в момент нападения (могу ли я называть это «нападением»?) до этого бесцветные глаза его озарились вспышкой презрения и какого-то измождённого ужаса, и тут же за ними последовал затаённый стыд… (что это? мне показалось или ты уже близка к тому, чтобы простить его и пожалеть?) Непростая задача залезть такому человеку в голову и дальше – проникнуть в его мир, выстроить историю, понять, какие причины могли подтолкнуть к агрессии. Какой он в семье? Среди друзей? Есть ли у него вообще друзья, семья? Даже не пытайся в этом разобраться (в конце концов, всё равно окажется какая-нибудь местечковая чушь, пустая трата времени (очередная)), только попробуй; себя не ненавижу… подонок, знает, куда и как бить.

Посмотрела на круассан, на вафельное полотенце, которым держала раскалённую тарелку, да как швырнёт с размаху в потолок – круассан прилип к решётке вентиляции, тарелка вдребезги, сыплются осколки со звоном… импотент престарелый глаза вылупил, не знает, что и сказать, а сказать надо, девушка улыбнулась со всей злобой и, на ходу сбивая стулья, перечницы, салфетки, которые полночи поправляла, швырнула деньги на стойку, за моральный ущерб, так сказать, и направилась прямо как есть, в фирменном комбинезоне и фартуке, к выходу, напоследок сорвав ненавистные колокольчики… и плевать ей на того психа, что поджидает её, она не боится, напротив, хорошо бы встретить его да высказать как есть, надо же, себя не ненавидит! Всей душой! Ненавидеть себя – это самое ценное, что есть в её жизни, и это она не собирается отдавать без боя!

888

Не поджидает.

888

А что делать-то? Ну правда. В памяти всплыли многочисленные посты (в том числе и свои): в полицию не обратиться за отсутствием состава преступления, в итоге себе ещё окажешь медвежью. В подтверждение приводятся статистические данные, примеры из «личного» опыта, резонансные случаи, и не остаётся места сомнению – никто не воспримет тебя всерьёз.

Было дело…

Сидела скорее даже возмущённая, а напротив – с круглым носом и кривым ртом сержант (наверное) пялился, посмеивался и пожимал плечами: а чего ты, мол, сама-то хотела в таком-то наряде? «Визуально, может быть, и похоже на оригинальные бренды, но это разве Balenciaga? Подделкой пахнет за километр. Не смешите…» – а у самого рожа преисполнена довольством. При чём здесь какие-то бренды – недоумевала. При чём тут чёртовы бренды! Нет уж, чем сталкиваться с этим театром абсурда, куда проще подниматься и спускаться по лестнице, оглядываясь и ни на кого не рассчитывая, плюс очевидная польза для икроножных мышц.

Вдруг ждёт снаружи…

888

Нет, не ждёт.

888

Следом вспоминается шипение тех двоих из лифта, что насильно вытянули её из художественной (не)действительности: сами прилизанные до невозможности, с химзавивочкой, с мелированными кончиками, «кхе-кхе, вам бы стилиста нанять, девушка» – лезут, проверяют бирки, лапают грудь, «да ладно, чего препираешься, недоступная такая… а это что на тебе? Французский лифчик, да, конечно… шлюха, брыкается…» – тошнит, каждый будто по полфлакона парфюма на себя вылил, зажимают рот, в глаза бросается безупречность кутикул, а она думает: почему это происходит с ней?.. Нет, ну правда, почему? «Мы тебя сразу узнали, ты ж местная знаменитость…» И сил никаких нет сопротивляться, и лифт, как назло, едет целую вечность, отчего типичные подростковые непотребства на стенах превращаются в замысловатых скарабеев, ибисов, змей и уаджеты, невольно ищешь что-то важное, но натыкаешься лишь на горсть дохлых мух в матовом потолочном светильнике.

Можно ли было предвидеть, пресечь? Наде столько-то лет, она возвращается из художественного училища и не замечает ничего вокруг себя, вдохновлённая объёмом человеческого тела, ограниченного эфирными полосками тени от складок невесомого тюля на окнах зала, подобно изогипсам, констатирующим рельеф местности на топологических картах: дыхание оживляет каждую ложбинку, наделяя их неповторимой проницаемостью по отношению к свету, и хочется верить, что и Земля сама тоже жива и дышит в недоступном для нашего восприятия масштабе. Схватить графитом эту иллюзорную статику видится Наде высшей целью существования; заворачивая в переулок, она безмятежно повторяет в воздухе движения кистью. Как ни в чём не бывало замечтавшаяся Надя заходит в подъезд, один из тех придерживает дверь, пропускает вперёд… думала, убьют или изнасилуют, но вместо этого лишь пригласили любезно пройти с ними, Надя любезно отказалась, затем предложили ещё более любезно доехать до её квартиры и провести ревизию гардероба «бесплатно» (!), снова отказалась, и, к её удивлению, они как ни в чём не бывало вышли раньше (на этаж раньше), осмеяв напоследок юбку из корейского льна; бросили в тесном, оплёванном лифте – со всей её нетронутой невинностью и смыслом существования. Сколько раз придётся теперь помыть руки, сцарапать кожу мочалкой, почистить зубы? Каждое утро по десять раз, каждый вечер по двадцать.

А дальше морда сержанта (наверное) маячит в воздухе, как навязчивая муха: «А откуда взяться составу… они ж, получается, ничего такого не сделали, так, пару шуток, пару комплиментов, что ж теперь, каждого второго джентльмена в тюрьму упекать, по-вашему? С одной стороны, конечно, надо бы, но места на всех не хватит, понимаете? Вы, девушка, не волнуйтесь и благодарите случай, что кавалеры такими галантными оказались и на вас не написали заявление, выпейте валерьяночки да спать ложитесь, потом с улыбкой будете вспоминать. Единственное, я бы посоветовал вам, так сказать, завести надёжного мужчину, чтоб лён был итальянским, бренды оригинальными, да и впредь одной в лифтах не ездить». – Смотрит как на ливер, мерзкое отродье, ещё хуже тех двоих, обидно до тянущей боли в животе… поскорее бы уйти домой… нет, теперь она точно никому ничего не расскажет.

Точка.

Отправить.

Запись опубликована.

888

В неправильном многоугольнике кафе «Ренесанс», как в темнице, заперта девушка в фартуке, смотрит печально на свои белые руки, на круассан и полотенце, думает заранее, как будет извиняться, подбирать осколки, вешать на место треклятые колокольчики, сомнения берут верх, неисправима… спрашивает себя искренне: насколько хватит сил? Ни насколько? Ну уж нет, от бубенцов она точно избавится, ничто не сможет помешать этому.

– Девушка, извините, вы не могли бы поторопиться с вазой, – хриплым голосом прервал Надину мысль мужчина преклонного возраста с обширной проседью в волосах.

– Да, конечно, простите за ожидание, вот ваза, ваш круассан… – говорит, а у самой руки уняться не могут, – сейчас принесу напиток…

– Будьте так любезны. – Из большого кармана своего пиджака он вытянул газету.

Обычный дядька к восьмидесяти, с газетой и в очках с довольно сильным увеличением, таким, что рыбьи глаза расползаются чуть ли не до серых зарослей бровей, упёрся в газету и читает себе, немного откинувшись назад, чтобы строчки попали ровно в фокус. На лбу красуются пятна, кожа просвечивает, словно бумага столетней давности, а белоснежные пряди аккуратно прилизаны набок.

– Ваш кофе, – поставила, немного задержалась в ожидании чего-то, поправила фартук.

– Благодарю. Вы себя нехорошо чувствуете? Может быть, вам присесть? – предложил посетитель.

– Простите?

– Да вы не стесняйтесь, поберегли бы себя, Надежда. Никто не вменит вам в вину, если вы отдохнёте минутку-другую. Знаете, ваше прекрасное имя всегда казалось загадкой: семантическая ли это игра или просто сарказм? – Если присмотреться, можно заметить, как туловище старика сотрясает лёгкий тремор и он каждую секунду борется с ним. – Ах, не воспринимайте дряхлого человека всерьёз, мы без оглядки можем позволить себе витать в облаках. Я лишь хочу сказать: стоит ли так убиваться ради чего бы то ни было?

– Не знаю.

– Вы, наверное, ещё учитесь?

– Нет, бросила… – сказала, и впрямь присаживаясь за соседний столик, Надя.

– И давно?

– Две недели назад.

– Вы в этом уверены? Иногда время бежит быстрее, чем кажется. Какой, по-вашему, месяц на дворе?

– Июнь.

– Что ж, может, и июнь, я не против, – усмехнулся.

– Что вы хотите сказать?

– Шучу, милая.

В образовавшейся тишине, которую девушка смогла найти почти неловкой, мужчина не отрываясь смотрел ей в глаза сквозь свои окуляры, похожие на иллюминаторы субмарины капитана Немо, и даже как будто проникал сквозь радужную оболочку куда-то вглубь Нади. Она же присмотрелась повнимательней к его внешности: безупречная ткань, названия которой Надя с ходу вспомнить не смогла, сидит идеально – сразу видно вещи, сшитые на заказ, не массмаркет; оправа очков старинная, как будто золотая; на большом пальце необычное кольцо в форме короны с полумесяцем.

– Какие необычные цветы, – сказала, чтобы как-то оправдать своё безделье.

– Букет собран на основе бледно-сиреневого клематиса и мордовника, в центре композиции – синеголовник.

– Красиво и пугающе.

– Да, верно. Я знал официантку, которая здесь работала до вас много-много лет, она была удивительным человеком, она обожала клематисы, – как-то мечтательно вздохнув, произнёс он. – Красиво и пугающе – точно так же и говорила.

– Бариста.

– Простите?

– Не официантка, а бариста.

– Как вам будет угодно, – поднял он ладоши, будто защищаясь. – Это место буквально держалось на ней: подчас мне казалось, что стоит ей выйти за порог, и старое здание тут же рухнет. А я вас точно нигде не мог видеть раньше?

– Возможно. У нас маленький город.

– И то верно. Закурю, вы не против? – не дождавшись ответа, старик церемонно достал из-за пазухи резную трубку, плотно забитую табаком. Определив направление Надиного взгляда, упавшего на пожарную сигнализацию, он опередил её закономерное замечание. – Датчики выключены, по крайней мере в данный момент.

Он щёлкнул пальцами, и красненькая точка – индикатор работы датчика – погасла. Прокашлявшись, он протянул трубку Наде. Лицо его при этом растянулось в неестественной блаженной улыбке до ушей. Надя не задумываясь затянулась земляной густотой с оттенками сушёного чернослива и тоже закашлялась так, что слёзы проступили снова.

– Вы что, никогда не курили?

– Никогда.

– И всё же очень-очень необычно видеть вас здесь. Вы даже представить себе не можете насколько!

– Почему же?

– Я вас не помню.

– И что в этом странного?

– Пока точно не знаю. Позволите задать вопрос?

– Конечно.

– Может быть, вам известно, где она теперь – ваша предшественница? – при этом он сделался до жути серьёзным.

– Поэтому вы здесь? Из-за неё?

– Отчасти.

– Я не знаю.

– Жаль. Ваша щека, она красная. Вы ушиблись?

– Да.

– Хорошо, Надя, если мне кто-нибудь что-то передаст, впрочем, я не знаю, когда и кто именно, пообещайте дождаться меня, цветы оставьте себе, – сказал старик и, прежде выбив содержимое трубки прямо в кружку, из которой так ни разу и не отхлебнул, встал из-за стола и вышел в распадающиеся предрассветные сумерки.

– Не заплатил… – спустя пару минут заметила Надя. – Что за странное видение…

Газету оставил, к круассану не притронулся. Большими буквами на развороте заголовок: «Пожар в крупной холдинговой компании начался на семнадцатом этаже и быстро охватил большую часть здания…» В помойку. И чего она на него так взъелась поначалу? Нормальный вроде дед, в смысле не совсем нормальный (вообще ненормальный), конечно, но… это всё из-за того парня… невольно хочется связать эти два события в одно. Но данных для этого вывода недостаточно: старик слеплен совершенно из другого теста – одет с иголочки, осанка, манеры, надменная простота, будто персонаж исторической постановки, но вот взгляд… вроде бы и такой же пустой, как у первого, но холодный и взвешивающий; пустота здесь лишь для прикрытия глубинных мотивов – такое аффективное голодание. С другой стороны, зачем он спросил, был ли здесь кто-нибудь до него? Он что, заранее знал ответ и, выходит, искал молодого? А сама Надя? Да уж. Как ни отвлекай себя глупыми размышлениями, а всё ещё страшно, вдруг ждёт…

888

Не ждёт.

888

Множество мыслей скопом проносились в её голове, каждую секунду они, повинуясь законам скорее космическим, нежели человеческим, складывались то в одну картину происходящего, то в другую и в тот же миг рассыпались. Эти нежданные проблески порядка вроде бы и пробуждали в недрах её души забытый детский энтузиазм, но параллельно обостряли бессилие, которое навязывалось откуда-то извне.

По инерции схватилась за телефон: сеть слабая, но есть, страницы не обновляются. Много ли она упускает из виду, отвлекаясь на инфантильные мечты? Надя подошла к окну в надежде получить какой-нибудь знак ну или хотя бы убедиться, что туман редеет, но ничего. Лишь какая-то лазурная птичка бесшумно вспорхнула с подоконника и растворилась в сумерках.

Сколько же времени прошло на самом деле? Две недели или два года? Сколько она уже здесь прозябает? Чувство такое, будто подобных ночных смен в совершенно пустом помещении она провела уже тысячу или даже десять тысяч. А посетителей (каких бы то ни было) она встретила здесь впервые.

Что её разбудило? Вдруг в поле зрения с приглушённым цоканьем острых каблуков влетела девушка, активно толкая перед собой детскую коляску на больших узеньких колёсах с многочисленными спицами. Надя удивлённо проводила её взглядом: растрёпанный хвост, вчерашний макияж, чуть поплывший, длинная сигаретка дымится в пальцах.

Что она почувствовала? Резонирующее волнение охватило Надю, с этим подобием страха внутри она подкралась к столику, за которым ранее сидел молодой человек. Только теперь ей бросился в глаза символ, грубо выцарапанный на деревянной лакированной поверхности. Возможно, он был здесь и до.

Что было дальше? Надя уже готова была присесть, чтобы получше изучить рисунок, как вдруг замерла: на стуле покоился толстый конверт формата А4, ранее от испуга не замеченный ею.

– Конверт! – Надя сорвалась как с цепи, выбежала в туманный полумрак, крикнула, но звук её голоса удавился в непроницаемой вате. Несколько раз она обернулась вокруг своей оси: фасады старинных домов напротив разглядеть было невозможно, дрожащими очертаниями их образ беспомощно болтался в памяти, укутанный в полупрозрачный саван. Слева от (только не) её кафешки под зелёным крестом сияла вывеска аптеки, украшенная кадуцеем, а справа – неоном очерченная дверь в магазин маскарадных костюмов. (Пожалуйста, не) её пристанище, утопленное на пару ступеней относительно уровня тротуара, сообщало о себе размытым близорукостью золотистым свечением в манящей глубине печи, а узкие створки окон напоминали обожжённую чугунную решётку. Еле заметно печная пасть вместе с тлеющими в недрах углями будто бы качнулась с характерным треском. И с чего это в июне такой туман? Вся жизнь уплывает куда-то прочь, к тому же сыро, солнцу уж пора бы начать пробиваться сквозь жемчужную мглу, но пока та повелевала пространством, не разобрать даже, где восток. – Чёрт!

Успевшая озябнуть Надя сделала пару шагов по направлению к. Ах, рука так и чешется перевернуть приглашающую табличку «Открыто», исправив тем самым лицемерное недоразумение: она-то явно никого не желает видеть. «Coffee to go». Сдержалась в болезненной нерешительности, зашла, побежала скорее на кухню, да вот незадача – по пути задела мизинцем ножку стола и чуть было вместе с ним же не полетела на пол. Выругалась на чём свет стоит, резко поднялась и перевернула-таки поганую вывеску – и только после этого разревелась.

888

Конверт был запечатан сургучной печатью – знак привлёк её внимание: обведённая восьмиконечная звезда с кружком посередине – такой же был выцарапан и на столе. Вероятно, конверт предназначался старику. Что там может быть? Открывать? Не открывать? Компромат? Сибирская язва? Какие-то древние тайны? Увесистый: под сотню листов. И кем они друг другу приходятся? Это, в общем-то, не столь важно. Почему он решился на этот театральный жест? Зачем он схватил меня за руку? Открывать? Не открывать? Он забыл конверт или специально оставил, чтобы я его нашла? По-другому и быть не может. Старик, помнится, упоминал предыдущую бариста, намеренно сместил акцент на неё? Какую роль она может играть в этой истории? Открывать? Не открывать? С ней что-то случилось? Возможно, ответы здесь…

Надя, от волнения зажмурив глаза, надорвала конверт. Внутри, как она и предполагала, обнаружилась не сибирская язва и не гексоген, а приличная стопка бумаг различного формата; часть листов была сильно смята, какие-то даже опалены, разорваны на части и склеены скотчем. На титульнике – литографическая печать – солнце и луна в витиеватом обрамлении. Надя судорожным жестом надела очки и бегло пробежалась глазами по первым попавшимся страницам. Какие-то схемы, вырезки из статей, чеки, рисунки (часть их на нотном стане), заметки с датами, четверостишия на неопределимом языке. Что это, отчёты или дневник? Или репортажи? Схемы, графики, реплики как в пьесах, иероглифы. Стенограммы допросов? Так с ходу и не поймёшь. Почерк корявенький, но глазу приятный. Интересно, сам ли он написал это? Или, может, он лишь посредник, курьер? Остановилась на одной:

ВДГИ

От

Стужина

СЛУЖЕБНЫЙ ОТЧЁТ

Мои глаза переехали брикеты вагонов, потом скользнули за спиной или за угол – я не так хорошо разбираюсь в евклидовой геометрии и, кажется, только выигрываю от этого. Приду домой, распакую коробку и, обнаружив смятый головной убор, в бешенстве начну названивать случайным людям: верните мою шляпу, сукины дети, забудем о содержании, верните хотя бы форму, шляпа тут ни при чём, она лишь случайный зритель моих эгоистичных стремлений, меня зовут так-то и так-то… где я её взял? Я получил её от шарманщика, одного из тех, что торгуют безделушками на набережных, мощённых крупным красным булыжником. Я вовсе в ней не нуждался, но по стечению обстоятельств она пошла в счёт его многомиллионного долга перед Вами. Шарманщика, само собой, больше нет в живых, я не помню, как именно это случилось, мне почему-то кажется, будто он утонул.

Стоял чудесный южный день, и облака не до конца схватившимися цинковыми белилами сияли на густой лазури неба. Он так хохотал, что не удержал равновесия и свалился за борт. Но, конечно, такого не бывает в жизни: смеясь, люди не выпадают за борт, особенно в такую прекрасную погоду. По солнцепёку я шагал себе по дощатой палубе туда-сюда с коробкой в руках – такой презентабельной и красивой, а он, булькая, даже не пытался позвать на помощь, к тому же на палубе, к несчастью для него, был только я. В сиесту никто не решался высунуть носа из бара, предпочитая аперитивы морским пейзажам.

Затем, как и полагается, я потопил пароход. Лично наблюдал за тем, как он складывался карточным домиком и отправлялся ко дну. На всякий случай я закопал море, присыпал его хвоей и прошлогодними листьями. Не скажу, что это мне даётся просто.

Никогда половинчатость не доводила до добра. Чтобы соответствовать шляпе, придётся раскошелиться на пальто из верблюжьей шерсти в магазинчике, одном из миллионов на берегу, звавшемся когда-то Лазурным. Я кое-что уже присмотрел. Одна беда: здесь слишком жарко, постоянно что-то тлеет. На что мне, спрашивается, пальто в разрушенном мире? Перед кем щеголять среди руин, полчищ крыс и одичавших собак?

Сподручнее верблюду пройти сквозь игольные уши…

Я хочу кофе. Это не помутнение рассудка, это простое честное желание попить кофе. Но как бы я ни отвлекал себя разной чепухой, я прекрасно знаю, что впереди меня ждёт лишь пепел.

– Ага, понятно, – разочарованно выдохнула Надя. – Ни тебе тайн, ни тебе карты сокровищ…

Им рассказывали про подобные случаи на лекциях: типичное компульсивное творчество; в отличие от косной речи, мысли шизофреников щедро растекаются в безумии на письме, в качестве примера одержимости на парах им приводили аналогичные записи, которые с распространением интернета в большинстве своём перекочевали в соцсети. И таких листов добрая сотня. Значит, Стужин… порождение воспалённого воображения. Это отчасти объясняет психопатическое поведение и отрешённый взгляд.

На следующей странице Надя обнаружила завещание, в котором сообщалось, что он – Стужин – отрекается от всякого движимого и недвижимого имущества «в пользу Других» – и размашистая подпись. На обратной стороне листа – пустая форма для завещания. Сверху едва заметно карандашиком, кажется очень-очень твёрдым и тонким, подписано: «Надежда».

– Чушь, – откинула бумажку.

Надя хоть и удивилась, но виду не подала – такими манипуляциями её не пронять. Он мог написать это прямо здесь, увидев бейджик с именем, а затем вложить в конверт и запечатать его… сургучной печатью (наверное, она бы почувствовала запах (но ведь могла и не почувствовать)). Времени, чтобы это провернуть, у него было предостаточно. Вдруг из пачки на стол выпали несколько карт. Две из них лицевой стороной – Жрица и Паж пентаклей.

– Эпатажно.

Ну, допустим, Стужин не запечатывал конверт здесь, в таком случае имеется в виду совсем другая Надя, да сколько угодно есть на свете Надь – совпадение имени (далеко не самого редкого) – это не причина приобщать себя не пойми к чему. Рука потянулась было к цыплячьим спинам оставшихся карт, но в последний момент брезгливо отдёрнулась. Эзотерик бимбо + Кали юга + триста двадцать седьмая сота. Натальные карты, гороскопы и прочая «херомантия» – не больше чем эффект Барнума, наивное стремление человека обнаружить хотя бы жалкую тень порядка в хаосе событий. Она сорвала бейджик и швырнула его за барную стойку. Перед глазами мигом прошмыгнули все приятельницы-тарологи-ноготочки, их обсуждения за сауэром в высоких плоских бокалах с засахаренными краями, весь объём занимающей их мысли дребедени представила – и по телу пробежала дрожь.

– Что ещё за «ВДГИ»? Гуглится только какая-то сварочная аппаратура.

3

bīnāh

И ежесекундно

стенания комкают сердце, как будто

оно из бумаги, а вены, что тело

моё пронизают, – картонные трубки.

Сергей Сирин. Меланхолия

Ещё одно доброе дело вырисовывается! Четыреста тридцать четыре тысячи четыреста рублей: шестьдесят по пять, восемьдесят четыре по тысяче, семьдесят две пятисотки и сто сорок четыре сотки. Выйдя из кафе, он посвистывал себе в воротник и в целом пребывал в необычнейшем расположении духа, на краешек его шляпы незаметно приземлился ясеневый вертолётик. В лихом прыжке молодой человек хлопнул пятками.

Предопределённость. Как хочется, чтобы на проспект из-за угла лениво подтянулись поливалки одна за другой, рассекли лезвиями фар молочную пелену, живым примером продемонстрировав изобилие пресной воды, – и плевать, что часом ранее прошёл дождь. Но что-то тянут, вязнут. Ну, давайте же!

Тишина.

Куда идти? Он огляделся; глухой туман; от необходимости предпочесть что-то чему-то заурчало в животе. Побыстрее проснуться, а там уже можно будет кормить своих рыбок. Красный свет (он лишь предполагается), стоп, с улыбкой задумался снова: как же жалок его вид!.. Зелёный: семенит неуклюжим шагом по протёртой зебре. Ах, сколько простора открывалось на заре человечества и каким хрупким всё оказалось на деле! Музейные воспоминания нахлынули: взглянуть бы сейчас хоть секундочку на унылые лица водителей, скучающих в утренней пробке, чтобы кто-то матернулся и посигналил – да уж, напрашивается липучий, как битум на подошве, вывод.

Какой? Мямлило, тянулось невнятно, отовсюду шипело мёртвым голосом – дальше просыпаться некуда, дружище; и тем не менее проснуться хочется больше всего на свете.

Он спустился в подземный переход и зачем-то ускорился. Скользкая лестница, низкий потолок, сухожёлтый холодный мигающий свет его преследовал, под ногами хлюпала приятная сжиженная грязь, совсем чуть-чуть оледеневшая, на потолке слой инея, достаточно прохладно шее и ушам. Внимание привлекли волнообразные следы от пальцев на потолке: кто-то до него здесь шёл и, подняв руку, касался потолка всей пятернёй, оставляя след. Вот и он теперь шагает прямо под, но его руки в карманах, только взгляд продолжает двигаться, перебирая мягкие изгибы. Может быть, когда он придёт, Тамара будет ещё в постели, и тогда он что-нибудь приготовит. Матовое тело Тамары угадывалось в контурах под чёрным атласным одеялом. Официантка Надя невольно напомнила о ней, это отчасти объясняет и поступок, и нынешнее настроение.

Да, нужно приготовить ей завтрак: омлет из двух не слишком взбитых яиц, свежевыжатый сок цитрона сорта «пальцы будды», едва схваченный на гриле хлеб, и всё это накрыть полированной полусферой крышки, чтобы в нужный момент эффектно вскинуть руку и засмеяться, чтобы и ты засмеялась.

Отличная приманка. Хотя, честно говоря, странно требовать от тебя этого, ведь Тамара никогда не бывала у меня дома, да и не побывает уже никогда, потому что окна выбиты, а стены – те, что уцелели, – раскрашены кровью и копотью, к тому же лето, даже ночью тепло и сухо, какой иней?.. какие переходы – подземных тут отродясь не было! И тем не менее – свитер, пальто драповое по колено, лестница вниз, лестница вверх… не я убил её, не я превратил в руины полгорода.

Купить спелый авокадо, купить спелый авокадо, купить спелый авокадо, купить спелый авокадо.

Да, в этом будет польза, затем он ляжет рядом, вытаращив глаза в потолок, а пока идёт, а вокруг невероятный оттенок утреннего асфальта, кажется, что не темнело и не светало никогда, у входа в круглосуточный, не слышавший никогда о пандусах, стоит детская коляска в такую-то обесцвеченную рань.

Человек в сером пальто со шляпой в руке остановился перед входом и улыбнулся крохе, укрытой салатово-оливковой простынкой, а над коляской нимбом освещённый плакат с огурцами короткоплодными по *** девять девяносто. Ребёнок подозрительно рассматривает, будто думает: «За что?!!»

888

– А всё же презабавная несуразица! – девушка, расположившись на барной стойке, задорно болтала ногами, отбрасывая одну страницу за другой.

В данный момент она, опуская бессмыслицу текста, сосредоточилась на картинках будто из алхимических трактатов: пылающая башня, тонущий корабль, ракеты в небе, пони, кометы и мороженое, упавшее на пол. Мороженое? Даже состав приведён: «ртуть и сера в равных пропорциях». И тут же вспомнилось: клянусь, мам, градусник сам взял и лопнул, я ничего с ним не делала, мне уже гораздо лучше, я и не думала пропускать школу, тем более погода отличная! Будто мама не разрешила бы прогулять занятия без какой-либо веской причины: хочешь иди, хочешь не иди… так нет же, Наде кровь из носу требовалось легализовать прогул в своих собственных глазах.

Так-так. Может, тогда и старика никакого не было и конверта тоже, и всё это, получается, от скуки – градусник над конфоркой – лишь последствия привычки всякий образ превращать в слово, а затем оживлять слово, быть его верным последователем и зрителем, всё равно единственным или одним из многих?

Может, и так. Но с другой стороны: конверт-то у неё в руках, и листы разбросаны по полу – об этом сказано в первом абзаце. И пусть верно то, что историй, аналогичных «случаю в лифте», она сочинила никак не меньше сотни – по одной на каждый свой страх – и с терапевтической целью хранила их в блоге, – это никоим образом не может исключить вероятность происшествия.

Но всё же не меняем тему: какая внутренняя упёртость не позволяет Наде уйти? Дело в тумане? Или в том, что может скрываться за ним?

Кажется, я и сама задавалась этими вопросами, но тем не менее вместо поиска ответов и конкретных действий предпочитала относиться к происходящему как к тренировке.

Надино тотемное животное – пёс в горящем баре. Как обладательнице живого воображения, ей и собственной выдумки достаточно, чтобы впоследствии чаще оглядываться перед тем, как зайти в подъезд, крепче сжимать в кулаке самый большой из связки ключ и быть готовой без промедления ткнуть в глаз потенциального злодея (представляю, как тёплая мерзкая и почему-то зелёная жижа стекает с моей кисти под оглушающие вопли, и это вызывает некоторое даже довольство моего внутреннего мстителя, не прекращающего безжалостно наносить удар за ударом, пока враг не дойдёт до кондиции паскудной перловки).

На одном лишь опыте своих творческо-терапевтических экспериментов Надя усвоила: безусловная безопасность – это блажь, пыль в глаза, чтобы сбить жертву с толку, внушить ей утопическую мечту, вместо того чтобы эволюционным путём – пропитанная страхом – она обрела шипы, обострила интуицию, ускорила реакцию. Опасность, риск – это факты жизни, спокойствие же достижимо разве что в могиле или в плену под ежечасным надзором. В то же время вместо того, чтобы самостоятельно запираться в клетке от жестокого мира, можно себя подготовить, стать сильнее, предусмотрительнее, быстрее; безобидный ключ от замка заменить на двадцатисемисантиметровый тесак, похожий скорее на небольшой гладиус, – удачное решение для борьбы в тесном пространстве. Бить в слабые места, которые не прикрыты бронёй: подмышки, шею, шляпу. Пан или пропал. Было бы в кафе чуть больше места, и тогда бы они выхватили из ножен рапиры и устроили честный поединок не на жизнь, а на смерть (два или три месяца она брала уроки фехтования). Или даже рыцарский турнир на лошадях. Пусть себе ждёт, она готовится.

888

И всё же не ждёт. Пропал из виду.

– Саша, рад знакомству, – с улыбкой произнёс человек в шляпе.

Прежде сняв белую перчатку, которую выкинул в ближайшую урну, он протянул палец владельцу крохотной розовой ладошки, на что тот никак не отреагировал.

– На свободу тянет, подышать сыростью ночного? Что-то в этом есть. Мне тоже именно сегодня, именно в этот час приспичило, так что, можно сказать, совпадение. Что? Тебя не спрашивали? Да и меня, в принципе, тоже. Мы во многом похожи, разница минимальна: я знаю, что бежать некуда, а ты ещё нет, и я неслучайно опускаю аргументы. Не хочется лишать тебя интриги, ведь вскоре ты и сам всё поймёшь, а чем больше мы понимаем, тем меньше выходит и тем меньше хочется. Всё исчерпывающе умещается и упирается в закономерности, которые слишком бледны, а отдельные примеры, напротив, бросают чересчур много пыли в глаза. Сколько ни мни лицо перед витриной, а сути это всё равно не изменит; надо бы как-то проще быть (просто – это сложно; сложно – это просто), меланхолия – шутка ли (лучше уж шутка) – всё это не приносит здоровья, грязно, к тому же мелькающие перед камерой вычурные силуэты (чья-то болезненная субъективность) лишь сильнее убеждают нас в наших опасениях. Человек среди камней и деревьев создан априори несчастным, ему жизненно необходимо видеть за предметами нечто большее. Уверенность в обратном – и та лишь для виду и успокоения; на деле всех нас можно усреднить, округлить и, в конце концов, нами можно гуманно пренебречь. Скрупулёзное созерцание формы необходимо для того, чтобы отвлечь самих себя от заслуженной участи: мы – изгнанные из рая – оторванные от диалога реплики чёрно-белого кино и прозябание в радиусе двух-трёх кварталов – таков макет существования целых поколений: скука, спазмы, рвота желчью и ничего больше… предложение не является официальной офертой, никогда и нигде. Лжецы твердят, лжецы внимают: дни коротаются серыми тучами и туманом, бликами с набережной мрачной реки; закрыв наглухо шторы, в кинотеатрах крутят только «Парень встречает девушку», пока бокалы вина томительно краснеют, и в декабре словно в августе, а телефонные гудки стараются приблизить мечты к повседневности, и все чего-то ждут, и в ожидании начинается погоня за необычными именами, титулами, многозначительными взглядами и телодвижениями, за бессонными ночами, прокуренными тоннами сигарет, и беседами на кухне, от которых тяжелеют конечности, от усталости появляются синяки под окнами – там циркулирует исключительно затхлый воздух, дышать им не-вы-но-си-мо – слишком много он весит впустую. Каждая новая фигура на доске суть новая строчка, комбинация ударных и безударных, плевок в дофаминовую пропасть; мы не гонимся за случаем, мы считаем, что должны гнаться за нами; ознакомление с каталогом мнений затрачивает годы, а критика усиленно черпает самые сливки, выжимая при этом из себя самого себя. И вот сидишь себе вечером, опёршись на кухонный гарнитур, смотришь в окно, не видя окна, и внутри что-то взывает: «Срочно, срочно на волю и дышать!»

888

– Запущенный случай. – Очередной листок упал к ногам девушки. – Всё хуже, чем я думала.

В голосе её слышалось не столько разочарование, сколько интерес. А может быть, это шифр? Надя поднесла лист к лампочке накаливания. Всё в каких-то символах, будто кому-то есть дело до чего бы то ни было. Но никаких указаний на то, что конверт предназначен именно старику, нет. Какова вероятность, что это совпадение, а записи адресованы в пустоту? Что тут…

I. В протоколе осмотра места происшествия указано: «…обнажённый труп женщины лежит на обгоревшем полу, на задней поверхности тела. Руки согнуты в локтевых суставах под острым углом, кисти сомкнуты на груди. Тело подвержено значительному термическому воздействию, нижние конечности частично обуглены, передавлены обрушившимися перекрытиями. На волосистой части головы, на лице сохранились мягкие ткани. Ткани нижних конечностей до середины икр значительно обуглены, при надавливании крошатся. Нижние конечности на уровне средней трети бедра и до середины икр передавлены фрагментами деревянных перекрытий. Имеется ожоговая ампутация дистальных отделов пальцев ног, на отдельных участках кости обнажены…»

II. Из заключения эксперта: «…в морг доставлен труп молодой женщины с обугленными фрагментами костей нижних конечностей. Предположительная длина тела около 170 см. Состояние зубов на черепе позволяет судить, что возраст женщины составлял 20–25 лет. На мягких тканях, на лице и на глазах присутствуют точечные кровоизлияния. Язык опухший, синего цвета. На кожных покровах шеи имеются характерные следы удушения. При исследовании щитовидного хряща и подъязычной кости обнаружен косопоперечный непрямой (конструкционный) перелом правого большого рога подъязычной кости, возникший вследствие деформации с приложением силы в области шеи. На мягких тканях левого предплечья имеются потенциальные следы борьбы в виде подкожных кровоподтёков. Ткани нижних конечностей обуглены, плотные, чёрного цвета с частичным обнажением костей. Коленные кости представлены фрагментами, извлеченными из-под завала…»

СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКИЙ ДИАГНОЗ: «Смерть наступила в результате необратимого поражения мозга вследствие синдрома острой дыхательной недостаточности. Конструкционный перелом правого большого рога подъязычной кости указывает на насильственный характер смерти при сдавливании шеи. Кровоизлияния в головной мозг. Посмертные дефекты нижних конечностей. Наркотические вещества и алкоголь в крови трупа не обнаружены. Давность наступления смерти, с учётом выраженности трупных явлений, в пределах четырёх суток до начала экспертизы…»

Печати, подписи, обследование проводил доктор медицинских наук такой-то такой-то. Миленько. Девушка прикоснулась к левой руке. Твою-то мать. Совпадение жутковатое, но всё ещё может быть чистой выдумкой. Может же? Хотя это уже сложнее объяснить.

Помещение вдруг сделалось для Нади чрезвычайно тесным, даже давящим, сняв очки, она локтем чуть не снесла гриндер, дёрнулась, но тут же коленом упёрлась во входную дверь. Свет от лампочки хлестал ей по глазам, затем со свистом рикошетил в помноженные на два ряды различных сиропов, замаскированных под элитные сорта скотча и бренди, – десятки бутылок причудливых форм были до самого потолка выставлены на полках барного шкафа, задняя стенка которого была зеркальной, – будто россыпь автомобильных фар в ночной пробке на эстакаде. И именно в это зеркало упёрлась её задница (получается, зеркало заднего вида:3), каким-то чудом разбитыми на полу оказались лишь пара бутылок и ваза с цветами. Волосы запутались в хитросплетённых коммуникациях на чёрном потолке, а ненавистный круассан соскочил с вентиляционной решётки и прилип ровно к мочке Надиного уха. Все прочие запахи уменьшились в размере и утонули в её неподъёмном дыхании, ей срочно нужен был воздух. Слева от бара виднелся размытый проход в так называемую кухню – там по локоть застряла левая рука, – комната являла собой ещё более тесный прямоугольник трупного синего оттенка с крошечным мрачным оконцем, сейчас туда не без труда поместился бы лишь Надин указательный палец, но, как назло, ей никак не удавалось его нащупать.

Раз, два, три, четыре…

Она держится из последних сил, ещё чуть-чуть, и утратит свою единственную суперспособность – мыслить предметно. Выпить бы чего покрепче не помешало, но девушку тут же дёрнуло при мысли о липком карамельном комке в горле, который физически невозможно проглотить. Раз, два, три, четыре – вдох, нужно вернуть себя на место, счёт на четыре – символ устойчивости, пять, шесть, семь, восемь – выдох.

Похоже, это у меня крыша едет – поверила в дешёвую мистификацию. Этому Стужину (если, конечно, он – Стужин) ничто не мешало спланировать провокацию заранее. Всё сводится к печати, неужели я не почувствовала запах палёного сургуча? Задремала? (Будто мне известно, как пахнет сургуч, я и название этой красноватой матовой кляксы едва вспомнила.) В любом случае бумаги могут стать вещественными доказательствами. С этим же больше шансов, что мне поверят? Всё же не помешает обратиться в полицию (нельзя же основывать вывод на собственной выдумке, бытовых предрассудках и образах массовой культуры, пусть даже и тепло принимаемых аудиторией). Оставаться здесь – опасно.

Допустим. Но что мне ответят? Это по факту просто бумажки. Исписанные вдоль и поперёк сумасшедшим. Бумажки, которые я и сама могла подделать, чтобы привлечь внимание. У вас же есть блог, Надежда? Блог, в котором вы пишете свои несуразные обвинительные памфлеты. Ответьте, что они вам дают? Кроме того что вам теперь никто не верит? Да что уж там: даже вы себе не верите! Да? Нет! А как же синяк на руке? Откуда он взялся, скажите на милость? Ушиблась. Сама? Сама…

Специально?

Не знаю.

И снова не вздохнуть, теперь уже от обиды. Лёгкие сжимаются, артерии разносят заразную уверенность, будто во всём виноват жёлтый свет, отражающийся в каждой обманчивой бутылке, и зеркало позади, синеватый проход на кухню, мрачный намёк оконца в никуда… клематис и мордовник среди осколков на шахматке. Красиво и пугающе. Что там ещё сияет на верхней полке? Бутылка в форме человеческого черепа – она всегда тут была? Надя прищурилась и, не удовлетворённая результатом, пододвинула стул, чтобы подобраться к черепу поближе. Какой натуралистичный муляж, инкрустированный стразами, – очередная претенциозная ложь.

Сейчас, ещё чуть-чуть, пару строчек, и я поставлю точку, нажму «Отправить» и откину телефон в сторону.

Я в это верю.

4

окно

Словом Господа сотворены небеса, и духом уст Его – всё воинство их.

Пс. 32:6

А он-то – он и не думает возвращаться!

– Славно!.. Ах… – сказал он, хотя обстоятельства к этому не располагали.

Площадь Капошвара, персиковая башня – та, что ближе к парку, – четвёртый этаж. Между поездками эти стены не успевали надоесть, неделя здесь, через неделю снова в путь, а может, раньше или чуть позже, не суть; радушная, на три четверти обжитая обстановка, которой единственно не хватало постоянного человеческого присутствия, не хватало женщины, делала своё дело: она отстраняла, и вроде бы это неплохо – после стольких лиц, прикосновений походить кругами с закрытыми шторами, ничего не задевая, или сесть вот так на балкон и вздохнуть сыростью. А затем снова закрываешь глаза и шаг за шагом отправляешься в путь, может быть, даже более долгий, чем путешествие с одного края Солнечной системы на другой.

Никакой её нет – это раз. Остановим эту игру в зародыше. Осознаёшь это, и слышится всё по-другому, не так звучно… то ли оттого, что снизу горланят мимо половины нот, то ли не отошёл ещё от поездки – недостатки разом грянули; обои есть, ламинат постелен какой-никакой, но будто голые стены и бетон пола. Он встаёт и шагает вглубь, фактически через прихожую на кухню, с кухни через прихожую в комнату. В темноте и тишине легче возвращаться к прошлому, и только угрюмый холодильник изредка и где-то вдали издаёт тихие звуки, сливающиеся с шёпотом вековых сосен:

«Ш-ш-ш-ш».

«Очередная ложь».

«Ш-ш-ш-ш».

«Не пытайся запутать нас».

«Этим ты только усугубишь своё положение».

«Зачем на самом деле ты заявился в тот ресторан?»

«И опиши ресторан детальней, избегая общих фраз».

«И при чём здесь официантка?»

– Эй, холодильник. Надеюсь, ты шутишь насчёт «ресторана»?

А бумага снова надорвётся шершавым карандашом твёрдостью 7H, который он предпочитает ручке.

888

Синеватое, болезненное, припухлое – проступает сквозь здоровые бледные ткани, уходит корнями в мовеиновую мутную глубь. И правда синяк. Пусть только попробует заявиться снова. Надя будет во всеоружии: отправилась на поиски чего-нибудь увесистого, чтобы мочь, размахнувшись, проломить обидчику голову.

Условность категорий «хорошо» и «плохо» она усвоила ещё в раннем детстве. По вечерам, лёжа на коленках у папы, маленькая Надя живо сопереживала антилопам, чью экстремальную жизнь в африканских саваннах в красках описывала передача по National Geographic, она закрывала глаза ладошками в момент, когда коварные львы настигали отбившегося от стаи жеребёнка. На следующий день, расположившись уже на материнских коленях, она пристально следила за взрослением детёнышей гепарда, один к одному похожих на флегматичного проказника Саймона с малахитовыми глазами, и на сей раз негодование завладевало ею всякий раз, когда кошачьей маме не удавалось дотянуться до изворотливой газели, сил у кошки оставалось всё меньше, как и шансов на добычу, а значит, и котят ожидала голодная смерть. Надя не желала мириться с этим диссонансом: в голове раскачивался раздражающий маятник мнений; неспособная окончательно и бесповоротно принять ту или другую позицию, она была вынуждена разместить на границе этических сред ларец с надписью «Не открывать», в котором хранила моменты неосуществимого выбора.

Впрочем, проламывать голову не стоит, в идеале ударить так, чтобы не убить, лишь обездвижить и сделать более сговорчивым. Плюс можно связать для надёжности. И это отлично вписывается в «хорошо» при данных обстоятельствах.

888

Вечер накануне, откровенно говоря, у Саши не задался. Изначально у него и мысли не было тащиться в злополучное кафе, он лежал на балконе, глядя через отверстие на звёздное полотно, придерживаемое с запада костлявой кистью кисейных облаков, никого не трогал. Лежал и размышлял о первооснове событий и судеб и ещё о том, что заставляет предметы обнаруживать в себе тягу скатываться к состоянию минимальной потенциальной энергии. Чьё лёгкое дыхание раскачивает штору? Приподнялся на локтях. Заманчивое отверстие: переверни коробку на другое ребро, и вывалиться можно в колодец чёрный звёзд. В полночь мужики во дворе заорали «Сколько лет я спорил с судьбой». И это был первый знак.

Дыхание.

Подошва шаркает по шершавости, как игла по винилу. Так жизнь и проходит, возраст, что ли, такой – начинаешь замечать время. Куда ни посмотри, всюду виднеются продетые нити на лацканах мундиров и платьев, вот бы их пообрезать, думал, крутя в кармане ножницы… и правда, почему обязательно нужно куда-то лететь – он остановился прямо посреди зебры, – когда можно всё обставить иначе, одно вытекает из другого: заурядный вечер заурядного дома, хлопнула за спиной очередная дверь, пройдя несколько десятков кругов по комнате или даже несколько сотен, выдохнул так, будто осознал на мгновение истинную з а у р я д н о с т ь вечера, того и гляди набежит тысяча комната-кругов, закрой глаза, и за шагом – шаг в необъятность, ни разу не задев ни одного предмета на пути, ибо туловище знает досконально их расположение, можно довести себя до такого состояния, что не станет вокруг квартиры, дома, города и бесконечное движение по кругу раскрутится в тропу, что ни карта никакая, ни компас не помогут найти обратной дороги. Заурядная квартира, заурядный кот, и никого никто не ждёт, никто ни по кому не скучает, бытовка и дворец в одном теле, днище Священного сенота, где, будто в отчасти лишь осознанном сне, барахтаясь, на ощупь находишь нефритовые статуэтки и девичьи кости. А порой спрашивается в пустоту: как же это, братцы, я докатился до того? Темнота, одиночество, какой-то абсурд и ряженые маски, вечное повторение пройденного, панический страх перед неизбежным… пустота отвечает холодильником:

«Вот как-то так».

Впрочем, да, люди живут. Открываешь глаза и забываешь, что нужно было взять что-то с кухни, берёшь штопор и откладываешь его в сторону, вина всё равно нет, ни красного, ни белого, да и не хочется, чёрный мотылёк с двухрублёвую монету бьётся о стекло, Саша – тот, что взял от жизни ровным счётом ничего, – подтолкнул имаго на волю, в сыроватую серую сумракь, откуда даже при всех открытых форточках прохлада не желала влезать в днём нагретое солнцем обиталище, и улыбка тут же натянулась на сером в полутени лице. С улыбкой же берёшься за штопор, тыкаешь им в столешницу, подражающую мрамору, оставив на ней ещё сколько-то внушительных царапин, складывающихся в восьмиугольную звезду.

– Славно… – заключил он. – Весьма!..

Целую неделю ходить кругами в пальто в сферическом вакууме – идеальный вариант, жаль, неисполнимый по причине скучных потребностей, хочешь не хочешь, а приходится есть, пусть даже максимально тривиальную еду, пить только воду, думать только о математике или даже ни о чем, ещё нужно точить свои ножницы, чтобы они всегда были идеально острыми, стричь ногти, бриться, чистить зубы, чтобы не развалились, и т. д. главное – не сдаваться, сделал остановку – начинай сначала, однажды искомое непременно найдётся. Вдруг едва заметно чей-то голос прозвучал сквозь естественные шорохи и потрескивания предметов, пришлось откалибровать слух, чтобы изолироваться от пьяных выкриков:

«Зачем ты пришёл в "Ренесанс"»?

Саша остановился, прислушался снова – всё тот же набор домашних звуков – показалось, может, соседи. Вернулся в комнату, горит лишь нижний свет, заливает канифолью края предметов: торшер, кофейный столик и комод. Снова, что ли, холодильник? И тут снова – вскользь, откуда-то с пыльности шкафа:

«Зачем ты напал на девчонку?»

Встрепенулся. На кого напал? Чей это голос? Прошёлся ладонью по обоям, затем приложился ухом. Сердце бьётся, сколько я уже не сплю? Первым делом – к выключателю, затем нервным шагом – к окну, из-за шторы – во двор: ничего. Совсем ничего. Понятно. Взглянул на часы, подошёл к рабочему столу, включил настольную лампу и твёрдым карандашом принялся строчить на незамаранных листах.

Вдруг грифелем шаркнуло по бумаге: деньги!

Деньги… ни секунды не колеблясь, он собрал все материалы в конверт, заклеил сургучной печатью, накинул плащ, прихватил шляпу, горсть купюр пихнул в карман и только после этого спустился вниз на лифте. По-хорошему, не помешало бы поторопиться. «Ренесанс», значит? Значит, «Ренесанс». Сколько времени он не выходил из дома?

«Да, сколько лет ты не выходил из дома?» – скрипнули петли подъездной двери.

Вопрос застаёт его врасплох. Нужно смириться с непривычной близостью к земле и хорошенько всё обмозговать. Маленький шажок, не совсем туда, куда нужно, аккуратно, почти на носочках – осторожно побрёл по синефонарной тишине улицы. Шорк-шорк. Значит, «Ренесанс». Так и не скажешь, что это та же дорога, что и при свете дня: чуть глубже в сторону – нефть ночная, листья в свету погрузились в статику, будто дагеротипы или трафарет.

Это было в начале или в середине июня, когда небо триумфально отливает перламутром и непривычно лицезреть полусвет полуобнаженной луны и пьяных, блюющих в кустах, и шляпой прикрываться, бочком переступая по асфальтовой тропинке, словно над пропастью по нервно натянутой нитке, шаг за шагом, снова нагибаться ниже пола за оброненными минутами сна, который не идёт ну никак. Из окна – всё иначе.

Начало второго, ещё не поздно развернуться; в парке на столике для пинг-понга трахались подростки-романтики прямо под открытым небом. Человек, а человек он приличный, приподнял шляпу, девушка, приметив его, попритихла, схватила парня за рукав, но тот не обратил внимания, мусоля во рту пальцы её ног; дальше на пути Саши к кафе, как в сказке, – фанатьё, человека три из тех, что отрочество своё встречали после развала, они попивали пивко и щёлкали друг друга по ширинкам.

«Ты нарочно оставил конверт? Нарочно! Нарочно!» – орут друг на друга.

К такому он не привык, он чувствовал, будто и впрямь в последний раз выходил из дому давным-давно, десять тысяч лет назад, когда ночь ещё можно было отличить ото дня и время с лёгкостью отделялось от сути. Но теперь всё по-другому, всё смешалось в один сплошной вишнёвый кисель с крахмальными комочками: и дни, и времена года, и улицы городов, разбросанных по всему свету.

Ещё дальше по тропе – на поколение постарше мужики напивались вусмерть, чествуя уважение – вопреки неопровержимости радикального релятивизма – каждый к своей роже; на этой зыбкой почве они дрались под окнами, вследствие чего периодически грели полки в местном обезьяннике, они-то в данный момент и распевали вовсю.

– Уважаемый, прикурить не обнаружится?

– Не курю.

– И ещё: что означает символ на конверте?

Это был их мир, их время, а Саша здесь просто случайный зритель, как и везде, впрочем. Но он продолжает идти. Порождённые ночью реплики словно хлебные крошки в чаще леса. Откуда взялась в нём ни с того ни с сего эта мания? Сердце – путеводная звезда, что ищет разрешения в чашке дымящегося кофе.

Наконец он добрался до выхода из парка, прошмыгнул через дворовую темень, и дальше – бескрайняя стеклённая улица. В отличие от парка, улица была совершенно стерильна, вопреки ожиданиям, это не внушало успокоения его душе, даже, наоборот, раздражало, ибо настойчиво приковывало внимание к собственной персоне – всюду отражения. Из-за этого хотелось поправить кирпичом каждую витрину. Фонарь сменялся фонарём, год сменялся годом. Так брёл он, пока не наткнулся на спасительно знакомый силуэт кафе возле лавки маскарадных принадлежностей.

«Ментальное чистилище, – подумалось ему. – Где состояние всегда отчасти вешное».

888

Зазвенели дверные колокольчики. Саша с конвертом за пазухой по инерции забился в угол. Он сразу же отметил улыбчивость молоденькой официантки – новенькая, «Надежда» – написано на жёлтого цвета бейджике с улыбчивым синим солнцем в уголке.

– Хм.

По-хорошему, отсюда и стоило начать повествование: этот незначительный, кажется, факт откровенно ввёл Сашу в ступор, ведь до Нади там работала всегда одна и та же хладнокровная дама неопределённого возраста, ростом она была под два метра, со строгой причёской и графитом вместо глаз. Бывшая хозяйка даже не пыталась улыбаться забредшим посетителям вроде меня, нещадно громя потенциальную прибыль. А Надю он видел впервые.

«Зачем же ты напал на неё?» – прозвучало эхом в голове.

И тут же он смекнул, что ответный конверт с дальнейшими указаниями и деньгами ждать бессмысленно. Наличный конверт со штампом «До востребования» он не сразу решился оставить Наде. В инструкции по этому поводу никаких комментариев не было. Всё вроде бы как и прежде, как было неделю назад, месяц, эпоху, с той лишь разницей, что…

– Здравствуйте, – говорит та, розовея.

– Прощайте, – отвечает Саша и второпях покидает помещение.

Это был третий условный знак: косметический ремонт в процессе, хозяйки нет. Неужели от неё избавились? Или это ловушка? Есть Надя, но дело даже не в этом – не в пропаже хозяйки, и даже не в том, что уже давно отлаженная ритмичность моего быта висела на волоске. Просто кофе превратился в говно.

5

deus meumque jus

Что тебе до того, ежели все кругом тебя свищут, когда сам ты себе рукоплещешь?

Эразм Роттердамский. Похвала глупости

Он с первой секунды расположил к себе тем, что не пытался завязать разговор и каждый его брошенный взгляд по большей части был случаен и ничего не выражал. Ему ничего не нужно было от меня, кроме кофе. По крайней мере, я убедила себя в этом, и, вопреки здравому смыслу, меня понесло исправлять это недоразумение.

Надо бороться с социофобией. Разговаривать с людьми – нормально. Это полезный навык. (Видишь знакомого – переходишь на противоположную сторону, дабы избежать неприятной встречи.) Надо бороться с социофобией. Разговаривать с людьми – нормально. Это полезный навык. (Кого ты обманываешь, знакомый наверняка сделает вид, что не помнит тебя.) Надо бороться с социофобией. Разговаривать с людьми – нормально. Это полезный навык. (И вообще, ты обозналась, ты видишь его/её впервые, ты всех людей в мире видишь как будто впервые.) Надо бороться с социофобией. Разговаривать с людьми – нормально. Это полезный навык. Никогда не бывает лишним, развивает эмоциональный интеллект и просто не даёт сойти с ума. Главное, улыбайся. А кто тут сходит с ума? Я – нет. Ты? Вы? Ты? Вы? Ты? Вы?

– Что ты пишешь? – вопрос повисает в воздухе, позволяя оценить мою нелепость со всех ракурсов, но всё же становится легче.

– Черновик, – ответил он, резко захлопнув записную книжку, и слегка зарумянился; засомневался, наверное, должен ли был вот так просто отвечать на вопрос постороннего, и теперь очевидно жалел о том, что дал застать себя врасплох.

– Ты что, писатель? – пошутила я (оригинально (отлично (дура))).

– Можно и так сказать.

– И тут я должна развернуться и суровым голосом самодовольно произнести: «В своём углу он и не слышал, что все писатели умерли». – Ого, Надя, ты переплюнула саму себя, теперь и концерты устраиваешь. А у него лицо каменное (видимо, тут ты его переоценила), надо бы как-то выкарабкиваться.

– А я, наверное, должен ответить «будьте так добры»?

– Не обращай внимания. И в каком жанре ты пишешь? – спросила (зачем продолжаешь? (перебор)). – Так же ведь спрашивают? Можешь не отвечать.

– Жанр? Не знаю, в комедийном, судя по всему.

– Комедийном?

– Неожиданно?

– Прости, просто… – Надо эмпатично, эмпатично (как-то) закончить мысль и ретироваться.

– По мне и не скажешь.

– Именно.

– Все так говорят. – Почему он так серьёзен при этом (когда будет смешно), не понимаю.

– Очень интересно. – Идиотина, интересно ей.

– Но вынужден попросить прощения, – для убедительности он развернул ко мне блокнот, будто я могу что-то разглядеть без очков. – Никакой я не писатель, а всего лишь следователь.

– Ух ты, это же намного круче! – опростоволосилась.

– Лишь кажется, на деле – тоска смертная.

– Разве?

– Ну а что я по факту собой представляю? Жизнь проходит мимо, а я как арматура в речном потоке: что-то зацепится, и уже рад. Из интересного: разве что карась какой хвостом заденет, но не больше.

– И что ты сейчас расследуешь? Если, конечно, тебе можно это обсуждать, – растеклась в улыбке (это уже открытое заигрывание (одумайся, дорогая, что-то не так)).

– Нельзя, но мне, если честно, всё равно. Правда, не уверен, что тебе захочется тратить на это время.

– Тратить время бариста в пустом кафе ночью? Пожалуй, не откажусь. – Вы посмотрите на неё, а ведь считает себя социофобкой, гордится этим амплуа.

– Ладно, я предупреждал.

– Неужто в нашем городе всё так плохо? – наигранно брови домиком (сегодня я в ударе (о-ой)).

– Потом не жалуйся. Готова?

– Так точно! – забыла добавить «капитан» (демонстрируешь высокий интеллект референсами на «Губку Боба», умница).

– Ну ладно, – неуверенно выдохнул и перелистнул блокнот на пару страниц назад. – В данный момент я работаю над делом о безумном преследователе, в смысле не буквально сумасшедшем, а, скорее, чрезмерно целеустремлённом, но это вообще-то не важно. Зовётся он… а я не придумал ещё, как его зовут. Он тщательно выбирает жертв, слабых, отбившихся от стаи, и подолгу следит за ними в соцсетях. Это может длиться годами, понимаешь? Пока он не заполучит всё, по ниточке не распустит жизнь с твоего же, так сказать, одобрения.

Молчу, тем временем парень, кажется, вошёл во вкус, жестикуляция – пусть и сдержанная – постепенно брала своё и выдавала азарт, он очевидно горел своей работой.

– Так вот, по нашим сведениям, он и сам как бы собран из частей своих жертв – он постоянно что-то копирует с каждой страницы, цепляет на крючок: то из описания мелочь, то песню какую или фотографию – в итоге получается огромная бесформенная куча случайных деталей…

– Сборный человек, – влезла (самая умная).

– Что?

– Сборный…

– Да, точно! Сборный человек – отлично! – он записал это в блокнот и, показательно прокашлявшись, продолжил: – И эта куча всей своей инертной массой предпочтений, мнений и страхов переваливается по городу, с одной улицы на другую, смотрит на тебя через окно, открытое твоей же рукой, и в самый неподходящий момент – вторгается в твою обыденность, как в свою собственную. Он прекрасно знает, из чего она соткана. Он знает, где ты работаешь, где ты училась, как зовут твою собачку и где ты её выгуливаешь, записывая безыдейные сторисы, кто твои друзья, точнее, кто притворяется ими (на самом-то деле ты догадываешься, что они – никакие не друзья, а такие же случайные прохожие). Он знает, что составляет твой досуг, какую музыку ты слушаешь во время бесцельных вечерних блужданий по набережной. Он думает о тебе больше, чем ты думаешь о себе. Ничто не скроется от Сборного человека – в этом самоцель его существования. Допустим, у тебя в профиле в графе «День рождения» указано 28 апреля, а год скрыт. Запоминаем что есть. Неприятно, но это его не остановит: пусть ты и не такая социально активная, но ведь того же нельзя сказать о твоих бывших одноклассниках, кто-нибудь из них непременно окажется более сговорчивым. Давно удалены из списка друзей и подписчиков? Не беда: хоть где-то да засветятся – сердечком под твоим фото или комментарием. Что-нибудь ты да упустишь. А дальше, пффф, проще пареной репы: по снимкам с последнего звонка можно сделать вывод, что ты родилась в таком-то году. Тут можно воскликнуть: им что, уже по столько-то лет! Поразительно! Но не отвлекаемся: школа окончена, прошла пара лет, что же дальше? Ты не поступила в вуз? Ты же вроде мечтала постичь клиническую психологию или психиатрию? Пост четырёхлетней давности, по крайней мере, гласит именно это. «Мечтаю быть мостом от человека к челвоеку». А что? Думала, Сборный человек не разыщет твой заброшенный анонимный блог? Напрасно. Гляди, тут прямым текстом сказано: «На настоящую медицинскую специальность – смайлик с крестиками вместо глаз – готова к восьми годам сложнейшего обучения, общей практики и прозекторской». Что же случилось? К прозекторской всё же не готова? Или банально не прошла вступительные экзамены? Одного желания мало, даже с ежедневными визуализациями. Или… или ты всё же поступила на платку, но тебя выперли за плохую успеваемость, а ты убеждаешь себя в том, что разочаровалась в направлении и сама забрала документы? А может, ещё интересней: в университете распространились порочащие твою честь материалы и ты просто не смогла там больше находиться? И потому ты решила забиться в эту дыру? Ладно, можешь убеждать себя в чём угодно, – молодой человек отвлёкся на глоток кофе, затем, не поднимая глаз на недоумевающую девушку, продолжил читать с листа: – Не стесняйся, Сборный человек умеет хранить секреты, в отличие от. от… Вот скажи, тебе никогда не казалось, будто где-то далеко-далеко у Нади есть сестра-близнец, у которой всё получается, ну, знаешь, учёба там, отношения, путешествия твоей мечты, в то время как ты… всё, что происходит с Надей, – нелепая пародия на жизнь? Да? Да. Надя очевидно потеряна, а Сборный человек… хоп, и нашёл тебя! Наверное, уже жалеешь, что затеяла эту беседу? А он только этого и ждал! Он жил, чтобы озвучить вопрос, который не решаешься озвучить ты: существовала ли Я когда-нибудь? Ну что, хорош языком молоть? Настало время отрезать от твоей жизни кусочек. Сборный человек явился в твою вот эту вот действительность с этими самыми стенами, в которых ты пресмыкаешься, которые сжимают тебя тисками, он вываливает всё это на тебя! И ты стоишь и смотришь на Сборного человека, пребывая в наигранном шоке, понятия не имеешь, как реагировать, а реагировать нужно. И тогда она отвечает…

Надя молчит.

– Она отвечает! – повторяет он.

Надя молчит, будто онемела.

– Она отвечает! – повышает голос он.

Надя вздрагивает, но молчит.

– Она отвечает!!! – орёт он во всё горло, но при этом не двигается с места.

– Уходите, прошу, – всё, что смогла из себя выдавить напуганная до смерти девушка.

– Беги?

– Что?

– Пообещай, что сбежишь.

– …

– Обещай!!!

– Обещаю.

– Отлично, а теперь рассчитайте меня, – как ни в чём не бывало произносит он и только тогда отрывается от записей. – Ну как?

От-от-отправить?

888

«Накануне?»

Окинул взглядом лежащий на барельефе город, будто покидал его навсегда: солнце находилось в таком волшебном положении между пятью и шестью часами вечера, с родительской нежностью укутывало каждое панельное здание бархатным светом, придающим обыденности чарующую меру объёма, и воздух казался прозрачнее, чем обычно, будто в реакторе подкрутили цветовую контрастность.

«Вы хотели сказать "в редакторе"?»

Допустим. Очнёшься, и опять нужно идти. Быстрее, быстрее, будто что-то хтоническое/хроническое прячется за удлиняющимися тенями фонарных столбов и, но каждую секунду смелеет и вот уже тянется костлявостью рук к. Если посмотреть на юг, ещё можно успеть завладеть краешком солнца, притаившимся за высокими абрисами деревьев, а слева на сиреневом горизонте маячит молчаливо луна. Я нехотя спустился с неба на нуар-тротуар, крапленный коротким дождём, и вприпрыжку направился к цели. Желания смотреть вверх больше не возникало, ибо невозможность потратить на небо лишнюю минутку нагоняла тоску, поэтому я преследовал взглядом узоры из трещин на асфальте и лужи, полностью уверенный в том, что взял от жизни ровно столько, сколько мог взять.

Бывает такое: шесть лет топчешься мимо каждый божий день, но вывески не замечаешь, а без вывески и самого места как бы нет. И вдруг какой-то абсолютно случайный уличный жест – может, голубь вспорхнул из-под ног или ещё что – заставляет упереться взглядом в надпись. Ещё эта досадная орфографическая ошибка!

Когда, будучи старшеклассником с рассеянным вниманием и амбициями следователя, я впервые заглянул в «Ренисанс» в поисках чего-нибудь тёплого, на дворе стояла ранняя весна со всеми вытекающими последствиями в виде авитаминоза, слякоти и простуд. На двери маркером исправленная табличка «никогда не Открытовать» – вперёд!

Меня сразу насторожило, что все те немногие прячущиеся в полутьме помещения лица вдруг заговорщицки притихли, хотя всего секунду назад, очевидно, участвовали в бурном обсуждении.

Подозрительные угли глаз женщины за прилавком безраздельно распоряжались полусферической проекцией замысловатого помещения с зеркальной колонной ровно посредине. Ни приветствия, ни улыбки – будто презрением окатили из таза. Подумалось: она словно персонаж из видеоигр, раздающий награды за квесты.

– Фильтр с собой, покислее, если можно. Без сахара.

Никто не проронил ни слова, пока за мной со ржавым скрипом не захлопнулась дверь. Уязвлённый непониманием пусть безобидного, но всё же подозрительного стечения обстоятельств, с тех пор я периодически наведывался туда и каждый раз сталкивался с одной и той же реакцией: гомон сразу затихал, стоило мне переступить порог, и это притом, что состав посетителей в точности не повторялся.

888

«Страшно мне? Пусть. Но почему так принципиально отказываться от страха? Страх очерчивает контур меня: там, где страх перетекает в жестокость, там заканчиваюсь я, поэтому я выбираю лелеять страх, культивировать, сдувать с него пылинки.

Страх лифтов. Страх тёмных подъездов. Страх незакрытой двери. Страх перед мужчинами. Страх перед людьми. Страх перед матерью. Страх находиться здесь одной. Я – одна. Страх ошибиться. Страх ответственности. Страх счастья. Страх конфликтов. Страх довериться кому-то или чему-то. Страх оказаться ненужной, равно как и страх оказаться нужной. Страх ржавчины. Страх зависимости. Страх независимости. Страх бессонницы, точнее, перед тем, что ржавой бесформенной массой придавливает грудь посреди ночи. Откуда им взяться? Проще ночью не спать, стоять за барной стойкой и выжидать.

Ещё капельку искренности, и возникает вопрос: а такие уж ли это страхи, как рисуются в воображении? Приглядишься: скорее, нормальные, естественные реакции, они даже не принадлежат мне, они общие. А я – лично я – чего боюсь?

Первое. Страшно быть выражением чего бы то ни было, что не является мной, – учили родители с пелёнок, а затем и психологи, и менторы, и ещё не пойми кто, за что всем им я должна быть, по-видимому, очень благодарна. Как будто можно быть чем-то иным, кроме как зазором в других.

Второе (и самое главное). Страшно лишиться однажды презрения к самой себе!

А то, что за руку дёрнули, – пфф, это прихоти погоды…»

Палец завис над кнопкой «Отправить»… рискованно, не поймут…

– Ай! – больно щиплю себя каждый раз, когда вшитая в подкорку программа пытается беспочвенно обвинить случайного прохожего в моём (лишь моём!) страхе. – Ну хорошо! Хорошо: или… не дёрнули. Я уже не в состоянии отличить вымышленные истории для блога от настоящего. Но так дальше продолжаться не может.

Когда родители уехали, стало проще бороться со вспышками навязчивого кверулянтства. С ними же и шагу невозможно было ступить: куда ни глянь, всюду нарушение прав, оскорбительные слова, насильственные действия, беспробудный мрак, и перед носом указательный палец – метроном – так и машет.

Пересматриваю записи в блоге с чувством внутреннего дискомфорта. Почти всё описанное там не имеет оснований, гиперутрированно и, если быть честной, не несёт даже капли того терапевтического эффекта, который туда якобы заложен, лишь ищет одобрения у такой же паранойяльно-закомплексованной среды. Страх ради одобрения.

Кто-то заходит за мной в подъезд. Кто-то заходит со мной в лифт и выходит. В конце концов, на каком-то этаже искренности начертано: страх – это банальный «факт» из той же коробки с надписью «Не кантовать». Можно спорить, но толку от этого как от грабель в борьбе с приливом.

А утро всё никак не наступает. Мысль исчерпывает себя, сползает сонливой тенью по волосам. Лицо за мыслями вдогонку скользит по раскрытой ладони, призванной удерживать голову от падения. Дурацкие – лезут обратно в голову. Тебе-то какое дело? А вот какое: безопасности – нет, потому как нет возможности полноценно заглянуть в будущее; истины – нет, потому что истинность – это категория несовершенства нашего разума; свободы – нет, потому как нет несвободы, мы просто не можем не быть свободными, человек вынужден делать выбор, это его наказание, обратное – спекуляции.

«А свобода здесь при чём? Я что-то пропустила?»

Борьба с действительностью – это же палкой стучать по резиновой шине и злиться на то, что прилетает в ответ. Раз уж мы откровенничаем, то к «фактам» нужно бы отнести скромное наблюдение: ни официантов, ни поваров, ни администраторов в кофейне под названием «Ренисанс» отродясь не было. Надя здесь одна. Надя здесь одна. Да и зачем бы понадобился ещё кто-то, когда в тесной комнатке неправильной формы с двумя нелепыми зеркальными колоннами с трудом умещалось целых четыре столика, а в меню были представлены только кофе, чай и семь видов заветренных десертов (вышеупомянутый круассан с ванильным кремом, эклер, ромовая баба, чернослив в шоколаде и ещё какая-то фигня (то и дело взгляд её останавливался на ромовой бабе)). Но для чего это? Никто не заходит сюда, никто не снуёт по улицам и не стоит в очередях за кофе.

6

castor

Люди, люди! О смертный род!

Жизнь людская, увы, ничто!

В жизни счастья достиг ли кто?

Лишь подумает: «Счастлив я!» –

И лишается счастья.

Софокл. Царь Эдип

Случайно забредшие в «Ренисанс» студенты близлежащего института представляли собой яркие инородные вкрапления, которые активно подавлялись коллективным иммунитетом; я же тихо сидел в углу и отчётливо ощущал это невидимое давление, с которым на первых порах и сам был вынужден столкнуться. Я не знаю, как точнее описать характер этого выталкивания: это и не пассивная агрессия, и не откровенное игнорирование, нет, скорее, так рисуют в своём воображении гиблые места, где компас в чаще леса вдруг начинает хаотично вращаться, а стволы деревьев нездоровым образом искривляются, – но без компаса и деревьев; и ещё эта тишина, да, точно, густая тишина, довлеющая над бытовыми шорохами и отрывистыми репликами, – она не исчезает полностью, нависает волокнистой тенью над головами, вынуждая незваных гостей то и дело поглядывать сквозь разводы на проезжающие за окном автомобили. Забавно было наблюдать за тем, как наиболее самоуверенные и импульсивные из них не могут найти себе места, ищут, к чему бы придраться, но, неспособные постигнуть загадку заведения, быстро ретируются с оскорблённым видом. Частенько захаживали парами, и почти сразу живые улыбки сходили с лиц гостей, будто натыкаясь на могильную плиту, спрятанную за винтажной дверью с колокольчиками. Тонкие, деликатные натуры быстро замыкались, неспособные продолжить беззаботную беседу о субботних похождениях и скатившихся в помойку сериалах. Смельчаки же, решившие почитать тут какую-нибудь занимательную книженцию, наподобие набоковской «Ады» или вольтеровского «Кандида», редко продвигались дальше одного абзаца: неуютность вынуждала задницы их ёрзать на жёстких деревянных стульях, а носы и веки – без устали требовать к себе внимания костяшек пальцев. К тому моменту я уже отчасти примыкал к «Ренисансу».

888

Шантаж без предъявления требований.

Четыреста тридцать четыре тысячи четыреста рублей: шестьдесят по пять, восемьдесят четыре по тысяче, семьдесят две пятисотки и сто сорок четыре сотки плюс разорванный конверт с сургучной печатью «Совершенно секретно». С Надиными расходами этого хватит лет на, за которые она постарается найти оправдание своей непутёвости. Цель не просто понять, почему все эти события происходят с ней, цель, в конце концов, одна – тишина. Безо всяких излишеств: не нужно дворцов, яхт, роскоши, даже путешествия излишни. Скромное жилье, тишина. Пусть не десять лет, и не два (с учётом инфляции) – какая-никакая пауза, ей хватило бы, чтобы намечтаться вдоволь, разобрать скопившийся хлам. Если бы у каждого человека был час на передышку хотя бы раз в день, облик мира был бы иным: без отвратительных мегаполисов, где каждый норовит залезть другому на голову. А может, и нет. Устала, устала, устала – вертит мобильный в руке. Тошнит буквально ото всего – отложила. Пусть не год, но хотя бы месяцок, но что дальше, чего ждать от себя?

«Желания – потому что нет желаний. Самое точное движение – которое вовсе не совершается. Больше всех от жизни берёт тот, кто не берёт ничего. Есть ведь люди, не приспособленные ни к существованию в обществе, ни к суете, ни к действию в принципе. Они-то, может быть, суть самые честные, ибо стоят в тени жизни и не относят себя к большему, скромно довольствуясь меньшим, таким образом скорее приближают себя к ночной статике, чем те, что прут к единению напролом».

Быстренько записала, отправила и снова отложила.

Себя не перещеголять. Альпийские пейзажи идеальны, Доломитовые Альпы, скромный домик, маленький-маленький, размером с человеческое тело, повторяющий форму Нади, расширяющийся и сужающийся в процессе дыхания, с окнами ровно под глаза. Ступени: раз, два, три, четыре – шесть! Вокруг суетятся фигурки горожан. В этом смоге меркнет солнце. А тот парень? Не ждёт. Ни за одним углом, ни за одним плащом. Как ещё можно оправдать его действие и взгляд? Чёрт с ним, я в Альпах; пусть, если хочет, ложится рядом на склоне в своей известковой раковине – всё равно, лишь бы не мешал. Будь зрителем в первом ряду, я преподам тебе наглядный урок, как себя не ненавидеть. Пусть и старик с трубкой, и сержант, и двое нападавших – если они были на самом деле, а хоть бы даже и не были – всё равно пусть лежат тут же, и все будущие посягатели, и все предыдущие, каждому по деревянной коробке…

888

Не единожды я становился свидетелем того, как за барную стойку подсаживались люди, внешне, на первый взгляд, не связанные друг с другом (среди них были и дети, и разного сорта прощелыги в соломенных шляпах, и карикатурные представительницы древнейшей профессии, и состоятельные дамогоспода, и почтенные старики). Они нависали над бурой поверхностью стойки и что-то сосредоточенно шептали, изредка поднимая глаза на хозяйку, как если бы искали одобрения для своей исповеди. Это выглядело чертовски подозрительно.

До моего слуха порой долетали обрывки политических интриг, тренды в соцсетях, завтрашние котировки, пасхальные яйца, характеристики отпаривателя, нюансы прохождения компьютерных игр, народные методы лечения диатеза… Хозяйка им что-то отвечала, но докопаться до сути разговора было практически невозможно, а после они обменивались конвертами, и посетители, растёкшись в блаженной улыбке, покидали помещение.

Я же предпочитал скромно выпивать чашечку неразбавленной нефти (настолько крепким был кофе) и ещё одну брать с собой, чтобы, перейдя мост, прикончить её в сквере на набережной за созерцанием не успевших стать мне привычными огарей.

888

Ритм. Это когда лежишь на обмёрзших камнях меж рельсов, а над тобой проносится поезд. Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, из последнего вагона вдруг просыпалось зерно. Должно просыпаться, но гружёный состав всё не заканчивается и не заканчивается. И куры не приходят и не клюют зерно, и гуси не приходят и не щиплют зерно. Так пролетает одна неделя за другой, днём и ночью удары колёс о термозазор терроризируют неумолимым приговором. При первом приближении возникает зыбкая уверенность, что таким образом проявляется банальный побег от себя самой.

Не светает.

Мигрень. А может быть, ты уже мертва и таков твой персональный ад? А вовсе не другие… И каждый вагон – это частичка прошлого, разбросанные повсюду осколки стекла, по которым ступаешь босыми ногами, но вызывают они не столько физическую боль, сколько брезгливость. Помыть раны двадцать раз, почистить зубы десять. Ты можешь настойчиво пытаться выкинуть из памяти вчерашний день, убеждать себя в том, что это про другую какую-нибудь Надю, а ты – ты живёшь совсем иной жизнью – скучной, пассивной, бездейственной…

Другая Надя, совсем другая…

О чём вообще речь?

Один и тот же сон, изо дня в день, проще вообще не спать.

Невыносимая псевдомигрень. Улизнуть от себя не удастся, как ни крути, действительность всегда на шаг впереди, так что ни сам побег, ни его торжественное утверждение никакого иного характера не носят, кроме дешёводраматического. Твоя жизнь не пуста, нет, она сгнила в местах чужих прикосновений, сделалась рыхлой, мёртвой… можешь из кожи вон лезть, можешь танцевать, а можешь вообще ничего не предпринимать – она останется такой, и тебе придётся с этим как-то жить.

Придётся ли?

Вот-вот, кажется, в тишине проявится нечто, но, как бы я ни напрягала слух, его вновь и вновь спугивает глухой отстук, заполняющий пустое помещение. Звенят колокольчики, степень помола, рожок, фильтр, писк микроволновки, бумажные стаканчики, добрый день, добрый вечер или доброе утро, сахар по вкусу, цейлонская корица, миндальные сливки, гирлянда, эклеры, V60 – всё повторяется бесконечное количество раз, но стойкое любопытство продолжает жадно вслушиваться в паузы между ударами сердца. Пульс: от смены к смене, а в промежутках – ничего. Моя жизнь обуславливается близорукостью, при помощи которой мне удаётся хранить секрет окружающего мира от себя самой: я искренне верю, что я есть, я проговариваю это по сто раз на дню, но я ничего не значу вне стен этого кафе, там – бесконечные лестничные пролёты и их последовательное обрушение.

Я противоречу себе? У кого не бывает! А ещё этот замысловатый пугающий карниз. И чем же он пугает? Пугает, и всё. Минорный всхлип. Шагаю по нему взглядом, словно по рею: шаг влево, шаг вправо, и я рухну вверх под сияющую отполированность колёс поезда. Тук-тук – обволакивает со всех сторон, укутывает нежностью и в конце концов убаюкивает. И сдался тебе этот карниз.

Себя не ненавижу, ага.

Что из этого «Отправить»?

888

Первый конверт я получил спустя семь месяцев.

Когда атмосфера обоюдной насторожённости с содержимым «Ренисанса» устоялась, на меня перестали обращать внимание – я отметил момент принятия чёрточкой на календаре. Ещё спустя пару недель с порога мне указали на барную стойку, чем я незамедлительно и воспользовался. Изнемогая от любопытства, я склонил голову над прилавком подобно тому, как это делали остальные; одновременно с этим за спиной щёлкнул замок на входной двери, все посетители разом будто перестали дышать. Прошла минута, я упрямо молчал, вслушиваясь в тишину, в ожидании первого хода со стороны хозяйки. Я чувствовал, как с высоты её роста тяжёлый взгляд обрушивается на мой затылок. Кто эти люди? Что за игру они ведут? Эти вопросы воспаляли юношескую пытливость, отодвигая школьные и бытовые обязанности на второй план. А мне-то самому это зачем?

Я не сразу осознал, что удача повернулась ко мне и вся моя жизнь кардинально сменила ракурс: неказистая, расхлябанная – вдруг приобрела вектор. Искать – значит жить.

Похожее чувство испытываешь во время бессонницы, когда изо всех сил заставляешь себя не ворочаться, но никакие уговоры и просьбы не помогают, тело изнывает, требует незамедлительно сменить надоевшее положение, стряхнув при этом сиюминутный налёт желанного сна, – это непокой. Когда пульс в висках, словно детонация авиабомб, оглушает, сбивает с толку, подначивая мышление к бессистемной интерпретации непроисходивших событий, одно цепляется за другое, распуская по ниточке мифическую ткань погибших империй, беспричинная тревога и подминающая под себя предметность не дают разуму отпустить на скаку поводья несуществующего коня. Туловище моё словно якорь, вросший в непредсказуемость собственных потребностей, под чьим гнётом я сдаюсь и переворачиваюсь на другой бок – теперь уж точно в последний раз! Тут ещё какая-то мелкая мошка бьётся в лицо несколько раз кряду, как назло, зудит в носу, одна нога мёрзнет, другая – потеет, и мочевой пузырь уже намекает на скорую необходимость опорожнения. Мне не уснуть.

Вопреки всякой логике я улыбаюсь. Тогда и теперь. Юношеский максимализм: я готов зацепиться за любую соломинку, лишь бы найти то единственное важное, что потерял и чем никогда не владел. Таков мой путь: я обратился к слуху, я шёл по следу и вдруг понял, что сама тишина является выражением иного голоса. Это открытие сбило меня с толку, но ещё сильнее – то, что источник присутствовал в моей голове всегда, он приказывал мне, и я подчинялся, он задавал мне каверзные вопросы, а я отмалчивался. Взгляд зацепился за ромовую бабу, вынуждая разоблачать знакомые корни, интонационные конструкции невозможного языка. Свои морфемы тишина порождала не акустическим или визуальным механизмом, скорее, невесомым молоточком отыгрывая прямо на шишковидной железе. От этих мыслей пошла носом кровь, кап, это что, кетчуп? Кап-кап. Руки в крови, твои руки по локти в томатах! Смотри не отрываясь. Всё в-в-в-вокруг захлёбывается… наша жизнь – её единственный возможный исход – это растянутое во времени захлёбывание…

– На сегодня достаточно, – прервала хозяйка поток. И тут же раздался привычный гомон общепита: звон чайных ложечек по бортику кружки, приглушённая Lo-Fi-музыка, обрывки разговоров. Прямо перед моим носом звонко приземлился конверт, окончательно приведя меня в чувство.

– Что это?

Вместо ответа женщина лишь ехидно улыбнулась и впихнула в руки карандаш твёрдостью 7Н. Им я вспорол конверт, передо мной веером рассыпались пустые листы А4.

888

Зазвонил телефон, на экране высветилось Надино селфи на фоне норвежских фьордов. На мгновение замешкавшись, она всё же ответила.

– Привет. Чем занимаешься? – спросил Надю Надин же голос.

– Привет. А кто это?

– Я – это ты! – передразнили с того конца. – Так чем занимаешься?

– Работаю.

– Что, прям сейчас? Посреди ночи?

– Я в ночную смену.

– У вас ещё и ночные смены бывают? Стесняюсь спросить, как расширяется круг обязанностей после захода солнца. Я тебя хотя бы не отвлекаю? – На заднем плане слышались детский визг и танец маленьких утят.

– Нет. Мне так неловко, но я всё ещё не поняла, кто мне звонит, у меня стёрлась адресная книга на телефоне.

– Смешно, узнаю свою Надю. А я до сих пор понять не могу, разыгрываешь ты меня или нет. Как тебе это удаётся?

– Удаётся что?

– А говорят ещё, у близнецов связь невидимая. Я иногда тебя совсем не понимаю.

Надя чуть не швырнула телефон об пол, её остановило лишь уведомление, предлагавшее перейти к видеозвонку. Нужно лишь смахнуть (куда? не понимаю) соответствующую кнопку, но интерфейс вдруг сделался для Нади совершенно неочевидным. Почему палец дрожит? Сложно сдвинуть ползунок на экране – какая-то невидимая сила натягивает до предела струны её сухожилий. Зажмурилась, ткнула случайно, а когда открыла глаза, на экране возникла её копия, валяющаяся на белоснежном полу и хохочущая, рядом резвились две девочки. Интерьер тоже сиял так, что Надя невольно снизила яркость до минимальной.

– Привет, сестра!

– Привет. – Если ты так уверена, что это невозможно, что сестры нет и быть не может, отчего же эта неловкость?

– Ты где?

– Я в кафе.

– Ты устроилась в кафе? – нельзя было не заметить в интонации деликатной брезгливости, с которой её копия произнесла это. – Неожиданно.

– Что это за дети? – спрашиваю, чтобы перевести внимание с моей личности.

– В смысле?

– Ты работаешь няней или аниматором у буржуев? – Пусть качество трансляции и не могло детально представить облик дома, но даже так было понятно, что обставлено недурно, хотя расстановка походила скорее на фотозону, чем на реальный обжитой интерьер.

– Шутишь?

– Нет.

– Это твои племянницы. И это наш дом.

– Ну правда. Откуда дети?

– Тебе механизм объяснить?

– И когда же ты успела? – худший вопрос из всех, что можно придумать.

– Шесть и четыре года назад.

– Как такое возможно?

– Я думала, ты просто дурачишься. А ты и впрямь забыла, забавно. Как ты умудрилась?

– Нет, нет, конечно, я помню, просто не совсем понимаю.

– У тебя точно всё в порядке?

– Я помню, время так быстро летит…

– Кого ты обманываешь, Надя? Я всё вижу. Почаще бы выходила на связь, и не пропустила бы появление на свет детей своей одноутробной сестры. Сегодня как раз Катин день рождения. Не хочешь ей ничего сказать?

– Да, конечно, – напускное чувство вины сдавило горло.

– Катя, иди сюда. Твоя тётя Надя хочет тебе что-то сказать.

– Кто это? – отозвалась с любопытством малышка.

– Привет! – нелепо машу рукой.

– Кто это? – не понимала она. – Мама, она на тебя очень похожа! Это ты?

– Нет, не я, а моя сестра. Помашите тёте Наде.

– У тебя есть сестра?

– Прямо как Аня – твоя сестра. И я много раз уже вам рассказывала про неё.

– Впервые слышим. Какая-то она потрёпанная, – зло заявила старшая племянница.

– Где она пряталась?! – младшая настойчиво лезла в камеру.

– Вот и спроси её.

– Привет, тётя Надя! Где ты прячешься?

– Я не прячусь.

– … ко мне, иди сюда!

Девочка втянула в кадр кавалер-кинг-чарльз-спаниеля.

– Смотри, Франсуа, это твоя тётя!

– Какая прелесть! У вас ещё и собака есть… – а сама готова провалиться под землю.

– Почему ты к нам не приезжаешь? – раздался обиженный голос Ани. – Докажи, что ты есть! Приезжай к нам прямо сейчас.

– Ну пожалуйста, если ты нас любишь, – сразу же подхватила мысль Катя, отпихивая пса.

– Я работаю, я не могу, к тому же поздно, – Надя покосилась на переполненную тенями мглу за окном.

– Вот так всегда. Ты всегда так!

– Простите… – Отчего-то вдруг одинокому силуэту на фоне бутылок сделалось очень горько.

– Ладно, девочки, хватит давить на жалость. В следующий раз у неё непременно получится. Попрощайтесь с тётей Надей.

– Пока, тётя Надя!

– Пока, тётя Надя.

– Те ещё манипуляторы! Не обращай внимания, – произнесло моё счастливое, румяностью наполненное отражение, после того как вышло из яркой комнаты в полумрак кухни и принялось складывать грязные тарелки и бокалы в посудомойку. – А у тебя как дела? Ты ушла из студии?

– Какой студии?

– Той, где ты позировала. А их было много?

– Что?

– Я всегда хотела спросить: как ты не уставала от одного и того же?

– Погоди секунду. – Отложила телефон и умыла лицо ледяной водой.

В это время зазвонили колокольчики. Степень помола, темпер, рожок, плюющийся звук капучинатора, «сколько с меня», сахар и корица по вкусу. Степень помола, темпер, рожок, плюющийся звук капучинатора, «сколько с меня», сахар и корица по вкусу. Степень помола, темпер, рожок, плюющийся звук капучинатора, «сколько с меня», сахар и корица по вкусу.

– Нет, – Надя отчётливо чувствовала, как раздражение копится внутри. – Меня всё устраивает.

– Я получила твой рисунок. Точнее, тот, что срисован с тебя.

– Какой рисунок?

– А ты мне много рисунков за семь лет переслала? Тот самый, что разорван на части. Одной четвертинки не хватает, но даже так меня поразило знаешь что? Не наше с тобой очевидное сходство, а наше с тобой разительное несходство. Визуально это буквально моё тело, и в то же время – совершенно не моё. Красиво, но всё равно больно… мне больно, Надя. Не клади мне под дверь больше ничего подобного, пожалуйста. Конверт могли вскрыть девочки.

– Но я тебе ничего не посылала. Это не я…

– Ты будто сама не своя. Как ты себя чувствуешь?

– Я ничего не понимаю. Мне просто нужно разобраться кое в чём…

– Нет, тебе просто нужно перевернуть страницу и двигаться дальше.

– Как ты сказала? Какую страницу?

– Надя, я чувствую, что у тебя происходит внутри что-то нехорошее. Если захочешь это обсудить, звони в любое время. Мы больше чем просто одна кровь.

– Хорошо. Но…

– Ты меня услышала?

– Да.

– Целую.

– И я… тебя.

Сестра положила трубку, какое-то время Надя продолжала смотреть на экран, пока он наконец не погас, тем самым обозначив на тёмной глянцевой плоскости синеватые полумесяцы под наполненными слезами глазами в золотистом свечении. Указательным пальцем она коснулась аккуратно краешка своего века, оно виновато подалось плёнкой остывшего молока.

– Перевернуть, значит…

Следующий листок в пачке – обрывок коричневой крафт-бумаги. Надя догадалась ещё до того, как перевернула оторванную четвертинку самой себя.

7

chiaro e scuro

Но теперь говорю тебе и знаю, что мертва.

Уильям Фолкнер. Шум и ярость

Моё тело состоит из точек притяжения взглядов. В этот час его не существует отдельно от внимания, прикованного к нему. Внимание сочится щекотно струйками по моей коже, стекая с головы, задерживается сначала на ключицах, мягкими штрихами заполняя их впадины, затем едва пробует на вкус плечи, чтобы поскорее увлечься лопатками или грудью, в зависимости от ракурса; внимание фиксирует мои черты одновременно в десятках этюдников, оттеняет каждое ребро, спускается ниже и ниже до линии талии, пока не натыкается на выпирающие из-за естественной худобы передние верхние ости подвздошных костей, и тут же безо всякого смущения направляется к неприкрытому паху, после чего наконец утопает в полутенях драпировки. Тяжёлая бордовая ткань в золотой узор скапливается на правом бедре, самым что ни на есть бесстыжим образом оголяя левое, и в конце своего нехитрого пути спадает к ступням.

Кисти рук: им обычно уделяется больше всего времени. Они редко получаются с первого раза. Их стирают и начинают заново. Ещё бы – требуется передать непринуждённость, зашифрованную мной, загадку для вечно голодного до плоти художника.

После завершения небрежного наброска внимание снова приковывается к лицу, схватывая безразличное выражение и взгляд, направленный в самоё себя. Остриё грифеля концентрируется на деталях, уголь, мел, сангина в ответе за объём. Ушная раковина, скулы, нос, линия едва приоткрытых губ и даже моя собственная тень – ничто уже не принадлежит только мне, я не принадлежу себе, ведь я – лишь точка внимания. Ухмыляюсь без улыбки – решить эту задачу под силу только особо проницательному наблюдателю, а уж перенести на бумагу – на это способен далеко не каждый мастер, не то что ученик. Я смотрю на них, но без очков они все мне видятся духами без конкретных черт, притаившимися за мольбертами. Эта обезличенность помогает скрасить время: я играю в рулетку, кто из них сможет и сможет ли вообще разгадать меня? Азарт возбуждает, это тут же выдаёт гусиная кожа и твердеющие соски. Теперь самые чуткие из них знают, что я в курсе их существования. Я – точка их внимания, а они – точка моего. Пусть. Помимо этого, тело ничем не выдаёт внутреннюю дрожь, без каких-либо хитрых приёмов мне удаётся выглядеть абсолютно безучастной. Я просто так чувствую.

Рост: 1 м 71 см

Вес: 54 кг

Объем груди: 84 см

Талия: 58 см

Объем бёдер: 94 см

Чашечка: B

Я – это цифры. Я – экзаменационный билет. Я просто должна сидеть неподвижно около двух часов. За это по договору я получу столько-то. Спустя час мне полагается пятиминутный перерыв. Укутавшись в тяжёлую ткань и надев очки, я с кружкой тёплого зелёного чая не без любопытства рассматриваю промежуточные варианты себя.

Десятки раз я видела, как сразу после завершения экзамена по лепке меня ломали, сминали до изначального состояния глиняного кома, хотя ещё минуту назад я с удивлением обнаруживала детали своей внешности, которые не отражаются в зеркале. Я видела, как листы меня истерично рвутся на части и летят в контейнер для макулатуры. Кто-то из этих меня сегодня тоже отправится в помойку, бóльшую же часть ватманов ожидает чёрная пыльная папка на молнии и антресоль; мне придётся разделить судьбу сотен забытых этюдов, которым в актуальном портфолио не хватит места; раз или два в году кто-нибудь из гостей за бокалом недорогого белого не поленится достать эту папку и будет искренне поражён гениальностью весьма посредственной работы.

С ходу замечаю новичков – они пока ещё тушуются или же, наоборот, чересчур бравируют, когда я заглядываю им через плечо, как бы ненароком касаясь локтя. Забавные. Я уже готова была самодовольно констатировать безрезультатность поисков по истечении положенных пяти минут, как вдруг наткнулась на одну работу, заставившую меня задержаться. Я опешила и не сразу поняла, в чём тут именно дело.

Сделала шаг назад, поправила очки.

П-почему?

В следующий же миг я вынуждена была признать своё поражение, и для этого не потребовалось выполнения каких-либо объективных условий. Будто грузовик на полном ходу, в меня впечаталась очевидность, против которой нет ни возможности, ни смысла протестовать. Пора было возвращаться на подиум, а я не могла пошевелиться, не могла представить, что придётся снова раскрываться перед этими глазами… а они молча будут съедать меня по кусочку.

Глазами… глазами?

Кто это?

Не узнаю.

Попыталась сначала аккуратно, затем настойчивей подлезть под затылок, но ничего не получилось.

И тут же обжигающая обида за собственную неполноценность кольнула желудок. Во-первых, от самого свершившегося факта: набросок превосходил меня. Несколько раз я лицезрела себя – процентов на семьдесят-восемьдесят настоящую)) – и даже тогда уже была ошеломлена, но… чтобы рисунок превосходил меня?.. Это же просто линии, в чём-то даже небрежные. Как линии на плоскости могут превосходить оригинал?

А во-вторых, от осознания невозможности самой воплощать форму так. Сразу всплывают в памяти тривиальные истории, когда под впечатлением от исключительной работы простофили (типа меня) бросали живопись навсегда. Я отчётливо представила эту тюрьму духа, чьи неприступные прутья сварены из осознания собственной посредственности, и сама же попалась в эту ловушку.

Каждый неуверенный шаг на пути от амбициозного художника до натурщицы – то, как процесс становления объектом маскировался пафосом принятия себя и своей телесности, – теперь отзывался в памяти злым укором. И это тоже было зафиксировано, запечатано в незаконченном эскизе. Внутренности мои сжались от стыда, а ведь не прошло и десяти минут с момента, как я восседала на декоративном кубе, преисполненная собственной важностью, теперь же – с треском падала вниз.

– Надежда, – кто-то кашлянул в кулак.

– Да?

– Не могли бы вы снять очки.

– Конечно. Извините.

По залу прокатились беззлобные смешки и тут же притихли, но сама уже эта беззлобность, близкая к умилению, вдвойне уязвила Надю. Ей не нужно было чужое снисхождение, напротив, в этот момент ей больше всего хотелось опустить себя с небес на землю, уничтожить, позорно растворить. В последний раз она пробежалась по лицам, что с любопытством выглядывали из-за мольбертов, но таинственный художник не выдал себя. Теперь своей собственной рукой Наде придётся лишить себя ещё одной возможности – прямо взглянуть в глаза, не просто прочитавшие её, как открытую книгу, вместе с тем содержанием, что спрятано между строк, но куда больше – глаза, придавшие смысл её существованию.

Основная масса экзаменовавшихся, кажется, не обратила внимания на кардинальные перемены. Оставшееся время Надя не могла найти себе места, но, будучи натурщицей пусть с небольшим, но всё же опытом, никоим образом себя не выдавала. Обычно диссонанс между внешним и внутренним лишь возбуждал в ней интерес по отношению к задаче, теперь же она испытывала нечто среднее между завистью, страхом и обидой, будто мир через этот акт с силой вдавил ей ботинок в живот.

И ведь этому тоже не улизнуть!

Очнулась Надя в тот момент, когда перед выходом из аудитории образовался небольшой затор, проклятое место колко пустело, за мольбертами оставались ещё несколько размытых фигур, задержавшихся скорее ради того, чтобы адресовать ей лично неуместные комплименты или даже пригласить на кофе, чем ради последних штрихов.

«Они не видят меня, они ничего не видят», – подумалось ей.

Кто-то протянул руку в качестве опоры, чтобы она сошла с постамента. Девушка послушно спустилась, кивнула в знак благодарности, ей любезно подали очки, но какой теперь в них смысл? Та же самая очевидность, что ранее сразила Надю, твердила, что ей больше никогда в жизни не увидеть себя. Кто-то ещё что-то сказал, она что-то ответила, не вдаваясь в подробности пустого разговора, и скрылась за ширмой в восточном стиле.

Надя не спешила одеваться, отвлеклась на своё отражение в трюмо. Оно выглядело пусть и реалистичным, но всё же фальшивым в то время, как где-то теперь хранилось настоящее. По коже пробежали волной мурашки, едва заметные на свету волоски на предплечьях вздыбились: она – копия. Эти родинки на бедре – копии настоящих родинок, этот чувственный отклик кожи на прикосновения – лишь видимость истинного осязания, притаившегося где-то совсем близко и в то же время отделённого от её личности непреодолимым препятствием в виде художественного акта.

Силы выйти из-за ширмы она нашла, лишь когда в аудитории окончательно утихли шорохи и закрылась дверь за последним студентом. Отмеряя каждый шаг тишиной, Надя не без труда пересекла помещение по диагонали. Какое-то злосчастное любопытство тянуло её к расположенному слева от выхода чёрному прямоугольнику контейнера, куда недоучки раздосадованно выбрасывали свои неудавшиеся этюды. Надя прекрасно знала, что ждёт её там. На трёх обрывках крафт-бумаги, которые лежали поверх прочей макулатуры, была изображена та, кем могла бы стать она, если бы назло себе не сошла с творческого пути, ведомая лиховертью спонтанных решений.

Последняя же часть торжественно отсутствовала.

Разрыв пролегал ровно посередине моего лица, которое было чем-то бóльшим, чем просто моё, скорее, наоборот, я, как личность, являлась его принадлежностью, избыточным придатком, который можно без зазрения совести откинуть, сохранив при этом самое главное – мою разорванную на части суть. И всё это отныне ничего не стоит. Без живого внимания исчезает и смысл моего существования. Все остальные глаза – мертвы в сравнении, они обманывают и обманываются. Как и я.

Путь от студии до дома взволнованная девушка практически не запомнила; с четвёртой попытки попав ключом в личину, она ворвалась в квартиру и, не раздеваясь и не разуваясь, проследовала в ванную. Трясущимися руками она поднесла зажигалку к.

Спустя минуту стало легче: ровно на три четверти. Запах гари густо стоял в квартире, пришлось открыть все окна нараспашку. И мёрзнуть.

Отправить.

8

nostalgie de la boue

Наши воспоминания не идут далее вчерашнего дня; мы как бы чужие для себя самих.

Пётр Чаадаев. Философические письма

На воздухе серовато и душно, несколькими часами ранее вернувшись в город N* соответственно N*-ской губернии, Саша вместо того, чтобы в привокзальном такси по привычке назвать адрес дома или кафе «Ренесанс», на минуту задумался, а потом попросил отвезти его к ближайшему парку. Застигнутый врасплох усталостью после пятичасового перелёта и двух часов в пригородном поезде, он кинул коробку со шляпой вперёд, а сам расположился сзади. В пути водитель что-то говорил? Скорее, слушал, но не пассажира и не шляпу, а радио.

Что может быть приятнее, чем находиться там, где всё происходит на самом деле, нет никаких иллюзий и исключений, где за понедельником закономерно следует вторник, а не снова и снова четверг: то июнь, то ночь, то падение.

«Зачем?.. Зачем?.. Зачем?..»

Нет, больше он не сдвинется с места ни за что на свете: страшно уехать и не вернуться, но ещё страшнее уехать и вернуться. Хватит с него разоблачений и пустых тревог! И в «Рекеканс» тоже он не пойдёт, да и вообще больше не выйдет из дома. Чай не Франция.

«Зачем же вы пошли туда снова?»

– Что, простите? – спросил Саша водителя.

Водитель задумчиво рулил.

– Показалось.

Нет чтоб взять молоток и сколотить что-то! Стол, например, или рамку. Сделать что-то полезное. Что-то простое и полезное.

«Зачем?» – шёпотом резануло по ушам.

И вдруг из динамиков раздалось, не без потерь продираясь сквозь аналоговые помехи, негромко, но надрывно: «I, I can remember (I remember)… standing, by the wall (by the wall)». Водитель раздражённо сменил станцию, Боуи моментально скомкался, затем с неприличным винтажным хрипом послышались не полноценные голоса, но какие-то отголоски давным-давно минувших дней.

– О, – довольно крякнул редеющий затылок.

«Пульс есть, – воскликнул задорно ребёнок лет, может, пяти-семи. – Мы привели его в чувство! А это значит, что сегодня в гостях у нашего традиционного вечернего подкаста "Катабасис!" свидетель катастрофических событий, изменивших облик нашей планеты. Представьтесь, пожалуйста».

«Я… я… не помню…» – ответил ему холодным едва различимым шёпотом второй ребёнок.

«Очень приятно, Янепомню! Меня зовут Бальдр. Итак, нашим слушателям не терпится познакомиться с вашей историей».

«Какой ещё историей? Вы что, не понимаете? Это – конец! Глобальный и бесповоротный конец!»

Саша стыдливо прикрыл глаза ладонью, как если бы почувствовал свою причастность к этой невинной проказе.

«Нам это прекрасно известно! Расскажите же, поведайте нам, как именно это произошло? С чего началось?»

«Подождите, дайте отдышаться».

«Конечно, конечно».

«Ничто не предвещало беды… точнее, нет, не так: всё предвещало беду, висело на волоске. И вот однажды мы проснулись и обнаружили, что вся, вся без исключения цифровая информация стёрта. Счета, договоры, персональные данные, даже фотографии – по всей Земле. То ли вспышка на Солнце, то ли ещё что… И тогда началось. Первый удар пришёлся, кажется, по Северной столице…»

«Хм, закономерная цель с точки зрения стратегической важности, психологического эффекта и близости границы, – участливо заметил Бальдр. – Признавайтесь, дорогие слушатели: пытаетесь ли вы представить, как рушатся дворцы с их интригующими подробностями? Как вмиг затмеваются витиеватые люстры, золотые отливы потолков, всё изобилие форм тонет в нарастающем гвалте? И плавится мрамор, и набережную заволакивает огнём, музей Набокова, "Подписные"… и ещё почему-то – маленький дублирующий светофор на углу Адмиралтейского и Невского? Нет?»

– Ой, – вздохнул Саша.

Сколь зыбкой оказывается на поверку монументальность образов, ведь, помимо сухого повторения петербургских названий, в голове у него ничего не родилось, никакие лазейки не в состоянии были помочь ему воскресить воспоминания, которых не существует. Место его снов иное – как бы он этому ни противился.

Быстро начало укачивать, водитель вёз слишком неаккуратно, резко дёргался и тормозил и всё время без особой нужды перестраивался в плотном потоке. Чтоб ему. Как появляются такие люди и куда затем уходят? Несчастья да вечные лишения… скачут один за другим по начерченным мелом квадратикам, играют самые незначительные роли в чужих постановках, а выбившись из сил, возвращаются обратно в свои стойла, кучкуются в многоэтажных формикариях. И если завтра их не хватит удар или случай, всё для них начнётся сначала. И на том уж спасибо.

Найти дукат в горячем хлебе – такое малое человеческое счастье, жаль только, что к нему быстро привыкаешь. Но сколькие не имеют и этого малого, сколькие не успевают за жизнь познать и крошки блага? Да и зачем истории этот сломленный коленом судьбы хворост, если не для того, чтобы воспылать? Это какой-то неведомый фатум. И снова по тормозам – ловим каждый светофор. Тем временем радиоспектакль и не думал завершаться.

«Пишите ответы в комментариях!»

«Затем Москва и всевозможные стратегические центры, узлы массированного возмездия, до которых только можно дотянуться в слепой надежде, что боеголовки не полетят в ответ, а они полетели…»

«Какая неожиданность!»

«Прежде чем жители столицы окончательно и бесповоротно лишились возможности воспринимать, вспышки повторились ещё как минимум трижды, – едва сдерживая слёзы, произнёс Янепомню. – И не стало ни Империи, ни Бога… феерическое окончание культуры и веры – последнее, что нашему поколению довелось лицезреть с первых рядов».

– Так им и надо, зажравшимся тварям! А? – рявкнул водитель и вопросительно глянул в зеркало.

Я кивнул. Ему, очевидно, доставлял удовольствие этот китч.

«Кто бы мог подумать!» – наигранно подогревал Бальдр.

«Я не могу достоверно объяснить, как именно это произошло и последовал ли какой-то ответ…»

«Не пытайтесь!»

«Наверняка последовал, но…»

«Что "но"?»

«Но мне, если честно, уже всё равно».

«Вам не нужно стыдиться этого. Согласитесь, несмотря на всю вашу привязанность и, не побоюсь этого слова, любовь к Москве, вы теперь нечасто туда возвращаетесь?»

«Почти никогда».

До парка Победы ехать всего десять минут с учётом небольшой толкучки на перекрёстке, но уже на полпути моё состояние было близко к критическому. Мы оставляли позади знакомые до боли улицы, а мой желудок требовал оставить позади обед из жиденького борща и гречетте с луком фри. Тошнота сидела со мной на одном сиденье и всё крепче прижималась ко мне. Ещё это радио нагнетало обстановку, и без того шаткую из-за душного ароматизатора в салоне и бездарной манеры вождения. Нелепый, с рыхлым телосложением таксист улыбался наискось одним краем рта – да-а-а-а.

«Ну а дальше, дальше-то что?»

«Затем пали все малые города европейской части России… все населенные пункты постепенно перешли на диету, целиком и полностью состоящую из падали».

«Мог ли кто представить, что даже этого малого мы лишимся вмиг и навсегда?»

«Мы до последнего всячески пытались откреститься от убожества и потрескавшихся фасадов, от очевидной несправедливости и дорожных ям – будто всё это не наше родное, а всегда чьё-то чужеродное, будто эту болезнь можно вылечить, сбежав от неё».

«Теперь же окружающая обыденность и впрямь перестала нам принадлежать, и мы вроде как по делу не заслужили не то что порядка, но даже и этой убогости».

«Мы что, поменялись ролями?» – предположил вдруг… а кто это предположил?

Саша запутался, голоса и впрямь звучали одинаково.

«Это неважно».

«Но присмотритесь! Это же очевидно не ваша реплика!»

«Просто… продолжаем», – очень серьёзно.

«Задумайтесь: разрушение – оно было здесь всегда, мрачный оттиск его различим и на заре человечности, так же как увядание осени присутствует весной в ещё не проросшем семени. Каждую секунду нашего существования гибель шагала с нами в ногу, периодически чуть более настойчивым голосом напоминая о своём соседстве войнами, катаклизмами и эпидемиями, но даже и самые спокойные времена полнились намёками и пророчествами, что рано или поздно всё – абсолютно всё – закончится для нас. Первородный импульс жизни, как нечто чужеродное на фоне кристальной чистоты космоса, замкнётся на нашем поколении, в котором сосредоточилась вся воля к смерти – по капле ото всех предыдущих. Наши идеи и моральные устремления, то, что видится нам благом, и даже возмущение по отношению к собственной исключительности, и способы утверждения, и не ведающая границ неуёмность потребления – всё самым парадоксальным образом сходится в смерти. Человек – та часть его, что изгнана из рая, – не успокоится, пока не переделает весь мир под свою проклятую правоту. Идеологией, коммерцией, инстинктом – как ни назови эту тягу выкорчевывать с корнем естество, виной всё равно останется сам человек, неспособный сбросить с себя неподъёмное бремя, чьё имя – Истина».

«И в то же время сей закат – исключительно добровольный, демократический акт свободы, бюллетень с галочкой напротив графы "Смерть". Позвольте заострить на этом внимание».

«Но даже добровольности нам будет мало. Мы желаем обставить всё максимально честно: такое гуманистическое, всеми лелеемое устремление прямиком в котёл, полное одновременно и материнской нежности, и неприкрытого эротизма, подобно тому, как пудель самозабвенно льнёт к хозяйской ноге».

«Что поделать: весна для нас – время болезней, обычное сезонное обострение. Наши органы чувств вынуждены воспаляться при контакте с действительностью. Покрасневшие веки, затёртые рукавом ноздри, активизированные кариозные полости, зуд в паху и изжога – извечные спутники нашего вырождения».

«И снова мы поменялись…»

«Нет, не менялись».

«А я говорю – поменялись! Вот твоя реплика!»

«Как? Это не моя».

«Взгляни в текст!»

«Сам смотри в свой текст!»

«Ладно, б… продолжай».

«Продолжаю! И ведь не остаётся хоть сколько-то места удивлению. Виртуального в нашей плоти больше, чем реального. Доволен?»

888

– Идиотское радио, – оставив безуспешные попытки сменить станцию (даже пара затрещин не привела проигрыватель в чувство), Надя выдернула шнур из розетки. Голоса вслед за этим постепенно (не сразу) угасли.

Лишь тогда до её слуха донеслось тихое шарканье со стороны алькова. Надя на цыпочках сходила конём по клеткам: за проклятым местом сидел подросток, ткацкими ножнями он углублял на деревянной поверхности восьмиконечную звезду. На вид ему было от силы лет тринадцать-четырнадцать, он неспешно раскачивал своей шевелюрой. На столе перед ним стоял латунный керосиновый фонарь с рукоятью, такие ещё зовутся корабельными.

– Кто ты? – спросил он, не поднимая глаз.

От неожиданности Надя попыталась схватить какой-нибудь предмет, но, как назло, ничего не попалось под руку – вышло какое-то нелепое тюленье шлёпанье по ближайшему столу, сопровождаемое не менее тюленьей потугой набрать в грудь побольше воздуха – но и та не увенчалась успехом.

– Я? – воскликнула Надя, не находящая себе места от негодования. – Это ты кто такой?! И как ты сюда попал?

Девушка перегнулась через барную стойку и вооружилась первой попавшейся под руку бутылкой.

– Я обычный посетитель. Вошёл через дверь. Отличный, кстати, выбор, секундочку, – кивнул он на бутылку тридцатидвухлетнего Mortlach и сделал соответствующую пометку в блокнотике, который небрежно достал из внутреннего кармана пиджака свободного кроя. – Впрочем, куда эффектней с точки зрения художественной аллюзии было бы, если бы ты предпочла кочергу из бутафорской печи. Да и эффективней.

– Какой ещё, к чёрту, печи! Это какая-то шутка?

– Обычной, я не знаю, я не разбираюсь в печах.

Холодный тон мальчишки благотворно подействовал на Надю, вынудив её опустить орудие. Только тогда он удостоил её взглядом. Он будто не здесь, поразилась она про себя.

– Ты меня за идиотку принимаешь? Вот эта твоя бумаженция, которую ты достал из своего пиджачка 44-го размера, неужели ты думаешь, что это что-то значит? И я буду такая сидеть и загадки твои разгадывать?

– Ты слишком много нервничаешь для символа исхода из грёз к руинам реального мира. А нам тут было так хорошо. Так спокойно и уютно…

– Что ты несёшь? Давай сюда свой дневничок с единорожкой, – и, не дожидаясь ответа, выдернула у него из-под носа.

– Пожалуйста, можно было просто попросить, – невозмутимо ответил мальчишка, едва дёрнув краешками губ.

Все страницы были исписаны одной-единственной фразой: «Не оборачивайся». Разными почерками, под разными углами, чернила густо наслаивались. На всякий случай девушка обернулась. Ряды бутылок, кофемашина, кассовый аппарат, витрина, ромовая баба, на рабочей поверхности бардак, рассыпан кофе, бардак на рабочей поверхности, баба ромовая, витрина, аппарат кассовый, кофемашина, бутылок ряды. Тут он чуть наклонился к Наде и добавил шёпотом:

– Тссс! За нами наблюдают, я мог бы сказать «веди себя естественно», но им нужно как раз обратное, – при этом его лицо сделалось похожим на маску, губы совершали лишь едва заметные колебания.

Инстинктивно Надя взглянула на верхнюю полку, где покоился череп.

– Камеры, прослушки, личный телефон – это всё внешний облик слежки, но дело в самом стремлении, в природе её изначального субъектного импульса – воспринимать, копить данные, изучать нас. Не замечаешь в этом помещении ничего странного? Нет?

– Тут всё странно, – передразнивая его манеру, шёпотом ответила Надя, и тем не менее ей стало не по себе. – Как этого можно не заметить?

– Согласен. И всё же неужели тебе не бросается в глаза причина этого абсурда? И дело даже не в камине. Нальёшь мне кофе? Я предпочитаю воронку.

– Я сейчас вставлю воронку тебе в горло и залью кипятка, – спокойно произнесла она.

– У вас тут всегда с клиентами обращаются столь неподобающим образом? Ответ у тебя прямо перед носом.

Надя снова потянулась к бутылке.

– Ладно, ладно! Скажи… сколько здесь стен?

Она заикнулась с намерением переспросить, как вдруг на автомате сосчитала и ахнула:

– Какого?.. Так было всегда? Быть не может… Сплю.

Кафе, которое этой ночью сделалось для несчастной одинокой девушки метафизической западнёй, треугольное (не считая ниши)! И вот сидели теперь в треугольном помещении и шептались: бариста Надя и странноватый подросток.

– Не думаешь же ты, что они будут так банальны.

– Я вообще ни о чём больше не думаю! Здесь три стены! – повторила Надя, хотя никто не нуждался в дополнительной констатации и без того очевидного факта. Пальцы её нырнули в зафиксированную гребнем охапку волос, натянув корни до боли. – Тогда… тогда я, наверное, отравлена.

– Может быть. Нас так или иначе приносят в жертву. Механизм, как я уже выразился, неважен, важен лишь результат.

– Что ты имеешь в виду?

– Это место таит в себе немало опасностей. Я попробовал тебе растолковать, но я не лучший рассказчик, – безнадёжно выдохнул он, – к тому же оно само справится с этой задачей куда лучше, нужно просто прислушаться, но сперва кофе.

– А ты вообще-то не должен спать? – спросила Надя на всякий случай, но просьбу исполнила.

Утробное урчание гриндера, керамическая воронка, фильтр из неотбеленной бумаги, кипяток тоненькой струйкой, терпкий аромат приятно ударил в нос.

– Хотел бы я вспомнить, что означает это слово – «спать»…

– Как родители смотрят на то, что ты шляешься по ночам не пойми где?

– Они как раз таки спят и не знают, – он протянул ей две сотки.

– Не нужно, за счёт заведения.

– Спасибо!

Мальчишка сделал глоток, поморщился, проглотил и сразу же отставил напиток в сторону.

– На самом деле я не большой ценитель кофе.

– Сахар, сироп?

– Не нужно, – хмыкнул он почти брезгливо.

– Может, молока подлить?

– Молоко давай. Пожалуйста.

– Как тебя зовут?

Он сконфузился и даже как-то физически сжался.

– Меня зовут Надя, – сделала шаг навстречу.

– Знаю, – залился он румянцем. – Надя…

– Да?

– Ты читаешь газеты? Не слышала ничего о череде таинственных самоубийств влиятельных политиков и бизнесменов?

– Нет, испытываю идиосинкра́зию по отношению к любого рода СМИ, – отмахнулась девушка (выпендриваешься словами перед ребёнком, молодец (жаль только, с ударением опять промахнулась)). – Зачем по своей воле потреблять информационный мусор?

– Напрасно, это напрямую касается всех и каждого: худшие опасения безумцев здесь и сейчас становятся реальностью.

– А я здесь при чём? Я простая офиц… бариста, чёрт бы тебя побрал, кофе, что ли, скиснет? Я не желаю ничего, кроме как существовать своими маленькими обязанностями…

– Добросовестное исполнение которых осеняет любую мелочь светом высшей добродетели. Знаем, слышали, – усмехнулся юнец. – Грядёт время ужасных перемен, кружка самого паршивого кофе станет роскошью, да и само существование станет роскошью.

– Подумаешь, повыпрыгивали какие-то богачи в окно, ну недосчитается Богемский клуб скольких-то извращенцев, нам-то что? Предлагаешь их пожалеть? Их места уже заняли другие, а мы как были здесь, так и останемся.

– Верно, другие… Я просто хочу сказать, что это не совпадение, понимаешь, не случайность. Это только начало. Речь идёт о великой реновации, для которой необходимо расчистить площадь. Главное жертвоприношение впереди. Все только и ждут, что сигнала. Грош цена идее, за которую не льётся кровь.

– Откуда ты всё это берёшь? – Надя сделала умоляющее лицо.

– Я… один из них, – снова наклонившись, едва заметно прошептал он.

– Ты?

– Не веришь?

– Считаешь, рассказывать это первому встречному – хорошая затея?

– Чего тут таить? Всё равно никто не поверит. В этой точке, – он ткнул пальцем в знак, – мы сталкиваемся с волей, отделённой от нашего привычного быта, но тем не менее оказывающей на него непосредственное влияние. А ты не первая встречная, тебя выбрали. Ты – сигнал.

– Сомневаюсь, но допустим.

– Твой скептицизм играет нам на руку. Только не говори, что тебя не терзает чувство, будто здесь и сейчас происходит непостижимое, выходящее за рамки понимания, нечто грандиозное и одновременно пугающее, – оживился мальчишка, задетый скучающим видом собеседницы. – И я не про отсутствие четвёртой стены.

– Я успешно борюсь с этим наваждением, – парировала Надя.

– Как далеко всё это зайдёт, зависит только от тебя. Невидимая сила готовит диверсии параллельно жизни зашоренного мира, капкан вот-вот схлопнется, но восемь миллиардов лишних Надь ничего не замечают, знай себе крутят пальцем у виска, смело шагая к обрыву. Врагов сегодняшнего дня куда больше, чем видится за твоим прилавком с пончиками…

– Полегче! – возмутилась девушка.

– Кстати, о пончиках…

– Хочешь?

– Да.

– Тебе какой?

– С горьким шоколадом есть?

– Нет, только с молочным.

– Сойдёт.

– Пока что они, – продолжил он, забивая рот десертом, – провокаторы, контрабандисты, авантюристы, фальшивомонетчики, поджигатели и прочие лицедеи, вынуждены таиться и тихо паразитировать на обманчивом чувстве повседневности, но по щелчку пальцев они выйдут на свет, разбредутся, невидимой нитью вплетясь в ткань общества, чтобы подтолкнуть сегодняшний ветхий мир к обновлённому завтра.

– К чему такие сложности? Разве завтра не неотвратимо?

– Безусловно, это вопрос цены. Рекомендую ознакомиться поближе с этой вещицей, пусть не ответ, но намёк там имеется, – ухмыльнулся он, медленно поднимаясь с места, без спроса проскользнул за прилавок и отрыл из-под цветов газету старика. Протянул Наде. – А я пока, с твоего позволения, отлучусь в сортир.

– Без фонаря никак, что ли? – съязвила девушка. – Уборная слева.

– Да знаю я. Надя…

– Что?

– Беги отсюда, пока не поздно, – и хлопнул дверью.

– Я здесь одна не знаю ни…

Сделав глубокий вдох, Надя не без раздражения раскрыла газету на произвольной странице, сама же отметила, что это движение ей совершенно незнакомо, будто она ни разу в жизни не держала в руках обычной газеты, по крайней мере, с ходу припомнить этого не могла. Каково же было её удивление, когда на представшем взору развороте обнаружился коллаж, сложенный из вырезанных букв и слогов.

888

Не выдавай себя ничем. Не поднимай глаз. Делай вид, что читаешь. Это необходимо для твоей же безопасности. Отныне ты всегда под пристальным взором. Тебе будут являться призраки, не пугайся их. Они будут ждать твоей оплошности, мгновения, когда ты дашь слабину. Но ты не дашь.

Они будут приходить к тебе со странными просьбами, любой ценой будут стремиться запутать тебя. Они будут очень убедительны. Но ты не дашь себя провести. Они будут тянуть одеяло на себя, но ты не поддашься.

Учись иначе смотреть на вещи. Вещи – это не только то, что они есть. Но ещё и то, чем они могут быть. Всё вокруг нас и мы сами обладаем потенциалом. Мы – совокупность этих потенциалов.

888

Похоже, ещё и ремонт на Волоколамке. Как знал, надо было пешком идти, сэкономил бы минут пятнадцать, и дёрнул же чёрт. Газ. Тормоз. Газ. Тормоз. Зубы скрипят от злости. А теперь чуть-чуть осталось до проспекта, да и несподручно просить остановить здесь – в крайнем левом ряду в красном отсвете габаритных огней. К тому же затянуло в радиоспектакль – интересно, чем там всё закончится:

«О, дошло наконец, что всё реальное – это болезнь! Я тебе это уже битый час доказываю. Мы – практикующие ипохондрики – не испытываем ничего, кроме раздражения жизнью! Наши узлы в щитовидке, плоскостопие и вываливающаяся прямая кишка – хором взывают к торжественному самоустранению!» – несоответствие между содержимым высказываний и наивными детскими интонациями Бальдра и его собеседника не могло не забавлять.

«И, таким образом, мы с честью выполняем отведённую нам роль!»

«Предсказуемо: природное, естественное, от чего мы вслух отказывались, подвело нас к вполне взвешенному логичному решению о…»

«Как и всякая завершающая стадия цикла – мы катимся под откос».

«Но как-то от этого не легче».

«Что верно, то верно».

«Мы не стыдимся сказать вслух: человек – тупиковая ветвь. Таково наше чувство прекрасного, такова и наша мораль, и наша этика ведёт нас с натянутым до боли кольцом в носу прямым курсом к обрыву».

– Точно-точно, – загоготал водитель, в очередной раз вдавив педаль газа в пол ради того, чтобы через двадцать метров точно так же ударить по тормозам.

«И в то же время мы не изобрели что-то новое: наше освобождение от тела, культуры, отказ от естества в пользу пустых ссылок, отказ от событий в пользу мнений и в конце концов отречение от жизни с присущим нигилистическим пафосом – всё это досталось нам от кого-то в наследство…»

«Бла-бла-бла! И после всего сказанного кто-то ещё удивляется: как нам хватило духу нажать на красную кнопку? Боже, мы же – неблагодарные отродья – только этого и ждали! Белковая цепочка длиною в миллиард лет сворачивалась, вопреки энтропии, в плотный коацерватный шарик – мерзкая склизкая сопля, фильтрующая первичный бульон, укрупнялась, переваливаясь с боку на бок в периодически пересыхающих лужах, облеплялась липидами для защиты от агрессивной окружающей среды, пока наконец не обнаружила в себе исступлённой способности к самокопированию. А дальше дело за малым: полчища панцирных гадов выдавливали из себя хорду, отклик нервного пучка, представляя, как, утомлённые убийствами и гнусными актами спаривания, они косматыми движениями достанут из потухшего пламени корягу и под кишечные рыки племени начертят на стенах пещеры видимое взамен сущего, не успеешь моргнуть, как однажды, шевеля извилинами, мы сначала выдумаем, а затем и применим ядерную бомбу, чтобы своей рукой присмирить буйство жизни. А там и до электросамокатов недалеко. Разве не к этому нас готовили?»

– Поскорее бы уже! – водитель. – Ненавижу самокатчиков!

«А может, всё это лишь случайность? Может, нашим предкам просто хотелось разбить кокос, но что-то пошло не так и они увлеклись…»

«И что, ты предлагаешь оставить всё как есть?»

«Будто у нас есть выбор!»

«И это всё, что мы усвоили из сегодняшнего урока?»

«Ах, ямы на асфальте, проклятые поребрики, прохудившиеся крыши и гнилая проводка – простите нас. Мы были недостаточно покладистыми хозяевами, отныне вы наши хозяева, у вас будет вдоволь времени, чтобы отыграться…»

«Что вы делаете?»

«Прошу прощения у…»

«У».

«У».

«Почему вы так серьёзны при этом?»

«А вы почему смеётесь?»

«Кто?»

«Вы едва сдерживаетесь!»

И тут оба детских голоска одновременно сорвались на смех, сквозь ворох густых помех из динамиков в пространство неожиданно проникли овации и восторженные возгласы, «браво», «браво», цветы, благодарности.

«Месье!»

«Саша-сан, просыпайтесь!»

Водитель, мелькающим силуэтом в чередующихся свете и тьме, повернулся, открыл рот, и оттуда, из черноты, неожиданно засигналило до боли в ушах:

«ГООООООЛ!!!»

Сашу рефлекторно дёрнуло. Вот уж и машина остановилась у кукольного, мотор заглох, но быстро завёлся снова. Саша рассчитался, оставив, как обычно, не в меру щедрые чаевые, и едва успел выскочить со своей шляпой, прежде чем водитель неистово рванул. Видимо, чтобы у странного клиента не оказалось даже возможности передумать: всякое бывает, но чтобы какой-то психопат отбивал чаевыми полугодовой труд, это вряд ли. Скорее всего, одумается (идиот). С его долгами бежать несовестливо, совестливо упустить шанс из прихотей совести. Если бы не долги, можно было бы пораньше вернуться домой, удивить жену букетом пышных пионов, любит она пионы, завтра устроить выходной, самую малость не думать о проблемах, сходить с детьми в цирк, помочь матери, чтобы та больше не корпела за прилавком, – голова кругом от скопившихся возможностей. Но – нельзя. Нужно провести эти деньги через семь кредиток, пока не начали капать пени. Не играть, главное – не играть. Чисто из интереса, не ради ставки, просто одним глазом – какой сейчас коэффициент…

Однако молодой человек не собирался передумывать, он был непоколебим в своей приверженности замыслу, гласящему, что есть в мире люди, которым помочь можно только деньгами, оставив за кадром высокопарные измышления о духовном и сверхчеловеческом: таких людей немало, кому достаточно на своём веку понимания жизни, они вдоволь пресыщены моралью, а искра – нужна, чтобы поддерживать свет, которым они полны в решимости согревать своих близких.

888

Как же немногого, твою мать, я хочу!

Сижу в старом кресле с потёртым сукном в холодном помещении в голубых фактурных обоях, некогда бывшем опочивальней Императрицы, которая по иронии судьбы ни разу здесь так и не ночевала. Бессмысленная спальня в бессмысленном дворце. Нет, конечно, с пользой провели тут время сотни, а то и тысячи холуёв, не сомневаюсь, но экзистенциальная потребность сооружения всё же осталась неудовлетворённой. Теперь тут я. На коленях – колючая шаль, наверное, именно такой должна быть на ощупь необработанная собачья шерсть. От постоянных сквозняков нещадно ноют поясница и ещё нечто неопределяемое с подветренной стороны; для посетителей слишком рано (или наоборот – поздно?), до тошноты знакомая экспозиция: картины с мазнёй, глазированная печь за оградкой и ещё несколько стульев с таким же потёртым сукном, с тем отличием, что они якобы девятнадцатого века. Иногда забавы ради я случайно сажусь на выставочные образцы – в этом мой бунт перед эпохой. Вскрикнуть: ох, обозналась! А иногда и не встаю, сижу на стуле, предназначенном для первых лиц (задниц) империи, вытягиваю ноги и поглаживаю собачью шерсть и особенно упорно ёрзаю.

Не жизнь, а сказка! Поначалу пейзаж Рериха будоражил воображение терракотово-зелёной гаммой, это смешение цветов разрешало невозможное и сказочное; грудь колесом Андреева кисти Ильи Репина вселяла уверенность в завтрашнем дне; пейзаж Верхахта обнаруживал через множество деталей срез культуры под пристальным наблюдением дьявольского филина.

«У».

«У».

Теперь это просто ничем не примечательная провинциальная коллекция. А что, что останется после нас?

Бабах!

Что такое? Звериный вопль заполнил анфилады. Багеты, прежде потрескавшись, налились изнутри сигаретно-раздуваемым свечением, один за другим с треском посыпались на пол…

Надя вздрогнула: что происходит, задремала? Кто-то колотит в дверь с такой силой, что звон в голове-стекле стихийно заглушает всякую мысль, не успевающую толком сформироваться:

– Мама! Впусти меня! Мама, ты слышишь? Он идёт за мной! Он уже рядом! Прошу, пожалуйста… Ты там? Я знаю, ты там!

Кто? Где? Ещё это болезненное напряжение в челюсти – похоже, опять скрежетала во сне. Идиотская тяга туловища лишить себя зубов, грозящая серьёзными расходами в будущем, спасибо. Оглянулась, четыре, стены – четыре, всё в порядке, это главное, котелок не соображает, нацепила очки, едва отошедшие ото сна зенки никак не могут настроиться на нужный лад, фокус пляшет туда-сюда. И снова грохот:

– Помогите! Откройте! Это же круглосуточное заведение, в конце концов! – мужчина, полный, весь из себя нелепый, в крови, бьётся о стекло, кровь размазывается и становится неестественно оранжевой.

Так, нужно взять себя в руки, но спросонья Надя не успела сообразить и открыла задвижку, тут же пожалев. Мужчина в синей олимпийке на белую майку ввалился и всей своей массой чуть не обрушился на девушку, едва успевшую отскочить в сторону. Очутившись внутри, незнакомец быстро сориентировался и по-хозяйски направился на кухню.

– Туда нельзя!

– А ты кто? И где моя мать?

– Вы сговорились все, что ли? А ты кто такой? И почему в крови? Вызвать скорую? – Надя потянулась к телефону у кассы.

– Не нужно скорой, не нужно полиции! Там… там…

– Что там?

– Комета… – произнёс он абсолютно скисшим голоском, будто просил пощады. – А тебя не должно быть здесь. Здесь должна быть моя мать!

– Ничего не понимаю, ты вообще кто?

– Моё имя Стужин, я водитель такси.

– Стоп! Как ты сказал?

– Я говорю: там, – махнул на выход, – проклятое знаменье делит небосвод напополам в эту самую секунду…

– Да не чёртова комета, а имя!

– Стужин?

– Нет-нет-нет! Ты не можешь быть Стужиным! – только сейчас Надя уловила крепкое амбре, источаемое гостем.

– Но, к сожалению, являюсь. Как бы я хотел им не быть…

– Выходит, конверт от тебя?

– Какой ещё конверт?

– Вот этот, на нём было написано «от Стужина, не вскрывать».

– Зачем же ты его открыла?

– Это вышло почти случайно, – Надя протянула ему бумажки.

– Нет! Это не моё, должно быть, это принадлежит какому-то другому Стужину. Но если бы конверт был от меня, я бы очень расстроился, а может, даже разозлился.

– Прошу меня извинить, в оправдание могу лишь сказать, что я всё равно ничего не поняла.

– А понимать и не нужно… – он резко изменился в лице и теперь таращился куда-то сквозь Надино недоумение. – Значимость понимания в принципе сильно преувеличена. Мы вообще мало что понимаем, даже себя самих с трудом, и ничего, живём.

В этот момент непокорные листы снова вырвались из рук девушки и разлетелись по полу.

– Я сейчас всё соберу…

– Не утруждай себя. В этом нет необходимости.

– А кровь? Может, хотя бы аптечку?

– Спасибо, это лишнее. Знаешь, что самое забавное: я не знаю, родился ли я под этим именем или выбрал его самостоятельно, лишь одна подсказка – кровь, – тыкнул он себе пальцем в голову, уселся. – Сегодня под конец смены ко мне в машину сел человек, я вёз его от вокзала… это тоже был я, понимаете? – по подбородку у мужика мерзко текли слюни вперемешку с комочками загустевшей крови. – Он кинул четыре смятые пятёрки на пассажирское сиденье, попросил не задавать вопросов и просто не спеша ехать куда глаза глядят. Я и поехал. А у самого дыхание перехватило. Всё было нормально, мы выехали на проспект, а на следующем перекрёстке он вдруг кого-то увидел на углу и как завопит: «Сто-о-ой!» – что у меня туловище вытянулось струной, я ударил по тормозам что есть мочи, машину тряхануло, и я о руль у… у… ну вы поняли, надо было слышать звук стирающихся об асфальт шин… все прохожие разом обернулись. Я пытаюсь понять, что, б… б… ну вы поняли, произошло. А он говорит: «Обознался, езжай» – и преспокойно кинул на переднее сиденье ещё с десяток купюр. Я охренел, но поехал. Вот тут я должен был этот звоночек, так сказать, себе где-то пометить. Но, в конце концов, деньги лишними не бывают, хотя про себя-то я подумал, мол, выкинет что-то ещё – сразу вышвырну из салона. И вышвырнул бы. И наплевать, что он совсем как я, с той лишь разницей, что его лицо ничего вообще не выражало. Такое – мёртвое спокойствие. Он же тоже у… у… ну ты поняла – о моё сиденье сзади, у него, как и у меня, кровь по лбу шла. И вдруг он говорит абсолютно серьёзно: «Меня зовут Стужин». А я смотрю на себя в зеркало заднего вида и думаю, мол, ну правильно, я же тоже Стужин. И как будто, знаешь, я только и делал, что возил себя по кругу…

– Погоди, а как он выглядел?

– Ты не слушаешь? Он выглядел как я!

– Не может быть. На нём были пальто и зелёный вязаный свитер?

– Свитера не помню, но пальто серое вроде было. И шляпа.

– Шляпа? Ты уверен?

– Да! Абсолютно, он забыл её на переднем сиденье, – начал было раздражаться таксист, но тем не менее охотно продолжил. – Ну, едем мы, едем дальше. Стужин так Стужин. И тут, я не знаю, что-то приспичило мне на свою голову спросить: вот я таксист, а ты кто? А он потряс внушительной пачкой денег и повторил: «Не задавай вопросов и езжай в ближайший парк». Ну я и еду себе дальше, молчу, хотя сам чувствую, что так просто мне теперь не выкарабкаться. И в этот момент небосвод озарила вспышка, она пролетела над проспектом Победы на юго-восток, прочертив параболический шлейф…

– А что ты от меня-то хочешь?

– Ты тут при чём? Я пришёл к своей матери, она владеет этим заведением и сама здесь заправляет. Она всегда знает, что делать.

– То есть ты, весь в крови, не нашёл ничего лучше, чем заявиться к матери посреди ночи и нести чушь про какую-то комету?

– Какую-то комету? Какую-то комету?!! – закричал вдруг он. – Это не какая-то комета!

– И что это за комета?

– Я не знаю!

– Как же так?

– Не знаю. Никто не знает, её не берут наши радары – в новостях было. Это приговор. Бегите, пока можете.

Он как-то обречённо и в то же время зло засмеялся и направился к выходу.

888

Нужен алмазный брус, чтобы заточить ножницы до идеального состояния.

Скандинавский спуск. Ножницы всегда должны быть острыми; двусторонняя пятигранная заточка на точильном камне под руку подводит к мыслям о сонаправленности осей. В стороны летят столбы искр. Или не потому так быстро тронулась машина таксиста – не только из-за денег, – что аж пыль дыбом встала. Ножницы у его горла быстро расставили все точки над «и».

И снова сонаправленность осей: горло движется навстречу ножницам, ножницы движутся навстречу горлу. Всего лишь никчёмное совпадение в судьбе ещё одной шеи и ещё одних ножниц. Но кто знает, может, именно ради этой встречи они приняли свой окончательный облик в хтоническом вареве? В лобовом стекле отражается огненный шар с хвостом на половину небосвода, закипает, набухает, будто недозрелая малина…

И куда он теперь поедет с этими деньгами, если ещё мгновение назад считал себя живым? Какие шаги предпримет приговорённый, чью казнь отменили за мгновение до исполнения? Иногда на жизненном пути обнаруживаются узлы особого напряжения и всякая безобидная деталь указывает человеку, что ради этого он здесь; странный пассажир бережно усадил на соседнее кресло свой котелок, пристегнул его ремнём безопасности, а сам устроился сзади, в принципе ничего необычного, и не такое видали, но что-то было в парне не совсем здоровое, какого хрена он в пальто в такое-то время года; во время поездки водитель периодически подсматривал в зеркало заднего вида, парень улыбался, что-то бормотал, примкнув к стеклу, вроде ничего, спокойный. А когда подъехали, он вдруг неожиданно приставил холодное оружие к горлу.

Я, конечно, не моралист и далеко не лучший собеседник, понимаю, но в этот раз – да, может быть, немного перегнул палку. Водитель не молчал: с закрытым ртом он буквально не затыкался всю дорогу своими покатыми плечами и зевающим во всё горло профилем. Невольно я вместо того, чтобы подремать в пробке, бросился в расчёты, сколько да как: человек двадцать, думаю, возит за смену, может, больше, если задерживается на работе, а отёчность лица и цвет кожи кричат – задерживается. Взгляд сухой, сутулость, раздражительная напряжённость поперечных складок на лбу – экстерьер вываливает всё, что таится за душой: денег нет, тестостерона и того меньше, как тут отказаться от пенного после смены, беспощадные агрегаторы… ах, сложно… кортизол, фитоэстрогены – это ступени… мозжечок, лишний вес… ме-ме-ме… местный, уроженец столицы Верхневолжья (голосом из рекламы)… это на время, конечно, так-то у него план есть, гараж приглядел на Силикатке (шиномонтажку замутить)… а для реализации плана надо б подкопить, а лучше б сорвать однажды куш – и видали его тут. А сам молчит, понимает, что нельзя клиента грузить. Ещё, не дай бог, оценку снизит, что тут же отразится на уровне гормонов благодаря договору о вовлеченности в корпоративную систему.

Тут уж я не выдержал, зубы сами собой заскрипели, мне стало жизненно необходимо отнять у этого человека то малое, что у него осталось: семью, собаку, кожу содрать, сансевиерию выкорчевать с корнями, чтобы он наблюдал, чтоб отдавал отчёт. Первобытная злоба берёт за очевидное; кажется, только не моя собственная злоба, а самого человека, в данном случае – водителя. А дальше как-то само…

– Почему ты ещё здесь, тупая ты тварь? – слышу свой голос. – Отвечай: как удаётся тебе себя не ненавидеть! А?

Жду ответа бесконечно долго, в ушах звенит мой голос. Кто, если не он, сможет ответить мне на этот вопрос? Ему было тогда, наверное, сорок – сорок пять, номер и марку автомобиля не помню, фамилия какая-то лакашовая, чрезмерно знакомая, визитка наклеена на передней панели, тут же иконы, фотографии: жена, сын – точная копия отцовской судьбы. Передо мной как на ладони человек без. Ничего нового, оригинального или криминального; прибавить сюда тошнотворный запах ёлочки в салоне и неаккуратный стиль вождения – комок сам подступает к горлу.

«Все, хана, тут я и останусь», – даже с неким приятным спокойствием подумал водитель. Пассажир ему что-то говорил, но что? Удар, звон в ушах. Он не слышал толком; всё вдруг закрутилось в масляном чаде, лезвие сильнее впилось в горло:

– Искренне надеюсь на то, что мы поняли друг друга. Да?

– Да… – взвизгнул по-поросячьи.

– Ну, бывай!

Спуск скандинавский, больше ничего не вспоминается, за исключением разве что мягкой серой шляпы на переднем сиденье и драпового пальто три четверти, да и незачем было вспоминать…

В тот вечер, закончив заказ, таксист (буду звать его Серёжей (или не буду)) направился прямиком в больницу, никуда не заезжая, то и дело потирая нос и неглубокую ссадину на шее, от этого ощущения ему хотелось вжать шею поглубже в плечи. Больно, зараза, не больно, а даже, скорее, как-то слишком кисло. Зажмурился, втянул сопли, обильно разбавленные кровью, лицо быстро отекало. Шоссе, поворот, светофор, поворот, отвести взгляд от серого здания хосписа при больнице, металлический привкус в глотке, ухабы парковки. Главное – не играть. Главное – не играть. Главное – не играть.

888

Идут гудки. Длинные и слегка вопросительные.

– Больше мы дверь никому не открываем, – Надя на всякий случай нарисовала на внутренней стороне ладони жирную чёрную точку. – А это чтобы не заблудиться.

Наконец сестра взяла трубку.

– Ты на часы смотрела?

– Ни привет тебе, ни пока, – я ей не верила до конца, но чувствовала, что копать нужно в эту сторону. – Поздно, да, но ты же сама звонила минут сорок назад.

– Надя, я тебя люблю, всё классно, но с того разговора прошло одиннадцать месяцев. Почти год.

– Ага, конечно.

– У тебя что-то случилось?

– Почему обязательно должно что-то случиться? Может, я так просто…

– Ты реально бросила учёбу? – перебила Надю сестра.

– Бросила, и что с того?

– За тебя же платили родители, – произнесла она без какого-либо упрёка в голосе.

– Теперь они платят мне. Они не узнают. А если и узнают, уверена, что поймут. В целях неприятия бурления в котле случайностей, а вероятней, для того, чтобы мочь лучше отличить себя от своего правильного успешного отражения (то есть от тебя), я распрощалась с будущим, которое я сама выбрала, а ещё проколола нос (септум) и один сосок (хотела оба, но больно, твою мать).

– Надя, неужели ты никаких уроков не извлекла из прошлого?

– Ну почему же: кое-какие навыки с учёбы остались, их хватает для того, чтобы копаться в себе ножом. Для чего ещё нужно высшее образование? Ни связей, ни друзей – надо было постараться, чтобы так пролететь… ты вон вышла замуж, стала матерью прекрасных девочек, когда-нибудь и они нарожают преемниц. Дай бог, чтобы у них сложилось всё лучшим образом. А мне вообще сколько лет-то? Кажется, вчера было шестнадцать.

– О, мне не хватало этой откровенности.

– И в художку я тоже не вернусь, – отрезала Надя.

– Что, и художку тоже? Это же было прям твоё.

– Я не про это хотела с тобой поговорить, не про соски и не про художку.

– А про что? – зевнуло Надино отражение.

– Помнишь, как родители прыгали от радости, когда в четырнадцать лет какое-то неприлично дорогое тестирование из трёхсот пятидесяти восьми вопросов показало, что у меня с восьмидесятиоднопроцентной вероятностью имеется предрасположенность к изобразительным видам искусства? – Надя тоже поспешила прикрыть непослушный рот рукой. – Благо драгоценное время было потеряно не полностью (что, в свою очередь, выяснили на консультации с соответствующим специалистом), и я начала посещать занятия по рисованию.

– Как такое забудешь, пришлось попрощаться с обещанной беззеркальной камерой.

– Я только сейчас начинаю задумываться, как мало в моей жизни жизни. Когда каждый шаг проработан и аргументирован, всё вокруг лишается чуда и сам ты становишься будто результатом тестирования. Я сложена из пяти вариантов ответа: абсолютно не согласен, скорее не согласен, затрудняюсь ответить, скорее согласен, абсолютно согласен. Если тест показал, что я обладаю «высокими показателями эмпатии», значит, заказана дорога в психологию. Если тест показал, что я сляпана из пшеничной муки, значит, меня не рекомендуется употреблять лицам с непереносимостью глютена. Насмешливая примитивность. Я представляла себя в бирюзовом пиджаке узкого кроя с аккуратным узким вырезом сидящей в кабинете оттенков прованса, что оборудован на мансардном этаже старинного дома, непременно с милыми круглыми оконцами, из которых льётся тёплый свет; вот я сижу напротив нуждающегося (всегда безликого), выслушиваю его (шёпот, который не получается расслышать), примеряю на себя чужие личины (так и не найдя свою). Копнёшь чуть глубже, а там нет ничего, кроме жажды спалить дотла всё, на чём свет стоит, сорвать пиджак, залить кровью окно, запихнуть лавандовый диффузор кое-кому в, и, наконец, уничтожить этот коммерческий суррогат, насколько бы прибыльным он ни казался в моменте.

– Надя, моя Надя…

– Почему-то мне верилось, будто живопись – это я. Нет же, это тоже всего лишь сумма баллов, за которой скрываются треснутые багеты и нагота…

– Ты слишком быстро сдаёшься.

– Может быть. Зато теперь я здесь, – с улыбкой заявила Надя, продемонстрировав сестре кофейню.

– Так уверена, что решение оставить прежнюю жизнь – спонтанно и поэтому твоё? – голос из телефона был наполнен насмешкой.

– А разве это не так?

– О, любимая моя сестрица, тебя вскоре ждёт сюрприз! Доброй ночи!

– Доброй… – не успела Надя договорить, как раздались гудки.

888

Надя на всякий случай решила проверить весь доступный объём на предмет подозрительных деталей. В шкафчиках вместо запасов зёрен и типичных кофейных атрибутов валялись несуразные куклы со стеклянными глазами, истыканные иголками, перечёркнутый календарь и таблицы, в которых буквы и слова сводились к числам, – целые стопки. Разбираться в хламе у Нади не было никакого желания. Неспособная с полной уверенностью отнести мальчишку на счёт сна, подошла вплотную к двери туалета.

– Вообще-то по правилам эта уборная только для персонала. Эй! Ты там?

Надя, прежде постучав, толкнула дверь – никого, свет выключен, где-то тут выключатель, вот.

– Естественно.

Я не даю тишине имён. И всё же на согнутом пополам листочке, который по правилам обязана выставлять у кассы во время естественных отлучек, написано: вернусь через 4'33".

В уборной стены выкрашены в чёрный цвет. Над унитазной инсталляцией в совершенно неподходящей бронзовой рамке с виньетками воздеты «Руки» Эшера и небольшая табличка «SATOR AREPO TENET OPERA ROTAS». Наверное, это должно что-то значить, но я в тот момент была не столь заинтересована в толковании нюансов оформления сортира.

Прежде протерев антибактериальной салфеткой стульчак, решаю воспользоваться ситуацией. В процессе обнаруживаю на чёрном полу надпись:

И чуть выше (то есть ближе к порогу) ещё одну:

Буквы едва можно разобрать: надписи сделаны красным маркером, блик которого различим только под этим углом. К тому же кто-то безуспешно пытался зацарапать их острым предметом.

9

soiree

Но существующее, как известно, существует не более, чем несуществующее…

Олег Постнов. Страх

– Ты здесь? – неуверенно вскрикнула напуганная до чёртиков Надя. Какая-то тень скользнула по краю её периферического зрения.

Ещё с минуту девушка прислушивалась, но собственное дыхание и пульс заглушали слух. Нет, ей точно не показалось, это не какая-то там муха, тень была размером с медведя, к тому же она задела консервную банку с бобами в томатном соке, та с грохотом рухнула на пол, обнажив слипшийся комок своих внутренностей. Она здесь не одна. Надя быстро натянула дурацкий комбинезон, который приходилось спускать до колен, унизительно придерживая лямки, чтобы справить нужду. На бачке был изображён гнусный зелёный мужичок, он тянулся к кнопке смыва «billions must die».

– Я тебя видела, – вооружённая чугунной кочергой из бутафорского камина, Надя аккуратно выглянула из туалета в пространство подсобного помещения. Заглянула за угол, откуда источалось бледно-голубое металлическое свечение. Слева – то, что следовало бы назвать кухней, – пусто, справа основное пространство кафе – именно отсюда выскользнула тёмная фигура. Напротив – неприметная облупленная серая дверь, едва достающая ей до плеч в высоту: «hrm» – гласит табличка. Видимо, это и есть кладовка, которую, судя по надписи в туалете, не стоит открывать.

Как можно тише она нажала на ручку, но ржавые петли заботы не оценили, возмущённо пискнув. К своему удивлению, за дверью Надя обнаружила весьма длинный, но очень низкий серо-зелёный коридор, метров десять-двенадцать, едва освещённый лампочками накаливания. Знакомым образом они свисали с облупленности потолка примерно до уровня пупка. На какое-то время Надю очаровали меланхоличные непредсказуемые пульсации лампочек: будто в глубине её души – мигало. По левую и правую руку виднелись очертания ещё каких-то дверей, расположенных в шахматном порядке, а заканчивался коридор резким спуском вниз. Чёрный проём был загорожен прибитой поперёк доской с предупреждением об опасности. Поверх красного знака запрета кто-то нарисовал белым маркером забавную зубастую морду. На кого это рассчитано? Приблизившись на полусогнутых коленях, прижимаясь ухом к плечу, Надя тщетно попыталась посветить туда телефоном, но всё, что удалось выхватить из тьмы, – лишь ещё несколько ступенек винтовой лестницы, ведущих вниз. Как эта хлипкая доска сможет помешать кому-то оттуда проникнуть сюда? А эти двери, что за ними? Заперты. Опять эта мнимая безопасность обвела её вокруг пальца. Чёрт бы с ней. В первую очередь злая на себя и лишь потом – испуганная, девушка попятилась к выходу. Вычурная кованая кочерга прилипла к рукам – наготове. За окнами, кроме её собственного золотистого отражения, – как будто ничего и нет. Туман.

Возможно, он ждёт там. Быстрее бы уже рассеялось.

888

Ну не ждёт же, все уже усвоили. Вроде бы из такси вышел, спектакль закончился, да и вообще никакого радио под рукой нет, но он всё равно продолжает слышать. Недоголоса вплетаются в Сашину действительность, обращаются из шершавых асфальтовых недр, из птичьих выкриков, из еловых раскачиваний лично к нему:

«Вы куда-то летаете, никуда не летая».

«Вы возвращаетесь, не покидая комнаты».

«Вы действуете, бездействуя».

«Мучаетесь бессонницей во сне».

В парке в это время суток уже не гуляли с собакенами и детьми, Саша заранее подготовил себя к тому, что не встретит её здесь, ведь Тома никогда не принадлежала этому городу, но тем не менее он нередко натыкался на её призрак в мелькающих отражениях, и расстояние таяло, как время и мороженое в душном вагоне, в его видениях она шла в одиночестве вечно по другой стороне улицы, накинув на себя лёгкую молочно-бирюзовую кофту, рукава которой, обвязанные вокруг шеи, покачивались на ветру, и вспоминать её было прекрасно, одна лишь тень её образа давала силы прожить неделю до конца, а потом, если карта ляжет, можно и снова в путь… Глаза открываются, глаза закрываются.

Отшельник.

Завертелся, да. Облокотился на обрушенную кладку арки, честно пожалел себя, но ещё больше – тех, кому по долгу службы придётся разбираться в нюансах «расследования». Всё. Последняя точка поставлена твёрдым карандашом, и дальше не сдвинуться с места. Никаких больше конвертов, никаких инструкций к действию, никакого города N*, никакой её. Я слышу это после каждого конверта.

За парком огромным пористым саркофагом высилось прибежище, тяготившее человека своей чужеродностью, но в то же время с чисто филологической точки зрения оно звалось про себя «домом», что роднило просто обставленную квартирку с той единственной двухэтажкой на окраине города, где в юности своей он проводил время с сентября по май на протяжении пресной учёбы и с мая по сентябрь, когда малочисленную местную детвору распихивали по лагерям или курортам, подальше от мутной жижи реки Т* и теплоэлектроцентралей, а он оставался, томимый бездельем. По иронии судьбы двухэтажки той никогда не существовало по документам, в том плане, что она не висела на балансе никакого района, за ней не числился никакой «Жилищник». И как бы жильцы ни боролись, ни писали в различные инстанции, ни одна организация не решалась брать на себя ответственность за гнилые коммуникации, дырявую крышу и вязнущий фундамент. И так уж вышло, что над телевизионными антеннами, покачивающимися на ветру, светило всегда синее солнце на жёлтом небе и в синем свету синело всё остальное: двор, лица, лужи и лес. Дом – не только прописка; без привязки к стенам дом – не что-то конкретное, скорее, фон для сновидений, такая же неотъемлемая и осязаемая часть тела, как почки и костный мозг.

Этот фон преследует тебя вне зависимости от того, как далеко ты убегаешь, как глубоко ты погружаешь себя в работу, перелёты, встречи, – всё это лишь слегка отвлекает от превозмогающей всякую возможность пустоты. На какой бы великолепной площади ты ни очутился, пред величием какого бы собора ты ни смолк, ночью ты всё равно возвращаешься в тот самый убогий дом на берегу мутной реки. Хотя в реальности ты не находишь ни времени, ни сил, в вечных отговорках – всегда не до того, точнее, того хватает с избытком, как и в безоблачные полдни юности, когда в одиночестве время тянулось бесконечно долго. Ты навсегда там. Движение для тебя выросло в масштабах, но так мало изменилось по сути: клён, поле, многочисленные берёзы обратились странами, городами, краями… кухня, через Памир – прихожая, прихожая, Иерусалим, комната – для человека созерцательного что ни шаг, то перевалочный пункт. Кладбище Гласневин, Бальбек, Омский острог, Пуэрто-Вальярта, крепостные стены Измаила, Террейру-ду-Пасу и набережная меланхоличной Тежу… Вспомнится, и кто-то дёргает за хвостик клубка скомканных чувств, являющих собой нечто среднее между теплом и стыдливостью. И, распутываясь обратно, возникают перед глазами видения-привязанности – мать, река и шелест тополей, даже если сам ты в этот момент лицезришь с Гибралтарской скалы предел мира.

Каждый новый полёт всё сильнее пугает без видимой на то причины, всё больше приходится вливать в себя алкоголя и транквилизаторов, придавая организму состояние эстетико-вегетативного транса; всё что угодно, лишь бы не трястись в одиночестве заполненного салона; каждая следующая командировка, вне зависимости от яркости полученных впечатлений, видится более бессмысленной, а цели – опасными и деструктивными. Права человека, свободы и оружие массового поражения. Во что я ввязался? От изначального ощущения причастности к настоящей истории осталась лишь видимость игры с детскими фигурками и их бесконечными случайными перестановками на клетчатом поле. И нечего обнадёживать себя мнимыми фиговыми плодами: каждая статуя, поражающая изысканностью форм, мироточит кровью мира, каждый лозунг, взывающий к справедливости, обращается приговором наивному естеству. Вокруг сплошь и рядом переплетения виноградников лицемерия и лжи, сдобренные торжеством логических аргументов и приторных речей, а этот факел в моей руке, кому он предназначается на самом деле?

Я отрицаю освобождение, но верю: рано или поздно конец этому сургучом запечатанному фарсу должен наступить, причём так же нелепо, как и начался. И в этом свете Надя – чем не повод?

Произношу это и аккуратно надрываю следующий конверт.

10

saudade

Леса только тогда хороши, когда в любой момент можно свернуть с дороги и пойти через них напрямик…

Арно Шмидт. Из жизни одного фавна

Электричка мчится в обратном направлении.

«Ладно, месье Саша, давайте притворимся, будто вы и правда приехали в N*».

«Эксперимента ради мы пойдём вам навстречу».

«Нет, не "навстречу", мы сходим туда вместе».

«В конце концов, то, что вы себе напридумывали, расскажет о вас не меньше, а может, даже и больше вашей унылой действительности».

«Сколько времени вы провели в N*?»

«И почему, кстати, N*? К чему эти формальности?»

Всё возвращается на свои законные. За окном быстро сменяются майские пейзажи, всюду пестрит в глазах тонкая жизни нить, и Саша, отрываясь от книги, подолгу наслаждается мыслями, которым лишь вид нетронутой природы способен быть источником. Голова же, подчиняясь, кружится, опьянённая запахом душной черёмухи; Саша вспоминает, как мальчишкой лез по ветвям клёна, не боясь ничего, как и те ребята, что уж на несколько суков обгоняли его. А после они с научной беспристрастностью с разгона ныряли в кусты шиповника, отмечая его необычайную колючесть. Этот шиповник, неужели через несколько часов он увидит его набирающим цвет?

Нет, конечно, не увидит, ведь шиповник выдран с корнями.

Среди лесов одно поле особенно привлекло его внимание. «Идеальное поле», – подумалось ему. Вдаль оно простиралось километров на пять, позади тянулась куцая лесополоса, и даже крошечный одинокий стог располагался, как нарочно, в нужном месте – по золотому сечению. Галеру хватил гребень волны, позволив несчастным за вёслами насладиться живописными видами русской провинции. Чуть впереди, через пару минут езды, идеальное поле смущённо закрылось от посторонних глаз небольшой осиновой рощей, на опушке которой лениво кудахтал глухарь. Хоть услышать его было и невозможно, Саша тем не менее подметил его растрёпанный хвост.

Десятки, сотни километров едва тронутых лесов, степей и болот благодаря скоростным автострадам, поездам, самолётам остаются для пассажиров малозаметным мелькающим фоном, лишённым плотности, объёма и той удивительной меры страха не испорченного человеком пространства. Границы между городами стираются, за окраиной начинается окраина, точки цивилизации – как ребра сложенного веера или мехов гармони, и не остаётся места неназванной и необозначенной территории там, где всё измеряется минутами. В пять минут седьмого на углу Первого Гончарного и Нижней Радищевской, Екатерининской и Советской, без опозданий; в третью луну к северу от железной дороги средь густого леса на холме, где берёт начало ручей под созвездием Волопаса. Сколько есть городов и улиц, их замощённых мёртвых тротуаров, столько люди знают о себе, гуляют вечерами под фонарями, охраняемые абстрактными стенами правопорядка, путешествуют от одной площади до другой, но сколько ещё есть кроме, что в будничном своём вращении остаётся незамеченным в переездах и перелётах за стеклом, вечно скрытые пластиковыми рамками тысячи гектаров тьмы, чей неподвластный разуму объём скользит тенями ветвистых деревьев по нагретому салону, а порой непривычно яркий свет озаряет ленивые лица, растягивая кислые мины и заставляя щуриться. Порой вьюга внушает нам тревожность, а мы лишь пожимаем плечами; всё меняется так резво, что невольно можно подумать: уж не симуляция ли? Тайна промежутков меж видимым и постижимым – вечное ускользание от лезвия восприятия, где каждый следующий надрез обязан быть более точным, более тонким. Они вскрывают не постоянное присутствие человека-творца, человека-разрушителя, но, напротив, все признаки его торжественного отсутствия либо же, в качестве исключения, единичные вкрапления исторических отщепенцев, заброшенных поселений и воронок.

«Что побудило вас поехать в N*?» – вопрошает хвост глухаря.

«Вы не были там довольно давно».

«Да и что вам делать там?»

«От вашего дома не осталось и камня на камне».

«И вы знаете, кого винить».

888

Искра.

Предвосхищая этот момент, я мысленно проговариваю в голове всё то, о чём пишу здесь, каждый фрагмент, каждую завитушку, стараюсь ничего от себя не утаивать. Я всегда был неаккуратным и расточительным, жил уверенностью, что фортуна на моей стороне и момент ещё представится, я дотянусь до него сквозь года. Я готовился, искал лазейки, выстраивал связи, и тем не менее вы требуете от меня практически невозможного, господа трансцендентные судьи и прокуроры, к тому же присяжные подохнут со скуки.

Вы вменяете мне превышение полномочий, а мне – будучи чернильным отголоском – не по себе смотреть на вас снизу вверх, вы требуете вспомнить, но как это осуществить? Всё застыло, берёзы мертвы, как и надежды на живую простоту. Чтобы воскресить те деревья, нужен дар, а не только желание. А свобода, пошла она куда подальше, если не будет в ней шиповника, в чью колючесть можно нырнуть с разбегу!

Однажды утром, перед школой, проходя мимо конуры, я не увидел собачьей миски и сразу всё понял. Мне кажется, именно тогда что-то зародилось во мне – первые проблески сознания, а до – меня просто не было, ну или почти не было.

Утра я ценил больше вечеров, утром и краски ярче, и звон камыша в лугах расстилается шире, даруя простору свои чистые ноты. Я люблю детство и вспоминать мальчишку, которого опережает моя мысль в погоне за ободранными коленками, нелепый, худой, непропорциональный – он скачет в лесу между усыпанными хвоей пригорками, меж чёрных ручьёв, понедельников и четвергов, несмотря на плохую погоду и вой диких зверей.

«Вы и сами понимаете, что это не относится к материалам дела», – шепчет глубина конуры.

«Ничто не относится».

«Честно говоря, нам глубоко наплевать».

Мы переплывали реку. Далёкие пейзажи мало чем отличались от нашего берега, единственное что – застройки больше. Оказывается, что отсюда наш берег смотрится куда интереснее и притягательнее, чем их берег с рядами кирпичных коттеджей и какими-то розовыми будками через каждые двести метров. Плыву обратно, не чувствуя сопротивления воды, перед глазами стоит необъятное поле пшеницы, осиновые островки справа, деревушка серая слева, а вдали лес… Синий лес. Важно это или нет? До определённого момента во мне не было ничего, кроме этого: выбить фонарь – да без проблем! Схватить колосок рукой… только чужие гербарии, избытки прошлого, избитые-переизбитые анахронизмы. Запомнить можно так мало – три, четыре отрывка жёваные-пережёваные, но такие тёплые, уютные, в шкафу на полках сложенные: безделье, собачий лай, осой ужалены – непринуждённо вспоминаемы, черным-черно, моргнёшь, и нет, и не было… и тот, кто рядом был, плечами пожимает, улыбается, наверное – сон, растянутый из точки, – в точку собирается…

«Давайте проясним одну немаловажную деталь: вы ехали, чтобы разыскать некую Тамару?»

«Это вообще кто?»

«Не отнекивайтесь».

«Другой цели у вас быть, конечно же, не могло».

«Вы зависимы».

«Как и все мы».

«Билет, пожалуйста!» – растолкали контролёры, по традиции прям перед самым прибытием я засыпал. Всю дорогу ни в одном глазу, а за десять минут до конца усталость брала своё. Не верилось, ещё немного, и я буду там, где каждое дерево имеет значение, где с каждым шрамом непременно связано впечатление. Притронешься – обожжёшься. Тело до сих пор помнит, как именно нужно схватиться, за какую ветку, от чего оттолкнуться, чтоб взобраться как можно быстрее, где удобнее разместиться, чтобы сидеть долго-предолго и видеть всех, а самого заметить было сложно. Осталось чуть-чуть. Я знаю, где торчат из забора гвозди, знаю потому, что когда-то раздирал о них штаны, а потом дышал горячо на подорожник, чтобы приложить к свежей ссадине на заднице, не потому, что в этом есть профит, а просто ритуала ради.

888

И теперь Синий лес сплошь и рядом вынужден возвращаться фоном в мои сны, где чаще всего я в терпящем бедствие самолёте, который разбивается там, среди горок и заброшенных карьеров, и я кубарем качусь по ухабам, врезаясь в ветви и кустарники. Лес – невольный пленник моих историй, что пишутся, когда лайнер набирает скорость на взлётной полосе и чьё развитие естественным способом прекращается после посадки.

Прямо с тротуара торговали грибами – подосиновики, лисички и маслята, были ещё ягоды в стаканчиках: черника, дикая малина, земляника – любезные женщины в возрасте прятались под сенью мыльных берёз, в то время как на остановке толпились в основном старики; три девочки-подростка смеялись; усталые работяги коптили шеи, пытаясь материализовать рейсовый автобус; не так давно прошёл дождь, на терракотовой уличной плитке ещё не до конца высохли лужи. Сегодня здесь всё так же, как и десять лет назад. Саша стоял на этом самом месте после уроков, и люди – те же самые, только менее усталые. Многие часы ожиданий в любую погоду, в любое время года теперь сливались в бусинку, крошечную точку где-то вдали.

Даже подсматривать за ней было наслаждением; тот он – другой он – в искристых брызгах скромного фонтана разглядывал Тамару, когда она смеялась, обсуждая с подругами вечера накануне, что – тёплые – кажется, никогда не кончались и, жизнью сплетённые в косички, тянулись у прохладной поверхности озера среди смолянистых сосен. За чужими силуэтами она никогда не обращала на него внимания, он и сам себя с трудом замечал, чем и пользовался. До слуха его долетали обрывки историй, как в пламени костра ребята постарше аккуратно, с пониманием били комаров и громко смеялись над эхом шлепков.

Люди тем временем плодились и прели, а автобуса в нужном направлении всё не было; дети клянчили у бабушек мороженое, а бабушки, ворча, всё поглядывали на перекрёсток, где осанистый патрульный в чистой белой рубахе устроил реверсивное движение.

– Авария, наверное, – сказал курящий мужик с брусничной от жары мордой.

Тётка в синем халате в огурцы матюгнулась: голубь, сев на край стаканчика с черникой, рассыпал ягоду по тротуару, тут же налетела целая стая, разогнать их не выходило, наглые птицы вспархивали, облетали её со спины и снова жадно въедались в сочную плоть. Другим тёткам на потеху. Ещё с полчаса ожидания пролетели незаметно, наконец автобус пришёл: вдавились, набитый, трясётся, детей укачивает, и меня тоже. Все потеют, толкаются локтями, поближе к окнам нараспашку, сидящие бабки тут же орут на сквозняк, требуют закрыть немедленно, крупные потные мужики, не стесняясь в выражениях, посылают их на тот свет…

«Вас?»

«Признавайтесь!»

«Семья – это лишь прикрытие».

888

Двадцать минут ещё в пути, Саша ничего не ощущал, предвосхищал… а дальше?.. Идёшь по тропинке, всё меняется неотвратно, заборы чахнут на глазах, сереют, а за ними всё те же курицы, новые курицы, но у них, как и у прошлых, – мохнатые лапки, собаки без цепей, но ни одна не смеет разводить лай, только если издали, пока не унюхают и не признают, тогда виновато опустятся на землю, понурив уши. Постаревшие соседи охают, улыбаются, укоряя его, что редко навещает мать, пока коты трут головы о штанины. А дальше – растяжимость понятия «дом», тёплый поцелуй матери, её объятия и счастливые морщинки в уголках глаз, он не видел её всего, кажется, около года, но сейчас нельзя заикаться о времени, лишь влажные губы на своей щеке и слезы на глазах.

Кто он для неё? Даже слов не найдётся, чтобы выразить, и не найдётся особых чувств, чтобы это уловить; здесь он дома, и всё уже видено и слышано миллион раз, и пусть скучно порой до физической немоготы и нутро спешит бежать, чтобы потом спешить вернуться, ведь здесь он – не просто плоть и кровь, он есть суть и смысл существования, а мать – та безусловная любовь, без границ и требований, о которой мечтают, но ищут упорно не там. Вот она перед ним, усталыми руками гладит по лохматой голове, словно ему четыре и она забирает его из сада, а перед ней он – четырёхлетний – радостно тыкается в юбку, сияет сыновьими глазами, озарёнными красками детства. Кем бы он ни был, здесь его ждут. Кем бы он ни стал… потому ему и не остаётся другого, как возвращаться снова и снова и тоже любить в ответ; да, он совсем скоро уедет, да, уже завтра его потянет обратно в большой город, в большую страну, другие города, другие страны, где суждено ему быть вечно посторонним.

Успокоение не где-то на алтаре или на куче золота, оно – здесь, в этом маленьком доме со старыми окнами, через утомлённые стёкла которых он с рождения наблюдал за небом и миром под его оживляющим сводом. Лишь здесь, сидя на скамейке перед матерью, а она будет жаловаться, что нашла ещё несколько седых волосинок, он будет улыбаться и с упоением смотреть на неё. Маленькое уютное язычество, молча отпускающее все грехи и благословляющее человека на всё. Словно сон с размытыми очертаниями и звонким смехом, детской радостью, детскими слезами и самыми настоящими обидами, что сменяют друг друга ежеминутно, дождевые черви и майские жуки, иглы боярышника тонут вместе с синяками и ссадинами среди наших улыбок и любопытства, среди изумительной белоснежности цветущей яблони и солнечного света. Единичные впечатления, не подвластные ни кисти художника, ни разрушению временем, они лишь становятся ярче и насыщенней, они переливаются осколками цветного стекла в калейдоскопе, сливаются в единое целое, словно колокольчики в поле, поддавшиеся лёгкому порыву западного…

«Вы приехали в пустой дом».

«Ржавая личина скрипнула так, будто её никогда не открывали».

«Правильно».

«Ведь никто не входил сюда много лет».

«Зачем вы убили их?» – слышится в шорохе материнских объятий, и шорох её волос превращается в шорох карандаша 7Н по бумаге.

Но я сильнее. Всё хорошо, слишком хорошо, всё возвращается на свои места. С каждым разом сложнее и сложнее, деталей становится всё меньше, а весят они больше и звучат так, будто за углом разверзлась пропасть, в чью бескрайнюю пустоту сыплются хрупкие стекла, и ты не можешь не видеть это, не можешь, как раньше, задёрнуть занавеску и обнаружить плывущие за окном облака на неизменно жёлтом фоне. Но тем не менее – возвращаешься.

Трёхсотый круг. Вчера – это лишь часть моей повседневности; дерево, на ветви которого я удобнейшим образом расположился, делит со мной одиночество – так в зное и скуке могли утекать часы, дни, недели, и я не думал о том, что эта берёза – очередной пленник в моей клетке. Сейчас я ищу одиночества среди «леса наоборот».

«Зачем вы спилили лес? Бессердечный вы человек, бессовестный».

«Вы представляете, какой вред экосистеме вы нанесли своими бездумными действиями?»

«Миллионы жучков, паучков, лосей и птиц вмиг лишились своего дома из-за вашей безмерной одержимости дырявыми воспоминаниями!»

«Должно быть, вы считаете себя выше природы?»

«О, как вы заблуждаетесь».

«Вы всего лишь вредоносная плесень».

«Вы в гостях!»

888

По правде говоря, даже поцелуй матери при встрече показался ему несколько тусклым в сравнении с тем, как эту сцену рисовало воображение. Саше почудилась даже некоторая толика наигранности в её радости. Мать произнесла в точности те слова, которых он от неё ждал, с теми же самыми паузами и интонациями. Он рассчитывал, что паучьи лапки в уголках глаз, становящиеся раз от раза всё глубже, растрогают его, но ожидание беспощадно сожрало изрядную часть чувства, и оттого даже в своём поведении он обнаружил дурной привкус заезженного до дыр сценария, бессовестно раскрытого в программке. И что печальней всего, это произошло не вдруг и не с луны свалилось, так было всегда, но только теперь он вдруг обрёл способность замечать это.

«Это не шиповник, а ты сам вырван с корнями».

«Вы, как всегда, плохи! Мистер Саша. Озорничаете в детальках. Впадаете не пойми во что. А сути ни-ни!»

«Мы вас за это вздёрнем на рее».

«Поросёнок вы, мистер Саша!»

Тем не менее собрался, отмахнулся. Ох уж эти ожидания, сколько раз можно наступать на те же грабли?

Кинескоп… тишина, тьма… такая, что в ней и сдохнуть не жаль… откуда взяться в голове вопросу: разве это мой дом? И, сука, остаётся висеть без ответа в холодном безразличии гудков, всё вдруг качественно изменилось: и ты – уже не ты, и стены – дышат бренно, будто смертельно больные стонут над собственной плотью, испещрённой нарывами. Мы теперь – неделимое целое. Имею ли я право радоваться, грустить и возмущаться окончательно утерянному – утерянному дому, утерянной индивидуальности? Каркас трещит по швам, шифер крыши едва натягивается на мысли, а судьба сложена из гнилых досок, которые так и норовят проломиться. Если бы мать узнала, во что я вляпался, как бы она на меня посмотрела?

Нет, двери и окна его никогда никому не откроются, пусть лучше так; во сне Саша боролся с какой-то неведомой тревогой, непрерывно ворочался, а вскочив среди ночи, ужаснулся, обнаружив перед собой сквозь кромешную – чужую маленькую комнату, чужие шторы, силуэт чужого телевизора. Размеренное тиканье чужих часов воспаляло мысль, и сна ни в одном глазу. Спустя мгновение его сознанию всё же как-то удалось нацепить нужную личину, но это уже не то, совершенно не то! И никак не подобрать рифму. Ещё один тик, ещё один так – деревянные часы с боем «воздушный шар» множили торжество его поражения. Час, два, три. Так и не придя полностью в себя, он отправился попить воды. Ступая по родному дому, он не узнавал его: ноги путались в темноте поворотов, а озябшие руки промахивались мимо выключателей. Забавно. Когда ему удалось после непрерывной борьбы с непокорными углами добраться до кухни и включить там свет, его внимание констатировало следующий факт: происходящее бликует. Наскоро хлебнув воды из своей чашки, он при попытке поставить её обратно на стол – промахнулся, и руки сами схватились за волосы.

«Нужно что-то найти, нужно что-то найти…» – повторяли губы.

Чашка разбилась вдребезги. Никто не проснулся, он взялся за веник. Всё потерял, никогда ничего не терял, а тут на тебе… потерял всё, и где оно теперь? Синевой экрана телефона освещая путь, он проник в большую комнату, где обычно спал дед во время просмотра вечерних новостей. В этой комнате, рядом с сервантом, в котором прело беспамятство стаканов с изображением усатых футболистов 1970-х, покоился под слоем пепла стол на колесиках, две боковые грани которого служили полками. Он полез туда с уверенностью найти это эфемерное «всё» или по крайней мере ещё несколько зацепок. Атлас, пара потрёпанных корешков, что-то вроде «Консуэло» и Приставкина, розовая фиолетовость рулетки, ещё там был мой старый лэптоп (я недолго колебался, брать его или нет), куча лекарств (наверняка просроченных) – я сваливал в рюкзак всё подряд с уверенностью, что смыслы отыщутся позже, а сейчас лишь бы только не упустить нужную деталь. Любопытно рдело око выключенного телевизора. С противоположной стороны стола, я помню это ещё с детства, хранились мамины журналы «Бурда» с алхимическими выкройками и ещё стопка ориентировок, вырезок из газет, которые я охапками сгребал в чёрный пакет.

Я не сумел отгадать загадку в прошлом, и теперь эта вящая неудовлетворённость заставляет меня возвращаться сюда снова и снова. Я испытываю судорожное отчаяние, понимая, что и в этот раз, когда за мной закроется дверь, дом не выдержит расставания, он просто развалится, а потом вынужден будет собраться вновь, ещё более хлипким, несовершенным. Я развалюсь, я соберусь. Но что же такое – это? Ради чего? Я не знаю, не помню, чувствую лишь нездоровый зуд, что насильно обретает человеческие очертания, и я… я верю ему.

Чтобы как-то удовлетворить амбиции следака, Саша подключил компьютер к зарядке, жёсткий диск лениво затрещал и выдал на экране злополучное синее изображение, которое повторялось и при последующих попытках включить его.

– Забавно, – отметил Саша.

На этом компьютере хранились фотографии детства и школьной поры.

«Ещё разок», – затарахтел жёсткий диск.

«Вроде всё понятно, даже на поверхности».

«Но».

«Зачем, все-таки зачем вы убили своих близких?»

«Дедку, бабку?»

«Внучку?»

«Собаку, кошку?»

«Мышку-норушку?»

«Даже брюкву покромсали сверху».

«Ай-ай-ай!»

«А вытащить так и не сумели».

Что это? Обернулся: сизые тени взгромоздились на диван, переваливаются с боку на бок, надрывисто шепчут. Их не должно быть тут… Ещё рано…

888

Собравшись с силами, чтобы окончательно не утратить образы, которые взращивал и лелеял в себе и которые теперь таяли на глазах, он бесшумно приоткрыл дверь в комнату матери. Подкрался к изголовью кровати и попытался в потёмках различить облик самого родного человека. Задержал дыхание, увидев перед собой всё те же спокойные красивые, не испорченные суетой черты, сердце затрепетало, и вдруг до жути захотелось поцеловать, извиниться, но не стал, сдержался в наказание себе. Разве достоин он этого? Не надо будить, а то потом не уснёт… и в тот самый миг, когда он уже намеревался уйти, глаза спящей женщины вдруг распахнулись шире возможности век, чёрные, воспалённые, дьявольские очи вытаращились. Молодой человек вскрикнул скорее от неожиданности, чем от страха, всё вокруг разом зашевелилось, закопошилось тьмой, из каждого угла посыпались безмерные чёрные туловища, только Саша спохватился бежать, как вдруг почувствовал: что-то холодное и мерзкое оплетает ноги, и мать – так далеко, это уже не она, контуры её лица приблизились насильно к огромной Хозяйке кофейни, а потом и вовсе потеряли всякое сходство с человеческим существом, раздался звук будто со дна: тихо, тихо, и тут – хлюп – словно щебёнку кинули в колодец – на фоне угрожающе нараставшего гвалта, и что-то тянет вовнутрь, оплетает, увлекает в лживое, чужеродное, мёртвое марево, и сизые тени водят хороводы, нацепили маски посетителей чёртова кафе: гогочут, тявкают, галдят. Ещё рано! Мы так не договаривались! За окном вспыхнуло: раз, два. Сирена. Вопли. Содрогнулся даже не дом, но фундамент истории и лёгкий налёт цивилизации. Мою воспринимающую сущность вмиг охватила лихорадка, но это состояние ничуть не угнетало ясности ума и не пугало, напротив, через болезненно обострённое любопытство катализировало процесс разложения моих воспоминаний. Я горю и забываю…

Необходимость проснуться в постели, обливаясь от ужаса пóтом, никогда ещё не была столь актуальной. Жар сменяется ознобом, и через посредство последнего в памяти воскресает звук едва оттаявшего снега, кап-кап на протёртость линолеума, за спиной – входная хлопает дверь, тут же подтягиваются мерзкие проклятия, источаемые столь же мерзкими пропитыми голосами, сливающимися в один сплошной бубнёж, – тени с кухни проклинают его, угрожают его несчастной матери, предстают неотъемлемой составляющей раннего детства. Бездействие выдаётся за содействие. Саше же – напуганному и непомерно маленькому – ничего не остаётся, кроме как трястись в коридоре, продолжать уменьшаться под натиском шантажа.

«Сколько невинных жизней!»

«И всё это можно прекратить».

«Всего одно слово».

«Отпустите ситуацию».

«Расскажите лучше, каким вы были ребенком?»

«Были ли вам свойственны акты жестокости?»

«Подвергались ли вы сексуальному насилию со стороны взрослых?»

«Может, был у вас какой-нибудь дядя, с которым у вас были тайны?»

«Может, вас водил он за гаражи?»

«Нам нужны детали».

«Были ли у этого дяди усы?»

«Щекотал ли он вас своими усишками?»

«Может, поэтому вы такой угрюмый злюка?»

Завсегдатаям кофейни нужно было, чтобы и я тоже сделался неясным наполнением (наваждением) чужих снов. Они не были ни детьми, ни взрослыми: всё относящееся к личности и возрасту было стёрто с их лиц наждачкой. Отсутствие всякого рода запахов гарантировало готовность впитать в себя чужую роль. Реплики их – всегда бессодержательные, оторванные от контекста – маскировались под внутреннего собеседника. Без их поганого шёпота заснуть было уже невозможно, а значит, и проснуться тоже невозможно: как только наступала тишина, они терялись из виду, распространялись, мерещились в каждом шорохе.

Приходится прикладывать ухо к стене и не дышать, жадно прислушиваясь. Где-то скребётся мышь незримая, так стоит Саша полчаса-час, с закрытыми глазами, снаружи дышит ветер, а внутри – ничего. Когда тени бормочут себе под нос, как-то спокойней, по крайней мере, ясно, что они здесь – забились в свои щели. Тогда можно и подремать, но стоит им заткнуться, как они оказываются везде и сразу:

«Зеваю».

«Было ли что-нибудь ещё?»

«Господин Саша, не отвлекайтесь, пожалуйста, во время дачи показаний».

«Расслабьтесь».

«Представьте, что находитесь на телешоу».

«Вам же не понаслышке известна процедура».

«Нам нужно всего лишь ваше согласие».

Детские страхи страшнее взрослых – призраки призраков, отпечатанные в памяти местами силы и местами бессилия. Вы не можете причинить никакого вреда, но и я вам ничего сделать не могу, вы бессильны передо мной, а я бессилен перед вами, но это неравноценные бессилия. Ни двое, ни трое, ни четверо – сколько таилось их на периферии зрения? Я смотрю на Хозяйку, кто-то сидит тут же по правую руку за барной стойкой и потягивает кофе, ещё один – у двери, спрятался за газетой, парочка – в углу.

11

talis

…Мы пребываем в неопределённости до тех пор, пока не грянет гром.

Эрнст Юнгер. Сады и дороги

Очнувшись окончательно на рассвете, Саша распахнул дверцы старого шкафа и стянул с полки растянутую коричневую кофту с подобием кельтского узора, затем тихонько вытек во двор. Скошенные крики сороки и молочно-синее свечение неба нисколько не отрезвляли сонный разум, как и утренняя прохлада и серебряная роса, щекочущая щиколотки, – опосредованное самоосознание через едва зам-м-м-метную дрожь в конечностях. Он присел, облокотившись на одно из дерев, пытаясь избавиться от косо налипшей мысли, будто картинка, бодрствующая теперь перед его глазами, не имеет ничего общего с оригиналом: нет березы, лежит она где-нибудь бревном, спиленная, в одной горе с другими брёвнами, а здесь – лишь котлован, качели и те отдали на переплавку, а там их просто выкинули во вселенскую гору мусора. В памяти где-то рядом, на расстоянии вытянутой руки, запачканной молоком одуванчиков, румяные от солнца лица щурятся и наблюдают за тем, как красные муравьи из муравейника под ясенем лениво расправляются с подкинутым чёрным, полные бабки в косынках и халатах ковыряются над грядками, старики душисто косят сено. Никто и мысли не допускает, что не будет когда-нибудь ясеня. Ясень издох сам, не выдержал собственного веса, и ствол, надтреснутый, высушенный, лишаистый, – распилили до конца да сожгли, облегчив его участь. Ещё был лес совсем недалеко от дома, сразу за холмом – Синий лес. Там нужно мчаться через ручьи к единственной в лесу дикой яблоне, чтобы наесться от живота, лишь бы не тащиться лишний раз домой, – но леса нет. Всё заканчивается – вот одно из немногих непосредственных знаний, доступных человеку; неизбежно оно выставлено напоказ. Прошлое тает на глазах, но лес… это же тот самый лес, где он встретил её, наверное, поэтому он боится теперь подниматься на холм, чтобы не видеть вместо непроглядных сводов до горизонта перепаханную землю, едва успевшую зарасти плешивым кустарником, ведь, пока он не узрит своими глазами пни, лес – есть, а значит, есть где падать его самолёту, где, беззвучным шагом пробираясь от дерева к дереву, напрягаешь слух в почти кромешной обесцвеченной тьме и чувствуешь долгий материнский вздох, прежде чем она продолжит читать со слайда текст, который мы оба знаем наизусть. Слайд с характерным звуком прокрутится, хрустнет под ногою ветка, и рука найдёт на сосновом пергаменте капли ещё тёплой смолы. Коробка с подписанными диафильмами, запах разогретой лампы, поддёргивающий пыль луч фильмоскопа в форме пушки («Ф-7»), как само собой разумеющееся чудо – дополнение к плотной пелене грёз. Долго ли, коротко ли…

Кажется, я всегда где-то на этих протёртых до дыр кадрах. Вслед за сказкой, в тысячный раз перечитанной перед сном, погружаюсь глубже и глубже в чащу, и между выдумкой и правдой так сложно обнаружить разницу – границы нет от слова «совсем». А лес всё-таки был, не зря же наши старики пугали лесом непослушных детей. Может быть, мне нужна коробка с диафильмами? Тогда не странно, что я не нашёл её в столе, ведь она всегда лежала в тумбочке под зеркалом в человеческий рост, что расположилось в углу комнаты. Поздно. В следующий раз…

888

На его глазах осыпались яблони, он остановился на секунду, чтобы запечатлеть волшебство апоптоза. Как белые лепестки, исполнив своё предназначение, жалко гниют под ногами, так и события прошлого оборачиваются в настоящем единицами исчерпанности; погода устоялась, вытерпела, и почти всё из того, что было дорого, что казалось возвышенным, больше не находит отклика в душе, и исчерпанность играет здесь не последнюю роль: не все чувства проходят испытание действительностью – образы, которыми он ещё пять лет назад мог упиваться во время долгожданной дороги домой (или обратно), теперь видятся недокуренными сигаретами в пепельнице некурящего. А радость-то там жила! Сейчас, находясь здесь, я мог, в принципе, заставить себя не замечать, но по-настоящему избавиться от котлована, от пустоты – так же непросто, как и достичь их. Ветвь, по которой я в детстве так легко вскарабкивался «на», оказалась слишком высоко, так высоко, что уж и не видать её. Берёза выросла больше, чем я, даже если учесть то, что её спилили и бросили гнить.

И вишня вслед за яблоней сбросила своё одеяние. Шестнадцатое июня – в этом году с большим опозданием. Пытаясь проникнуть в душу окружающей природы, слившись с бытом малой своей родины, Саша предсказуемо наткнулся на преграду.

Bloom's decision?

A stratagem. Resting his feet on the dwarf wall, he climbed over the area railings, compressed his hat on his head, grasped two points at the lower union of rails and stiles, lowered his body gradually by its length of five feet nine inches and a half to within two feet ten inches of the area pavement and allowed his body to move freely in space by separating himself from the railings and crouching in preparation for the impact of the fall. (James Joyce, Ulysses)

Момент в преддверии точки, где в единое целое сливаются три дороги пред здоровым валуном: «направо пойдёшь – жить будешь, налево пойдёшь – умрёшь, прямо пойдёшь – коня потеряешь». Скрипнули ржавые ворота, он обернулся, а там – никого. Во дворе остались американский вяз и клён, а когда-то там были: с десятка два кустов сирени, определяющих границы двора, столько же аронии (попросту – черноплодки), заросли шиповника по центру, грузовик на пенсии, отделяющий от двора ряды бельевых верёвок, небольшой куст караганы (попросту – жёлтой акации), небольшая туя, небольшая лиственница, берёза на берёзе, две черёмухи, здоровый прицеп от ЗИЛа 130-го, гниющие срубы непостроенной избушки, рябина, сильно разветвлённый клён, сколько-то ржавых качелей, боярышник, тополя, отделяющие восточную часть двора от шоссе, песочница. Он направился в сторону реки, через три ряда гаражей, сараев и огородов. Хорошо, чёрт! Всё своё, натуральное, пóтом и кровью взращённое, за огородами – заболоченный канал, поле, засаженное беленой больше даже «просто, чтобы было», чем для чего-то, сквозь поле тянется, вьётся глиняная размытая дорога, совсем не оформленная, посредине дороги возле покошённых домов – тугая колонка с водой, оставляющая каждый раз глубокие следы на ладонях, вокруг в любую погоду лужи набежавшей из колонки жижи, а если сделать круг и пройти, продолжив линию канала, вдоль длинной стороны поля, вдали на горизонте перед осиновой рощицей можно наткнуться на колодец, заросший дикой малиной.

В детстве я часто прибегал туда, но не для того, чтобы утолить жажду, ибо для этих целей годилась и колонка, а для того, чтобы посидеть в одиночестве на краю среди волшебных уховёрток и пауков, всматриваясь в глубь воды, прочувствовать шарм потаённости её родников и скрытой влаги.

Дорога, заправка… что же это… назад, скорей назад в малиновую зелень, умыться ледяной, горяченной, очнуться… глядя на отражение, заключённое в чёрном ореоле колодца, руки резво достают ведро со дна, чувствую: мокрое днище, а в ведре не вода, а яд, какой-то мазут вперемешку с солидолом и плавиковой кислотой. Я с отвращением одёрнул руку, и ведро с грохотом скатилось в опустевшие недра. А дальше и черёмуха осыпалась.

888

Бредёт тихий путник, уж солнце сияет.

888

Пустая трасса, тихая окраина провинциальной столицы: склады, техпункты, ларьки, один-единственный магазин обуви на всю округу, банкетный зал, крестьянские избы, за ними набережная. Только у моста пыльная обочина сменяется изрядно изношенным тротуаром, худо-бедно залатаны какие-то случайные трещинки, что совершенно неоправданно, ведь всюду красовались пробоины посерьезней, но, так как «ямами» юридически считались только глухие отверстия размерами не более чем двенадцать в длину, шесть в ширину, шесть в глубину, а на мосту глубины шесть – ну никак не намерить, ибо после двух метров пирога из дорожного полотна, коммуникаций, каркаса и бетонных перекрытий непременно образуется сквозное отверстие, – никаких «ям» тут не числилось, ни одной. Пересекать мост и до бомбардировок было небезопасно, сейчас же это походило скорее на тревожный сон, чем на реальность. Саше приходилось местами ползти, он старался не думать о высоте, держась за шатающиеся ржавые перила. Мост шатался под его весом, а снизу переливалась бурлящей мутью Тверца.

Помнится, в детстве Саша часто наблюдал, как бесстрашные мальчишки и девчонки, перелезая через парапет, прыгали вниз. Они кричали и смеялись. Сам он никогда не решался совершить столь безрассудный поступок, хотя мечтал об этом, может, куда сильнее. Тома тоже прыгнула, стоило ей услышать о Сашиных страхах, он с замиранием сердца проводил взглядом её переполненный здоровьем силуэт в зелёном купальнике. Она исчезла в столбе брызг, а затем долго-долго не показывалась, проплыла десяток метров, вынырнула и, засмеявшись, помахала ему рукой.

«Она – мои страхи и мои желания», – успел подумать он.

Саша вытянул шею над краем обрыва, лежа теперь на животе, и наблюдал, как вода огибает торчащие прутья арматуры. Сильно обмелело. Он упрямо пытался обнаружить доказательства того, что это именно его воспоминание, а не чьё-то ещё: отзывчивый бархат тела, которое естественным образом впитывает в себя солнечное тепло и источает его во время полёта, пока с шипением не натыкается на поверхность воды. Чересчур обмелело.

Первая сегодня машина едет по полотну зигзагами, объезжает самые крупные отверстия и отверстия средние, оставляет за собой заметную издали стену пыли. Саша прикрыл футболкой нос и рот. Вот она – Тверца в своём тихом разливе: вверху на левом берегу в месте, где в Т* впадает небольшой ручей, с обрыва рыбаки в высоких резиновых сапогах клюют носами, даже не глядя на поплавки, а если провести воображаемую прямую перпендикулярно линии берега, носом уткнёшься в мыс, засаженный тополями. Лет пятнадцать назад ряды деревьев заметно поредели после ураганного ветра, вырванные с корнем стволы до сих пор лежат наполовину в воде. Где-то там меж поваленных тополей в по́росли акации желтоцветущей, колючей, густой и душной, где-то там – тропа… а сейчас надо быть втройне аккуратней, на мосту чуть дальше середины, помнится, был люк с расшатанной крышкой, вряд ли его заменили, а раньше смеясь через него перепрыгивали, держались за руки; направо-налево – простор и воля, вдали виднеется поле, щетина тёмного леса, почерневшие крыши перекошенных домиков, крыши красные особняков, трубы электроцентрали; с другой стороны через моста проезжую часть – города холст, ещё один мост – новый (то есть лет двадцать назад ремонтированный капитально, нормальный ещё).

Тьфу! Как ни прикрывайся, всё равно песок во рту. Разве могут быть сомнения в праве собственности на эти пейзажи? Ещё как могут. Теплится за спиной всё выше рассвет, при съезде с моста снова: склады, гаражи. Но ни одной души. Здесь нужно спуститься по лестнице оголённых прутьев, для виду присыпанных бетонной пылью и щебнем; вглубь района пройти мимо с закрытыми глазами, вдыхая свободно воздух стоянки спецтехники для уборки мусора, с открытым сердцем, распахнутым, внимающим мельчайшим изменениям внешности: трещинки – всё глубже, как морщины стареющего, фасады седеющие, пустыри плешивеющие, суставы ржавеющие, сосуды, теряющие эластичность, обрастающие бляшками… умирающий… замшелый… раздавить – так и просится уничтожить, чтобы затем возродиться из пепла, почва глинистая, солёная, обедневшая, здесь никакие молодые посадки рябины не приживаются, так и загибаются подвязанные; нужно пройти весь этот гербарий, чтобы попасть на бульвар (подобие бульвара, от бульвара только название), за высоким забором больница, где неисчислимо обхожены все процедурные кабинеты, массажи, ЛФК, прогревания парафином, сказки Бажова на полке, ноги сами идут, сворачивают вновь за угол, к магазину сантехники, цветочному, проходят между двух детских садов и приближаются к зданию школы.

888

Школа была более-менее. Ничего необычного – севшее на бок трёхэтажное здание, коробка с вырезанным посредине двором, крашеные стены, полы линолеума, пластиковые окна без стекол. В школьные годы, когда рамы были ещё деревянными, Саша мало чем отличался от большинства детей, был худ (не самый худой), невысок ростом (не самый низкий), немного замкнут в себе. Этот период жизни теперь столь малозаметен, что в отдалении превращается в синий экран смерти и треск винчестера, и больше ни-че-го.

«Вы слышали голоса, когда были ребёнком?» – трещит винчестер.

«Неужели? Как любопытно!»

«И что же они вам говорили, если не секрет?»

«Может быть, они вас в чём-то упрекали?»

«Что-то советовали?»

«Взывали к искуплению?»

«Может, вы и сейчас их слышите?»

«Шутка! Ну, не хмурьтесь!»

«Следует, наверное, посочувствовать вам?»

«Очень, очень трогательно – нездоровый ребенок, прям уникум!»

«Держите планку».

«Наверное, этот выдающийся факт биографии и призван оправдать то, что всё сказанное вами нелогично и непоследовательно».

«К тому же безвкусно и тривиально».

«Это так, к слову. Продолжайте».

Откуда это берётся? В голове не укладывается. Жёсткий диск сгорел, вместе с ним сгорело и прошлое: фотографии наших с тобой не сомкнутых в вершине треугольников. Очертания словно из хлопка: печатные реплики вместо живых звуков. Звук лишь один – шёпот кого-то невидимого, почти привычный шёпот, и три четверти каждого часа – время, когда в голове вертится страшное желание раздавить эфемерный источник, чем бы он ни оказался, уничтожить выдуманных врагов, которые в тысячу раз живее, чем живые. Что это? Оно было всегда? Или же это и впрямь искажения времени, почти что случайные шумы, нагло указывающие на дыры в сюжете?

«Убивать».

«Тебе хочется этого больше всего на свете. Не стать космонавтом, не спасти себя, свою мать, нет. Даже заплатив ценою своей души, ты с присущей детям жестокостью желаешь изводить до смерти первоначало гадящего в твою жизнь обстоятельства».

«Ты мечтаешь вбивать по ржавому гвоздю в каждую фалангу, очень-очень медленно сплющивать шею, наслаждаясь беспомощностью несуществующего перед существующим, и не имеют значения доводы о недопустимости подобного опыта, главное – осознание – чтобы лицо твоё навечно застыло перед глазами».

«Око за око».

«Перед чьими глазами?»

«Кому? Кому вы всё это собрались делать?»

«Нам, что ли»

«Да пожалуйста, сколько угодно!»

«Что вам стоит бросить этот идиотский скоблящий бумагу карандаш и протянуть к нам руки?»

«Вперёд! Мы только за!»

«Нет? Не будете?»

«Что ж. Тогда завалите-ка своё… свой рот».

«Будьте так любезны!»

«Ну, вы, конечно, разошлись».

«Выпейте-ка лучше ещё воды».

«Да, попейте лучше водички».

Вдруг средь бесприютной тишины, воспаляющей все худшие порывы воображения, перед Сашей проскочила с характерным каблуковым цоканьем девушка, она ловко и даже как-то агрессивно лавировала детской коляской меж руин, выбоин в асфальте и будто не замечала повсеместных разрушений и витающего в воздухе обезвоженного смрада, уже не столь едкого, но всё же местами достаточно настойчивого и переполненного возмущённым принятием смерти. Снова она. Проследил за ней: вглядывается в витрины магазинов так, будто те не разбиты и стекло не хрустит под ногами осколками, будто реки не обмелели, а небо не заволокло пеплом. Сам не знаю почему – испугался. Спешит-торопится, а ребёнок сонно покрикивает. Сворачивает на застывшую в беспомощном ужасе улицу: мимо лопнувшего пузыря цирка, утомлённых фрагментов Салтыкова-Щедрина, мимо ошмётков букиниста. Неужели? Снова чёртов «Ренисанс», пристёгивает коляску, долго возится с цепью, дёргает ручку: закрыто. Грохочет: никого. Издали ощущаю её отчаяние, назад бежит…

13

µῑνώταυρος

Много в природе дивных сил,

Но сильней человека – нет.

Он под вьюги мятежный вой

Смело за море держит путь…

Софокл. Антигона

La petite mort…

Стоп, остановись, не начинай…

А если начал, поскорее заканчивай.

Кто лежит рядом со мной в постели? На чью твёрдость среди ночи натыкается моя затёкшая нога? Тёмное пятно делит кровать пополам: одна часть принадлежит мне, другая – значится чужой и запретной; нечёткая граница проходит по контурам этого видоизменяющегося пятна: оно то сжимается, предоставляя мне чуть больше свободы, то, наоборот, распространяется, не спрашивая при этом моего мнения, – в эти моменты оттуда вываливаются чужие конечности, они бесцеремонно тянутся ко мне, прикасаются к моей коже.

Я пью воду из стакана, что покорно ждёт меня на тумбочке, но её не хватает, чтобы избавиться от липкой сухости на дёснах, с огромным трудом нахожу силы встать. Затем по холодному полу крадусь в туалет, не скрывая от себя того, что уснуть больше мне не удастся. На обратном пути делаю крюк мимо детской кроватки: тоже не спит, в улично-фонарном свете, под мерное раскачивание тополиных теней – буравит окружающее пространство вечно хмурым, оценивающим взглядом и сразу же начинает кряхтеть, требуя к себе внимания, знает, что я не посмею отказать.

Пытаюсь отыскать в памяти начало нашей общей истории. Не получается. Значит, не хочу. И не надо. Ночь – единственное моё и только моё время, а пятно бесформенно маячит сбоку, порождая недоверие перед показным благополучием. Днём этого нет, днём суета и всё хорошо, днём есть «мы». Хорошо ли? Или здесь кроется самообман?

Закрываются глаза в темноту, и мысль назойливо растекается: усталость друг от друга, безразличие, и как итог – сцены расставания в различных декорациях и тысячи вариантов реакций и реплик. Она (та, что я и не я одновременно) ждёт этого? Она хочет этого? Она больше всего на свете боится этого? Упивается тем, как беззвучно будет реветь в подушечную бязь. Щедро предвкушаю. Любимый вариант: никаких скандалов, разбитой посуды, будто и расставание тоже в подушку, девятнадцатый вальс в ля миноре, кто-то (уже и не разберёшь, кто именно) произносит наконец вслух то, что давно напрашивалось-набухало-нарывалось, вопреки нашей вялой привычке сосуществовать. Мы киваем друг другу в знак согласия, и всё. В идеале должен идти снег. Идти и тут же таять под ногами. Чтобы мочь растаять вместе с ним. Снег не говорит, не слышит, не чувствует.

Ночная правда такова: жалость по отношению друг к другу – не самый надёжный, но всё же фундамент, на котором выстраиваются скромные чувства. Не уважение, не страсть. Даже юношеское притяжение, питающее эротическую лояльность, не может полностью этот изъян компенсировать. Вторая точка соприкосновения издаёт звуки недовольства из своей кроватки. Жизнь случается будто по инерции: снег, вальс, он (тот, что он и не он одновременно), ребёнок. И ничему не суждено закончиться. Только в ночи, в отыгрываемых сознанием сценах.

Прошу, ночь, хватит лезть мне в голову. Ну.

Телефон вот-вот сядет. Клокочущее тыканье зарядкой в розетку: когда рядом кто-то должен спать и нужно не шуметь, все звуки приобретают грозные очертания.

Предметы: в ходе масштабной перестановки меняется их привычное месторасположение. Там, где тебе и до этого было непросто вздохнуть полной грудью, появляются кроватки, в три этажа выстраиваются комодики, стульчики, игрушки и прочая эклектика стеснённого обихода, и через всё это нужно внимательно переступать, чтобы не сломать ногу, всё это нужно огибать, чтобы не допустить прямого столкновения и последующего затопления. Ты едва дыши-шишь, коротко и быстро дыши-шишь, в до-диез миноре пританцовываешь, в поисках нужной кухонной утвари дыши-шишишь. От тебя же требуется неразборчивая безмятежность сновидящего – это зовётся благочестивой осознанностью.

– Кто я? Кому принадлежат эти слова? И ещё этот голос?

Всё вокруг неожиданно (вполне ожидаемо, но от этого вдвойне неожиданно) приобретает новые свойства: доселе неприметные розетки наполняются смертельной опасностью, керамика вспарывает плоть осколками, всякая мелочуга застревает в горле, шнурки, словно петли, вьются вокруг шеи, дверные ручки, как долото, метят в родничок. Новые запахи вводят обоняние в ступор. Открывается маленьковость одежды: неужели носки и шапочки способны быть настолько крошечными и в то же время выполнять свои привычные функции? В голове не умещается! Навязчиво лезет под нос собственная небезупречность, излишняя раздражительность. И тут же – изменчивость, и вслед за ней – невозможность зафиксировать важные мгновения, привыкнуть к ним, осознать, переварить. Суетливый поток вокруг, в котором я тону. Пока тянешься за одним, проседает другое, и вот ты уже среди ночи тащишься по улице, выдаивая из себя двадцать пятый час в сутках.

А самое пугающее – меняется моё тело: растягивается, разбухает, сочится, блёкнет, сцеживается. И тем не менее не умирает. Живёт, размазывая по циферблату своё томительное разложение. Естественные роли целенаправленно истребляют то, что зовётся личностью, границами, свободой, – об этом со всех сторон горланят эксперты, блоги, форумы, бьют тревогу, нагнетают атмосферу, но я… не ощущаю этого полноценно. Обстоятельства меня топчут, месят, выжимают, но я замечаю лишь заголовки без содержания, и то – после захода солнца. Должно быть, гормоны. И здесь обман. Я просто хочу спать.

Вивисекция: сколь много органов удастся вытащить из меня крошечному палачу, прежде чем во мне окончательно угаснет ликование жизни и я превращусь в статичную сереющую оболочку? Неочевидность ответа на этот вопрос подталкивает к патологическому страху перед секрецией, на которую отныне столь богато моё туловище. Но страх этот, и тот – не настоящий, а какой-то картонный. Голос же внутри твёрдо стоит на своём: поскорее бы, поскорее бы! Я просто хочу спать.

Я не помню, что значит сон: в какой-то момент он незаметно сменился поверхностным наваждением, которое, по сути, не является полноценным сном. Памятство неподвижное (принуждённое остатками воли оставаться статичным) оборачивается очень даже юрким копошением измельчавших образов и ощущений, от которых при пробуждении единственное, что остаётся, – сам факт непрерывности их утомительного копошения.

Я не помню, что значит бодрствовать: будто этот наивный период моей жизни закончился и впереди лишь чистилище, целиком и полностью выложенное из «ъ». Я просто хочу спать.

Угомонился? Ага, конечно. Скопление энергии, сжатие пружины, которая при разжатии изойдёт режущим сознание воплем, в ответ на это хлынет из груди, и разум зальёт окситоциновой нежностью (долгом). Иллюстрация естественной человеческой беспомощности, которая является обязательной отправной точкой личности, определяющей все последующие комплексы и устремления. Оно мыслит отдельно от меня, оно делает выбор, как пошевелить рукой или ногой самостоятельно, без моего участия. И с каждым часом степеней свободы становится всё больше. Глазки открываются и тут же с бесконечным удивлением въедаются в абажур, будто нет ничего более содержательного в этом мире. В этих глазах больше, чем предложила вся музыка за последние пятьдесят лет, да что уж там, вся культура.

Мгновение, но тем не менее отчётливо чувствую зависть по отношению к ребёнку: тоже хочу жить так, чтоб всё вокруг без исключения сияло лунным светом, хочу приобщиться к таинству всякой вещи, порвав связь с привычным её положением в бытовых координатах, не завтра, не где-то далеко-далеко, а прямо сейчас – пульсировало потаённой жизнью: ущипнёшь взглядом струну, и душа пускается в бергамаску. Волос на махровом рукаве халата, нездоровая припухлость моего лица, повидавший виды фикус в краешке зеркала, любимая конфорка на плите, протяжный вой дверных петель – всё так и просит диалога, желает и может быть услышанным, будто клавиши фортепьяно, и только от остроты слуха и мастерства/бездарности исполнителя зависит, гармонично ли зазвучит мелодия или упрётся рылом в диссонансы. Изо дня в день одно и то же. Мне просто нужно поспать.

«Ну и голосистый же у вас! Будет в опере петь!»

Что за мысли? Я просто хочу спать. Прохлада стелется по скрипучему полу, подкрадывается в темноте бессонницей. Отгоню их прочь, и ничего от меня не останется. И слава богу. Поскорее бы!

«Утрата личности» – ха-ха, вы, верно, шутите! Взгляните правде в глаза! Какой ещё личности? Предпочитающей смотреть сериалы вразвалку на диване? Вкусно откушивать? Развлекаться? Путешествовать? Одеваться по последней моде маркетплейсов? Развиваться до тех пор, пока глаза на затылке не вырастут? Потрясающая, необъемлемая широта взглядов – размером с батон! Как интересно, невозможно оторваться!

Даже в масштабах сиюминутного удовольствия – банальность на банальности, где тут я? Не жизнь, а искусство брать. А уж если сместиться в исторический план… лучше не продолжать. Гори оно огнём вместе со всеми мнениями, что назойливо вьются вокруг, скребутся, стоит только суткам шагнуть за полночь.

Спатьспатьспать… нет.

Всего одна сигарета, и они отступят, и можно будет спокойно дожидаться рассвета, запивая кофе. Ляжешь назло, не обращая внимания на недовольное урчание ребёнка (своего рода провокация), глянешь на тёмное пятно сбоку и мечтаешь, чтобы страсть эта и верность по отношению к самым обычным вещам и ситуациям не ведали истощения, напротив, дополнялись с каждой следующей репризой в ре-бемоль мажоре, пестрели новыми гранями и обнаруживали неделимость бытия. Всё – в этих крошечных носочках.

Всякий угол, подвижность складок, брошенная тень, грязный половник в раковине – чем не замаскированные двери в непостижимость, что присутствует здесь и сейчас параллельно нашей отвлечённой слепоте? Остаётся лишь обнаружить их и распахнуть, и эти глаза, этот живой интерес младенца – самое яркое тому доказательство и вызов доведённой до предела усталости.

Не о том ты думаешь. Хватит витать в облаках! Говорить о своих проблемах не стыдно, в конце концов, не стыдно обратиться за помощью. Это правда, но вопрос не в том. Много ли в этом чести?

«Чего-чего? Ч… чес? Ты обезумела? Упоминать всуе нелепый пережиток прошлого», – кривятся лица, хохочут, кривляются.

А ещё, а ещё – мимолётность времени и несбыточность фантазий. Очевидно, мой пессимизм – лишь защитная реакция измотанной психики: какая разница, чем закрывать дыры в душе? Ну правда, что плохого в путешествиях? Пересматриваешь фотографии из Венеции, знаешь, что больше никогда там не побываешь. Значит, Венеции как бы и нет: уничтожена, стёрта с лица твоего мира? А что, что плохого в новых впечатлениях? В попытках выразить себя через внешнее? Целая корзина отложена… Твой мир! Он рушится-рушится-рушится! Вчера ещё был велик, а сегодня уже не налезает! Может, у меня постродовая депрессия? Надо ещё разок прочитать, что пишут в интернете…

«Ты издыхаешь! Твоя идентичность гибнет! Амбиции закапываются в землю!»

Опять это вечное «я-я-я-я». Выпустила телефон из рук. Пятно небрежно шевельнулось. Ребёнок закопошился активнее. К чему эти амбиции, когда просто хочется спать.

«Ты просто ослеплена своим пленом. Это называется стокгольмский синдром. Осознание настигнет очень скоро», – предупреждают опытные подруги, закидывая ногу на ногу и глядя в глаза неприлично долго и убедительно, им вторят герои сериалов и важных книг, смелые блогеры, что вступают в диалог сами с собой на бездарно смонтированных видео… будто моё будущее всем им так же очевидно, как сегодняшний поход в уборную.

«Лучшие часы жизни (всем известно, что лучше уже не будет) безымянная сидишь ты, как птица в клетке, пока муж работает сутками напролёт».

«Может, даже погуливает налево».

«Чем не совершенный шаблон человеческого социума, к которому сапиенсы стремились миллионы лет?»

«Лабиринт принуждения! А где уважение к себе?»

Достали. Поспать бы.

И всё же…

Отчего полчища их голосов являются средь ночи и отчего так грустно, отчего всевидящая и слепая эволюция не взрастила в моём лице особь более плоскую (ещё более плоскую)? Чтобы не было у меня даже шанса наблюдать, как медленно и почти незаметно поэтическая агония замещается банальной скукой? Насколько это справедливо? Меня нет, я в домике, а есть лишь тряпичная кукла, случайные подёргивания безвольного полотна; откуда оно взялось, откуда взялась в пустоте возможность видеть и воспринимать поистине безграничный объём беспомощности перед обстоятельствами, потребность в дыхании, любви, нужности – разве не жестоко наделить этими качествами объект едва ли живой природы? Читаешь книгу, потом закрываешь книгу и кладёшь на полку. Всё. Об этом ли я мечтала, сама будучи ребёнком? Зачем мне вообще нужно мечтать? Если уж му́ка, то, будьте добры, навсегда. Лучше уж мукá. Рисовая.

Кажется, ещё чуть-чуть, и рухнет окончательно беспечность, рухнет наивность и вера в безусловное легкодостижимое счастье, и ничего не останется, кроме одних и тех же супов из доставки, принудительной уборки, статей про успешно-угнетённых дамочек (омерзительно притянутых за уши, а потому скорее оскорбительных, чем мотивирующих) и раз в неделю созвонов с. Скорее бы!

Смотрится в зеркало, трогает лицо: страшно. Она любит мужа? Наверное. А себя любит?

Мы любим трамваи, потому что мы ненавидим трамваи. За то, как они дребезжат, их запах, кондукторов и отрывные билеты, и больше всего – за то, куда они нас везут (для этого выдираем из дорожного полотна расшатанные рельсы); мы любим находиться среди людей, потому что мы брезгливо ненавидим толпу за её упрямую обезьянью тупость и отсутствие гигиены; мы любим одиночество, потому что боимся остаться по-настоящему одни: без близких, без друзей, без гиацинтов, без коллекции счастливых билетиков; и так со всем. Любимые фильмы, книги, музыка – разве мы любим их, разве помним что-то, кроме обложек? Ведь мы никогда, буквально ни разу в жизни не смотрели, не читали и не слышали. Во всём: в букетах – их смерть, в кисах и хомячках – их смерть, в платьях – саваны наших несбыточных грёз, в отдохновении – гробовая тишина внутреннего голоса. А в детях?.. В детях – мы. Наша смерть сама.

Ты не перестаёшь удивляться хрупкости своего пустующего мира, в котором нет и никогда не было Смысла. Смысл – невозможен! И слабого дуновения достаточно, чтобы разрушить твои пустые хлева с прогнившими стенами и крышей. Поскорее бы.

Ты можешь быть идеальной, ты в это веришь. Можешь не прокрастинировать, можешь заняться телом, проглотить библиотеку, выучить пять языков, разогреть замёрзшие кисти, можешь подарить ребёнку весь мир. Начать хоть с того, что бросишь курить, и тогда незачем будет таскаться посреди ночи в магазин, и упиваться кофе будет незачем… да, ещё одну минуту, и ты бросишь…

Но вот ты. Твой образ, тот, что наблюдаешь в отражении зеркала, он никогда не привязан к твоей душе. Души нет, душа не доказана. Это кто угодно, только не ты, не твои скулы, не твой некрасивый нос, синяки под чужими глазами – всегда чьи-то. Как те конечности, что правят бал на чужой половине кровати. Бесцветная совокупность этих черт попросту не может быть тобой. А если это не ты, значит, и рассуждения – чушь и ты можешь жить так, как хочешь, у тебя развязаны руки, развязаны для музыки, которую ты могла бы дарить, а сердце развязано для добра, которое делает нас нужными друг другу? Ничего подобного. К каким клавишам ни прикоснись – одно сплошное режущее слух несоответствие. Нужно просто немного поспать.

Руки затряслись, потянулись к пачке сигарет и длиннющему мундштуку, чтобы, упившись отвратительной прожжённой гарью, проникнуться через лёгкие отвращением к собственному телу. Гробница без трупа. Труп и могила – это одно и то же. Чёрт. Пачка кончилась, ты никому не нужна, ни родителям, ни мужу, и даже ребёнку собственному – и то лишь на время. Если бы он мог отказаться, то наверняка бы предпочёл родиться в счастливой обеспеченной семье, в тёплой стране, на берегу чистого океана, обдуваемого всеми ветрами, и чтобы в доме было фортепьяно и другая мама играла бы на нём непринуждённо, воздушно, томно Lent et douloureux.

– Встаю, собираюсь!

Я – рыба. Не плачь, не надо, я уже-уже-уже, где же… где же… вот возьму да и соберусь! Меня бы саму в стирку не помешало, я ведь рыба, угу-агу, а ты бы пошёл с мамой в стирку? Ты тоже рыба? Рыбка моя! У-у-у… Это было бы так весело! Закружу-закружусь по комнате! Как секундная стрелка – безвозвратно – пиццикато просветлённой ночи. Только не плачь! Ну какой же ты минотавр? Нет, конечно, ты – моя рыбка!

Почему никто не говорит, что все сиюминутные радости и смыслы успешно множатся на ноль без этой олицетворённой беззащитности? Жду, укачиваю. Ведь не случилось ничего ужасного, я не потеряла идентичности, я её… умножила, сделав будущее возможным. Никто мне не отвечает, я оперативно одеваю крошку. Вот так: ножку в рукав, ручку в штанину. Разве не это ли шанс раз и навсегда растворить то, что не есть я? Быстрее, уже выхожу, не плачь, ещё чуть-чуть потерпеть осталось. Сейчас я думаю (!), а чаще мысли и вовсе не идут, тогда много лучше…

– Тише, тише…

888

Во всех подробностях настала ночь (не прекращалась).

– Близнецы или, может быть, Рак… Скорпион? – не выдержал и спросил у ребёнка Саша, поджидая его маму перед тем, что осталось от магазина на углу Свободного и Новоторжской. – Уж извини, если обидел: никогда не умел даже приблизительно определить возраст ребёнка, да и пол… будет тебе, приятель, зачем же так плакать? Не плачь, скоро мамка вернётся со своими сигаретами, разве стоит из-за этого плакать, даже если она кормит грудью? Всё не так страшно, как рисуют, там только-то повышается вероятность того-то того-то, а у неё наверняка есть основательная причина. Понять и простить, стать светом во плоти остальным на радость! А вот и она, давно хотел с ней поздороваться, – сказал молодой человек в серо-мятой шляпе и исчез.

Лица Сашиного девушка не разглядела и после ничего, кроме шляпы, припомнить не смогла. В тот день она, как обычно, ползла в круглосуточный, когда подошёл к ней человек и, назвавшись в шутку «волхвом», не очень смешно, но очень доходчиво объяснил, что желает приобрести её серёжки. И сумму незнакомец назвал такую, что грех было отказываться: вазы без оглядки швырять о стены можно лет пять. И тем не менее – нашла в себе силы, ссылаясь на то, что серьги ей памятны, и вообще, почему она должна что-то кому-то продавать на улице, а у самой внутри дрогнула коммерческая жилка.

Но дальше что-то пошло не так. Вечные предподъездные бабки – парки – свидетели тому: возмущение не знает предела, кричат из черноты скворечников, звоните в милицию, охают, ахают, угрожать молодой матери! Они на её стороне! Дня за три до того-то за милу душу кости ей перемывали, куда, мол, тащится спозаранку и дитятку с собой тащит, дура безмозглая, расплодились бестолочи. Парки ведают будущее и прошлое, но им невдомёк, как соседи могут колотить по батарее в ответ на рёв младенца. Суровая сварщица Пестикова колотит газовым ключом, четыре часа сна, и снова на смену – варить, а тут – ор, панели хрущёвские тонкие с кулак – трясутся… с другой стороны по батарее грохочут стулом, проклинают – то профессор Желтозубов, не пойми чем, не пойми какой, бессонницей и без того страдающий, с третьей стороны бьют не вещами, но бьются сами – головами, это Кизляковы – алкашня, глава семейства – бывший моряк – до пенсии не дослужил месяца полтора: придрались к канистре солярки, выкинули как есть и глазом не моргнули на верную службу пред флотом в течение долгих, запил от несправедливости, запили, хорошо хоть квартирку урвал (на самом деле – две). Теперь – все у окон, всем совестно… Пауковна вещает: милиция, милиция! Явился на белом коне, в чёрном доспехе! С алым плюмажем! Ralliez-vous à mon panache écarlate! Чёрный стяг с белою розою! Стрелял из браунинга! Ударил мачете по голове! Подорвал на мине! Глубоководной! За шею придушил! Беззащитную! Да не было, кричит Лиловна, не было ничего, слепая ты дура! Не слушай ты её… Свободна, размахивая в воздухе невидимыми ножницами, – шляпа была, а мачете не было…

…давись собой, Уроборос. Расскажи-ка, как тебе удаётся себя не ненавидеть? Серьги в форме пожирающей себя змеи, серебряные – дешёвка. Тупая сука широких взглядов! Я, как сейчас, силой держу её голову в грязном фонтане, где полно окурков и какой-то зелёной пены, пока она вырывается и плещется во все стороны, я успеваю подметить несколько прожёванных жвачек и бутылку «Ессентуков» с дыркой. Пусть для правдивости сожрёт пару бычков, пойдёт на пользу, к ней как раз подплыл один – обляпанный помадой…

«Зачем?»

«Ну правда».

«Такая показуха».

Я её не убивал и здесь не поэтому. Я лишь выраженный вслух императив – никакой свободной воли, не останется ничего потаённого (всё останется потаённым), тварь, жри бычки, я подгоняю – недокуренные – ладошкой к мерзкой пасти, пока бабки орут милицию, начинают потихоньку из выбитых окон и прочих дыр высеиваться поднятые криком вместо будильника горожане, вы все – следующие, на очереди; с неё хватит, на секунду отвлекаюсь, мельком – на ребёнка, а тот… смотрит на небо с фаянсовым спокойствием, и глаза его – чистая стеклянная форма, не испачканная содержанием. И вдруг… что такое в глубине простыней? Это же кукла. Кукла! В сердце Сашином что-то больно зажгло, я хватаюсь за грудь, девушка падает на землю и, жадно заглатывая воздух, рвёт на себе волосы.

«И всё? Этому суждено завершиться так?»

Нет. Конец у всех один. Дрожь пробегает по спине. Вспышка озаряет испуг на всех одновременно лицах, каждый раз будто впервые: всё обращается в рёв, разбивается на модальности, разбредается по нотному стану нелепым диссонансом на стыке осмысленности звука, на секунду замирает над клавишами мироздания, чтобы затем сойтись в скрежете разом лопнувших струн. Все двадцать шесть мер пространства разрешаются в самодовольном беззвучии.

«Неужели до тебя только дошло?»

«Хочешь сказать, ты не отличил живого ребёнка от игрушки?»

Думаете, я приписываю себе лишнее? Она, повалившись наземь, пытается отдышаться, захлебываясь тишиной, рыдает, в то время как всё утопает в свету. Про себя отмечаю: эстетика, красота в каждой секунде, точно видение… этот образ чем-то даже похож на неё. Но я повторяюсь, ибо банален, фигурирую одними и теми же паттернами – какая плоская бессмыслица! Пёс на цепи.

И снимаю с неё серёжки, медленно и очень аккуратно, через платочек, чтобы не оставлять отпечатков, отправляю улику в зиплок. Затем кидаю сверху туго скрученную пачку денег. И снимаю с неё серёжки, медленно и аккуратно, убираю в зиплок. Затем кидаю туго скрученную пачку денег. И снимаю серёжки, очень аккуратно. Затем кидаю пачку денег. И серёжки, очень аккуратно. И деньги. Серёжки. Деньги. Серёжки.

Не пытаюсь ли я таким образом купить последнее место в вагоне, насилием произвести неизгладимое впечатление, чтобы остаться в конечном итоге не в вакууме, а в чужой памяти?

«Очередная махинация, попытка задарма заполучить то, что стоит очень-очень дорого».

Жаль вас… бумага заканчивается, и к чёрту архивы, надо, прежде тщательно размяв руками, исполнить практическое предписание…

12

ordo ab chao

Как часто мимо вас проходит человек,

Над кем ругается слепой и буйный век,

Но чей высокий лик в грядущем поколенье

Поэта приведёт в восторг и в умиленье!

А. С. Пушкин. Полководец

Не успел Саша свернуть за угол, как одна необычная фигура нагрянула в вышеупомянутую кофейню, звякнув китайскими колокольчиками. К величайшему разочарованию своему, пожилой господин в пенсне обнаружил за барной стойкой Надю. Новость о том, что предыдущая официантка (или, как поправила его Надя, – бариста) здесь больше не работает и местонахождение её установить невозможно, на уровне абстракций была встречена им в штыки. «Вот же ж проклятие», – подумал посетитель, подкативший прямо ко входу в карете, запряжённой дюжиной платинового цвета пони в яблочко, но тем не менее сел за столик и затребовал меню; всё то недолгое время, что он провёл в кафе, кучер Никита снаружи сначала поил лошадей из деревянного переносного корыта, затем убирал дерьмо с асфальта пехотной лопаткой; внешне барин и без своей оправы бросался в глаза: одет он был, мягко говоря, не по моде – как-то слишком уж по-казацки – с папахой и в шароварах, иные же свидетели не соглашались и говорили, что привезли его в паланкине, и особенно замечали, что одет он был вполне по моде: такое даже, можно сказать, яркое, необычное – накидка на плечах из горностая со шлейфом, под нею шёлковое платье с объёмными манишками и воротом, все в аксельбантах, с золотыми пуговицами, бахромой, а перчаточки – фильдеперсовые, кремовые!.. ах, одно загляденье!

А больше-то мы о нём ничего и не знаем.

Никто ничего не знает.

Я тоже не знаю наверняка. Мне и самому имя моё мало что говорит, как и внешность, как и судьба. Спроси, никто и не вспомнит о старике даже под дулом пистолета. Кто же я? Серый кардинал или выживший из ума старый мошенник? Не догадываетесь? Правильно. Ближе всех к истине, как обычно, окажутся параноики-конспирологи, что бегут впереди планеты всей. Современные юродивые часами напролёт талдычат о заговорах мировых правительств и библейском зле, что исходит от транснациональных корпораций, и помогает им в этом дешёвая водка, попиваемая маленькими глоточками, почти не жжётся, шагает протоптанной дорожкой к желудку. Шлёп по груди: плацдарм эзофагита, синюшный рефлюкс. Бычок тушится о ржавые перила балкона и отправляется прямиком в кофейную банку с дождевой водой. Рассеянный взгляд провожает со спазмом отхарканный комок желчи до самого козырька. Следом изрекается в двор предостережение о скором приходе Антихриста. Но неблагодарные ничего не слышат, ничего не видят, ничему не верят, как громко ни стучи кулаком по столу.

Нет! Не все! Мы молчим и внимательно слушаем. Наши механизмы не упускают ни единого слова, всё вносится в базу, и далее алгоритм концентрирует полученные данные в особого рода обезличенные уравнения.

Чисто с научной точки зрения признавать за молекулами дешёвой водки роль специфического приёмного устройства или хотя бы клеточного катализатора, недостающего Homo sapiens для обострения природной интуиции, – чистейшей воды абсурд, впрочем, это предположение и по сей день находит сторонников. И пусть научное сообщество далеко от консенсуса, доминирующей гипотезой сегодня является присутствие некоей детерминирующей информационной связи. Безумцы и не догадываются, что вовсе не разоблачают, а формируют действительность!

Достигнув прикладного предела физической редукции вещества, передовая мысль сосредоточилась на информации и её влиянии на отдельных индивидов и глобальные процессы в целом. Так, во время сбора статистических данных было замечено, что так называемые конспирологи синхронно генерируют одни и те же бредовые теории в разных точках планеты, не имея никакой прямой связи друг с другом. Этот феномен был отнесён к формам проявления коллективно-этанолового бессознательного.

При более детальном изучении исследователи выявили чёткую последовательность: конспирологи первого ряда (максимально разложившиеся личности) порождают «идеи», и далее эти «идеи» «подхватываются» конспирологами второго и третьего рядов, в чьих подточенных водкой серозных оболочках начинают резонировать. Визуально этот процесс напоминает биолюминесцентные всплески фотогенных бактерий во мраке океанических вод. Восходящие пульсации продолжаются до тех пор, пока «идеи» не приобретают воплощения в текстово-знаковой форме на специализированных «форумах». Данная фаза была обозначена термином «сгущение».

С целью упрощения сбора и обработки информации было принято решение организовать из числа интеллектуальной и финансовой элиты группу особого назначения, чья деятельность сосредоточилась бы на создании интуитивно понятного инструмента под названием «система Ω», или же просто «система». Не нужно пояснять, что сложность инфраструктуры «системы», особенности её эксплуатации и масштабы финансирования потребовали максимальной надправительственной консолидации специалистов различного уровня по всему земному шару. Данная группа получила говорящее имя – NOS.

Современное состояние «системы» позволяет NOS неинвазивно считывать «идеи» в стадии зарождения через «поля». Но на заре развития электронных технологий считывание информации требовало физического контакта «источника» и «системы», как можно догадаться, данная процедура не отличалась эффективностью и безболезненностью. Проблема долгое время не имела решения, её усугубляло ещё и то, что иерархии конспирологов по природе своей оказались нестабильными: представители первого, второго и третьего рядов тасуются в зависимости от количества и качества употребляемого этанола. Лишь с развитием интернета и повсеместным внедрением персональных компьютеров, мобильных телефонов и прочих гаджетов процедура сбора информации упростилась донельзя, а так называемый майнинг позволил обеспечить «систему» питанием, перераспределив часть вычислительных мощностей между простыми пользователями за мизерное вознаграждение. Только тогда «система» заработала должным образом, пусть и не давая полного понимания, в чьём именно алкогольном бреду «идеи» зародились, ибо тасовались не только конспирологи, но и сама «идея» в процессе зарождения с некоторой вероятностью фрагментировалась и в различных пропорциях генерировалась «источниками», что поначалу не могло не приводить к тотальной перегрузке «системы» (данное свойство дополнительно изучалось и было отнесено к механизмам самозащиты «свечения» от проникновения извне, так называемый иммунитет свечения). На этом этапе развития NOS было решено, что вычисление точных координат «источника» не представляет никакой практической ценности, и для снижения нагрузки были разработаны специальные нооскопические фильтры.

Результаты работы «системы», как было сказано выше, представали взору исследователей в виде уравнений, где, помимо привычных и понятных учёным знаков и чисел, содержались и зашифрованные образы, требующие нетривиальной метафорической обработки. Но даже объединение вычислительных способностей всех суперкомпьютеров не позволило «системе» приблизиться к однозначному решению этой поистине лапласовской загадки.

Главной преградой на пути к полной расшифровке «инсайтов» была и по сей день является не нехватка мощностей или потребление электроэнергии, а так называемая скука системы – её постоянная перегрузка (вплоть до отказа) малозначительными ответвлениями. Это потребовало специфической тренировки «системы» в части длительного присутствия в изолированном трёхмерном пространстве. Сотни тысяч виртуальных часов «система» проводила наедине с самой собой, и это дало свои плоды. Первые же эксперименты с частично решёнными уравнениями привели к феноменальным последствиям.

Исследователи NOS начали оставлять знаки и подсказки рядовым потребителям массмедиа, тем самым в демонстрационной манере показывая своё превосходство над ними. Преждевременное распространение «идеи» приводило к разрушению естественного цикла «свечения». В это же время оперативное подразделение готовило материалы для провокаций. Не успевала очередная конспирологическая мысль оформиться, как ей тут же находилось подтверждение, что приводило к неожиданной реакции – повышению средней температуры стульев и кресел особо чувствительной аудитории. Отклонение на доли градусов было достоверно зафиксировано при помощи высокоточных датчиков с германиевыми линзами, расположенных на околоземной орбите. Данный эффект получил кодовое название «прогрев» и позволил заподозрить наличие у человека особого нооскопического органа, локализованного в районе анального сфинктера, реагирующего на вброс возмутительной информации. «Прогрев» сразу же связали с «глобальным потеплением», впрочем, небезосновательно, хоть связь в значительной степени и была утрирована следующим циклом «свечения».

Фаза спада напряжения через посредство массового низкоуровневого распространения паттернов изначальной «идеи» приводила к её искажению, вплоть до неузнавания, и называлась «растворение». Чем чаще совершался «прогрев», тем сильнее атрофировалась психика, и любое событие мирового масштаба начинало восприниматься аудиторией не иначе как часть одного большого «мема». Что, как можно догадаться, позволило в значительной мере оптимизировать устаревший метод «окна Овертона».

Примером безобидного и в то же время успешного «считывания» и «прогрева» является формирование и утечка скандально известного «панамского архива», чуть менее скандальными проектами были многочисленные свидетельства «НЛО», функционирование «ВОЗ» и «МВФ» и даже сама… «система Ω». Заговорился, простите…

В камине негромко затрещал огонь.

Уютно зашуршал на коленках плед.

Ах, дела государственные, дела цивилизационные, суета! Вернёмся к нашим баранам. Числилось за ним три особенных кабинетика. Один в сенаторском здании, второй в тайной квартире в Подмосковье, третий – дома на Ордынке, пятый в бочке на склоне Алтайских гор, шестой – в цивильном особнячке с плохой репутацией в элитном районе российских граждан Лондона, восьмой в давным-давно заброшенной деревеньке на Хоккайдо, седьмой – самый невзрачный – в многоквартирном доме на берегу реки Т*. Были и другие кабинетики, но названные от остальных разительно отличались солидным убранством и ещё тем, что являлись точными копиями друг друга. В каждом – нефритовые часы на столе из дерева редкой породы, именной шотландский палаш, на стене старые советские часы с боем, набор ручек ручной работы – каждая под индивидуальный заказ, портреты Гуго де Пейна и Жака де Моле, и ещё одни настенные часы, потолок тоже был особенный: точка ровно в центре была хоть и ненамного, но приподнята относительно рёбер на стыке со стенами, образуя таким образом пирамидальное сооружение с наклонными гранями, ориентированными точно по Полярной звезде, – эдакий концентратор энергии. Всё-то в его кабинетиках настраивало на верный лад, но кое-чем один из них выделялся среди прочих, невзрачное, на первый взгляд, содержимое серванта, две вещи: первая – сервизик, фарфоровый, кем был подарен, я и не помню, – кем-то, но вот этот сервизик, вызывающий под сердцем необыкновенный трепет, пришёлся очень кстати, всё-то в нём было безупречно: лёгкий, как снежинка, рука не чувствует, форма влитая, а на просвет – как крылышки огромной моли! Как любил старик этот сервизик! И хранилась эта драгоценность именно в тверской квартире, где я проводил две с половиной ночи на неделе, курсируя в своём венском дормезе между столицами. Там никогда не включались ни свет, ни вода – всё было перекрыто; когда наступал вечер, в ход шли свечи, свечей благо было много, плюс к тому целый ансамбль бронзовых подсвечников и канделябров в стиле рококо. Чтобы все их зажечь, нужно было потратить не меньше получаса.

Внешне – квартирка как квартирка – трёшка на седьмом этаже, соседи – обычные люди, жителя двадцать четвёртой не видели, точнее, застукали его лишь однажды – дедуля почтенный, завёрнутый в кожаный плащ с густым чёрным норковым воротником.

– Здрасте, – поздоровался со мной оторопевший Миша – студент с вечно краснющими глазами, его куцая бородёнка выдавала в нём натуру детскую, которой ещё свойственно мечтать без оглядки. Но этот случай не в счёт, ибо, поняв, что старик в плаще не по его душу, Миша тут же выбросил его из головы.

Я же в свою очередь на приветствие не ответил и – сам оторопевший – быстрее забрямкал непослушными ключами и вскорости скрылся за дверью. Первая дверь – типичная потёртая, два замка, глазок, щеколда, вторая же – произведение искусства в плане обеспечения безопасности: тут и электронный ключ, и сканер отпечатков пальцев, и штыри по периметру, двенадцатимиллиметровая холоднокатаная сталь, – проще пробить несущую стену сбоку, чем пытаться ломиться в такую дверь, не хватало только защитного рва и электрического тока по контуру, хотя кто знает, может, ток и был.

Все, кроме одного, помещения квартирки не эксплуатировались и служили скорее качественной изоляцией от соседних квартир; были, конечно, идеи купить квартиры сверху, снизу и по бокам (также для улучшения изоляционных свойств), но передумалось, ибо могло стать подозрительным, а народ у нас пронырливый, всюду нос засунет, на всё вниманье обратит. Обошлись качественной шумкой, а также приличным слоем фольги в качестве клетки Фарадея по всей площади заветного кабинетика, это чтоб избежать электромагнитного излучения. А ещё мечтал тревожный хозяин квартирки, то есть я, на окна установить платиновые зеркала, подобные которым используются в камерах допроса, но в итоге сошлись на обычных с виду шторах с невидимой глазу медной паутинкой (само собой, заземлённой). Они-то и отделяли таинственного старика от чудного парка и заката.

Я всё понимаю, но при чём… при чём тут кофе?

Ох, дорогие мои! Чего только не происходит за занавесом общественной жизни! И всё-то вам неинтересно, и всё-то вам некогда! В скандал какой влезть – за милую душу, а приоткрой те шестерёнки, что приводят в движение наш мир, глядишь, через неделю или две – ловить придётся под окнами. Не выдержит разум обывателя такой естественной простоты, которая даже скорее Пустота, чем что-либо иное. Никакого секрета здесь нет – solve et coagula. Может же человеку иногда просто хотеться кофе?

888

В это же время Саша возвращался домой, вечерело лазоревое небо, было даже свежевато на контрасте с душной поездкой. В парке совсем безлюдно, откуда же взяться ножницам, заляпанным кровью? Должно быть, они были в его кармане всегда – ножницы, ключи, шляпа на голове – все вещи описаны и внесены им в протокол.

Не стоит возмущаться, что шляпа исчезает и появляется, это далеко не самое возмутительное, тем более что многие вещи, не только шляпы, порой исчезают из-под самого носа, а потом оказываются на люстре.

888

– И снова здравствуйте, Надежда! – раздалось откуда-то сбоку.

Надя вскрикнула от неожиданности и выронила кочергу.

– Вы будто привидение увидели! Простите, это всего лишь я! Чем заняты? Репетируете? Отвлёк вас? – старик выглядывал из алькова под сорокапятиградусным углом, мастерски замерев на задних ножках стула.

– Здесь нельзя находиться. Закрыто, – с ходу Наде не удалось поднять с пола кочергу, в панике она лишь глубже загнала её под стол.

– Я совершенно уверен в том, что табличка при входе гласила обратное, – он перебирал в руках содержимое конверта.

– Значит, вы её перевернули. Дверь была заперта, – девушка сразу дала понять, что внушить ей сомнение не удастся.

– Именно что была! – потряс он связкой ключей. – Но это абсолютно неважно. Я заглянул, чтобы расплатиться за круассан и кофе, старая моя голова, всё забываю! Вас долго не было, вот я и решил на правах постоянного клиента присесть, а тут, глядь, конвертик на столике. Кто-то его по ошибке вскрыл, гляжу, а внутри-то, а внутри-то… что?

– Не могу этого знать, – Надя взяла наконец в руки кочергу, а заодно и саму себя и приблизилась.

– Неужели? Полный комплект документов, в соответствии с которым, – с улыбкой на лице отчеканил старик, – помещение и бизнес целиком и полностью уступаются законной владелицей… вам. Ни её детям, ни её близким, ни каким-либо партнёрам или помощникам, а простой официантке, которая работает здесь чуть меньше суток. Это весьма подозрительно, согласитесь?

– Бариста, – поправила его Надя.

– Простите за нескромный вопрос, а зачем баристе эта вот штука? – указал он на чугунный прут.

– Угадайте. Угли шевелить. К тому же «бариста» не склоняется.

– Как пожелаете, но что-то не припомню тут камина, – показательно огляделся он. – Давайте положим конец этой недружелюбной атмосфере. Поймите правильно, как давнего друга семьи и распорядителя, меня эта ситуация не может не настораживать…

– У вас имеются какие-то конкретные юридические претензии? – удивлена своим тоном, так его.

– Нет, я вас ни в чём не подозреваю. Не дай бог, – он протянул бумаги. – Подпись оригинальная, печати присутствуют. У меня и мысли не возникло, что вы способны подделать документ и вложить его в конверт после, скажем так, не совсем законного вскрытия.

– Конечно, я не должна была вскрывать. – Азарт докопаться до сути доминировал над испугом, поэтому Надя отложила орудие на барную стойку (в пределах досягаемости), взяла из трясущихся рук листы.

Указательный и большой пальцы скользнули на автомате в нагрудный карман комбинезона, нащупали узкую чёрную оправу очков и возможность детальней рассмотреть своё нелепое положение.

– Этого точно не было в конверте, – резюмировала девушка через минуту, сжимая меж влажных от необоснованного (стоит подчеркнуть) волнения подушечек договор. – Откуда мне знать, что вы сами не вложили сюда эти листы?

– Один – один, Надежда!

– То есть, помимо липовых дарственных, ничто не вызвало у вас вопросов?

– Здесь нет ничего удивительного, ведь это конверт с секретом. Каждый обнаружит внутри так называемого чёрного ящика то, что адресуется лично ему. Вне зависимости от указанного снаружи получателя. Я должен был увидеть договор, а что досталось вам, меня не касается.

– Ах вот как? Обожаю фокусы. То есть свидетельство о моей смерти оказалось там не случайно?

– Если оно там, значит, там ему самое место, – как-то недобро прозвучало из стариковских уст.

– Всё это напоминает дешёвый развод. Чёрт с ним, со свидетельством, это тоже было несложно подстроить, но рисунок… Объясните, как попал сюда рисунок?

– Не нервничайте, Надежда. Какой ещё рисунок? – спросил старик, надвинув густые серые брови на оправу очков.

– Это написано с меня, – Надя поколебалась, но всё же показала собеседнику четвертину.

– Любопытно, – сказал он после детального изучения наброска, вскинув брови до потолка. – Удивительное сходство. Мне нечего добавить.

– Кто вы такой? – Надю не мог не раздражать ироничный тон.

– О, это долгая история!

– Я не тороплюсь.

– А вот это очень точно подмечено, Надежда, никуда мы не торопимся, ночь ведь в самом разгаре и не думает прекращаться, – потрясываясь от чахлого смеха, заявил он. – Простите ещё раз – и мою память, и мои никудышные манеры, я ведь и впрямь даже не представился! Меня зовут… Стужин, как вы могли догадаться. Можете звать меня просто Стужин, без лишнего официоза.

– Неужели? – пародируя чрезмерно учтивые интонации, ответила Надя. – Если Стужин – это вы, то кто тот молодой человек, что оставил конверт?

– Откуда мне знать, кто его оставил.

– В болотном свитере, то ли в плаще, то ли в пальто…

– Ах этот! – чересчур быстро догадался посетитель и полез в карман за махоркой. – Он ещё иногда в шляпе, а иногда нет, да и вообще, внешность его с большим трудом поддаётся описанию, она иррациональна, как экспонента по отношению к натуральным числам.

Надя на выдохе потёрла переносицу, выходящая из равновесия и себя в этом состоянии не узнающая, она широким жестом указала на кочергу.

– Шучу-шучу, Надежда, не берите в голову, по сценарию он возомнил себя местный следаком. Я говорю «возомнил», потому что он никоим образом не связан с правоохранительной системой, – причмокнул он, закуривая трубку, будто вырезанную с полотна Магритта. – Желаете затянуться?

– По какому ещё сценарию? – девушка, уставшая от бреда, пропустила любезное предложение мимо ушей и пошла делать кофе. Ей срочно нужно было занять руки. В общем и целом она была морально готова к любому развитию событий, предполагая под этим столбы конфетти и хохочущих людей с камерами. Выпрямила спину, поправила волосы.

– Этого стыдно не знать! – воскликнул он, в то время как старческие пятна играли в обходительность на его восковом лбу. – До поры до времени сценариями руководила ваша предшественница. И мне, будьте добры, кофейку, как обычно.

– Капучино без пенки и молока?

– Верно!

– Дурдом… – прошептала она и вдруг, обратив внимание на кровавый отпечаток руки на стекле, вскрикнула: – Таксист!

Пожилой гость удивлённо выгнулся из алькова.

– Получается, водитель такси ваш однофамилец?

– Мне не известен никакой таксист, уверяю вас, – раздражённо ответил старик. – И вообще, никакой я не Стужин, а просто старый Суфлёр. Приятно познакомиться. Мне нравится это имя. Вся отрада моя – напоминать людям забытые реплики и оставаться при этом незамеченным, не только зрителями, но в идеале и актёрами. – Нижняя челюсть старика чувствовала себя несколько вольнее, в процессе разговора стремилась уползти вперёд и куда-то на восток, ему приходилось то и дело усилием воли (и трубки) возвращать её на место. – А вас можно поздравить, так сказать, с удачным приобретением. Чтобы договор вступил в свою законную силу, вам остаётся лишь подписать форму.

– Я не собираюсь ничего подписывать.

– Мудрое решение.

– Кто поверит в этот бред? – спокойно сказала Надя, ставя перед клиентом кружку. – Не ждите, что я буду потакать вашим маразматическим играм.

– Ваше право! – подмигнул старый иезуит. – Если, по-вашему, это бред, тогда и бояться нечего. Вдвойне мудро, как и сообщалось в программке.

– Да что вы всё заладили, какие-то сценарии, программки…

– Ну как же? Вот ваш текст, ваши реплики, а в ремарках прямым языком сказано: «Надя вскрикнула от неожиданности и выронила кочергу, с первой попытки у неё не получилось её поднять, непослушными руками она загнала её между стульев, а затем только очнулась: какая кочерга, из какого камина, и та вмиг испарилась?» Так в точности и написано. Взгляните сами.

Надя с недоверием пробежалась по тексту, обернулась: на барной стойке, само собой, никакой кочерги нет.

– Как? Нет, в самом деле, как? – даже как-то истерично ухмыльнулась девушка.

– Ваша улыбка изумительна! Эти бумаженции, по-хорошему, не предназначаются для посторонних глаз. В идеале их вообще быть не должно. Одна беда – я стал слишком стар. Запоминать текст, как раньше, для меня непосильный труд, а понимать его – и того хуже. Поэтому-то и прибегнул к услугам этого заведения. Где, как не здесь, тебе выдадут листочки для шпаргалок и карандаш. А чистая бумага, верите, открывает столько возможностей! Попробуйте, Надежда, и сами всё поймёте.

– Вы отдаёте себе отчёт, как это звучит?

– Представить боюсь, – скорчил испуганную гримасу Суфлёр.

– Ответьте, зачем ваш «следак» на меня напал?

– Как это – напал? Что вы такое говорите! – от напускной неожиданности старик даже закашлялся с нехорошей хрипотцой.

– Он схватил меня за руку и дал… – осеклась Надя, неуверенная в том, стоит ли сообщать о деньгах, – дал по голове.

– Он поднял на вас руку? Какой кошмар! Вы, конечно же, сообщили в полицию?

– Нет…

– Не откладывайте это! Говорил ли он что-то при этом? Попытайтесь вспомнить все детали, будьте так любезны, если, конечно, это не травмирует вас.

– Травма – это когда ногу оторвало, всё прочее – неполноценность.

– Как радикально! Мне нравится, но всё же…

– Я не помню, – выдавила из себя Надя, закатала рукав, а от синяка уже ничего не осталось.

– Искренне вам сочувствую, – старик произнёс эти слова с глубокой заботой, всё его существо выражало участие. – Ответственно заявляю: сначала я сомневался, но с каждой минутой вы нравитесь мне в этой роли всё больше и больше. Обязательно запишите этот диалог, когда-нибудь он мне пригодится. Так уж вышло, что предыдущую владелицу тоже звали Надеждой. Всех владелиц этого дрянного заведения звали Надеждами. Так было до вас, так будет, по всей видимости, и после.

– Вы мне угрожаете? – девушка скомкала бумаги и кинула собеседнику под ноги, она смелела при мысли, что уж с одним-то дряхлым старикашкой она управится даже без кочерги.

– Что вы, я никогда не опущусь до такого! Да и незачем!

– Сами пишите.

– Я бы и рад, да сам, к сожалению, не могу, представьте себе, я пугаюсь собственного почерка, – он вытянул перед Надиным лицом трясущуюся кисть. – Просто поймите, тут были свои правила, репертуар, рассадка в зале, слоганы, теперь же всё будет по-другому. Смена власти – всегда волнительный момент. – Суфлёр аккуратно положил связку длинных ржавых ключей на столик.

– Я никогда не подпишу это.

– Поздно. Вы сопротивляетесь, но помните, девочка моя, вы всегда и везде будете не на своём месте, и в этом мы схожи, – произнеся это, он согнулся на трясущихся ногах и поднял бумаги, это стоило ему огромных усилий. – Единственное, что может нас порадовать, – тоска по упущенным возможностям, тлеющим теням тех себя, кем мы никогда не станем, и тем тропкам, по которым нам не удастся ступить в силу сделанного выбора. Нас там много больше, чем здесь. Здесь же мы – лишь формальность, в которой сливаются воедино прошедшее и будущее. Бесконечность против одного. Обратите внимание на свою ладонь, жирная точка посредине выведена чёрной ручкой… на то, как двигаются пальцы в жёлтом свете лампочки накаливания. Что они значат? Что они по отношению ко всем другим вариантам движения кисти? Концентрация, предательство или отрицание?.. Прочтите договор внимательней – там всё есть. Вы уже всё подписали. Спишите эту несвязность на мой почтенный возраст, старикам много чего сходит с рук.

Он продемонстрировал смазанную кляксу в соответствующей графе.

– Это не моя подпись! – законно возмутилась Надя.

– Во-первых, нам нет до этого дела. Какая бы там подпись ни была, хоть на заборе х, лишь бы только вашей рукой поставлена. Можете подать в суд, но я гарантирую, что дело затянется настолько, насколько нужно. Стоит ли тратить время столь безрассудно? Во-вторых, это именно ваша роспись. Если не забуду, то вышлю вам копию договора. В договоре зафиксированы ваши права и обязанности, у вас будет возможность внимательнее ознакомиться с ними. И конечно, налоги, да, не забывайте вовремя платить налоги.

Надя взглянула на ладонь: чёрная точка была смазана.

– А теперь я вынужден попрощаться. Дзынь-дзынь! Тут так и написано: «Колокольчик надоедливо зазвенел, и Суфлёр вышел».

Старик вышел, звонко щёлкая тростью по шахматке пола.

Ключи лежали ровно на знаке, выцарапанном на столе. Свалившаяся разом на девушку информация требовала тщательного переваривания, но психика её рванула в пике, в связи с чем она вынуждена была схватить связку и незамедлительно побежать в таинственную кладовку с подписью «hrm». Нехорошее предчувствие, ой нехорошее. С первой же попытки Надя открыла первую дверь: темно, что это? Шагнула неуверенно, на противолежащей от дверного проёма стене различимы окна, сквозь которые в полумрак просачивались огни соседних многоэтажек, этот едва различимый скрип паркетной ёлочки, этот запах, чуть более уверенным движением она провела кистью по знакомой фактуре обоев, наткнулась на выключатель в том месте, где он и должен быть… в следующее мгновение девушка томительно потягивалась в привычном интерьере своей спальни. Полы её лёгкого шёлкового кимоно распахнулись.

888

И снова стою я напротив. Куда бы я ни шёл, я всё равно возвращаюсь сюда. Все пути мои, невзирая на годы и километры, ведут к этому перекрёстку. Я подчинён необходимости вспомнить что-то, чего никогда со мной не происходило, и не будет мне покоя, пока этого не случится.

…я смотрю с другой стороны, с улицы кафе просматривается полностью, создаётся особая мера глубины, рождённая бликами и отражениями проезжающих автомобилей. К чему это преувеличенно любезное выражение? Это же не Надино лицо, а маскарадная маска. Что она при этом чувствует? Ничего? Мимо проплывает дамочка с коляской и длиннющим мундштуком в зубах, оканчивающимся пульсирующим рыжеватым свечением удилища глубоководной рыбины.

Легко представить неловкость ситуации, если вдруг под тихий звон китайских колокольчиков в кафе завалится кто-нибудь из знакомых, вот и думай, сколько оставить на чай, чтобы, с одной стороны, не показаться скрягой, а с другой – не признать себя виновником случайности обстоятельств. Она делает вид, что ничего не замечает, возвращается за стойку, ей хочется побыть в одиночестве, ещё шажок в сторону кухни, откуда можно выйти через служебный, постоять с минутку, глядя, как на кеды капает с крыши, ногам становится сыро и холодно.

От Надиных жестов веет добром, добром и печалью, придающей добру острые грани, как огранка придаёт самородку ценную форму. Как бы вернуть всё на свои? На счёт три-четыре!.. должен – ничего не должен, но хочу, играет гармонь: «Бьётся в тесной печурке огонь…», искренность – последняя валюта, дальше – уж не человек, и мосты – совсем опустели, назад ничего не воротить, да и зачем? Позднь глубокая, попросить счёт, оставить деньги, уйти как ни в чём не бывало, ничего не говорить, не сметь даже помыслить, прикасаться…

…новый лист, пжалуйста! А старые – подсуньте незаметно Надежде. Вы вольны думать что угодно, но я в творческом восторге и не могу остановиться; в кандалах: утро перед казнью; «Ночь над Днепром», это моё последнее желание, остальное, будьте любезны, в присутствии адвоката. Всё написанное выше и ниже вам ещё придётся доказать, даже если я клясться буду небом, что это чистокровное признание. Как же это называется?.. П… невиновности. Альфа Весов. Ещё вам придётся постараться, поломать мозги, чтобы склонить чашу не в мою сторону. Кислая губка, пропитанная уксусом, – сильнодействующая сыворотка правды, не выкинешь и слова! Дайте ингредиентам смешаться самим! Мы – огромный варящийся кисель, последним пусть кинет худший из худших, подымет булыжник над головами, над одной моей головой, и завершит. Где доказательная база, суки! Много-много подчёркиваний!.. Вместо этого вы приносите мне с кухни стакан воды и три десятка таблеток на выбор (без выбора), разных цветов и размеров. Ах! Вот зачем мне нужно было на кухню! Точно! Я не вспомнил, а вы вспомнили, выручили… куда летим?

14

das unheimlichsein

Почему

Не заявляют боги там, в эфире,

Что время дать всем добрым и хорошим

Возможность жить в хорошем, добром мире?

Почему

Они нас, добрых, к пушкам не приставят

И не прикажут нам: огонь!

Бертольд Брехт. Добрый человек из Сычуани

Надя припала к стене, изъеденной каверной прошлого, и отчётливо почувствовала, как ею – какой-то особо одинокой её частью – движет потребность не найти своих, никогда не встретиться с теми, с кем можно беззаботно делиться улыбкой, не имея на то конкретных причин. Священный человеческий инстинкт – быть частью чего-то большего – виделся Наде не чем иным, как красивой блажью, ставшей узким горлышком бутылки, из которой её одиночество кроткими рывками льётся на песок.

Избегающий тип привязанности. Посреди некогда родительской спальни возвышается штатив с камерой, неправдоподобно жемчужное свечение видоискателя настойчиво приглашает Надю к новой точке обзора, и несмотря на то, что нутро активно противится, она неуверенно протягивает руку и касается затвора. В следующий миг Надя сама становится затвором, внутренним импульсом, направленным на шторку объектива, и дальше – воспринимающей безысходностью матрицы.

Надя и раньше замечала в себе это малодушие: стоило только кому-то извне перейти черту безразличного приятельства, она тут же испытывала необходимость побега, а после не без самодовольства фиксировала, что оставшиеся позади безымянные тени вполне успешно существуют и без неё, а кто-то наверняка даже избавился от балласта в её лице.

Открыть комментарии.

кровабабя: «Ну а чего ты ждёшь? Что они будут локти себе грызть? В петлю полезут ради тебя? Ты им не нужна, и они тебе тоже. Это нормально».

Пустеют рамки на стенах, на полках. Обнажаются.

кунжутовый_королевич: «а родители?»

Можно предположить, что я-то и являлась в их пьесе главным антагонистом, перевернувшим ход сюжета своим вторжением. И партии их, не имеющие в идеале ни стен, ни границ, накрылись медным тазом. Я стала их границей, одним-единственным трагическим пересечением на контурной карте суетных судеб. Считая себя чуть ли не избранными средь окружающего убожества, при встрече они обнаружили друг друга удивительно схожими: обоим было слегка за тридцать, недурно образованны, политически активны, мечтали исколесить все страны мира, испробовать блюда всех народов, были открыты новому опыту, и, что главное, оба – не планировали брать на себя ответственность за рост углеродного следа человечества.

– Глупый животный инстинкт должен быть побеждён всяким мыслящим разумом, – минимум эмоций на лице.

– Конечно, это же абсолютно бестолковый рудимент, – такой же холодный ответ.

– И ведь исторически большинство выдающихся гениев его в себе искоренили.

– Именно.

– А ещё среди них было много небинарных личностей и полиамористов.

– И ревность тоже рудимент.

– Безусловно.

Слово за слово на party в честь Thanksgiving Day в арендованном коттедже они дивились тому, как правильно отвечают друг другу на всё более заковыристые вопросы. Это пробуждало в них приступы наигранного смеха – с едва приподнятыми уголками губ. Конечно, они бы и минуты своего времени не стали тратить на собеседника, если бы заподозрили в нём малейшее отклонение от прогрессивного дискурса.

– Счастье для меня заключается в свободе. Свободе выбора, свободе быть собой. Свободе говорить «да» и «нет» искренне, без оглядки.

– Я сейчас нахожусь в поиске того, что наделит меня энергией и смыслом.

– Меня восхищают люди, которые живут в согласии со своими желаниями, а не только со списками запретов.

Чтобы перескочить от завязки к кульминации, потребовалась бутылка калифорнийского бургундского (довольно кислого), специально (и втридорога) заказанная к мероприятию, и пара бокалов (само собой, красненьких стаканчиков) сухого сидра за живой беседой о реальном положении дел в стране, крепчающей цензуре и предпочтительных формах петтинга.

Без меня они бы разбежались, вероятнее всего, в вечер знакомства, а не год назад в дикой спешке, покупая за пятизначные суммы места в многокилометровой очереди на Верхнем Ларсе. Такая пробка в заднице не снилась Южному шоссе Парижа. Тёмные времена, голуби мира, чёрные квадратики в профилях, всё так важно, так обострено до предела. Чувствовать себя живым, дышать, пульсировать, эякулировать, постарайтесь обходиться без рецептурных препаратов. Но вот незадача! В результате первого же и нелепого по большей части совокупления я (!) нависла проклятьем над прекрасным свободным будущим, которое каждый уважающий себя космополит рисует за бугром. И вместе с моим зачатьем мир начала двухтысячных вдруг стал трещать по швам, как бы наглядно подтверждая злой рок… Всё это родители любезно вывалили на очередном «сеансе правды» с семейным психологом.

– И вдруг рухнуло небо, понимаете, я это давление физически ощутила, от него нельзя было спрятаться, мне не помогала никакая гомеопатия, даже молоко собаки Ц тридцать, – рыдала истеричного вида женщина с угла белого кожаного дивана. – Ненавижу эту страну!

– Опять… – взвыл прилизанный мужчина с другого края дивана.

Психолог покашляла. Отец относился к гомеопатии с нескрываемым презрением, представляю, каких усилий ему стоило не заявлять об этом.

– «Норд-Ост», «Курск», Беслан, весь твой мир летит под откос, особенно после одиннадцатого сентября, – продолжала мама, не замечая ничего вокруг себя, – и вдруг это… правда жестоко, тебе надо готовиться прыгать в спасательную шлюпку, но ты вынужден сознательно тонуть на корабле вместе с капитаном…

– Вы понимаете, это как будто ядерную бомбу над головой взорвать, – потупив взор, вторил ей папа. – Нет, мы, конечно, её любим, мы работаем день и ночь, обеспечиваем потребности ради того, чтобы у неё была возможность распоряжаться судьбой самостоятельно.

– Я вас прекрасно понимаю, – психолог, расположившись напротив, одобряюще кивала головой.

– Мы о таком и мечтать не могли.

Я – двенадцатилетняя, не сказать чтобы сильно ошарашенная – сидела посредине и болтала ногами. На этом фронте я была уже закалённым бойцом, рассматривала книжечки на полках, рыбок в круглом аквариуме, чесала языком брекеты до приятной ноющей боли.

– Немедленно прекрати скрипеть! – сквозь зубы прошипела женщина. – Это очень-очень непросто произносить вслух!

– Вы большая молодец.

– Ты должна быть благодарна, – скрестив руки на груди, произнёс мужчина.

Презервативы и оральная контрацепция – куда без этого. Девяносто девять и девять десятых процента от девяноста девяти и девяти десятых процента. Им просто не повезло, а я теперь вынуждена каждый день благодарить эту невозможную статистическую оплошность. Если бы меня воспитывали в семье религиозной или хотя бы не столь враждебно настроенной по отношению к вере, я бы не колеблясь обращалась к Богу. Мне же приходится обходиться холодной (очень-очень холодной) случайностью. Этот скептический тон, имприматурой нанесённый на белое полотно моей личности, по мере высыхания всё сильнее просвечивал на теневых участках характера.

Следующей за вечеринкой встрече ровно через полтора месяца предшествовало смс-сообщение от неё, от стресса блевавшей в ванной с двумя полосками теста в руках.

– Джинсы порезаны, лето, две полоски на тесте… – напевал долговязый неказистый парнишка с рыжеватой бородёнкой в клетчатой фланели, спускаясь по лестнице и ловко покручивая на пальце ключи от верного «Форда Сиерры». – А ведь я не мог этого напевать, по времени не сходится. Вот такой я внимательный, по-настоящему тонко. Только вот что мне от этой тонкости: влип-то совсем не тонко. Ползу по тонкому льду! – Прыг через ступеньку, чуть не навернулся, ух. – И если уж на то пошло, то прогрессивные личности никогда не назвали бы дочь Надей. Как ни пляшите, я на такое не клюну, ну уж нет!

Ну хватит, пап. Одну-единственную персональную реплику и ту запорол своей нудятиной. Кстати, насчёт фактических ошибок, я задаюсь вопросом: почему они не избавились от нежеланного плода? Знаю их, как никто другой, будучи буквально продолжением их генетических цепочек: это разумное решение далось бы им очень просто. «My Body – My Choice» – выбито в две строчки на мамином запястье. А моя душа – это чьё дело? Тем более от них же мне было известно, что у матери имелся подобный опыт. Что за чудесный случай им воспрепятствовал? Там что, и впрямь комета на них упала? Главный вопрос моей жизни, получается. Про это родители ни на одном сеансе не заикались.

Воочию вижу, как они выходят из подъезда, без лиц, не смотрят друг на друга: ни интереса, ни нежности, ни страсти. И вдруг лица их озаряет пунцовая сфера, быстро увеличивающаяся в размерах. Это всё? Так просто? Для продолжения просто перейдите по ссылке…

Кликайте на неё, ну же. Не стесняйтесь, прям пальчиком по бумажке/экранчику. Тык! Это не так сложно, верно? А вдруг что-нибудь произойдёт?

Что тогда, если не комета?

деликатес: «Материнский капитал».

эля437: «традиционные ценности».

Олег_осел: «Я».

Я не могу однозначно заявить, что они не справлялись с родительскими обязанностями, скорее, эти обязанности не доставляли им никакого удовольствия. Сплошь тревога и напряжение. Они и сами себе радости доставляли не шибко много, и тем не менее в каком-то смысле между ними выстроилось сдержанное взаимное уважение, они отважно продолжали работать над собой, ходили на какие-то курсы, покупали тренинги, с письменного согласия изменяли, закидываясь горстями антидепрессантов…

– Гендерная диспозиция, повтори.

– Геденая дисция!

– Нар-р-р-ратив, давай, моё хорошее.

– На-а-а-псив!

– Молодец, но можно лучше. Дальше: дискурс.

– Диску!

– Социальный конструкт. Ты не стараешься.

– Сасальный контукт!

– Апроприация.

– Апопиация!

Времена меняются, меняются и нравы, но конфликт поколений остаётся: раз уж самим родителям не удалось схватить за хвост птицу счастья (в первую очередь из-за тоталитарной установки в детстве, а уже потом «по-честному» из-за меня), то они закономерно требовали воплощения духа свободы и осознанности в своём детище. Я стала для них полумистическим олицетворением возможности приблизиться к их отчаянно-утопическому образу жизни, где нет войн, глобальное потепление побеждено, как и голод и всякое неравенство. В этом заключалась особенность их оторванной от действительности заботы. Каков мир на самом деле, их интересовало меньше всего, предметом их крайней озабоченности было то, каким мир должен быть.

жабаклава: «и в чём они не правы?»

прокладка_аленовна: «минусы будут?»

тортрайдер: «аплодирую стоя».

С пелёнок я была окружена чутким вниманием, оберегающим неокрепший ум от малейшего деструктивного влияния архаичных пережитков прошлого: стереотипизации, гендерных предрассудков и прочих институциональных мерзостей. Я воспитывалась в атмосфере философской вседозволенности и, скажем так, биологической просвещённости. В соответствии с передовым веянием моды родители отказались от родительских ролей, обозначив себя нейтрально – именами. «Мама» и «папа» попали под «рекомендательный» запрет, как отвратительная деструктивная полителия, из которой сочится принуждение кого-то там к чему-то там. Был период, когда и ко мне они обращались в среднем роде (вычитав в какой-то статье о пользе «безродных окончаний»), но хватило их (благо) всего на пару недель (поздно начали).

– Таким образом мы демонстрируем равенство нашего добровольного союза.

Тогда же нейтрально окрашенное деструктивное сделалось прочным содержимым моих ночных кошмаров – непонятное бесформенное – оно вторгалось посреди ночи в мою комнату и без остановки требовало от меня белых костей, чтобы писать на них свои иероглифы, вырубать небольшие сувениры, что-то вроде волков или моржей. А иногда этой сущности требовались ветви каштана. Зачем – постичь детским умом было невозможно. Оно тучно билось о торец кровати, пока, накрытая с головой, я тряслась от страха, затем садилось на грудь и мешало дышать.

– Главное – принимать себя такой, какая ты есть. Как ты себя изнутри ощущаешь, это и есть настоящая ты.

– А кем я себя ощущаю?

– Ну, например, ты можешь стать успешным психологом (–иней) или юристом.

– Юлистом…

– Опять ты навязываешь ребёнку половой диморфизм!.. Не слушай его! Тебе нужно быть самостоятельной, более свободной. Эти задушенные патриархальным укладом «профессии» не обеспечат тебя необходимой свободой!

И дальше следует скандал.

Безупречные родители всерьёз рассчитывали, что я склонюсь к их единственно верному видению мира, в котором все без исключения объекты и идеи пребывают в состоянии восторженно-эротического сближения. Именно это влечение являлось неким источником и гарантом как демократических институтов, так и законов физики. В их космологии где-то между Градом Небесным и Градом Земным умещались свободный рынок, репрезентация меньшинств в кинематографе, культура отмены как естественный и гуманный регулятор социальных взаимоотношений и переработка вторсырья. О, об этом с пеной у рта они могли толковать часами. По любому поводу (от ректальных свечей до планирования госбюджета) архитекторы порядка приводили тысячи веских аргументов со ссылками на исследования и авторитетные источники. Но самый большой азарт во время винных посиделок их кружка пробуждало безжалостное искоренение тех, кто стоит на пути к идеальному обществу.

– В первую очередь, конечно, внутри нас самих!

– Зло, ограниченность, необразованность, позорное раболепство – фу!

– Необходимы какие-то гуманные лагеря или центры помощи, чтобы обучать холопов быть свободными.

– Какие-нибудь нетоксичные курсы нейрокоррекции. Многим нужно помочь понять свободу, и они сами к ней потянутся.

– Просто девяносто процентов населения никогда не слышали о свободе, никогда не знали добра…

– Им нужно рассказать.

– А самых отчаянных людоедов, конечно, придётся переубедить.

– Безусловно, необходимо рассмотреть вопрос о пригодности этих людей к жизни в демократической и соблюдающей права человека стране.

– Да большинство из них проснутся после первого же сеанса электрошока!

И все заливались наигранным смехом, дико лупасили по коленкам, а я рассматривала их лоснящиеся от пота рожи через решётку детской кроватки.

Важность многократно множится устами, возводится в факториал, образует неряшливые фрактальные узоры бессмысленных смыслов. Их голоса будто бактерии, вызывающие гниение опавших листьев: больше мнений – быстрее протекает распад, и наступает долгожданное забвение. Голоса, девальвирующие реальность.

милфический_дух: «мне бы таких родаков».

уретроградный_меркурий: «что не так?»

сраконье_стекло: «прямо в сердечко».

Классическим же завершением их встреч были ссоры и обиды, не зря же – окосевшие – они следили друг за другом, да только и ждали оплошности, чтобы кто-нибудь, надышавшись винными парами, сказанул лишнего. Одной язвительной шутки относительно залётных мамапап было достаточно, чтобы содержимое бокала окропило лицо обидчика.

– А мы думали, ты приличный человек!

– Это очень-очень подло, – плеснул вслед за гражданской супругой.

Ладно, я чуть-чуть утрирую ради театральности, ни с кем они не ругались ИРЛ, лишь возмущённо пыхтели за спиной, а затем изливались желчью в своих мстительных бложиках. Родители всегда испытывали стыд перед своей средой за роковую оплошность. За радикальностью их взглядов скрывалось стремление оправдаться: как так, они же такие из себя передовые, а тут сбились с пути, заякорились. А вы думали, в кого это у меня?)))

«Он/она/оно/они не такие уж прекрасные гуманисты, каких строят из себя. Как бы ни старались они избегать демонстрации имперских взглядов и колониальных амбиций, одно лишь замалчивание проблем миноритарных, угнетаемых групп с потрохами выдаёт их фашистскую сущность», – завуалированно, обильно припорошив неуместной терминологией и недосказанностью, поливали они грязью всех, кто каким-либо образом задел их чувства, разочаровал или оскорбил (зачастую даже без ведома и умысла). Средь зловонных вод текстуальной канализации они безапелляционно выносили приговоры тем, кто недотягивал до их планки. А таких, можете мне поверить, было очень и очень немало, ибо удовлетворить всем их критериям социального благополучия и адекватности было, может, и реально, но на хрен никому не нужно. Даже им самим.

А ведь и единомышленники их не лыком шиты, отвечали той же монетой при первом же удобном случае. Непримиримые враги при встречах корчили настолько приторные рожи, что ложка бы в них стоймя стояла. За годы лицемерных посиделок на их масках достоверно отпечатались все затаённые обиды. В далёком будущем антропологи, должно быть, смогут по залежам танина в морщинах точно определять соответствующий объект неприязни, подобно тому как по топологическому срезу грунта определяют принадлежность залегающих в нём находок к тому или иному периоду.

Комета – не худший вариант.

Таймснюрома: «это точно».

рашка_светлого: «что сложного: вазэктомия = нет детей = лишь любовь».

Шмаразатриста: «а при чем тут имперские амбиции и колониализм, объясните».

степашка: «отписка. сдохни».

Так вышло, что бабушек и дедушек в моей жизни представлено не было (в отличие от «сворованной агентности»), родители с ними, мягко говоря, не ладили. По их классификации те относились к людям старой неэффективной формальности, отсталым и лишённым перспективы, как и всё вокруг: дворы, больницы, бюрократические механизмы, система образования, законы, корпоративная (анти)этика. И вообще, они давным-давно мертвы, гниют в идиотских могилах под крестами.

– Стопка водки и плесневелая горбушка – убожество.

– А ведь кремация куда логичней и гигиеничней.

Кремация логичней)).

Впрочем, даже изрядно проредив круг общения, сократить словарь архаических ругательств в моей головушке не получалось (в том числе и под гипнозом), и поэтому вскоре вершителям судеб пришлось смириться с не моим выбором, а навязанным снаружи. Постепенно этого чужеродного, навязанного извне за мной обнаруживалось всё больше, и к отрочеству я окончательно утратила их доверие.

– Иногда мне кажется, что это не моя… не наша дочь, – ревела матушка. – У неё не получается развиваться в нужном русле…

– Изначально мы поместили её в билингвальную (?) среду, согласно исследованиям м-ме-ме, бе-бе-бе, – папенька, будто не слыша сказанного маменькой, переводит тему. – Но у неё нет практически никакого прогресса. Катастрофа. Её словарный запас отказывается расти. Всё дело в том, что её мозг противится запоминать вторые и последующие названия одних и тех же предметов. Ей скорее интересны сами предметы, чем их имена. А ей уже семь, понимаете?

Ну и естественно, я тоже тут, слушаю это на мастер-классе по честности. Я существую манекеном, исключительно со стороны, молчу, не дышу, не моргаю. Затаилась.

– Весьма распространённая патология, – подтвердила психолог.

– А её произношение? Сущий кошмар!

– Вы слышите меня? Я не знаю, кто она! – кричит мамочка.

– Мы вас слышим.

– Она не создана для свободы, любви и мира!

Я не без недоумения наблюдала за тем, как у горе-родителей опускались руки. Я же – плацдарм безразличия. Ни завтраков, ни совместных вечеров, ни праздников. Затея вырастить меня полноценной личностью провалилась полностью. Сами виноваты, решили они, сходили ещё на какой-то тренинг и справились с виной за мою испорченную судьбу.

Уехали, бросили одну, оставили квартиру, одну в квартире, одну с квартирой, нам такое и не снилось, ты должна быть на седьмом небе от счастья, теперь уж как-нибудь сама. Ура! Так я научилась существовать без оглядки на родителей. Может, это и есть их настоящая заслуга: никогда не прислушиваться к мнению обиженных на мир?

Впадая в нигилистическую крайность, они не желали замечать, что своим примером вызывают у ребёнка лишь отторжение «их» идеалов, «их» света, «их» добра и справедливости.

– А что, разве не добро? Докажи!

– Отстань, па.

Всякая интенция моих родителей возводилась в степень общезначимой: выбор соевого сыра вырастал чуть ли не в полёт на Луну. Всё-то и всегда они пытались изобличить. Всё, кроме самих себя. Они тщательно скрывали под десятью слоями фальши то, что в них никогда и ничего не зарождалось самостоятельно (за исключением разве что меня). При любом столкновении с действительностью они тут же принимались искать опору в виде авторитетного мнения, все вкусы их были продиктованы средой, как и границы дозволенного. Все их гедонистические спазмы спровоцированы потребительским инстинктом трахаться, трахаться и ещё раз трахаться.

Не жизнь, а попытка пробудить в сознании причастность к мировым событиям, к важности, которой в пустой оболочке попросту не уместиться. Навязчивая, доведённая до исступления нужда исключить из своей парадигмы провинциальные черты с потрохами выдавала в них саму эту провинциальность. Большие амбиции, жадные до ажиотажа глазки и маленькие ручки, как у тираннозавров. И это я.

Шкура_сорокина: «я/мы надя».

гермиона_пейджер: «твои родители – мои кумиры».

утюг_влад: «слоняра».

Неужели эти сложенные из продуктов распада чужих лозунгов и ультиматумов фигурки доверили бы себе право быть пастухами человечества или хотя бы глашатаями совести? Я бы им не доверила не то что воспитание детей, даже выбор фильма на пятничный вечер.

Каждую пятницу, тринадцатое, я пересматриваю «Аризонскую мечту», мне кажется, это про нас.

Быть человеком мира – хорошо, быть гражданином мира – высшее благо. Твердится, скребётся, но что для этого скорее нужно: приобрести или потерять? Необходимо составить конкретную инструкцию!

1. Быть гражданином мира – значит иметь прописку в интернете и вместо снулой рамки три на четыре сыпать из пачки видами Эйфелевой башни, Тауэрского моста и Колизея?

2. Быть сознательным гражданином мира – значит поддерживать инициативы общепризнанных международных институтов, всегда и во всём ссылаться на цивилизованное общество, объективные факты и научные исследования?

3. А может, быть человеком мира – значит следовать зову рекламы? Быть прозрачным и понятным? Полезным и ярким? Отставить всякую закостенелость!

4. Быть человеком мира – значит краснеть жестяной банкой из вторсырья, чьё содержимое утоляет жажду, стекая жирными каплями по сексуальности тела.

5. Быть уважаемым гражданином мира – значит громыхать эхом свободы? Следовать за универсальным флюгером добра и зла? Солидаризироваться-индивидуализироваться в ритм с легитимной справедливостью? Левой-правой, левой-правой! Никакой жалости! Всех, кто не с нами, – к стенке! Орудие к бою! Огонь! Пли!

Ничто из этого меня не характеризует как личность и не может считаться хотя бы малой долей моей антииндивидуальности, но и выпрыгнуть из этой ямы не получается, поэтому-то и больно за грудиной, всё существо зудит культёй: я безвозвратно оторвана от корней, как и всё вокруг, – сохну сорняком в борозде, неприкаянно блуждаю от одной пустышки к другой. А взамен мне, видимо, полагается свобода. Но что такое свобода? Небо без звёзд, море без рифов, лес без компаса? Что я такое? Констатирую наличие отсутствия в своей душе и поэтому каждую пятницу, тринадцатое, пересматриваю «Аризонскую мечту». И напеваю под нос:

In the Deathcar, we're alive.

In the Deathcar, we're alive.

Я – отрицание отрицания, сомнение в сомнении, брезгливость к брезгливости. Коммуналки, провинциальные свадьбы, сортиры на улице, проводы в армию и похороны – я никогда лично этого не наблюдала, как никогда не читала бумажных газет. Иногда, чтобы избавиться от кошмаров, нужно просто научиться смотреть с ними в одну сторону: я и есть деструктивное)).

Now come on, mandolins, plaaay.

Эту брешь в душе я закономерно унаследовала от родителей, и через триединство опустошённости в нашу жизнь проникает нечто постороннее, что понимает нас исключительно как объект экспансии, не имеющий права на будущее. Жадно чавкая, оно потребляет нас, задорого втюхивая инфантильные мечты и порнографию. А мы и не прочь! С восторгом закатаем себя в острый куриный кляр и вскипятим в прогорклом масле. И этот акт мы, брошенные на произвол, венчаем очередной оттепелью. Оттепель достаточно паршивая пора в наших краях: постоянно нужно быть начеку и смотреть под ноги, чтобы не вляпаться в подтаявшее дерьмо. Зато впереди обещается простой путь нужности и внимания, куда это инородное нежно-заботливо подталкивает нас через культ самоудовлетворения. Слишком человеческое замыкается на плоти, на имманентности тела, на том, что можно потрогать, попробовать на вкус, свести к выгоде, измерить портновским метром, объяснить работой той или иной железы. Я – это то, к чему меня тянет, – с одной стороны, и то, что тянется ко мне, – с другой. И больше ничего: расслабься, будь собой, будь распахнутой настежь пи…

грусная_пук: «подскажите название фильма? стоит смотреть?»

утюг_влад: «база».

пориж_с_малиной: «какая же ты тупая. отписка».

Мой подростковый бунт был обусловлен тем, что, находясь внутри гедонистического мировоззрения, я с ужасом (ещё скорее – с недоумением) обнаруживала, что никаких личных желаний у меня нет. Они попросту не умещаются во мне. Я – ноль. Я – тишина. Я хочу – не хотеть. Я хочу быть ответственной за сложности на моём пути. Мой путь! Моя дорожка! Мои кочки! Мои ямки! Мой бух! Я… стоит ли удивляться, что сердце моё предпринимает попытки честно освоить окружающие оттенки, вопреки родительским наставлениям и экологичным трендам? Не за прошлое – там пустота, не за настоящее – здесь я (пустота и «пи»), но за будущее, которого не существует. Просто так. Назло «неопровержимым аргументам».

Родители принадлежали к той человеческой породе, что очень много говорит. На словах они отчаянно искали пути выхода из «сложившейся ситуации», слушали подкасты успешных единомышленников, читали соответствующий нон-фикшен, вступали в масштабные переписки, но выхлоп от этого был невелик, весь их запал расшибался о скелеты в собственном шкафу.

Что-то удерживало их здесь, что-то скрытое от моих детских глаз, что-то патологическое, древнее. Пытались ли они? Безусловно, но каждый раз выгорали ещё до того, как дело доходило до реализации. Ногу не успевали занести, как тут же встревало какое-то обстоятельство, то кризис, то пандемия, то непланируемые расходы. Палки в колёсах обрушивали все планы, что не могло не сказываться на ментальном состоянии граждан мира.

И только когда они повстречали эту ведьму – Маргариту Набережную, дело пошло на лад (по крайней мере, они не уставали об этом твердить по случаю и без). Она напоминала персонажа Миядзаки, не внешне, но духом. Произошло это во время церемонии рапэ, на которую маменька отправилась, дабы избавиться от стресса.

Она взялась работать со мной бесплатно. Их это не смутило.

Гляжу на мрачную пелену тумана за окном и вижу призрак уютного застолья с какой-то ненастоящей семьёй, неправильной семьёй, неправдоподобной семьёй, тем не менее подающей все признаки счастья. Не моей семьёй. А под столом пёс и волк: «щас спою», и мать бросается в истерике на экран, прикрывает меня от травмирующего воздействия. И всё это в замедленной съёмке.

– Переключи! Переключи! – орёт распахнутый рот.

грусная_пук: «это откуда?»

степашка: «прыгай в окно, уродина».

петлясостразами: «пи как дышишь».

Родители сочли невинное столкновение моей детской психики с айсбергом советской анимации чрезвычайно деструктивным фактором, потенциальной причиной будущих душевных болезней и как минимум «личной местью системы им».

– Вы правильно сделали, что приняли моё предложение. Теперь Надя в надёжных руках. Здесь прекрасно понимают всю seriousness ситуации. Вам наверняка уже многие отказали?

– Да! Отыскать грамотного специалиста в наше время просто невозможно.

– Не невозможно, конечно, но actually непросто. Это системная проблема, я с вами абсолютно согласна. Государство не заинтересовано в well-being населения. Надя уже определилась с gender identity? Как мне следует к ней обращаться?

– Насчёт этого… в ваш профиль входит сексуальное воспитание подростков?

– Безусловно. Parents непросто даётся этот разговор, к тому же ninety nine percent совершают mistakes, грозящие впоследствии вылиться в serious душевные увечья.

– Вы даже не представляете, как нам отрадно это слышать. Мы боимся, что она растёт, как бы это сказать… чересчур нормальной под давлением традиционного социума.

– Я разделяю вашу solicitude и guarantee, что подойду к dialogue предельно delicately.

– Мы бесконечно вам признательны!

– Не за что, я хочу, чтобы наши meetings стали неотъемлемой частью вашего partnership.

В соответствии с представлениями родителей, наличие чуткого исповедника – первостепенная необходимость для поддержания ментального здоровья. Не помню, какой по счёту, за свою недолгую жизнь я прошла через добрую сотню «передовых специалистов». Заискивающие, важные, некомпетентные, льстивые, чрезмерно самоуверенные, бездарные, обиженные, лояльные, нарциссичные, возмущённые, щепетильные, пассионарные, внесистемные, конструктивистские, революционистские, марксистско-ленинистские, большие адронные и просто смешные – все без исключения брались поставить несчастную (?) меня на нужные рельсы. Такого тщательного подбора чудищ не знал, наверное, и Соломон со своей Ars Goetia. Родители составляли подробное описание в специальной форме, выставляли баллы, стремясь к полному идеологическому соответствию, – для меня они разыскивали худшего из худших. И им это удалось.

На ближайшем же онлайн-созвоне меня представили некой Маргарите Набережной – красивая, около сорока лет, спокойная на вид дамочка пугала синтетической полуулыбкой и мёртвым взглядом (да-да, тот же самый взгляд, что и у ночного гостя). Одета она была в глухое чёрное платье с высоким воротом, вороньи пряди её волос застыли на отдающих синевой бледных скулах. Лишь густая алая помада насыщенным пятном контрастировала в этом виртуальном склепе.

Она даже не пыталась задавать наводящие вопросы, не всучивала с порога, будто я не такая, как все, – особенная, и что быть особенной – нормально, она не толковала о «суперважном», и вообще игра в типичного «психолога» была для неё вторичной, и потому она не стеснялась обращать сеансы в откровенный фарс.

– Я ни в чём не виновата! Repeat!

– Я ни в чём не виновата?

– Ты освобождаешься right now! Скажи, в чём именно ты не виновата?

– Я не знаю.

– А может быть, ты всё же в чём-то виновата?

– Не знаю.

– Ты испытываешь вину? Ты виновата. Ты виновата. Ты виновата.

Так продолжалось от сорока минут до часа. Я пыталась огрызаться привычным образом или замыкаться, но то и дело упиралась в самодовольное выражение лица. Ей нужно было что-то другое.

– Скажи, Надя, почему ты себя не ненавидишь?

Жаловаться родителям не было никакого смысла: сотня тысяч подписчиков в соцсетях и тысячи хвалебных комментариев говорили сами за себя.

– Маргарита Набережная видит людей насквозь, прислушайся к её советам.

– У неё диплом Йельского университета, о чём ты говоришь? Её сеансы стоят десятку в час по скидке!

– Одиннадцать, вообще-то.

– А с тобой она любезно согласилась поработать бесплатно!

Жаловаться на родителей психологу ещё бесполезней. Набережная даже не пыталась делать вид, что слушает меня. Вздыхая от скуки, она перебивала на полуслове, чтобы вставить своё фирменное «я прекрасно тебя понимаю», когда разнообразия ради я решалась ей что-нибудь рассказать. Часто мы просто молчали минут по десять или пятнадцать и просто смотрели друг на друга.

Помыть руки тридцать раз, почистить зубы – сорок.

Вскоре этой Йельской-видит-людей-насквозь надоело тратить время на неблагодарную клиентку, и она придумала ставить дежурную запись. В целом в нашем взаимодействии мало что поменялось; запись была первоклассная – 4К, озвученная в студии. Отретушированная женщина с напряжённо-участливым выражением лица прислушивалась к моим словам (моему молчанию), иногда кивала и в особо драматичные моменты произносила «как я тебя понимаю». В жизни она так не старалась)).

глинян_кежьман: «наконец-то б нормальный псяхолог».

вящая_сагха: «канал скатился в фашизм. отписка».

Тем временем родители поочерёдно и в паре посещали её церемонии (сеансы она называла именно так). Что именно там происходило, не в курсе, глубоко за полночь они с взъерошенным перевозбуждённым видом вваливались в квартиру и спешно запирались в спальне.

– И да, она снова сорвалась.

– Что случилось?

– Она got mad и отключилась, когда мы говорили о вас.

– Так на неё непохоже, – мама припала кистью ко рту. – В жизни она тише воды, ниже травы.

– Приносим свои извинения, – папа закрыл глаза и больше не открывал их, – мы проведём с ней беседу.

– Не стоит. Эти эмоции, probably, долго копились. И из-за тоталитарной установки в вашем детстве вы отыгрываетесь на ребёнке.

– Всё из-за окружающего нас системного давления. Быдло отравило наше дитя! Они всё испортили.

– Ну, или из-за кокаина…[1] – вставил папаня очень осторожно.

– Какого кокаина?

– Хренового и чрезвычайно дорогого…

– Что?!! – схватилась за голову матушка.

– Помнишь? Клинский, розоватый ещё такой…

– Я тогда в первый и последний раз попробовала! Сколько можно повторять?

– Ага, да, конечно.

– Может, ещё разок-два, – заливаясь слезами. – На ноготке!

– Друзья, призываю к calmness, не вините себя. Это результат многолетней накачки ненавистью с телеэкранов, многолетней legalization этой самой ненависти, следствие накапливающихся страхов и дезориентации. Это normal реакция со стороны организма.

– Как считаете, у Нади есть шанс стать человеком?

– Case запущенный, не хочу вас обнадёживать лишний раз. Возможно, мне потребуются очные занятия.

Родители переглянулись.

– Но… – неуверенно протянул папа.

– Если вы считаете, что это необходимо, – твёрдо заявила мама.

– Боюсь, это так. Я разделяю ваши опасения и для начала готова даже провести встречу на вашей территории. Мне важно, чтобы Надя чувствовала себя в safe space.

– Мы будем вам бесконечно признательны!

– Спасибо вам огромное…

888

– Только что мне звонила твоя сестра. Это правда?

– Да, мам, я ушла из художественного училища. Больше не рисую и не позирую.

– Ммм, – мама покачала головой с экрана планшета на фоне не солнечной Калифорнии, а какого-то потрёпанного фургончика, но приняла.

Это был последний раз, когда я видела её. Теперь мама не включает видео и спешит поскорее закончить разговор под различными предлогами: то она опаздывает на медитацию, после которой у неё в планах занятие по сёрфингу, то она в библиотеке, то за рулём, то с фотоаппаратом. Переводит деньги, что-то даже остаётся после всех комиссий, не требует отчёта, не спрашивает, что я и с кем. Мама считает, что у неё тяжёлая судьба, что она травмирована ужасающей действительностью, и поэтому бежит одна, с собой она забрать меня не может, чтобы не причинить мне «ещё больше боли».

– Только что мне звонила твоя сестра. Это правда?

– Да, пап, я бросила институт. Ну как бросила… на втором курсе завалила экзамены. К этому долго и планомерно шло, и вот наконец свершилось, – глубокий вздох в камеру, капля разочарования и, наверное, плюс один к тем немногим поступкам, за которые я себя уважаю.

– Блеск, – папа покачал головой на фоне не солнечного Еревана, а типичного интерьера «Макдоналдса» с планшета, но принял.

Теперь папа даже не пытается оправдаться, объяснить, что так будет лучше для всех, подобрать какой-нибудь логичный аргумент, с которым невозможно не согласиться. В этом занудстве он великий мастер, но в данный момент у него нет времени. И денег нет, поэтому – сама понимаешь. Папа считает, что у него тяжёлая судьба, что он из тех, чьё призвание – в отличие от инертной массы – эту действительность менять словом и делом, и поэтому бежит один, с собой он забрать меня не может или не хочет, чтобы не подвергать опасности.

Шлю им клоунов и благодарность.

А всё же теперь мне жаль их: жаль, что они не собираются из представленных частей в цельную картинку; жаль, что выставлены они мной исключительно в карикатурном свете и в зазорах меж корявых стежков не проглядывает кротость любви, которая, безусловно, была и есть; жаль, что они утонули в информационном отходнике, пусть им очевидно обратное; жаль, что им нечем отвечать, кроме выдуманных мною же реплик. Они сбежали каждый из своего персонального ада, и в их судьбах наконец свершился новый, светлый этап. Со мной у родителей не было ни единого шанса на счастье, вечно не хватало то воздуха, то денег, то ещё чего. Зато теперь всё непременно наладится. Дай бог.

15

baphometh

Стражи их слепы все и невежды: все они немые псы, не могущие лаять, бредящие лёжа, любящие спать.

Ис. 56:10

Он завернул за угол и вновь очутился лицом к лицу с.

Кофейня помещалась в спичечный коробок на краю обрыва средь лунной ночи, очерченной изломами теней. Лоно мглы обнаруживало в её окнах свой ревнивый исход, напирая непроницаемым хладом на ожившее в качестве исключения тепло. Ренисанс. Черновики пророчеств призраками сновали меж безликих силуэтов и ждали своего часа – ждали своего часа, чтобы провидением обрушиться на ничего не подозревающие головы. Под ногами: полицейские отчёты о самых незначительных происшествиях типа кражи беспроводных наушников такой-то такой-то фирмы, допросы подозреваемых, свидетельства понятых, кипы медицинских карт, анализов, бланки голосования с характерными галочками, грифы «совершенно секретно», бухгалтерские талмуды, конструкторская документация – содержимое всех в городе архивов – будто сброшенные с вражеского самолёта прокламации с призывом покорно сдаться перед неизбежностью гибели цивилизации с её нагромождением бюрократических институций в жалкой попытке упорядочить и осмыслить то, что не обладает ни порядком, ни смыслом. Погашенные туманом бумаги копятся под лавочками, у бордюров, в лужах превращаются в целлюлозно-чернильную кашу.

Развернулся, прошёл квартал или два и вновь очутился лицом к лицу с.

Раз за разом.

Светает-светает, но никак не сцветёт. В некоторой даже суете не пойму: нахожусь я внутри кафе или снаружи? Хорошенький вопрос, вроде как и на ветру, и капли редкие, но крупные с ветвей набухающей липы капают и капают, а вроде как бы – за окном, пью второй без молока и без сахара, пусто, ночь, только я и моё золотистое отражение по имени Надя – от скуки учится жонглировать лимонами, рисует вспененным молоком лебедя. Полуночники. Влип я, да?

Надо улыбнуться ей, она ведь ни в чём не виновата, но ненавязчиво, или что там у меня по сюжету? Чтобы спасти, мне предстоит повергнуть её в ужас, заставить бежать отсюда. Но сначала нужно её найти: официантка то за стойкой бара, то в световом отражении стекла в квартире, брошенной родителями.

Ох уж эти амбиции следака!

Квартира… здесь есть толика особой степени беззащитности, прикосновения физически более сильных проходят сквозь, и остаёшься только ты одна – Надежда, обнажённая туша, и никуда от себя не скрыться, может, и правда, на следующей странице?

Куда же ты ведёшь нас?

Не ждёшь звонка в дверь, не ждёшь, что на пороге возникнет тот, кто спасёт тебя, унесёт далеко-далеко отсюда, подведёт к краю, откуда зеленью рассыпается мир, реки льются на долины и десять жизней можно просидеть, свесив ноги и разглядывая ущелья, тропки, парящих птиц… так тихо, может статься, что рядом никого. А я тут как тут. Смотрю не отрываясь на тонкую полосочку волос в паху. Ты одна, ловишь грудью беспокойные вздохи, которые не разрешаешь себе ни с кем разделить. Из-за безразличия рушится ощущение последовательности событий. Рутина и будни несчастного поколения готовых форм, покрытых паутиной и пылью, в довесок склеенных липкой лентой, чтобы тут же не развалиться в руках.

А подавала такие надежды…

Какие?

Вот такущие!

Да нет, это, скорее, про твою сестру, с тобой всё с самого начала было понятно. Ты же – ходячая заноза в заднице, всё вечно сыпется из рук. Каждый день после смены хочется сходить с ума, кричать в окно, кидаться белыми крысами с красными глазами, ломать полки, бить спящих десертными ложками…

Всё описанное выше могло бы стать правдой, если бы «после смены» существовало, если бы было куда возвращаться, если бы я на самом деле схватил тебя за руку, если бы мне суждено было быть, а не просто – воображение подыхающей со скуки Надежды.

888

Порой у меня возникает такое чувство, будто время кое-где (в каких-то единичных столкновениях) комкается, как скатерть, заплёванная брызгами супов: борща, рассольника, окрошки и солянки с одной оливкой на пятилитровую кастрюлю. Шагнёшь по складке всего лет на тридцать вперёд или назад: на том же самом месте, перед одними и теми же трещинами на фасаде и дырами в асфальте будут стоять берёза, клён, та же самая девушка с коляской – в очереди за сигаретами, за кофе, она вообще никак не меняется, официанткой всегда будет необычайно высокая строгая женщина, справедливость будет торжествовать на костях врагов, и моргнуть не успеешь, а сам спросишь себя, похожа ли. Но недодумаешь, прервёшься: а на кого «похожа»? Очень похожа… и протянешь ей руку, клён спилили, и официантка новая – Надя. Король мёртв, да здравствует король!

Я не следил за Надеждой намеренно, просто во время своей привычной прогулки из кухни через прихожую в комнату однажды глянул в окно и увидел в чужом – через прозрачный тюль включённый телевизор, там что-то про скрученную кольцом анаконду и мутную воду. Мутную воду. Мутную воду. Как всегда, в одно и то же время ты подходишь к едва прикрытому окну, комната залита мягким нижним светом, безо всякого торопливого стеснения ты разводишь руки и резким движением задёргиваешь шторы. А иногда не задёргиваешь, как и в этот раз.

В поле моего зрения её комната попала почти целиком. Я подмечал, что у себя дома Надя свободна в движениях, нет той скованности и не улыбается по случаю и без, ни одной даже секундочки; сидит скрючившись возле разбросанных листов бумаги и порванного конверта, уже третий раз пересматривает концертную запись Since I've Been Loving You; уткнулась в колени; такая через всё перешагнёт, можно даже не сомневаться. Как же похожа на Тамару, даже тем, как вздыхает, как ложбинка тлеет на шее. С тем отличием, что Надя запуталась. Девушка всё же прикрыла штору, но оставила изрядную щель, через которую я мог наблюдать, как она снимает футболку, с облегчением освобождает грудь от бюстгальтера. Дома она ничего на себе не оставляет, одевается, только когда нужно принять доставку, и тут же раздевается снова. Думаю, она сможет понять всё правильно. Звонок в дверь, лёгкой рукой надевает текучее кимоно и, не глядя в глазок…

888

Свечи, на полу октаграмма, я по центру, в полутьме различимы фигуры, вокруг меня нависли, что-то шепчут, не могу разобрать, голова идёт кругом, штатив, камера…

Положить трубку и вернуться назад куда сложнее. Изъеденные каверной прошлого стены не дают ответов и не желают отпускать. А должны? Мечта: обратиться слухом, свернуться калачиком на груди, нутро которой зарождает голос, повествующий мою псевдоисторию. Эта выходка будет стоить половины аудитории. Перечитала отложенную запись в блоге и поставила в очередь ещё одну:

«Тишина, никто не стучится в дверь, никто не звенит колокольчиками. Подумала: я даже не знаю, как они звенят».

И тут как тут: дзынь! Вполне благостно: дзынь!

– Иду-иду, – кричишь.

Ты откроешь, не глядя в глазок, а там… чёрт побери, кто? Неужели это… на пороге стоял молодой человек в сером драповом пальто три четверти, волосы растрёпаны, неряшливый, шляпа в руке… его дыхание… заходит, ты делаешь невольно два шага назад…

«Но разве он не выдуман тобой?» – думаешь.

А он думает:

«Да, ты на неё похожа. И я на неё похож, я точно так же искал и ждал, и на лице у нас присутствуют её интонации, взятые без спросу, а ещё это вечное выражение ожидания чего-то далёкого».

Настигает, проводит кистью по Надиной щеке, она не может шевельнуться.

Скажи, как можно себя не ненавидеть?

А зачем?

Что «зачем»?

Зачем вообще себя не ненавидеть?

Тебя не существует. Ты – всего лишь персонаж, выражающий мои страхи.

Не отрывая глаз и не моргая, с характерным шёпотом её контур лишается шёлкового кимоно. И только когда он закрывает входную дверь, единственный источник света с кухни очерчивает дрожащую фигуру. Она пропадает в проёме ванной. Он не идёт за ней, разувается, вешает на плечики пальто, кладёт на пол шляпу, затем делает круг по квартире, разглядывая никому не нужные мелочи, отсутствие фотографий в рамочках, детали интерьера, он видел всё это уже множество раз и досконально знал расположение всех предметов в комнате, но никогда ещё – с этого ракурса. Волос с расчёски отправляется в улики. Бельё кружевное и прозрачное, бюстгальтеры без косточек, которыми она редко пользовалась, разбросаны повсюду, на стенах урбанистические пейзажи и графические наброски, написанные с натуры. Куда ни глянь, всюду улицы, глаза, глаза и нагота.

В этих рисунках – твоя обнажённость средь повидавшего виды зала частично прикрывается особой вольностью драпировки, к которой тут же цепляются присутствующие. Образы оживляют в памяти непостижимость твоей статики, они напоминают о том, чего я никогда не видел.

А теперь я здесь, приоткрываю дверь в бледно-зелёную коробку (плитка местами отходит, кое-где держится на скотче, заканчивается и вовсе на уровне головы, выше стена покрашена в белый, на полу удлинитель и подключённая к нему стиральная машина, увенчанная короной из различного рода тюбиков), она в старой чугунной ванне с явными следами ржавчины, выключает воду, трубы сипло скрипят на прощание, вылезает, вытирается махровым полотенцем вдовьего цвета.

Исключительная осознанность: главное – не перескакивать через абзацы, вдумчиво вчитываться между строк, ведь ненаписанное всегда больше написанного. Заложи страничку, отвлекись на секунду, ты всегда успеешь залипнуть на.

888

М. Н.: «как я тебя понимаю».

16

kostnice v sedlci

Мы – эхо,

Мы – эхо,

Мы – долгое эхо друг друга.

Р. Рождественский. Эхо любви

Вспыхнули лампы, отодвинув темноту туда, где ей самое место, – за контуры предметов.

– Не будьте столь категоричны, мадемуазель Надя. Он побывал там не единожды, – старик многозначительно мотнул головой в сторону улицы.

– Кто? – девушка обнаружила себя за тем, что ползала по полу на карачках и собирала разбросанные бумажки.

На глаза попались цыплячьи карты – смахнула с глаз долой: к чёрту. На мне – плиссированное чёрное платье от Фортуни, перетянутое тоненьким ремешком под грудью (видела такое на фотокарточках столетней давности), высокие перчатки в горошинку, прямо поверх которых были нацеплены на пальцы чересчур большие вульгарные кольца с молочными опалами. Вздорная танцевальная музычка гулко сочилась из надраенного до блеска медного рожка граммофона. Кофейня заметно расширилась, столов стало раз в десять больше, безупречно сервированы – сияют хрусталём и серебром, но всё так же безлюдно. А в голове эхом разносится: «Как это оправдать? Как это оправдать? Как это оправдать?»

– Это не так уж просто обернуть в слова, – он отхлебнул из беленькой фарфоровой чашечки в едва приметный золотистый узор (явно не из местного арсенала), которую держал, вальяжно оттопырив мизинчик.

– Где я и как сюда попала?

– Предположу, что вы таки заглянули в первую дверцу. Легко предполагать, когда известен сюжет. Неужели вы не узнаёте свою кофейню?

– Она не моя, – встала, отряхиваюсь.

– Вот скажите, почему бы вам просто не пойти домой, раз вы не верите, что вы новая Хозяйка? Да какая вам разница, ну? Глядя со стороны, особенно если исходить из контекста, кажется, что это вполне оправданный поступок.

– Я, может, просто не хочу уходить. – Болезненная усталость властвовала над моими движениями, будто меня накачали чем-то.

– Конечно, конечно, вовсе не потому, что вам некуда идти. Ваше компульсивное желание не ведёт вас прочь от прошлого, нет-нет. Но разговор не об этом, вы очень даже правы, что не стремитесь покинуть шахматное поле: это в лучшем случае неинтересно, а в худшем – бессмысленно. Оттуда попросту не возвращаются. По крайней мере теми, кем были до. Точно так же для игровых фигур за краем доски ничего нет.

И снова: «Как это оправдать? Как это оправдать? Как это оправдать?»

– Что вы имеете в виду? – зачем-то продолжаю разговор.

– Я в восторге от вашего неприкрытого любопытства, – старик вёл себя вульгарно, будто диалог не начался только что буквально из ничего, без каких-либо прелюдий. – Чему быть, того не миновать! Возьмём в качестве примера эти бумажки: в силу особенностей бюрократического механизма наш так называемый следователь вынужден коллекционировать «улики», плодить так называемые отчёты, чтобы как-то зафиксироваться относительно… относительно того, что он там пережил. Бумажная волокита – невысокая цена за шанс выглянуть из пещеры, согласитесь. Голову бедняги в чернила макнули, вот теперь и приходится избавляться от их избытка таким нехитрым путём.

И снова: «Как это оправдать? Как это оправдать? Как это оправдать?»

– Простите, мне пришлось разбросать эти послания. Они же адресованы вам? – за что-то извинилась.

Надя уже была готова вновь лезть под стол, но Суфлёр её остановил.

– Может, мне, а может, и нет. В любом случае теперь они совершенно ни к чему. Распоряжайтесь по своему усмотрению. Тут на полу им самое место. А что касается вашего прокола со вскрытием и рисунком, знаете, мы частенько заблуждаемся насчёт одной простой штуки: вокруг постоянно случается множество событий, которые мы не в силах объяснить, но это и не нужно! Представьте, Надежда, что окружающее нас пространство – это однородный газ, состоящий из элементарных частиц, которые сталкиваются друг с другом с некоторой вероятностью, образуя атомы, молекулы и более сложные связи.

– Я не совсем вас понимаю. – Это правда.

– О, это лишь очередная загадка про кота на клавиатуре: какова вероятность, что кот случайным образом напечатает, скажем, «Фауста» без единой ошибки? Точнее, сколько коту понадобится времени, если допустить, что он ничем не ограничен? Куда больше пятидесяти лет, да? – затрясся со смеху старик.

– Но как, по-вашему, кот должен это сделать? У него же лапки, это во-первых. А во-вторых, я не уверена в правильности постановки вопроса.

– Согласно современным научным представлениям, возраст нашей Вселенной около 13,8 миллиарда лет. По крайней мере так принято говорить. Этого недостаточно, чтобы котик написал книгу, верно. Плюс к тому Вселенная постоянно расширяется, галактики отдаляются друг от друга, созвездия рассыпаются. Слова быстрее теряют смысл, чем печатаются, как вы сказали, лапками, и рано или поздно погаснут все без исключения звёзды, чёрные дыры иссякнут, планеты и луны обратятся сначала в пыль, все так называемые мемы выйдут из моды, а затем и то последнее растворится в ничто. Это естественное завершение всякой упорядоченной системы в условиях растущей энтропии. Но вот что интересно: таким образом мы возвращаемся к началу нашего мысленного эксперимента – в состояние разряженного газа, где с некоторой вероятностью элементарные частицы сталкиваются друг с другом. Понимаете, куда я клоню? В условиях безграничного пространства и безграничного времени вселенные будут возрождаться и погибать несметное количество раз. Свет гаснет и зажигается вновь, как и всякая смерть завершается рождением. Вопрос лишь в том, что есть незримый нами котик.

– А какое вам-то дело?

– Вам? Нет, Надежда, не «вам», а нам – отныне это касается всех и каждого.

– Почему вы вечно недоговариваете?

– В этой истории имеется некоторая несостыковка, и вам очень точно удалось её описать: нам вечно что-то недоговаривают. Но должно ли быть иначе, я к тому, что вдруг это мы сами всё усложняем? Вот этот ваш рисунок – это ведь наверняка просто совпадение, случайность. И череп этот на верхней полке: в нём нет камеры, он собой ничего не символизирует.

– Как вы узнали про череп?

– Точно так же, как и протокол о смерти. Ну, не строили же вы себе иллюзий, будто… ну, сами понимаете.

– Признаюсь честно: не совсем…

– В протоколе речь идёт лишь о ничтожной части вас, как и в завещании, – всё описанное там не более чем груз, который необходимо сбросить, чтобы обратиться к вечной лучезарности. Это большая работа.

– Вы бредите, – рассмеялась девушка.

– С кем не бывает!

– Я, честно, не понимаю, зачем продолжаю разговор.

– Вы не можете не продолжать, или вы и впрямь считаете, что кот не сможет, пройдясь по клавиатуре, пожелать вам спокойной ночи? Что это такое уж статистически невероятное событие?

– Дело не в вероятности, – упёрлась Надя, отчего-то ей важно было вскрыть абсурдность ситуации. – Допустим, вы отыщете того, кого хотите, но разве научитесь вы говорить по-кошачьи?

– Что? – удивился старик, вспорхнув бровями.

– Клавиатура…

– Клавиатура?

– Даже если принять ваши условия на веру, важнее окажется раскладка, именно она определяет, что и как будет написано, а не кот.

– Язык, значит? Гарантий, что мы будем услышаны и поняты, у нас, увы, нет, вы правы, зато есть… – в этот момент старик многозначительно посмотрел на севшую напротив девушку с растрёпанной кипой бумаг в руках.

– Я? Что это значит?

– Поймите, Надежда, я лишь одно из крошечных звеньев той воли, что стремится сломить скорлупу прагматизма, абсолютно незначительное звено. Мне известно не намного больше вашего, а понятно и того меньше, лишь текст, который вы произнесёте и который вы забудете.

– А я вам зачем?

– Я мог бы сказать, что вы лишь ещё одна петелька в игре, но это не так.

– Заложница? – предположила Надя.

– Нет, что вы, – рассмеялся он. – По правде говоря, будет правильнее сказать, что мы ваши заложники. Вспомните первый раз, когда вы посетили это заведение. Не упускайте ни одной детали, ни одного душевного порыва. Дайте угадаю: сам факт наличия кофейни стал для вас сюрпризом? Как будто её никогда тут и не было… Вы не задумывались, почему посетители так удивляются, обнаружив здесь именно вас, Надежда? Даже ваш верный слуга в моём лице. А кто-то угрозами, насилием выгоняет вас отсюда. Дело в том, что мы никогда не видели вас, точнее, мы вас не помним, понимаете?

– На самом деле нет. На самом деле я просто не хочу вас понимать.

– А я и не настаиваю, с полоумными стариками так легко спорить и так сложно с ними соглашаться! Вечно доживающие несут одну чепуху. И всё же выслушайте: все здешние обитатели исходят из ограниченности своего опыта, и ваше неожиданное появление не может нас не тревожить. В то же время – вы для нас недостающая деталь, что расставляет всё на места. С одной стороны, в ваших силах исцелить нас, разорвать порочный круг, вытеснив наше бытие за пределы уже увиденного, с другой – своим вторжением вы можете уничтожить те последние крохи, что у нас имеются. Если я стар и дряхл, но это не значит, что мне нечего терять. Каждый раз нам приходится рисковать этим «влачением». Ничего удивительного в том, что нам страшно, ведь кроме этого у нас ничего нет. Мы даже не марионетки, не шестерёнки заведённого механизма, но безликие тени, снуём бесцельно туда-сюда. Вы же для нас – огромный астероид, траектория которого пролегает в непосредственной близости. Мы вынуждены возвращаться сюда, потому что вы возвращаетесь сюда. Может быть, я не утверждаю, вы участвуете в принудительном эксперименте по исследованию быстрой фазы сна. А может, вы всего лишь часть обучения нашего скромного AGI – то есть искусственного интеллекта нового поколения, а кофейня ваша – это притвор «чёрного ящика», то есть области алгоритма, недоступной даже разработчикам. Согласитесь, эту версию не получится с ходу опровергнуть. Здесь мы будто персонажи ваших снов, замираем – брошенные – каждый раз, когда вы нехотя продираете веки, и оживаем, когда вы дремлете. Вы не могли не заметить, что всякий раз, оставляя свой пост в пользу всевозможных абреакций, вы рано или поздно вновь оказываетесь здесь, ищете взглядом часы, которых нет, и проверяете наличие чернильной точки на левой ладони. А нам – побочным персонажам – не остаётся ничего иного, как следовать за вашей волей – или, точнее, безволием. В свою очередь, вы и сами цепляетесь за любую соломинку, лишь бы на время покинуть свой унылый дозор. Вы дописываете истории посетителей, а они дописывают вашу историю, – взмахнул он четвертинкой рисунка, затем бросил её на пол, та медленно спланировала к Надиным ногам. – Я что-то засиделся: время, дорогая Надежда, его не обмануть, даже если его нет! Если что, я обитаю по соседству. Заскакивайте, когда станет невыносимо скучно.

И вновь зазвучала, удаляясь, трость по плитке. До выхода не больше девяти метров, но длятся они целую вечность. Этот звук – синкопный – удар и будто эхо, как шасси вагона, мчится по рельсам. Стоило китайским колокольчикам возвестить об уходе гостя, Надя на всякий случай закрыла дверь на ключ.

Взяла телефон и воспроизвела эту мысль в посте.

Отправить.

888

От перчаток зачесались локти. Бы. Зачесались бы. Если бы перчатки были. Если бы платье было от Фортуни, плиссированная туника, чёрная, без рукавов. И вуаль, в крошечное такое сердечко. Бледность, подчёркнутая густотой алой помады. Сидишь себе за кассой, скучаешь, и серость непроглядная за окном булькает, как манка в ковше, и едва заметно кто-то копошился, не одна, не две тени – будто целая толпа, медленное шествие по кругу чистилища. Посреди ночи в полной тишине. С вуалью уже перебор, достаточно узенького ободка, пущенного по лбу. И причёска как у Артемиды в момент убийства дочерей Ниобеи.

«Кап!» – капнуло с потолка.

– Этого ещё не хватало, – Надя всмотрелась в своё нимбами расходящееся отражение в аккуратной лужице на кухне. – С другой стороны, мне-то какое дело.

888

Ты была в этом кафе несколько раз, когда сбегала с пар или просто когда рисовала по ночам, сбегая от себя самой, даже отвратительное название тебя не спугнуло; ты садилась за один и тот же столик в самом далёком углу, скрытом от основного пространства. Там тебя никто не трогал, и ты могла спокойно пить крепкий кофе, от скуки придумывать чужие истории и переводить бумагу и грифель, и так до самого утра, когда начинали ходить автобусы и трамваи. Было хорошо. В ночном ожидании порой тебя одолевал короткий тревожный сон, во время которого ты не смыкала глаз, лишь картинка, освещённая теплотой маслянистого света, застывала перед глазами, и мысли тоже застывали, а когда ты просыпалась, перед тобой стояла полная дымящаяся кружка. Статная женщина, которая работала там бариста, заботливо подливала свежий кофе и укрывала тебя флисовым пледом в катышках. Ты так ни разу и не смогла застать этот момент; когда наступало серое, чаще зимнее утро и нужно было собирать карандаши и клячки со стола, с пола и аккуратно пробираться к выходу, бариста не было видно; ты говорила громко: «Спасибо!» – и, не дождавшись ответа, тащилась на ближайшую остановку трамваев, чтобы сесть в один из них, поехать до конца, а потом обратно. Никто не обязан хорошо к тебе относиться, никто не обязан уважать тебя, любить и понимать…

Хозяйка не подходила этой забегаловке; с каждой неделей она становилась всё строже, бледнее, но до последнего укрывала тебя. Было в ней нечто тонкое, материнское, символическое. Жаль, что ты не успела отблагодарить её; однажды ты пришла туда и тебя встретило лишь объявление о поиске новых сотрудников. Что-то ёкнуло внутри, и ты не думая заполнила анкету. Это было третье место, куда ты пыталась устроиться. Никаких требований, никакой подготовки, никаких взглядов на мир. Простое дело, простая вещь. С тех пор тебя ждали тихие бессонные смены: только в этих крупицах была ты, в остальное время ты спала и тебя не существовало; люди, как приливы и отливы, подчиняясь невидимым циклам, заполняли пространство кафе, что-то брали, что-то оставляли, затем уходили, на их места приходили новые люди, из снежного тумана в тёплое июньское помещение, они в совершенстве владели языком жестов и азбукой Морзе; от тебя требовались действия – каждый раз одни и те же, какая-то ответная реакция в полудрёме, порой ты наблюдала за собой, но в целом, скорее, спала, а просыпалась лишь за полночь, когда закрывалась кухня и кто-то передавал тебе ключи, желал спокойной ночи и звенела дверь. Ты оставалась одна. За окном во тьме, скопившей бережно золотое полупрозрачное отражение тебя, всё реже мелькали красные глаза автомобилей, ты кипятила кофе, чертовски чёрный и очень крепкий, ждала и рисовала.

А в какой-то момент и это неспешное, ритмически выверенное движение по инерции вдруг оборвалось. Настало время тишины, и лишь мысли, подобно земляным червям, тихо шуршали, медленно зарываясь куда-то вглубь. Как небо смутно озаряется задолго до самой зари, так и ты предугадывала какое-то сомнение, которое постепенно зарождалось в груди, ночи напролёт слушала, как орган, приводящий в движение кровь, трудится, неустанно отстукивая ритм. Стоя перед быстро проезжающим поездом в пространстве, заполненном невидимой ватой, ты не успевала разглядеть ничего в мелькающих оконцах, вот-вот, кажется, в тишине что-то появится, но, как бы я ни напрягала слух, тайна тишины вновь и вновь ускользала в глухом стуке, заполняющем раз за разом пустое помещение. Всё повторяется, но стойкое любопытство продолжает жадно вслушиваться в тишину в паузах между ударами сердца… тогда-то и появился этот парень в зелёном свитере. Себя не ненавидишь, ага!

С этими мыслями Надя скомкала «платье от Фортуни» и бух его в лужу.

888

Берёшь в порыве телефон, идут гудки. Предчувствие беды, большой беды не отпускает. И всё же отдаёт нелепостью, как в твоём маленьком мирке способна уместиться большая беда? Лесть. В серости туманной плещутся сгустки, вьются по сырости асфальта, прикасаются к окнам с характерным скрипом. Спряталась за барной стойкой.

– Читаю последние посты, не могу не заметить: ты не справляешься с базовым целеполаганием, – с ходу вынесло вердикт Надино изображение, постаревшее лет на десять. Сестра неслась по трассе за рулём кабриолета, но выглядело это не по-настоящему, а как в чёрно-белых фильмах шестидесятых, словно автомобиль потряхивали на платформе.

– Ты рассказала им. Зачем?

– Ты же знаешь, мы желаем тебе только добра. – Для полноты образа ей не хватало шёлкового платка и прямоугольных солнцезащитных очков.

– Пожалуйста, не нужно учить меня жизни.

– И всё же, следуя формальной логике, я бы порекомендовала тебе обследовать помещение на предмет наличия камер и прослушек. Не забывай о негласном договоре, который обязывает тебя действовать последовательно, быть объяснённой и понятной, – наставление из уст сестры приобрело вид принуждения. – У тебя нет выбора, ты послушно перебираешь одну бутылку за другой, воспроизводишь вслух громко и чётко названия (ради повышения индекса иммерсивности): Legacy by Angostura, Samaroli Over The World, Thirty year old Fin…

– Но я не хочу этого делать, это – не я! – Бутылка грохнулась из Надиных рук на пол, но не разбилась.

– Каждый твой шаг должен соотноситься с каким-то мотивом, например месть за предательство, подростковая влюблённость или травма в прошлом, скажем, травля в школе или родители, подвергавшие тебя насилию.

– И что будет, если моё скромное бытие таковым мотивом не располагает?

– Возникнет нежелательный риск, что снаружи ты покажешься чересчур бессмысленной для восприятия: как ты двигаешься вперёд, если тебя ничего не толкает?

– Это же, право, чудо: не могу же я сама, без пинков?

– И если ко всему прочему в тебе не найдётся достаточно миловидности и обаяния… сочувствую, тут вообще ничего не поделать, тебя никогда не услышат, попросту не захочется, я лично последние страниц десять себя заставляю, и то только потому, что ты моя сестра. Так что, будь добра, вываливай подноготную не тая!

– Ах, миловидности?! Могу я просто не хотеть? Или таких вариантов нет?

– Не хоти. Но предупреждаю, хуже, чем быть тихой, – быть банальной. Всё просто: если ты предпочтёшь вовсе не высказываться, праздный зритель с большой долей вероятности откажет тебе в праве на существование. – Изображение в аккуратном норковом манто нырнуло в стробоскопический тоннель. – Ты просто исчезнешь, как будто тебя и не существовало.

– Стой. Но зачем мне думать о том, как именно я буду воспринята? Ну, нет и нет. Я всё понимаю, но чего из-за этого плакать?

– А может, это и есть твоя скрытая мотивация и всё нутро твоё втайне стремится к сближению с невидимым субъектом через протест? Дурная привычка, сестрица, ох дурная, от неё нужно избавиться в первую очередь. Выбери что-то более приземлённое.

– Мне незачем перед собой оправдываться.

– Послушай, Надя, это чересчур сложно, ты не вызовешь и капли сочувствия с таким настроем. Точнее, тебя просто не вывезут. Всех подписчиков так растеряешь. Почему, спросишь? Всё на поверхности: в тебе невозможно узнать себя, с какой стороны ни подступись.

– А если даже я сама себя в себе не узнаю?

– Немедленно скорректируй своё поведение, будь как зажигалка в форме береговой гальки, что ложится в руку как влитая, и не суть, что ты высекаешь тот же самый огонь, как и любая зажигалка из супермаркета или спички, главное, что гладкость твоя будет соотноситься с морской волной и вечностью…

– Тебе бы в маркетинг податься.

– Я тоже умею язвить и потому рекомендую обзавестись интуитивно понятным интерфейсом, способностью быстро адаптироваться к любым запросам потребителя, функциональностью – это необходимые условия успеха коммерческого продукта, но далеко не достаточные. Сделай так, чтобы через посредство твоего образа люди утверждались, становились увереннее и позитивнее. Не бойся перенасытить рынок нашей мордашкой. Не знаю, причешись, что ли, у тебя шикарные волосы, зачем ты прячешь в хвост?

– Прости, отвлекусь. – Изображение Нади на экране телефона её сестры скользнуло вниз, уступив место пепельно-чёрному потолку и лампочке прямо на проводе. Голос прозвучал тише: – Вам здесь или с собой?

Сестра свистит мелодию Sing, Sing Blue Silver.

Никаких скрытых устройств, никакого человеческого черепа. В шкафчиках всё те же куклы, таблицы с числами, карты звёздного неба. Оно и ясно – это был бы самый унылый контент в мире: я выбиваю кофейный жмых из холдера, ваш макиато, хорошего дня, точнее, доброй ночи. И ещё разок: я выбиваю кофейный жмых из холдера, ваш макиато, хорошего дня, точнее, доброй ночи. И ещё разок: я выбиваю кофейный жмых из холдера, ваш макиато, хорошего дня, точнее, доброй ночи. И последний: я выбиваю кофейный жмых из холдера, ваш макиато, хорошего дня, точнее, доброй ночи. Звенят колокольчики, девушка с коляской ныряет в туман.

– Но зачем мне это, если конец один – я умираю под завалами здания? – вновь выросла Надя на экране с распущенной копной рыжих волос.

– Ещё рано. Стоп… что? Какого цвета у тебя волосы?

– Рыжие… каштаново-рыжие.

– Ты покрасилась?

– Нет, это мой натуральный цвет.

– Ну нет, нет же! – воскликнула сестра. – Тогда это и мой натуральный цвет?

– Получается, так, – с подозрением протянула Надя.

– Твою мать, тут ни слова про рыжину! – Её копия бросила руль и рылась в каких-то бумагах. – Мы так не договаривались!

Наде вдруг пришла в голову мысль, будто реплики сестры были записаны заранее в студии, и если Надя перестанет отвечать на выпады, то они как ни в чем не бывало продолжатся. Тем временем волосы сестры заиграли цветом, будто на картинах Эйзенштейна.

– Но ведь это побуждает к определённому поведению, к определённому характеру! Это же что-то символизирует!

Надя молчит.

– Что, прям и брови рыжие?

Надя молчит.

– Спасибо хоть на том. Но вообще хочу сказать, что рыжий – должен быть с первых страниц рыжим. А по веснушкам что?

Молчит.

– Оно и видно, глянь за окно! И кто он?

Молчит.

– Брось это, сестрица, думаешь, я не вижу? Кто он?

Молчит.

– Прелестная сентиментальность.

Молчит.

– Чего молчишь? Проверяешь? – зло рассмеялось изображение. – Скажи ещё, что ему не нравится, как ты улыбаешься? Я найду и оскоплю твоего Сашку. Точнее, он сам ко мне прибежит как миленький.

– Он не мой, и я не говорила, как его зовут, – вздрогнула Надя.

– Потому что ты и сама не знаешь.

– Я просто выдумала это… и тебя тоже, всех вас, ты – моя реакция, навязанный идеал, который преследует меня по жизни.

– Если допустить, что одной из нас и правда нет, то кого? Меня здесь, с детьми, в браке, с какой-никакой карьерой, социальными связями, или тебя, сидящей в одиночестве в странной антиутопической дыре с историей, которая не клеится, как к ней ни подступись, и вдобавок с какой-то кометой в анамнезе… Надя, подумай сама: какой заговор, какие петли времени, о чём ты?

– Что есть, то есть. Выбирать не приходится.

– Ты мне не веришь?

– А ты сама себе веришь? Если я – твоя реакция, то реакция на что? У тебя же нормальная жизнь!

– Да… и во многом благодаря тебе, Надя. Нет никаких нормальных или ненормальных жизней.

– Ну кто-то же из нас, получается, точно не в себе. Кто я, по-твоему?

– Ты? Ты – голос, к которому я обращаюсь в моменты отчаяния, который мстит моим обидчикам и успокаивает, когда тревога переполняет моё сердце. Голос, которого нет, мои душевные метания, моё осуждение родителей и моя неуверенность перед обществом. Нормальная, ненормальная… уж не потому ли так редко мы общаемся, что теперь в этом нет большой необходимости? И ничего иного не остаётся моей верной сестрице, кроме как прозябать не пойми где, не пойми с кем?

– Можешь даже не стараться.

– Да-да: и моя ревнивая упёртость. Всё это заперто в ларце с надписью «Никогда не открывать».

Надя швырнула телефон на прилавок, схватила связку ключей и, разъярённая, направилась к кладовке. Не без трепета взглянула она на чёрный провал в конце коридора, но выбрала всё же следующую дверь.

17

sfumato

…Для того чтобы стать тем, кто я есмь, мне надлежит прекратить своё бытие.

Андре Бретон. Надя

Проснулся Саша с тяжестью не только в голове, но и на душе, затем нехотя подобрался к окну, зажмурившись от чрезмерной яркости света. Сквозь едва рассеянное тюлем полуденное солнце доносился плач. Там, что ли, у маленького мальчонки подохла собака? Очень горько он плакал, сидя на руках у дедули, у которого и у самого глаза застилало, мальчонка же отбивался, не хотел и слышать уговоров, видимо, сильно был к ней привязан. Приходится долго тереть кулаками зенки, чтобы понять, в чём тут именно дело. Рядом никого, встаю. Они сидели на скамейке перед детской площадкой, а за спинами у них тактично раскачивались стебли топинамбура с весёлыми жёлтыми наконечниками. А какие-то девочки хором кричали:

– Отпустите Алису гулять! Отпустите Алису гулять!

Но Алису гулять не пускали, женщина грозно швырнула что-то матом и с размаху захлопнула окно, и дальше, как бы дети ни орали, окно не открывалось. Звуковая сепия. Мне кажется, я был таким же мальчишкой, когда умерла моя собака. Только с того момента я начинаю что-то помнить целостно, до этого – лишь расплывчатая нарезка: очень непросто разглядеть сквозь торфяной поток, лишь непреднамеренно само что-то всплывает чешуйчатым рыбьим брюхом и сразу нырк обратно – немое, но яркое… породой… порода… как-то на… крупная ещё порода, может в метель спать спокойно под открытым небом… серая, лохматая… я любил подолгу гулять на берегу, где летом шагу не ступить из-за людей. И ярко светило подсолнухов целое поле – приходится сильнее жмуриться. Саша отошёл от окна. Головная боль быстро нарастала, он сжал череп руками, слегка постучал, чтобы не дать ей разойтись и не слышать криков, доносившихся со двора, и тихонько засмеялся.

«Вон он!»

«В окне! Это он!»

«Он убил собаку!»

«Ты убил собаку!»

«Ты убил собаку!»

«Убил собаку».

В выходные (в прошлой жизни) выбор каждого уважающего себя местного ограничивался рекой, все бессознательно тянулись к ней, как отчаянное лезвие к жиле, стояли по двум берегам, кто резвился, кто просто лежал на пыльном покрывале, кто-то мыл машины, кто-то стирал паласы, и грязная пена хозяйственного мыла бежала по течению, по водоворотикам. Но будни были за нами, мы могли выбирать: по или против. Всё анатомично законам математики, влево – по течению, там километра два с половиной до небольшого мыска и притока – ещё более скромного ручейка, вправо – против – по кромке Синего леса, но до него ещё нужно прошмыгнуть сквозь деревенский пригород, разные людские жилища, контраст бросается в глаза (когда-то гнилые серые зубья заборов явным образом отделяли тех, кого постигло разочарование, от расчётливых и меркантильных прощелыг – нынче же всё сравнялось). Холодный расчёт – математика, повторюсь. «Перекуют мечи свои на орала, и копья свои – на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать» (Ис. 2:4).

Мои милые призраки прошлого! Прогулка к реке летним утром – очень старая традиция, и вы не можете не знать, если достаточно давно проживаете бок о бок с нами; вы всё знаете, но тем не менее у вас отчего-то свой мир, отделённый от пепелища какой-то невидимой, но очень прочной стеной. А вообще каждому по возможностям, потребностям и так соответствует своё подмножество: уж если не всем достаётся «МИР!», то мирок точно для любого найдётся (бюджетникам для социальных выплат положена соответствующая карточка), но вас это ни в коей мере не оправдывает, такую ограниченность нельзя оправдать ничем на свете; будучи бессмертными, сидеть здесь в потрёпанных категориях вечного, пока остальные плещутся в прохладе торфяной реки, – это преступление перед бытием. Я бы, может, и понял, если бы во время этой рядовой процедуры, нужной всегда кому-то и где-то, но не мне и не вам лично, вы оставались людьми и томились с пониманием, но вы не подмигиваете, потому что вы – не люди, а вешалки – ловцы человеков, вы не чувствуете презрения к себе, но преисполнены гордостью и ухмыляетесь. А ведь по большому счету мы здесь – ресурс без сучка и задоринки, как же выходит так, что кто-то обо что-то зацепляется?.. Обойдёмся без ментального рукоприкладства… наступит час, и все символы и знаки раздора осыплются, как листья по осени, останутся лишь голые кости, и полусдохшим радиоактивным червям нечем будет полакомиться, даст бог – травинки вырастут, сомневаюсь, что там хватит на куст смородины; а впрочем, я преувеличиваю, такой уж я человек.

Есть только свет, и в который раз я почем зря хулю себя; меня ещё не кормили, но я знаю, что покормят; меня не будут пытать физически; и на том спасибо, что лица, меня окружающие, трижды безразличны ко мне; я – коробка на конвейерной ленте комплектовщика, одна из многих, малая часть дневного плана, который необходимо лоб расшибить, но выполнить. Я знаю, о чём говорю, на жизненном пути мне случилось перейти немало дорог, и не всегда удавалось успеть на зелёный свет, не всегда это было удобно, на что вы отвечаете:

«Избавьте нас, пожалуйста, от удовольствия выслушивать пошлые подростковые комплименты, никак не относящиеся к делу, и чётко отвечайте на поставленные вопросы».

«Мы же с вами не враги».

«И даже если порой мы переходим на "ты", мы желаем вам исключительно добра».

«Хоть и осуждаем убийство ни в чём не повинной собаки».

«Скажете, что и пальцем не прикасались к пёсику?»

«Достаточно и того, что вы о ней вспомнили».

Меньше всего на свете презираю глупость и скудоумие свои, чернь из черни, меня просят не размусоливать мысль, мне молча угрожают, но что я могу? Я вас спрашиваю? Я уж и забыл, о чём хотел сказать в этой главе. Впрочем, пожалуйста, я к вашим услугам, не для того ли я здесь и в руках моих прозрачная казённая бумага и карандаш 7H, чтобы грехи все ваши принять и отпустить? А заодно и свои… а? Нет, что вы! Извольте! Своими не делюсь, грехи мои вам не отнять у меня огнём и мечом. Я безгрешен в ваших лицах, господа порядочные! Упейтесь кровью моей, меня хватит на десятки, тысячи, миллионы, я безграничен в своём скудоумии, писать это – моё право и обязанность как гражданина страны, лежащей в… кого, простите? Не расслышу, никак не разберу: вы блеете, как цирковые волки! Что там у вас по пыткам? Аккумулятор, клеммы для мошонки? Откупоривайте шампанское! Готов с ловкостью парижского гарсона разлить по бокалам! Каждому! Каждому! Бросайте производство орудий убийства, больше они никому не сдались, как и все шашечные войны, что затеяны импотенцией всласть имущих, рвите газеты, тормозите трамваи, все несчастные пленники свободы – полезайте в клетки! Ночи хватит на всех!

– Море волнуется раз!.. – кричат беспечно дети во дворе, а я всё никак не могу вспомнить зачем.

По чьей злой воле вместо того, чтобы исследовать жизнь и прекрасное, я продолжаю исследовать шипящие голоса, что отвечают мне – уже запечатлённому, а значит – немому, неспособному достойно защититься?

«Море волнуется – три!»

Наполненные очарованием, вкусами и запахами годы моего взросления минули, а я, будто натянутая тетива тугого лука, всё жду своего мгновения, ни на секунду не забывая о том, что, возможно, момент так и не настанет, сжатая пружина не разожмётся и тетива провиснет со временем, исчерпав свою потенциальную энергию на растяжение упругих волокон нити. Боюсь себе признаться, что уже.

«Море волнуется – два!»

Эти несчастные случаи повсеместны, о них не пишут в газетах, не кричат в новостях, а человеки продолжают безропотно стареть вместе со своими благими стремлениями под серым налётом пыли и снега, гаснет свет последнего фонаря на неожиданно промёрзшей улице, так и не прикоснувшись ни к прекрасному, ни к ужасному.

«Морская фигура, замри!»

«Вы и сами прекрасно знаете, что ни прекрасного, ни ужасного не существует».

«Это уравнение сводится к тождеству».

«Где на обеих чашах весов будет пусто».

«А главное, и весов-то нет».

Опять кто-то сгорел, опять началась война, опять к Земле приближается комета. Другое дело, если бы в газетах и журналах писали о том, что на страницах истории вечно остаётся незамеченным за своей очевидной ненужностью, ненужной очевидностью, в то время как из этих мелочных событий по большей части и состоит бытие. На обложках – личности, которые ведут себя тише воды, ниже травы. Марат такой-то в очередной раз не совершил ничего особенного. Рая З. в который раз не воспользовалась случаем изменить свою судьбу. Соль стоит в верхнем шкафу на нижней полке. Рыба ловится на крючок. Любопытный воробей провожает взглядом прохожего. Дерево бесшумно падает в лесу. Картофель скучает внутри вареника.

Я послушно беру карандаш и пишу, когда правая рука устаёт, я пишу левой. Две вороны каркнули за окном. Вы слышите, они сидят на двух разных ветках опавшего тополя, прямо над площадкой, где играют дети, они смотрят своими чёрными бусинками прямо на нас. И бусины их глаз наполняются огнём.

– Там, вверху! Смотрите!

– Что это?!!

– В небе!

– Господи!!!

888

Что было накануне? Сколько это уже длится?

Японский веер, скомканное кимоно, пластинки Led Zeppelin, лифчики без косточек. Следуя чьей прихотливой воле, он становится частью зацикленной на себе истории? Саша снова выглянул в окно. Будто устыдившись, небо мраком скрывает смертельные раны городского пейзажа: безжизненные дворы, изрешечённые осколками стены, вспоротые крыши. Болезненная тишина прерывается разве что каким-то повторяющимся скрежетом вдали. Вот какова правда, поэтому уж лучше тут быть частью беспорядка, игрушкой, оставленной воображением до более удобного случая. Ни прошлого, ни будущего, лишь роль в порыве безотлагательного, почти случайного влечения.

Ну и пусть, я и не против, в конце концов, всем нам уготована доля быть частью чьих-то сценариев. И если уж выбирать между девичьими грёзами и воплощённым адом…

Он с виноватым видом пришёл к Наде, вручил с порога огромный букет сапфировых гортензий и вновь уловил тонкий аромат эстрагона (вновь? когда успело стать вновь?), она ждала с ужином в прозрачном персиковом пеньюаре с ромашковым принтом, светилась от счастья, и Саша тоже, и это было то самое живое чувство, будто прошлое горит окончательно вместе со всем балетом и балластом и нет никакой необходимости в дополнительных объяснениях.

Мы пьём из высоких запотевших бокалов просекко, она всё время говорит, что я ей кого-то напоминаю, мурлычет на плече, полусознательное существо, я без остановки дарю ей серьги в форме пожирающих себя змеек, понимая, что лучшего применения им всё равно не сыскать.

Ты не расспрашивала меня ни о чём, и я тебя тоже, и за это мы всегда будем негласно благодарны друг другу; секреты между нами невозможны, ни сейчас, ни завтра, ни задолго до нашей встречи. Да я бы и не смог ни на что ответить, как не смогу объяснить, куда и зачем утекают сквозь пальцы предметы. Ещё вчера они были надёжно скреплены струбцинами и липкой лентой и составляли, таким образом, обыденность. Наверное, поэтому меня и не покидает ощущение, будто смысла в принципе нет, ведь если бы смысл был, был бы смысл к смыслу тянуться, а бессмыслицы – избегать и не осталось бы в мире места хаосу и злу. Поэтому и говорить здесь не о чем. Простой салат с руколой и креветками в твоём исполнении играет новыми красками, хоть я почти и не чувствую вкуса еды (от меня этого не требуется), каждый звук, шорох пуговицы, выскальзывающей из прорези, этот сон я наблюдаю позади окна из темноты: тёплое свечение приглушённого светильника, она отдавалась, а после едва заметно сияла светом Вавилова – Черенкова, объятая холодным запахом молодого тела, засыпала на моём плече – или делала вид, что засыпает. Ей нравилось ничего не знать, а ему нравился оттенок её помады и запах, он тихо дышал её льющимися волосами и невольно вспоминал детали никогда не происходивших событий. А они-то уж – минуты – знали себе цену: не замолкали ни на секунду, из темноты откуда-то сверху шептали:

«Зачем вы сделали это? Камрад Саша!»

«Вы слышите?»

«Зачем вы сделаете это?»

«Неужели вам не жаль их всех?»

«Чёрт подери, а ведь я почти решился предложить вам кофе с моими фирменными сухариками».

«Угадайте какой?»

«Лучшая тайская арабика, это вам не сраная Бразилия, это Блек Айвори».

«Вам это ничего не говорит?»

«Блек Айвори – это частично ферментированные в кишечнике юного слона отборные спелые зёрна, выращенные на высоте не меньше тысячи двухсот метров в жаркой и влажной среде Таиланда».

«Не каждый смертный заслужил кофе из дерьма, пусть даже и слона».

«Вам смешно?»

«Просто мы слеплены из разного теста».

«А кто-то вообще пьёт растворимый».

888

В девяностый раз, когда Саша сидел на оттоманке под распахнутым веером, Надя, скрашивая безделье, размышляла, как бы оно всё повернулось, если бы она не открыла дверь? Или соизволила прежде взглянуть в глазок, а там вместо Саши очутился бы, скажем, участковый, явившийся для того, чтобы взять показания по поводу украденного ковра. Ведь в украденный из подъезда ковёр поверить куда проще, чем в патологическую привязанность к случайному посетителю кофейни. Почему она так уверена, что он и правда «Саша»? Вдруг девушка заметила, что молодой человек выкарабкался из своих мыслей и пристально изучает набросок на четвертинке. Вновь этот взгляд: никогда прежде она не сталкивалась с подобным, нет, не так: оттиск его взгляда содержался во всех предыдущих и будущих волнительных моментах, и вот от этого ей почему-то стало смешно, но Надя сдержалась.

– Её зовут Тамара, – произнёс Саша преспокойно. – Эту девушку за мольбертом. По крайней мере, когда-то звали так. Верно? Кому, как не тебе, это знать.

Будто в полудрёме в окно хлынула со шквалистым ветром и ливнем осенняя хандра, которую особенно приятно встречать в объятиях постели. Кто это вообще такой и что он себе позволяет? Нежно сжимает твою руку в своей, а ты – что? Даже если и десятилетие знакомы, разве возможно знать по-настоящему, разве есть в цифрах хоть капля предсказуемости? Подыгрываешь.

– Я встречал множество её различных сущностей множество раз, – как-то даже обречённо ухмыльнулся он. – В нетронутой темноте невольно может показаться, будто мифическая она идёт где-то рядом, хлипкое предчувствие длится всего одно мгновение, затем бесследно исчезает. И для этого вовсе не обязательно наворачивать круги в пустой квартире. Каждый день в метро, в толпе… обычно это ощущение настигает в переполненных электричках, порой даже в которых еду я сам, но чаще – в тех, что пулей пролетают навстречу, и в такси бесполезно кричать «Остановись!» – там всё равно никого не будет. Иногда я сбегаю по бесконечной лестнице вниз, под острым углом я различаю её удаляющийся силуэт на тротуаре, задыхаюсь, один пролёт сменяется другим, но я не становлюсь ближе ни на дюйм и вдруг натыкаюсь на открытое окно, делаю глубокий вдох и вновь кричу. Я не могу, не могу не кричать! А вокруг всё заволакивает дымом. Её образ плотно переплетён с тысячами других – из-за этой вакханалии форм и содержаний кажется, что она и вовсе лишена их. О её присутствии сообщает всегда какая-нибудь мелкая деталь: где-то заколка до ужаса знакомого цвета; где-то интонация услышанной фразы, вырванной из контекста; движение руки, поправляющей непослушную прядь…

– И всё же кто она? – спросила Надя спустя минуту обдумывания.

Дождь перестал, а лужи сковала спонтанность ноябрьского морозца. Повинуясь незримому потоку, она взялась за иллюстрированный альбом и распахнула на случайной странице, внимание её тут же переметнулось на «Нарцисса» Караваджо, а у Саши защекотало в носу. Перелистнула на «Тития» Риберы – кольнуло в боку. Дальше, к «Ночному кошмару» Генриха Фюссли – сбилось дыхание. Они и сами сидели – выщербленные из тени – будто нарисованные, прикованные к дивану и друг к другу.

– Хм. Она не человек, нечто параллельное человеческому, – снова ухмыльнулся Саша, но ещё несколько мрачнее. – На самом деле я знал её под многими именами, всякий раз, когда я был близок к тому, чтобы схватить её, мне приходилось просыпаться от нестерпимого стона будильника и находить себя в постели. С тех пор я ищу её, но натыкаюсь лишь на других ищущих её, подобно мне. Нас много, очень много – все те, к кому она успела прикоснуться.

Дистанция меж мной и Надей без устали претерпевала изменения, то сокращаясь до переплетения тел, то вырастая до мыслимого предела, растаскивая нас по разным углам комнаты. Прикосновения – рифмовались с замыслом, становились центром притяжения взглядов среди логично-нелогичной неразберихи. Пару раз мы вместе оказывались у окна и, по очереди тыча пальцем вниз, находили в непримечательной заснеженности двора детали, способные заново пролить свет на.

– А иногда мной завладевает уверенность, что это не мы её лишились, а она – нас и теперь она всего лишь метафора чего-то, пустая ссылка, ведущая в никуда, транскрипция несуществующего языка, мимолётное влечение в глазах человека напротив, заставляющее смущённо отвести взгляд куда-то в сторону, а снова глянешь – и след простыл.

В следующую секунду мы, превозмогая созерцательную безучастность, бросались отыскивать эти вещие отметки на запястьях друг друга, восходя по нитям сухожилий всё выше к смыслам, обретающим в нас плоть.

– Она – чёрная птица, что скачет по краю крыши панельной девятиэтажки, за которой ты в часы праздности наблюдаешь из окна напротив, пойди поймай её – скорей уж сам расшибёшься; а до горизонта, глянь, в ряд ещё сколько-то таких же крыш, таких же птиц, и кроны небольшого бульвара, и высотки соседнего района, и трубы, и небо, янтарное закатное небо, и синее солнце – и это всё таится в одном-единственном моменте, а она – ключ от него. Она будто история, что проигрывается вспять…

«Ключ-ключ-ключ», – эхом отыгралось в голове.

– От чего ключ? – Надя детально изучала свою ладонь в тусклом свете.

– Может, от той первой содержательной действительности, а может, от пустоты. Я не знаю, это всего лишь моя неубедительная догадка. Не суть даже, от чего именно: главное, что это всегда самый ржавый и самый последний ключ на связке, и я перебираю один за другим, истуканом стоя перед запертостью. И нужно бы уже бросить бессмысленное занятие, но мне жаль потраченного времени, я будто смертельно болен этой идеей…

– Какой идеей?

– Я покажу, – он достал из сумки старый ноутбук, открыл его и повернул к девушке синим экраном. – Если ты мне поможешь.

– Он сломан?

– Позволь, – Саша аккуратно притронулся Надиной кистью к потёртому корпусу лэптопа, и он ожил.

18

die hexenkönigin

И мы стояли лицом к лицу и глядели на зелёный луг, на который как раз набегал прохладный вечер, и плакали вместе. – И жизнь была тогда мне милее, чем вся моя мудрость когда-либо.

Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра

Я что-то говорю своему отражению в чашке с минералкой. В узкой полоске света слежу за тем, как пузырьки отрываются ото дна и суетно спешат на поверхность. Щекотно в носу. Сколько недель минуло с тех пор, как я начал ходить кругами? За всё то время я побывал в каждом мыслимом и немыслимом уголке планеты. Главное – не оборачиваться.

Кажется, это было вчера, а на самом деле промелькнула не одна тысяча лет. Пожары, башни, кометы, пандемии, извержения вулканов, ядерные взрывы. Никто и не заметил, что весь мир разошёлся по швам, будто по инерции люди продолжили ходить на работу, учиться в университетах и школах, игнорировать утреннюю зарядку. Отчего эта зацикленность на повседневных привычках видится болезнью? Я смотрю в кружку, и мне кажется, что нам следовало бы брать пример с пузырьков в газированной воде: дрожать, но всё же тянуться к поверхности, чтобы там раз и навсегда избавиться от временного контура личности.

Порой Тамара и похожие на неё люди встречаются на пути, а порой её нет, но чаще и то, и то одновременно; воскрешая в памяти мимолётный образ – лекало человеческого влечения, тщательно погребённый под слоями других женщин и стран, с одной стороны, я чувствую будто бы облегчение после зуда, но с другой – именно облегчение и напоминает о самом зуде, с которым я свыкся абсолютно. Главное – не оборачиваться.

Крепкая перекись по старой кровавой корке, которую я старательно выскребал ногтeм из своей жизни. Можно ли этим оправдать (не) совершенное мной зло? Я даже не знаю. Да и так уж оно велико, с другой стороны? Жизнь твоя никак не поменялась, ты отработала смену до конца, как и положено, а потом поплелась домой, прежде купив в магазине десяток яиц, чтобы приготовить из порченого кефира блинчики. Этих денег неимоверно мало. Чтобы изменить что-то кардинально в судьбе человека, нужны более решительные действия.

Впервые я потерял Тамару, кажется, во сне, на празднике весеннего равноденствия, она была среди других девушек с венком из одуванчиков на голове, в белом лёгком льняном платье, я не отличал её от других. Вопрос лишь в том, как преподнести себе то, что ускользающее гонится за догоняющим вдвое быстрее, чем догоняющее – за ускользающим; в тот день я только учился понимать жизнь, рвал один конверт за другим и безропотно следовал указаниям из «Ренисанса» и потому на самое мгновение восхитился этим выводом, затем обулся и рванул прочь, вглубь леса, и чем дальше позади оставалась опушка с ЛЭП, тем становилось смешнее. Лучше не видеть, схватить мимолётный образ и посадить в золотую шкатулку. Борясь с неудобством холодной постели, я осознавал отчётливо, что в мире есть только один свет – это добро, в каком бы виде его руда ни проступала на поверхность, хоть в форме рытвин, печали или боли; снег ещё лежит, но в целом весна – ранняя – берёт своё. Смех и треск костра оставались глубоко позади, а отблески ещё играли в моей душе: «Да, – говорил я себе, и сказанное сразу же утраивалось и улетучивалось, – есть только добро»; в этом лесочке я ориентировался с закрытыми глазами, там, за поросшим холмом, что ранее был засыпанной свалкой, влачат своё существование окна дома, в котором я вырос. А в окне – моя ещё молодая мать, смотрит с любовью, дожидается, спрашивает сердцем:

«Что изменилось с тех пор?»

«А что-то в принципе меняется?»

«Ничто никогда не меняется».

«Меняясь без остановки».

Кардинально – нет (повторюсь: для этого нужны более радикальные меры), но что-то всё-таки кольнуло; я шёл домой по просеке, петляя разнообразия ради; часть меня сочла это явление важным, миновал замёрзший частично пруд, я едва чувствовал ноги, ибо обуться-то в конечном счёте мне не удалось. Вот уже и выбитый на спор фонарь, небольшая потеря: как и остальные фонари, этот не работал или работал пару часов, но исключительно днём; слышу: идёт кто-то за мной. «Неужели, – думаю, – она?» Оборачиваюсь: несколько фигур нагнали, зажигалкой перед лицом поводили, поняли, что свой, пожелали доброй ночи, и мы разошлись. Все местные знали друг друга в лицо. Сейчас, конечно, всё по-другому: и людей понаехало непонятных, понастроили коттеджей, дороги проложили, прямо через поле к реке. Только вот колодец засыпать пришлось, берёзу выкопать, а ещё черёмуху, шиповник и клён… Главное – не оборачиваться.

Что есть Тамара по существу?

Ха. А сам сидишь и не знаешь, что ответить. Это ни в коей мере меня не оправдывает, я полностью признаю вину за (не)содеянное. Шучу, не признаю. Но не сказал бы, что вина не чествует меня, так уж я устроен, я утверждаю: более всего я виноват перед собой и только перед собой, но и это не гложет мою совесть. Ибо это неправда. Если когда-нибудь я в секунду слабости для того, чтобы спасти себя, свою честь или душу, скажу, что отказываюсь от своих слов, то знайте – я буду врать, я никогда не откажусь, так уж я устроен, не всегда на всё закрываю глаза, на многое закрываю, но не на все замки, только на верхний и засовчик. Заперся, забился в угол, но и туда нещадно просачиваются голоса…

«Засияла луна, и вы решились наконец?»

«Что это за чувство: сжимать в руках живое существо?»

«Ощущать пальцами горло».

«Изо всех сил передавливать сонливые артерии…»

888

Где она? Место встречи определено временем года. В такие моменты она становится частью природы, ещё одной стихией – неистовой, манящей; лист, опавший раньше срока, не ведая того, приземляется ей на спину. Не лучшая ли участь для простого листочка? Пальцы её напряжённо углубляются в сухой дёрн, пронизанный корнями акации. В десятом году солнце не заходило за облака больше двух месяцев кряду, и её насытившаяся светом кожа на спине сделалась сестрой реки в переизбытке своего разлива, на первый взгляд неотличимого от бесконечности океана; она была необходима всему окружающему пространству, включая меня. Тамара была непредсказуема, была едва заметным колыханием свечи во мраке, приковывала к себе мой нездоровый взгляд; эхом далёкого смеха она играла среди невесомых пролётов воздушных замков, являя собой саму непринуждённость: бывали мгновения, она вдруг ни с того ни с сего не позволяла к себе прикоснуться, и тогда её невозможно было отнести ни к каким разумным средам, лежащая в одуванчиках и бесконечно плетущая венки, она становилась чем-то обособленным от логики города, живым, полноценным воплощением природного естества и вольности.

Мы лежали на полотенцах на берегу реки Т* среди густого кустарника, напротив вдали сутулым строем выстроились фигурки рыбаков, у них не было шанса разглядеть на другом берегу нас; к нашему тайному месту вела неприметная тропинка меж упавших тополей, дальше – заросли акации. Местные, забегавшие быстренько искупнуться и дальше – по делам, редко спускались сюда из-за крутизны склона и выбирали более доступные пологие местечки. Мы же ничего не боялись, вздрагивая при каждом шорохе старых белых тополей, а те, в свою очередь, не скупились на шелест, отдаваясь порывам ветра. Мы разговаривали шёпотом, не чувствуя холода, пока капли воды испарялись, и наши мурашки вместе с заблуждениями и комариными укусами крепли на нагих телах.

Сейчас о ней напоминают разве что черты неподдельности: твои, мои, других и даже городов, полей и неба. А тогда я своими руками стягивал с неё купальник, контраст загорелой кожи бросался в глаза, на бледной груди просвечивались бирюзовые вены, она шла на носочках по жёсткой прошлогодней траве, воплощение нимфы, она вечно путала меня, заставляла в себе сомневаться, зато, когда она была рядом, мне не страшны были какие-то там взгляды и голоса извне! Теперь я ни в чём не сомневаюсь и сомневаюсь во всём одновременно, теперь я (оставлю здесь для прикрытия) слушаю только шум прибоя возле мрачных скал Бретани, там прекрасно слышен голос океана, и рéки – все мелкие прошлого ручьи – остаются позади, почва уходит, всё стирается, большое видится…

Главное – не оборачиваться.

888

Такую, как она, не выдумать, сколько ни напяливай на себя жилетку, бордовый пиджак, взятые в аренду, веди себя развязно на потеху обществу за большими круглыми столами, заставленными хачапури с огромным желтком в центре, в которое нужно руками макать отломленные бортики, подливая в бокалы яблочное пиво. Главное – не оборачиваться. Эти второсортные светские рауты, как же я презирал себя в рамках напыщенного пластикового багета, подкрашенного золотом; солнце заливало просторный зал синевой через огромные окна, все девушки были в одинаковых красных платьях в облипку – это создавало необходимые условия для того, чтобы смотрели только на тебя, ты сидела по другую сторону стола – не дотянуться, стол был настолько огромный, что даже если бы я совершил невероятный толчок ногами и вытянулся в струну, то приземлился бы, дай бог, в сырое яйцо в центре хачапури. Я смотрел на твои плечи, ты флиртовала с соседями по правую и левую руку и даже немного с людьми за соседним столом, которым приходилось сидеть вполоборота для удобства, о чём ты говорила с ними? Понятия не имею, если бы я пытался прислушиваться, то наверняка бы услышал, но у меня были заложены уши, я смеялся до одури, сухой сидр лился из носа, на меня ненадолго отвлекались, ухмылялись и возвращались в твоё лоно. Закрученные волосы с отливом киновари, серёжки в форме пожирающих себя змей, соломинка шеи, ты изредка на меня поглядывала, а я пытался рассмешить тебя, найти в глазах поддержку в стремлении обесчестить весь этот дешёвый бред, и ты давала мне её, злая. Как мы потом смеялись, срывая друг с друга арендованное барахло…

Она – это часами рыться среди чудом восстановленных файлов ради точного смысла и… не находить его.

Во снах твой образ обретает истинную точность, недостижимую ни для какой материальности. Однажды (намного позже) мы пересеклись в… сложно сказать где, это было чем-то наподобие салона самолёта – длинное вытянутое пространство с бутафорскими окнами, пассажиры по трое располагались в красных креслах по правую и левую руку, посредине был достаточно широкий проход, я должен был прочитать лекцию о Новалисе, я очень волновался, но был уверен в своих силах, предыдущий оратор заканчивал своё выступление, когда я увидел тебя. Ты была не одна, с тобой был какой-то бородатый парень в кожаной куртке, ему было скучно, он следил за коэффициентами на телефоне и без остановки крутил головой, то и дело останавливаясь на забитом фанерой окне. Вдруг создалась иллюзия движения, от волнения я чуть было не потерял равновесие, план выпал из головы вместе со всеми шутками и фишками. И вновь я без остановки ищу твоего взгляда, говорю что-то невпопад, перехожу от носа к хвосту, где тебя нет, но всё время возвращаюсь к тебе. И находить тебя каждый раз есть великое счастье, но счастье другого рода, оно приносит куда больше печали, чем блаженства. В этот момент, вслед за ударом, гаснет свет и под оглушающий писк выпадают кислородные маски.

И мне некуда сбежать от этих снов. Ни на восток, ни на запад, ни на южный полюс Луны, только карандаш 7Н, и прохудившаяся бумага, и пошлость в моих жалких потугах оживить и избавиться от твоего образа. Главное – не оборачиваться.

«Но, к нашему глубокому сожалению, приходится констатировать, что образ даже не мёртв».

«Не может умереть то, что никогда не оживало».

«А всё, что вам удаётся убить, – это наш интерес».

«И весьма успешно».

888

Мы – вдоль ручья, холмистый берег, огромные сосны, кемпинги: когда тропка плелась вверх по кромке обрыва, я лез вперёд и протягивал тебе руку, на очень крутых склонах ты опиралась на мои плечи и чуть ругалась, когда спотыкалась. Ты улыбалась в полутьме заходящего, когда река становится чёрным провалом в небытие, мы крались по самому краю, в шутку подталкивая друг друга к обрыву… о чём ты говорила? О чём? О том, как здорово было бы? Зачем мы не… всегда, всегда, всегда… бесконечность, только надо открыть дверь… или наоборот… холодно, мурашки по коже, ветер по черноте крон, немного страшно, осторожнее, скажи спасибо за то, что я тебя поймал… сам меня толкнул! Сам себя. Кто-то бренчал минорно на гитаре, вот оно – счастье, свобода, движение где-то в параллельном мире, некая форма социальной депривации. Уже давно перестали попадаться на пути палатки и костры, значит, и нам пора было разбивать свой лагерь. В бесцветных сумерках мы поставили палатку под столом на склоне, расстелили мешки, натянули тент, ты выцарапала на досках «купорос», я отправился за дровами, буквально на секунду отвернулся, я только закрыл глаза, открыл, а тебя нет. Я остался один под столом, под брезентом, с купоросом и курицей, которую мы хотели приготовить на костре, но теперь это не имеет смысла, ждал, жду, нет её, хлеб заплесневел, нет костра, и развести невозможно, ведь она – необходимое условие огня – die Hexenkönigin, без неё даже сухие дрова, пропитанные бензином, не разгорятся, не то что эти – ртутные капли. Зубы дрожат от холода, и руки окоченевают, но я продолжаю безрезультатно рыть землю. Главное – не оборачиваться.

Где-то в глубине я догадывался, что она исчезнет из моей жизни так же неожиданно, как и появилась. А я найду себя в Синем лесу, продрогшим и бесконечно одиноким с замороженной курицей в зубах. Может, и правда поэтому я не могу её убить? Не могу закопать её? Потому что она успела соскочить с крючка или же её и не существовало вовсе? И в отличие от других образов, я не могу вычленить её из бреда воспоминаний, безбожно исказить его и остаться в итоге ни с чем? Нет?

Переворачиваю лист, пишу:

Она всегда уходит. Я был бы полностью готов к её уходу, если бы не смутная надежда, что пеленала мои мечты, шепча, будто теперь перед нами лишь тихое семейное счастье, будто оно уже в кармане. Эта надежда отравляла душу и пускала колючую пыль под веки. Я обманывал себя и не прекращал кричать «ау!» в глубину леса, ведь я обещал, я клялся… и эхом раздавался мой вопрошающий вопль, многократно отражаясь, отражаясь, жаясь, жаясь, сь, в ушах звенело… я звонил кому, гудки, гудки, повсюду гудки, сливались… я ходил по тем же, где мы с ней… где, что, кому? Двухэтажные домики, почта во дворе, за каким-то цыганским рынком, туда тебе приходили письма и посылки с одеждой, туда же ты прислала мне серёжки, на которые я так долго копил, набережная первой октавы, магазины, я снова звоню… твои друзья говорят, что ничего не знают, это ты их научила так? Они никогда так со мной не говорили, я будто чужой и плохой; и парк чужой, я ищу даже там, где парк переходит в лес, и, чтобы продвигаться, приходится перешагивать через поваленные стволы, заглядывать за каждый пенёк, в заросли папоротника, папоротник цветёт в… всего одну ночь… а поле? Помнишь ту безлунную при чистом небе, и звёзды – все как на ладони – сияют, и видно глубину неба, всю бесконечность на?.. Роса пропитывала носки выше ботинка, а вдалеке прожектор куда? Отдаваться в траве, шептать… как? Что-то невероятно личное, бессловесное, тёплое, щекочущее, бессмысленные обещания-обещания-обещания вечности… глаголы и э, без… я не слышу, скажи ещё раз! Скажи, прошу! Но снова вокруг эхо, эхо и гудки, а тебя всё нет и нет… спасибо тебе. Жаль, что ты никогда не дочитаешь досюда.

888

Почерк Саши сделался сбивчивым, он оторвался на минутку, зевнул, размял руки, протёр уставшие глаза и тут же с новыми силами накинулся на карандаш и бумагу, с ходу зафиксировав свой зевок и размятые руки, хотя никто его никуда не торопил. Вы молча говорите:

«Ты накрасил ей глаза, расчесал рыжие волосы, детально прорисовал ресницы, приглушённые тона, но ты забыл добавить ей костей и мяса, и потому лежит она у тебя сейчас на полу – скомканная кожа с накрашенными глазами и губами… не дело».

«Пиши-и-и, пиш-ш-ши-и-и», – шипите.

Вы ползёте по углам, но я вас почти не замечаю. Вообще ничего не замечаю, но знаю, что вы тут как тут. Вы моя тёмная материя. Всё, что происходит в наблюдаемой реальности, так мало меня заботит, но ваша патологическая игра лежит вне поля моего внимания. Я обыграл вас по праву рождения. Мне достаточно и её ресниц, пары лишних штрихов на волосы, а остальное?.. Я снова задаюсь фундаментальными вопросами, но не спешу искать на них ответ, растягивая удовольствие от недорисованного.

«Трусливое отродье!»

«Ах, сукин сын!»

«Вы сознательно до последнего не выходите из норы, чтобы вас просили».

«Ну так мы просим!»

«Снегурочка! Снегурочка!»

«Впрочем, не отвечайте».

Да, я сутулился, но я никогда не курил сигарет, не пил отваров калеи (Calēa zacatēchichi) и не ел чрезмерно горячего супа (это вредно для пищевода). В моих амбициях никогда не находилось места порабощению одних и подчинению другим, мне чуждо играть на поле, которое вы почему-то вдруг присвоили, чтобы, катая клюшками шары, понапрасну выкрикивать режущее мой слух имя; чуждо стремиться к более удачным ролям, коллекционировать мнения и награды. Достаточно и того, что я есть и у меня есть глаза. В тени я живу тихим своим трудом, прячась от очевидного абсурда за неочевидным, я ощущаю себя ребёнком, и мне нельзя выходить наружу – так в детстве мы боялись соваться в Синий лес, отмахиваясь бабкиными наговорами и суевериями, будто этот лес питается детьми. Но это правда! Я с ужасом всматривался в его темень из-под одеяла, пока она меня туда не увела. Тома не перевернула мою и без того ничего не стоящую жизнь, жизнь рассыпалась сама, как старый ясень на пригорке. А я по итогу остался ни с чем просто потому, что этому суждено было случиться, я не вынес отсюда никаких уроков или знаний, даже о самой Томе я ничего не знаю, кроме того, что мне приснилось: волосы, глаза и губы, принадлежащие теперь тебе.

Была ли она умна? Что мне до этого? Разве первые холода умны? А приоткрытое окно и блики на стекле? А в небе гонимые ветром облака, что тают на фоне луны? Есть мелодия, чьи плавные переходы лишь едва доносит ветер до ушей тёплым вечером среди малиновой листвы и шёпота, когда горячее дыхание – горячей и запах рук – громче, чем отражение в колодце двух силуэтов на фоне первых звёзд.

«Это что, стихи?»

Красива ли? Это может интересовать только того, кто привык выбирать вещь на прилавке и проверяет, из какого сырья она сделана, какого она размера, чем её можно запивать, на какой счёт ставить? Но разве мы не говорим чаще всего о том, что никогда не будет нам принадлежать в той же степени, как это предполагают наши домыслы? Тешим себя? Вы ждёте, когда я споткнусь, ведь этот неприятный момент верно подскажет вам, что здесь начинается кульминация моей жизни. Напрасно.

«Есть ли»

Есть ли? Спрашиваю я себя вместо ответа. К чёрту ответы, ответы найдутся, задавайте вопросы! Её нет, сейчас есть я и мои некачественные раздумья. Когда я осознаю это, ничто не меняется в корне, так, слегка бьёт током, и на мгновение я запутываюсь во времени и лицах: было уже это или только будет? Твоё, моё, её? Мы все так похожи, что я закономерно путаюсь. Карандаш кончился, позвольте новый, спасибо.

888

Жара, и пахнет пылью. После того как она испарилась, сиюминутное равновесие закономерно начало рушиться, я в лице Саши взял себе привычку оборачиваться чаще, чем это считается приличным, только и делал, что оборачивался, нет ли там, но нет. Повсюду звучал шёпот и шныряли контуры без сердцевины, голоса вернулись после непродолжительного перерыва, они зашептали с новой силой, а может, и не в этом дело; в жару, сидя на печке, накрытый тремя тулупами, и всюду – тройка, тройка и тройка, куда ни посмотри, на что ни облокотись – везде три. Но нет нигде т. Хочется умещать шажки по раскалённой плитке, заново выстеленной семнадцатый раз за год, невероятно искусно и очень наглядно.

«Напрасно вы так думаете».

«Но не будем долго вас интриговать».

«Скоро вы и сами всё узнаете».

«Впрочем, вряд ли это будет для вас сюрпризом».

В течение следующих нескольких недель на горизонте так и не показалось ни одного облака; коптить начинало с самого раннего и не прекращало ещё пару часов после заката, пока земля не остывала. По новостям только и говорили, что об аномалиях и смоге, накрывшем столицу. В самые жаркие дни, когда на улице практически исчезали прохожие и воздух трепетал над раскалённым асфальтом, создавалось полноценное впечатление старой доброй аргентинской сиесты, принуждающей сидеть в тени, пить горяченный мате из тыквы-горлянки и знатно потеть. А когда мате заканчивался, нужно было лишь протянуть руку из распахнутости окна, и кто-нибудь из соседей непременно подсобил бы небольшой пачкой.

Но дома не сиделось. Амбиции следака: с лупой в руке выискивать жизнь и настоящее – она и есть эта тропа – непротоптанная, что ведёт сквозь бурелом мнений и абстрактных нагромождений, – и я иду, я иду, я иду! Я ползу!

«Пора бы уже плеснуть водички вам в лицо».

«Слушайте».

«Вместо того чтобы так же, как и большинство горожан, стараться не высовываться из комнат и офисов с вентиляторами и кондиционерами, вы взяли себе в привычку выходить на прогулку в полдень».

«В эти часы вы медленно, словно призрак, скользили по тротуарам между пыльными липами на роликах в шляпе и в пальто, незатейливо глядя под ноги, а вечером – на небо, где резвились летучие мыши – чудные твари, говорят, приносят счастье и интерес».

«Расколдованный мир в своей томящейся от жары статичности казался скорее экземпляром в музее, в котором можно было наблюдать пародию на жизнь».

«Ад, из которого нельзя выйти».

«Но это не совсем то, что мы хотели сказать».

«Позже».

«Мы всегда успеем вас разоблачить».

Вот так вот должны выглядеть дома, в которых живут люди.

Вот так вот ходят люди.

Вот так вот люди пьют воду.

Вот так вот ездят автомобили.

Лето кончилось.

Главное – не оборачиваться.

888

«Это больше походит на правду».

19

omnia transit

Ну вот! Теперь каменщик может спокойно вернуться к своей стене…

Морис Бланшо. Всевышний

Откуда-то сверху раздался задорный звонок, характерный скорее для школьных коридоров, нежели для киностудии. Звуки улицы стихли, как и голоса за кадром, искусственное солнце перестало жарить, труппа и все работники сцены синхронно побросали свои дела.

Рвётся плёнка: прежде чем разойтись, нужно подготовить сцену к завтрашнему дню. Декорации города на незаметных глазу колёсиках укатываются в закулисное пространство, на их место устанавливаются однотонные стены; рыхлая трава с песочными проплешинами и тротуарная плитка скатываются в рулоны, оголяя паркет Надиной квартиры; скамейки, урны, фонари, картонные деревья, вывески заменяются на оттоманку, кофейный столик, тарелки с бутафорским салатом. Всё для того, чтобы завтра вернуться сюда и продолжить костюмированное представление.

– Наконец-то! – махнул рукой звуковик (в миру – крупный промышленный магнат). – Хорошо поработали!

– На сегодня всё, ребят, общие сцены закончили! – ответил режиссёр со своего режиссёрского стульчика. – Вы были безупречны!

– Mutually, – по-змеиному шепнула небезызвестная психолог.

– Спасибо! До свидания, – вторили статисты, и дальше их путь лежал у кого в сенат, у кого в академию наук, у кого в суды.

– Рассчитываю на вас!

Режиссёр, один из немногих присутствующих, чья ритуальная функция соответствовала секулярной, задержался ненадолго, сверился с планом съёмок и, самодовольно кивнув закреплённой на кране камере, оставил зал в тишине. Жаль бедолагу, не может же он не видеть, как дурно играют его актёры. Элита элитой, а с текстом лажают, переигрывают, смотрят в объектив – одним словом, занимаются тем же самым, чем и на своих должностях в повседневности.

– Жалкое зрелище – тоже зрелище.

Организацию взаимодействия между различными подразделениями NOS было принято доверить самой «системе», строгая иерархия и субординация показали свою низкую эффективность (не в последнюю очередь из-за персональных амбиций и насиженности, ограничивающих вертикально ориентированные структуры). Так, для изучения феномена «свечения» куда эффективнее зарекомендовала себя организация, основанная на принципах того же свечения. Границы подразделений NOS со временем размылись совершенно и сохранились лишь на бумаге для обозначения актуальных целей. Даже решение стратегических задач и их реализация падали спонтанно на плечи всех без исключения участников в зависимости от указаний «системы». Поэтому временами и получалось, что перед камерами на съёмочной площадке кривлялись политиканы и прочие сильные мира сего.

Никто не замечает старого Суфлёра, никто не обращает внимания на его будку. А он там, сидит себе скромно в пыльной глубине. Они думают, что невыученный текст сам зарождается в их легкомысленных устах! Что ж, значит, всё он делает правильно. С большим трудом старик вылезает из углубления в сцене, кряхтит, бордовеет, задыхается, стонет, но никто и руки ему не протянет. Пылинки в свету бережно окутывают дряхлость его тела, кара небесная.

– Кара небесная!

Взмывает пушисто с паркета не пыль, но реплики, не люди, а обрывки фраз, горькие интонации, всхлипы – лицедейство, да и только! Они цепляются за особняки и яхты, забываются в мерном гуле, сдавливающем горло тишине. Никто не верит друг другу, и тем не менее у всех находятся собеседники, только старому Суфлёру приходится маяться в одиночестве да понарошку разыгрывать наши партии чужими устами.

Смыслы, смыслы, смыслы, порождённые, чтобы изменить мир, соотнести бесстрастный космический уклад с человеческим вектором.

Ну и куда, куда же ты запропастилась? К кому мне теперь обращаться? Подсунула вместо себя девчонку, решила дёшево отделаться. Впрочем, это так на тебя похоже. В самый ответственный момент запустить цикл обучения сначала… Для меня игра затянулась, настало, видимо, время и мне оставить свой пост. Следующего цикла мне не застать. Надо бы всё обдумать хорошенько.

В определённый момент из коллективно-этанолового (бес)сознания всё чаще стали проступать сигналы апокалиптических событий, случайные флуктуации приобрели массовый характер, и никаких сомнений относительно назревающей паники быть не могло. Оперативный отдел приступил к подготовке диверсии невиданных доселе масштабов. И в то же время у ряда исследователей зародились подозрения в том, что первоисточником этих сигналов являются не конспирологи, а сама «система», точнее, часть её, скрытая в недрах инкапсуляции. Данная гипотеза быстро была отнесена к истерическим, но тем не менее внутреннее расследование – вяло, бесхребетно и без должного финансирования – было начато. Того требовали правила NOS.

На календаре помечены: террористические акты, обвалы рынка, экологические катастрофы, паника среди населения, повсеместные поджоги, кризис власти, великое переселение народов, миграционный кризис, несмешиваемость культур, непереносимость лактозы и обильная рвота, диарея, лихорадка, самоустранение гуманитарных институтов, petitio principii открытого общества, чрезмерный иммунный ответ, воспаление, нарывы. Ты была очаровательна, когда вечерами выводила аккуратно знак на пурпурных конвертах и запечатывала их сургучом, приучая нас к изящности в мелочах. Апофеоз скрупулёзности! Ни одной лишней запятой: все твои шутливые прогнозы подводили нас прямиком к ночи.

NOS изначально занимал поиск наименьшего общего знаменателя, необходимого для точного решения проблемы человеческого неравенства. Проще говоря: необходимо найти самого ничтожного, так называемого последнего человека для того, чтобы по нему равнять остальных без остатка. Разве высокий уровень интеллекта – это не источник притеснений? Духовные идеалы – не оправдание эксплуатации? Красота – не фашизм? Несомненно.

Но не только неравенство волновало NOS, самый кончик его в кулуарах утыкался в проблему истории и самого бытия как такового. Как известно, хочешь взобраться на вершину – обращайся к тому, кто изнемогает у подножия, ибо таков круговорот власти: угнетатель и угнетённый всегда меняются местами. Выброшенному за борт так просто, пользуясь соображениями угнетённости, легитимировать репрессивные методы по отношению к лицемерному благополучию общества, в котором давеча не нашлось ему места. Формула, закалённая кровью и временем: слабый приходит на смену сильному, сильный приходит на смену слабому – и каждый следующий виток истории порождает всё больше фрагментов безумия и разочарования…

Как не хватает старику беспечных вечеров за кружкой дымящейся черноты!

Хочешь вкусить человеческой плоти – чаще взывай к справедливости. Так учила ты. Что, как не справедливость, бередит общественную мысль, что, как не справедливость, стремится быть универсальным ответом? А универсальность – это всегда насилие, дуло у виска.

Ищи эту брешь! Корми эту брешь! Обещай достойное существование всем подряд, и особенно тем, кто меньше всего его достоин: пусть рвут друг другу глотки за право колыхать воздух. Наслаждайся зрелищем. Ведь стоит только твари бесправной принюхаться к накрытому столу, она будто стафилококк в чашке Петри: пока не захватит всю питательную среду, не остановится. И уж в последних-то руках даже пытки и те воссияют всенепременно добром!

История справедливости громогласно вышагивает по лестнице измельчания, но рано или поздно ей придётся повернуться вспять. Человек со всем его трагическим багажом как можно скорее должен свестись к одномерности. И этой одномерности – бездушной, всеми презираемой, порочной, трусливой, трясущейся, но дотошно логичной в своей рефлективности оболочке – нужно вручить красную кнопку и засечь время! Такова торжественная гекатомба во имя гуманизма! Ночь грядёт, ночь с нами… всегда. Она сопутствует началу и заре!

– Бом! – громыхнули советские часы. Что-то навязчиво скреблось где-то справа и сверху. На мгновение старик забыл, где именно находится, и, чтобы исключить двусмысленность, он задул свечи, развёл шторы и выглянул наружу: многоэтажки многоэтажками; вооруженному подзорной трубой так куда лучше видно, в горящих окнах обитают души, кухоньки кухоньками, курят себе на балкончиках, что-то произносят, но куда больше – умалчивают, что-то привносят, но куда больше – потребляют. Хорошо, но как провести линию раздела? Суфлёр твёрдо держал трубу, так стоять он мог часами, и изображение под сдвинутыми бровями ни разу бы не вздрогнуло. Сейчас как никогда ему нужна была подсказка, он задержался на одном окне, обставлена квартира была как-то странно: красные стены, оранжевые глянцевые шкафы, угольно-чёрное постельное бельё и яркое освещение, чтобы было видно каждую деталь.

«Хм, и как я раньше не замечал сего экспоната?»

Потянулся за бокалом бордоского тысяча девятьсот девяносто шестого, которое заблаговременно налил из бутылки с истлевшей от времени этикеткой, отвлёкся от точки на секунду, а там и свет погас. Надо бы свериться со своими записями относительно всех жильцов близлежащих домов (невинное хобби).

Он устало отвернулся, зря только тушил свечи, теперь снова зажигать. Без задней мысли достал из ящика стола специальную зажигалку для свечей с длинным носиком и принялся зажигать: раз, два, три… закончив, он вздохнул и в приподнятом настроении подошёл к серванту, в котором хранился ценный фарфоровый сервиз, открыл очень аккуратно, через тряпочку взял третью по счету чашечку из сервиза и… швырнул на пол. Чашечка разлетелась вдребезги; посвистывая, он вслед за нею плюхнулся на пол с подсвечником, долго возился в месиве воска, пока не собрал все до единого осколки, похожие на крылышки моли, включая самые мелкие, разложил их по центру рабочего стола, надел перчатки, специальные очки, респиратор, достал антикварные латунные весы с гирьками, несколько ёмкостей с природными растворителями, драгоценный лак дерева породы Toxicodendron vernicifluum (иначе Rhus vernicifera), заранее подготовленную золотую пудру, пигменты и принялся с ювелирным старанием восстанавливать первоначальную форму чашечки – это первый этап, здесь ему на руку сыграет клейкая лента. Каждый скол, каждая трещина делает чашку особенной, наделяет индивидуальными чертами то, что в совершенстве своём не ведает отличия от продуктов серийного производства. Только в момент разрушения предмет обнаруживает своё личное бытие. Весь процесс реставрации займёт никак не меньше шести-семи недель, слой за слоем мастер будет бережно наносить перемешанные в точнейшей пропорции ингредиенты.

Вдруг в окно тихо-тихо постучалась птица, а птица – не птица, а рука, измазанная гуталином, с прилепленным белым хвостом, и две бусинки вместо глаз. В клювике у нее болталась бумажечка, обёрнутая алой шёлковой нитью.

– Так, сорока-белобока, не прошло и года! Добудь мне ещё кое-какую справочку…

Всё чаще витал старик где-то неподалёку от своих чашек и всех тех чашек, которые ему только предстоит разбить и склеить. Все заботы в процессе перемещались на второй план, а мысли, посредством кинцуги, устремлялись к тихим далям, стекая мимо прожорливости Сатурна и безбрежности Урана, туда, где количество перестаёт иметь хоть какой-то смысл и все бессметные полчища звёзд – одна звезда – простая точка, бесконечная во всех отношениях: с одной стороны, содержит в себе всё одновременно, а с другой – является в ночи той самой неделимостью, из которой состоят все задачки из учебника физики. И при этом она – точка – одна, и это даже не две стороны монеты, у точки ведь только одна сторона, и слепое созерцание Суфлёром её совершенства могло длиться часами. Для этого даже не нужно спускаться ни в какой подвал, открывать ржавыми ключами двери.

888

Саша закрыл ноутбук. Всё исчезло без лишнего шума, и потому он сейчас рядом с Надей, а она рядом с ним. Чтоб не ходить кругами, не выстраивать в голове маршруты, не сидеть сложа руки, в тысячный раз оживляя воспоминания, вот оно – наше тихое счастье, взяться за руки и не оглядываться. Как бы намекнуть ему, что я так ничего и не увидела, кроме зависшего экрана?

Вещи разбросаны вокруг, лампа пряным светом заходит неспешно за горизонт, молча навожу порядок, ещё больше разбрасывая вещи, свесились волосы на лицо, он рассказывает о том, что движение в одном направлении – это то-то, то-то, то-то, ну вы понимаете, – зеркало мыслей.

– Не совсем, – отвечаю ему.

– А тебе никогда не казалось, особенно часто такое бывает в предрассветные и постзакатные часы, будто всё вокруг – это ты сама?

– А что, может быть иначе?

– Искажённые карикатурные образы: соседи, родители, дети, нервные начальники, бобики и тишки – не кто иной, как?..

– Ну да.

– …глаза, которыми они видят, рты, которыми мямлят искорёженные наставления и громко бросают на ветер слова, мечты, даже комок в горле и кирпич на голову – всё подписано одним и тем же именем. Не обнадёживает эта гордыня, за которую ангела вышвырнули к нам на землю…

– Не мели чушь, – бросаю, стряхивая локоны с матовых скул.

Он послушается, но заметит:

– Уборка – не твоё. – Погрузимся ненадолго в тишину, а в тишине снова что-то неугодное лезет на ум.

– Хочешь сказать, что твоя Тамара – это моя сестра, моя Тамара?

– Сестра? Я говорил уже, мне выдавали письма в бархатных конвертах, и если, ведомый искушением, я решался их открыть, то поначалу оказывался здесь, в этой самой комнате, на этой самой кровати, лёжа в обнимку с ещё незнакомой – тобой. Иногда я смотрел в окно и видел тебя, иногда звонил в дверь, а ты её безропотно открывала. Я рассказывал тебе то же самое, что рассказываю теперь, слово в слово. Представляешь, какой эффект подобное производило на заплутавшего в потёмках подростка? Написанное не могло с первых строк не внушить мне необходимость тебя. Само будущее вынуждало меня искать тебя. А ещё чёртовы амбиции следака: как же просто им удавалось манипулировать мной! И чем старше я становился, тем сильнее проявлялись симптомы зависимости: почти каждый день я возвращался в кофейню, к тому моменту ставшую неотъемлемой частью жизни, о которой принято без какого-либо злого умысла умалчивать. Я брал больше кофе, иногда по три-четыре кружки, и вместе с этим содержимое конвертов начало уводить меня в сторону от тебя. Никогда не забуду кошмар, случившийся со мной наяву: после первого в жизни перелёта, который длился без малого восемь часов, я валился с ног и не мог сообразить, где нахожусь; состояние усугублялось тем, что даже после захода солнца невозможно было продышаться раскалённым воздухом, в котором смешались, казалось, все запахи мира; когда прогремели первые взрывы, я, как сомнамбула, наблюдал за лихорадочным мельтешением людей на фоне грандиозного вокзала в индо-сарацинском стиле, затем началась стрельба, паника, люди буквально лезли друг другу на головы, ломали шеи, выдавливали глаза; хаотичные выстрелы рикошетили над головой, обезумевшая плоть толпы огибала меня, как если бы меня не существовало вовсе… в том письме, как и в последующих, мне было поручено наблюдать. Я неожиданно мог очутиться в любой точке мира, стать свидетелем немыслимых по своей жестокости событий, никакими другими полномочиями я наделён не был. Как связаны между собой массовые катастрофы и наша близость? Всё чаще и чаще я вынужден был послушно наблюдать акты насилия, теракты и природные катаклизмы, оставаясь при этом незамеченным. От меня требовалось не вмешиваться, и я не смел ослушаться, чтобы не потерять твою нить. Но сейчас я задаюсь вопросом: разве может пролитая кровь не омрачить эти хрупкие минуты, что я пронёс с собой через взросление и войны? Вот я наконец тут, а снаружи… снаружи погибель и её неотвратимость и моя немая причастность к аду во плоти. Понимаешь, ад и рай не противоречат друг другу, без какого-либо монтажа или скрепок они сосуществуют плечо к плечу в моей опухшей от количества улик и бессмысленных пыток голове, которой и самой впору было бы обнаружить себя в петле. А может быть, я не исключаю, это уже свершилось. Но такова цена за то, что я могу быть здесь хоть недолго, пока глаза бегут по странице. В эти мгновения счастья я не слышу стонов родного города и трупного смрада. Но рано или поздно я дочитываю до конца и, прежде чем начать сначала, вынужден погружаться в вакуум настоящего. И где, где я себя обнаружу – всегда загадка. В пути, в полёте, в падении, задыхающимся в ледяной воде, в пылающем здании, с руками по локоть в чужой крови, погребённым под слоем горячей ещё земли… И что хуже всего: когда я не смотрю на эти злосчастные буквы, я не помню, кто ты, и это вполне логично, как я могу помнить своё будущее? Это противоречие легко складывается с любой действительностью, какой бы ужасной она ни оказалась. Как специально: бумага чрезвычайно тонка, исписана самым твёрдым карандашом, чтобы как можно скорее прийти в негодность, смяться, покрыться дырами, выцвести. Я, может, и не хочу возвращаться, не хочу переступать порог этого проклятого места, но ради продолжения вынужден. Я пытался самостоятельно найти тебя, я искал имена, пропускал их через себя, тысячи имён, тысячи пустых зеркал, я честно брал в руки карандаш и бумагу, в которой нет недостатка, и писал тебя, но у меня не получалось ничего достоверного, кроме белого шума и насмешек. И я вынужден вновь искать дорогу в кофейню, вновь требовать неизменно чёрный кофе (это условный знак), торопиться в парк, на скамейку, распечатывать конверт трясущимися руками и въедаться в плоть чернил, чтобы на последней странице оказаться здесь, рассказать тебе это.

– Хватит.

– Кофе хочется…

А за окном тем временем зачиналась нездоровая пурга, охваченная равномерным синеватым свечением, комнатка же в ответ на это превратилась в подобие «Норы», а мы с Надей, соответственно, в цитату из «Котёнка по имени Гав».

888

Зимней осенью, летней зимой. Надежда – яд из ядов, дурманит мысли, выгоняя из реальности в мир воображения, где всё почему-то делает тебе поблажки, заставляет обманываться, подтасовывает вопросы, на которые ты заранее знаешь ответы. Надежда – порождение робости; всегда ты спотыкаешься о неё. Как же так вышло, что вполне успешная студентка провалила вдруг экзамены и, даже не пытаясь пересдать, забрала документы?

Успешная – это, конечно, громко сказано. Учиться толком не получалось, ничто не усваивалось по наитию, приходилось прикладывать усилия, чтобы внимание не разбредалось по пустякам. И всё это копилось, копилось, пока однажды не зазвучал отчётливо уязвлённый голос бесполезности, не финансовой даже и не общественной, а именно предметной.

«Мир не поддастся тебе!»

Ага, понятно. Чувство творческой импотенции повисло над крошечной фигуркой, нечленораздельно взывающей к самостоятельной ответственности за свою жизнь.

– Ответственности за что?! – восклицает Надя, но рядом Саши нет, вышел же за кофе.

– Вопиющий обман и высокомерное отрицание, пропитанное самоуспокоением, ложный контроль над ситуацией, которая уже давно проглотила тебя с потрохами, – вот что это! Да, прошлое никуда не деть, но все лески, связывающие людей, так или иначе со временем растягиваются и рвутся, нужно затрачивать значительные ресурсы, чтобы поддерживать связь… – монотонно произносит голос из левого верхнего угла, откуда в лицо ей бьёт слепящий луч, который не может исходить от люстры, всё это время он принимался за нечто само собой разумеющееся.

Словно пробудившись ото сна, Надя вдруг вскочила с кровати и своей обнажённостью положила конец возмутительному спокойствию. Простой салат в твоём исполнении полетел в стену, слегка шатнув подвешенную на незаметных тросах декорацию. Лишь пара креветок прилипла к.

– Кто здесь?

– Это я, не бойся. Сейчас тут только я, – ответил ей голос мальчишки.

Надя стыдливо укуталась в покрывало. Давненько она не испытывала стыда.

– Да и тебя тут быть не должно, по-хорошему, – продолжил он.

– Что происходит?

– Ничего. Буквально ничего.

Пока мальчишка спускался по скрытой лестнице с характерным откликом металла, у неё нашлось полминуты, чтобы с ужасом принять фальшивость комнаты, целиком и полностью собранной из картона. Как же это так?

– Почему ты не сбежала?

– Всё поддельное!

– А ты как хотела? Ничего настоящего давным-давно нет. Ты разве не в курсе?

– Не в курсе чего?

– Всюду поддельность, эта зараза вплетается в чужие истории, подмешивается в прошлое, маскируется твоими воспоминаниями, чтобы выведать о тебе правду. Она способна принять любой облик, чтобы выгнать тебя.

– Откуда?

– Из твоей жизни. Не обнаруживала ли ты в последнее время в своей жизни чего-нибудь, чего там быть не должно?

– Тебя, например? – в отчаянье воскликнула девушка.

– Думай лучше, это может быть какая-то мелочь, в которую ты слишком быстро поверила, – он вновь говорил, не шевеля губами. – Поддельности необходимо занять твоё место, и рано или поздно она добьётся цели. Без тебя у неё нет своей собственной истории, нет языка, нет нации, нет личных черт, она ни на кого не похожа и ничего не желает. Про неё нельзя рассказать – сам рассказ производит её в ту же самую секунду, когда звучит в голове, она – ось зет, глубина, которая тут же исчезнет, стоит вниманию ослабнуть. Она – это другая ты и другой я, в других обстоятельствах, в каких угодно, только не в наших – она перебирает все возможные варианты всех возможных решений. Она пишет письма, на которые мы не решились бы сами, пишет-пишет и… отправляет. Ты часто слушаешь радио?

– Почти никогда.

– Не обязательно радио, может, просто случайный стрим.

– Допустим.

– Представь, ты включаешь произвольный стрим, а там – она. Как с газетой! Выглядываешь в окно, слышишь несколько мимоходом брошенных фраз – это она. Надписи на стенах, обрывки газет… Все мы хотим быть частью чего-то большего, но чего именно? Подумай – вся эта совокупность и есть она. Её зовут разными именами, но все ошибаются. Ведь даже причислять ей какие-то злые намерения в корне неверно. Скорее, это патологическая болезнь, характеризующая стремительную успешность нашего вида.

– И вы ищете её… эту поддельность?

– Получается, так.

– Не логичней ли спрятатьсяубегать?

– Мы бы с радостью, но здесь бежать «от» и гнаться «за» – это, по сути, одно и то же. И стоять на месте мы не можем: наши жизни уже украдены ею. Теперь и мы лишь вспышки в чужих воспоминаниях, части декорации, что по стечению обстоятельств очутились в твоей персональной темнице. Просто потому, что от наших – ничего не осталось. То же самое грозит и тебе, – преспокойно произносит мальчишка. – Мы наказаны быть обслугой в чужих представлениях. Всё принесено в жертву, но, честно говоря, это сложно назвать великим жертвоприношением.

– И что предлагаешь мне делать?

– Теперь уже поздно что-то предпринимать. Смотри в оба, – пожал плечами мальчишка. – Если есть кино, значит, есть и зрители.

20

pour la digestion

Часы пробили неизвестно к чему относившуюся половину.

Владимир Набоков. Приглашение на казнь

Кофе хотца, не могу. Не могу!

В тот день (какой?), кажется, была зима, но зима опять-таки не настоящая, кажется, конец декабря, люди активно готовились встретить Новый год, из раздражённых переходов отовсюду валил какой-то измятый неприятный пар. Саша в сотый раз запутался, кого он искал и зачем, сходил на кухню, взял штопор, поковырял им столешницу, но жажда поиска этим не исчерпалась.

Ведомый шёпотом, он бесцельно шлялся днями напролёт вокруг набивших оскомину мест. Может, спросить у кого-нибудь? Только у кого? Улица пуста, темно, и снег перьями мельтешит в свету сухожёлтого фонаря, звук собственного дыхания рассеивается в нарочитой безушности.

Вдруг из двух разных дверей игрушечного автобуса одновременно вышли парень и девушка, каждый с телефоном в руке и некоторым воодушевлением на лице, он подметил, как они направились друг другу навстречу, пересеклись, словно между ними было что-то помимо расположенного в точке ноль двустороннего зеркала; заговорщики разошлись, как в море корабли, каждый в свою сторону, синхронно относительно друг друга, где-то он уж видел их, только вот где? Вскочил в захлопывающиеся двери, уселся, ушам сразу сделалось душно, как бы спросить ненароком: «А где это я?» – и сразу добавить: «И куда мы едем?» – а потом: «Зачем останавливаемся?» – поймать ленивые взгляды, дрогнуть, словно во сне. Ох уж эти амбиции следака. Так и не получив ответов на незаданные вопросы, он подметил девушку в полушубке, без отрыва разглядывающую огромные цифры, криво выведенные на запотевшем и промёрзшем окне, – номер мобильного телефона; волосы цвета фуксии, с глуповатыми глазами, решил было к ней обратиться, поинтересоваться для начала, что это за номер, а потом и всё остальное, но имя само собой сначала воскресло на языке, а затем проглотилось. Смолчал, и стало преувеличенно неприятно; огляделся, странно, будто лёгким ласковым током пробежало по спине, картонность вышла на следующий уровень; взгляд упал на трапецию зеркала в кабине водителя, задержался на глубоких печальных морщинах, и тут-то он понял: пассажиры в салоне, он знает каждого, даже тех, кого видит впервые, и все они искоса поглядывают на номер и друг на друга, записывают, запоминают. Эти люди – они выстраивались на пути между Тамарой и ним, Сашей, кем бы они ни были. Каждый из них пусть даже косвенно, но имел к ней отношение. Даже эта розовая, она работала с Томой в смене в богом забытом магазинчике «пражской бижутерии». Все мыслимые границы разверзлись, и сама судьба, как воронка, стянула сюда этот сброд, прежде чем вылить в раковину, как вчерашний чай.

Сколько бы ни было времени, уже поздно. И тем не менее столько вопросов накопилось. Как ни хотелось бы Саше, чтобы она написала или позвонила первой, как раньше, одна мысль об этом внушала отвращение. Тома в этот час наверняка спит, точно спит, сказал кто-то, не надо будить, закивали понимающе, заулыбались, и всем находившимся в автобусе фигурам синхронно подумалось, будто на этом закончится их худший период жизни и теперь, когда она проснётся, они перестанут молча ждать у моря погоды и единым фронтом пойдут в наступление… а она? Она не возьмёт трубку.

– А кто вообще это здесь оставил?

Не важно… запомнил? Все запомнили? Переглянулись, кивнули друг другу, и те, что были ближе к окну, кто теплом дыхания, кто ногтями, кто рукавами принялись в едином порыве затирать надпись, Саша тоже тёр изо всех сил, не отдавая себе отчёта. Будто это способно что-то изменить; он ведь видел, как теперь забыть? Там, где его меньше всего ждёшь, смутное влечение пробежало от макушки до кончиков пальцев. Стерев свою часть, он невольно взглянул на отражение на фоне чёрной глади мелькающих за окном улиц и увидел там мальчишку с гладкими щеками, юными ещё чертами лица.

Не узнаю почти: нет ни морщин, ни призраков потерь и трепыханий, щетины нет, и тени под глазами ещё наполнены мечтами, и нет того чужого, оно на кончике ножа – пока лишь манит, но не вскрывает. Всё впереди иль позади? Не понимаю. Выжидаю, а за окном течёт в рекламном свете город, что таинства свои нам дарит под залог, им мы доверчиво внимаем! Я трогаю лицо, оно моё? И в сумерках проспекта замечаю: ещё не время, не пришло. Поёт воздушная сирена – сомненья вторят в унисон, и стискивает в рамки горизонт, затягиваясь трубами печалей, что серым дымом покрывают ряды шершавых крыш, внушая нам заботливый покой.

Мы поверили в неё и проиграли, но в противовес холодной зиме были счастливы, каждый сам в себе и немного наружу. Неужели это тот самый шанс, когда судьба щиплет тебя за бок, дразня возможностью изменить ход событий?

Неприкаянность. А кофе всё же хотца. Пора выходить.

Он пристально разглядывает каждую фигуру, что попадается на пути, но всё не то. Сами улицы – воспалённые, гниющие – не те, и город – смертельно раненный – не тот самый, что способен вместить её, и время не то – не за что зацепиться. Вдруг среди всего прочего натыкается он на профиль высокой дамы, бледный, даже, кажется, немного с синевой. Она идёт по другой стороне, медленно и почти не покачиваясь верхней частью тела, будто колебания гасятся спрятанными под пальто амортизаторами. Ноль тряски. Женщину он хмуро проводил взглядом, больно уж она напомнила Родину-мать с советских плакатов, была в ней та же самая ивовая тоска, вечереющий отблеск эпохи, плюс добавлялась к ним какая-то особая степень одиночества, внушающего безапелляционную уверенность в правоте, будто за пылью времён таится нечто колоссальное, скрытое, как объёмы океанской воды под поверхностью блёклых глаз или пласты земли, миллионы тонн базальта и природного газа; она была жива и была противоположна афише.

– Извините, здравствуйте, – Саша перебежал по диагонали проезжую часть. – Вы, наверное, меня и не помните, конечно, откуда вам помнить, но я часто посещал кафе, в котором вы работали, на улице… не помню, на какой улице, верите? Даже города не помню. Хоть убейте… я лишь хотел поинтересоваться у вас, вернулись ли вы? Вас так долго не было, что-то случилось? Это может показаться странным, но ваш кофе слишком много значит для меня, а может, и не только для меня! Уверяю вас! Смешно, конечно же, звучит, но слышал, будто вы умерли. Почему же вы молчите? Я поставил вас в неудобное положение? Приношу свои извинения… может быть, вам нужны деньги? У меня их сейчас нету, но я непременно достану денег! Клянусь, сколько необходимо, только, пожалуйста, вернитесь в это проклятое кафе! Освободите ни в чём не повинную девушку! Я не хочу оказывать на вас давление… но хотя бы что-нибудь ответьте, умоляю! Куда же вы уходите? Подождите! Скажите хотя бы, как мне к вам обращаться!

Он хотел было догнать её, схватить за рукав, сказать что-нибудь ещё, но осознание бессмысленности перевесило.

– Чёрт! – крикнул он в порыве бессилия.

Обернулся: из-за угла ползла будто на последнем издыхании процессия – медлительное насекомое, что несло на себе бремя собранных из подручного хлама венков и траурных букетов.

Мировое пламя разгоралось, люди уходили на его растопку, кто добровольно, кто насильно. Сначала – где-то далеко, где-то там, но с каждым днём рваный горизонт подбирался всё ближе, манил и страшил всех нас возможностью сравняться с температурой окружающей среды. В воздухе витал манифест против прямохождения, только ленивый не задумывался о равенстве и прочих преимуществах горизонтального положения тела. Один броский штрих за другим небо над всеми городами обращалось поллоковской «Конвергенцией», изливалось коллективным безумием, порохом и осколками на наши непокрытые головы. Ближе и ближе. Смерть неизбирательно проникала в каждый без исключения дом, не подчиняясь ни пуассоновскому, ни справедливому, ни какому-либо ещё распределению. Ракеты летели навстречу ракетам, целовались там, где на это не способны были потерянные мы. Кошки, собаки, попугаи и те однажды сговорились и дружно покинули нагретые места. Тогда и пожарные плюнули и перестали приезжать на вызовы, и медики больше не утруждали себя утилизацией погорелых останков, никто не вёл подсчёт жертв, не констатировал причины и обстоятельства. С каждой неделей у городов оставалось всё меньше живых ресурсов, чтобы отдавать дань почившим. Вскоре ни случайные прилёты, ни кометы не могли более вызывать возмутительный всплеск страха в душах. Непрерывность воя сирен – плач города наложился равномерным слоем на тишину, пустота обозначила себя частью всеобщей обыденности, но упрямые процессии не прекратились: смрадные пугала – воплощение траура – в драном тряпье шагали вместо нас, а нам – последним – ничего иного не было дано, как исправно пополнять ряды.

– Ещё чуть-чуть, прошу!

Силуэты убаюкивали его, звали с собой, но он противился, и вот уже потянулись к нему персты. Спи, засыпай, мой малыш, он отбивался, но как-то вяло, хотя по ощущениям, на адреналине, прикладывал все силы и даже больше. В какой-то момент его подхватили, он отчётливо ощутил собственную невесомость: ты нашёл, нашёл, нашёл, оно тут у тебя под носом, закрой глаза, и ты узришь. Ты наш… Пора спать… Пора… Пора… Саша…

888

Надя проснулась и, по привычке накинув пальто на голое тело, вышла на балкон. Есть четыре вида окон в новогоднюю ночь. В одних из них живут одиночки, они, перед тем как лечь спать, заново перестилают постель в свежее отглаженное бельё, а старое отправляют в утиль, затем, придерживая вафельным полотенцем, они тихо откупоривают бутылку советского шампанского / Амбоне Гран Крю две тысячи пятого, ставят перед кроватью и в тёплом свете ночника возлегают назло остальным. Во вторых окнах – парочки, они любят так, будто за час нужно успеть перепробовать всё, чтобы предотвратить падение огромного астероида и чтобы затем смотреть друг на друга почти героически. Третьи – как спелую тыкву от семечек – распирает изнутри от количества персонажей на квадратный метр, кто курит с балкона в гостиной, часто по двое, по трое, пока остальные силуэты шумят (абсолютно бесшумно) за запотевшими стёклами; на кухне мама с папой дорезают винегрет, а девочка с каштановыми длинными волосами прыгает с дивана. В четвёртых – темно, там вообще никого нет.

На улице кричат надрывно, бессвязно, выходит один полувизг-полурык с хлюпающим придыханием, с радостью даже. Когда начинаются фейерверки, значительная часть обитателей многоэтажек обретает в себе зрителя. Кто она среди них? Ещё одно мрачное окно, мимо которого быстро пробегают взглядом? Пусть так, даже хорошо, очень хорошо, поёжилась Надя. За шторами вещи разбросаны на столе, на полу: ненавистные лифчики, свитеры, колготки. Диван посредине, всегда разложенный в подобие кровати. «Мак», старый добрый «мак», такой необходимый студентке и на фиг не нужный офиц… баристе… бариста, тьфу; веер, распустившийся павлиньим хвостом над оттоманкой, заваленной джинсами и книгами, ножки штатива для камеры с высоким разрешением, с десяток дебетовых и кредитных карточек, тут же бумажка с паролями, конверты от разных банков. И жизнь всегда где-то вне всего этого, цепляется глазами за светящиеся гирлянды, бенгальские огни, шум и хохот, и фейерверки. Хорошо… она знает, когда она вернётся в квартиру, очки запотеют, и, воспользовавшись этим, Саша стремительно ускользнёт, он уже становится прозрачным, ещё чуть-чуть, и его тут будто никогда и не было, останутся только записки, забытые кем-то в кафе. Из последних сил выжала из памяти его образ: он открывает губы, но выходит какое-то немое кино. Полотно дрожит, а фразы зачитываются с экрана твоим голосом, твоими интонациями. Здесь лежал он на твоих коленях, и ты перебирала меж пальцев его волосы. Что ты говорила, как он отвечал? Разве в ваших жестах не было риска застрять навсегда, словно в узком проёме меж двух отвесных скал? Ты знаешь ответ, ведь ты ступила на этот путь не колеблясь, прекрасно зная, к чему в итоге он тебя приведёт.

Через час наступит Новый год.

Экран разбит, но работает. Вместо гудков играет раздражающая мелодия. В очереди перед вами два человека. И снова мелодия скисает, будто кассету зажевало (будто ты когда-то держала в руках кассету). В целях улучшения качества обслуживания все разговоры записываются.

– Алло, привет!

– Добрый день, это служба экстренной психологической помощи.

– Ха-ха, очень смешно, с наступающим…

– Как я могу к вам обращаться? – устало спросил незнакомый голос.

– Прекрати, Тамар, мне это нелегко даётся.

– Как пожелаете, я ни в коем случае не настаиваю. Опишите детальнее место вокруг себя, вы звоните из дома?

– Вроде да, а может, и нет. Запуталась. Я уже не в состоянии отличить работу от дома.

– Кем вы работаете?

– Да это неважно…

– Конечно-конечно, нет ли у вас под рукой колюще-режущих предметов, рецептурных препаратов? Настоятельно рекомендую убрать с глаз. Установлено ли в помещении газовое оборудование?

– Что?..

– Какой способ покончить с собой вы предпочитаете?

– Что ты несёшь?

– Держитесь подальше от окон.

– Тамар, розыгрыш зашёл слишком далеко.

– Я тем не менее настойчиво рекомендую не ронять подключённый к сети телефон в наполненную ванну. Если принять максимальную мощность зарядного устройства равной двадцати ваттам, при напряжении питания пять вольт сила тока составит четыре ампера, что при отсутствии качественной автоматики неизбежно приведёт к существенному ущербу для здоровья или даже к преждевременной смерти.

– Я же не настолько дура, чтобы сидеть в ванне с подключённым телефоном.

На том конце раздался смешок.

– Я рада, что вы так упрямо это отрицаете.

– Что отрицаю?

– Неизбежность своей мученической гибели.

– Иди к чёрту! Я и не думала кончать жизнь самоубийством!

– По статистике, семьдесят процентов обращающихся за помощью на горячую линию не признают желания покончить с собой…

Телефон отцепился от уха. И снова пульс, ритм, отполированные рельсы, каша в голове, кофе в пустом желудке, карниз, шагаю по нему и утыкаюсь в череп верхней полки, ваш кленовый раф, пожалуйста, нужен ли чек? Не нужно, не думай, не смотри, всё хорошо, всё разрешится, разгладится, забудутся все прикосновения-осколки, главное – это гигиена, почистить зубы двадцать раз, помыться сорок – с концентратом хлорки, и пусть жжёт кожу и глаза, разъедает, но в то же время успокаивает душу, средство с нежным ароматом кислотных язв, что проникают под кожу, завершить! Бросить трубку, на сей раз навсегда, со всего размаху! Чтоб ничего от неё не осталось! Как тяжело, или руки обмякли – заносишь над головой, но что это?!! В последний момент – находишь взглядом ванны ржавь, зелёную плитку, по полу льётся с плеском пенная жижа, прям на удлинитель – откуда здесь удлинитель? Провод тянется наверх, в аффекте карабкаешься взглядом выше и выше, рывками-урывками: к телефону…

21

en grand cordonnier

Ночь пройдёт, пройдёт пора ненастная,

Солнце взойдёт…

Юрий Энтин. Луч солнца золотого

Есть такие города, что вспоминаются чаще остальных. Они разбросаны сорными семенами на грядках истории, и нет между ними принципиальной разницы: каркас один и тот же, немного меняется обивка, слегка по-разному заходит солнце, где-то чуть больше наслоений, где-то чуть меньше, распределение по большому счету случайно – везде всё держится на.

Что же в таком случае я искал, когда, следуя внутреннему порыву, бороздил земной шар? По ночам, в дождь и зной, в предгорьях и портовых городах, где у причалов неприятно пахнет гниющей тиной, в безликих мегаполисах, скромных погибающих деревушках? Корешок за корешком. Это не мешало бы объяснить… если бы только я сам знал наверняка. Не силу, не знание, не талант, не свободу. Говорил я себе, что лишь свет нужен мне, а главное, находил его всюду, куда бы ни сунулся, даже в самых непредсказуемых богом забытых уголках.

Я был глазами, когда люди рождались и гибли, протягивая руки. Они в хаотических своих движениях сталкивались друг с другом, отнимая друг у друга мяч или же передавая эстафету добровольно. В этот момент их становилось слышно, а затем они навсегда замолкали. Броуновское движение, а я не более чем инструмент для выражения: листаю страницы, режу их ножницами, но книга была пустой и остаётся таковой и по сей день (ночь).

Я наблюдаю со своей берёзовой ветки, запоминаю и не делаю больше ничего. Угасающий голос юности твердит: пора искать новые пути, все старые тропы истоптаны, и не найти там больше ягод черники и клюквы, все ручьи отравлены и непригодны даже для крыс. Я не взрослел, но сразу старился, не оказывая сопротивления, и, несмотря ни на что, продолжал маятником следовать по одним и тем же маршрутам, и теперь меня всюду закономерно преследует ощущение, будто из комнаты я так и не вышел. Из чьей? В углу оттоманка с тем же самым рисунком, джинсами и книгами, на коленях лэптоп с тем же самым экраном смерти.

Свет легче разглядеть из тьмы, пусть даже самый-самый тусклый. Говорят, в совершенной тьме, равномерно густой и вязкой, за пятьдесят миль можно разглядеть пламя свечи. Подтверждаю, я будто всю жизнь прожил в этой идеальной выдуманной тьме, я наблюдаю из окна на кухне, а этот язычок снаружи скачет где-то за парковкой, за деревьями, за лестницами и скамейками. На всём этом промежутке, что я могу бегло воспроизвести в памяти, лежит мой мир. Он не беднее целой Вселенной, и, будь он хоть лужей, он был бы для меня столь же богатым, как пространство между Лиссабоном и Камчаткой. Мне достаточно и самого малого: возможности, закрыв веки, избавиться от действительного и пуститься вслед за блуждающим огоньком, пройти сквозь лужу в парке, сквозь бурелом, болота, овраги, поросшие бурьяном, – сквозь всё, что обычно стараются обходить стороной. Я натыкаюсь на бесплотные тени, и не передать словами, как я рад, и они тоже рады! Мы машем друг другу издали, хотя в действительности тысячу раз проходили мимо, ничего друг для друга не знача, бесстрастно я подтыкаю их мелькнувшие образы под уголок скатерти, чтобы теперь, с кухни глядя во тьму закрытых глаз, аккуратно извлечь их и раскрасить значением.

888

Где-то глубоко под слоем кожи небольшой такой восклицательный знак, вроде бы и не думаешь и знать не знаешь, а он тут как тут – «!» – куда ни свернёшь в поисках нужного дома, шастая туда-сюда по незнакомым улицам, вверх по холму – чёрное здание прокуратуры, украшенное то ли гаргульями, то ли ещё какими тварями, больница тоже непростая: цвета горького шоколада, увенчана алхимическими формулами, стоит монументально, пока все пятиэтажки на фоне раболепно приспосабливаются к рельефу, а выйдешь случайно к той части города, где дорога каскадом скачет вниз к набережной, – купол золотой прямо перед лицом оказывается и в обе стороны от сияния золотого стелется простор вечно холодной, вечно железной бухты, ветер поднимает сыро-сухую изморозь, пробирает до дрожи крик спятившей чайки, здоровой такой – морской, и тут такой – «!» – шпямс! Ох… нет, не сюда, обратно, зачем я здесь, зачем здесь «я», ах, точно, номер, жить, сколько? Две недели? Что ж, ладно, через две недели пароход? И что?

– Простите, а как мне пройти туда-то туда-то? – у кого-то закутанного, на каком-то языке. – Хорошо, спасибо…

Светает.

Он шёл по задрипанному бульварчику и вдруг решил свернуть, чтобы сократить дорогу. Для этого сначала пришлось подняться по склону, поросшему высокой травой и кустарником, свет был какой-то рыхлый и тусклый, но всё же приятный. Пройдя немного, вопреки логике очутился возле школы или детского сада, только с обратной стороны, и сразу стало не по себе, нужно сделать ещё шагов двадцать, и по тропинке выйдешь к стене, на которой нарисован пурпурно-космический корабль, тишь: некому ещё на нём покорять космические просторы.

Не интересно и не надо, ты решаешь поскорее выбраться на большую улицу, чтобы ничего не знать, для этого нужно свернуть налево. Там забор; пройдя метров пятьдесят, Саша обнаружил в нём дырку, быстро пролез в неё и сразу ощутил себя уверенней. Очень уж не хотелось попадаться кому-то на глаза. До широкого проезда с высокими (метров тридцать) травянистыми берегами оставалось совсем немного, за углом находилась лестница, спустившись по которой ты бы легко смешался с. Так бывает по вторникам, хотя по календарю – не пойми что – очередное доказательство полной взаимозаменяемости дней недели.

Каскады улиц – выпрямляются, отождествляются, прививаются; редкие голые ветви деревьев; вот и оно, здание простое, бессодержательное, никудышное, трёхэтажное, штукатуристое, внутри не лучше; этаж третий, он же последний, номер угловой, ключи с собой… Хозяева, я здесь! Дверь лишь прикрыта, замок сломан, пусто, холодно, форточка нараспашку, температура глубоко ниже нуля, зато клопы угомонятся (это плюс), всё старое, чёрт бы его, пальцы коченеют, посредине стоит небольшая металлическая ёмкость, приспособленная, чтоб жечь в ней ненужное – стул, например, портьеру, все старые фотографии, негативы и жёсткие диски; стол покосился без одной ноги, стоически держится, на столе спиртовка (серьёзно?), на матрасе, дырявом, залёжанном, просаленном с ног до головы, – шприц (от предыдущих жильцов), даже два. Картина маслом: ах, сидишь себе тоскливою ночью пред полною луной, затянутой вечно серым, стул потрескивает бордовым отблеском, на углях подпекаются ножки и клешни дальневосточного, тут же бордо красное, терпкое, но в то же время лёгкое, ароматы сплетаются, мышцы расслабляются, предвосхищая… каждая пóра обращена к восприятию, и тихо бегут по телу мурашки… хорошо… город тихо погружается в пьянящий сон, но не лично мой, а сон Вселенной!.. Не хватает чуть-чуть, чтобы дотянуться!.. Так всегда… Прошло. Отпустило. Сейчас от стула осталась лишь, пальцев ног уж не чувствуешь, а значит, обратной дороги нет; дверь изнутри не закрыть, газ не разжечь, воду не пустить, кран тарахтит, скрипит, ругается, а над дверью ещё такое, знаете, окно… ф… фра… фра́муга… правильно – фраму́га, колотый витраж в пылище, паутине Пауковны, чтобы подглядывать двадцать четыре на семь, трещина во внутреннем стекле, осколок стекла между непроглядными прозрачностями. Надо бы попросить другой номер, обменять на тот, что в другом конце коридора и с видом на двор и аварийным балконом… ни души, ни лампочки, узкая полоска обесцвеченного света, все двери заперты, здание выглядит заброшенным, всё заброшено, и сам-то ты…

Саша беззвучно зевнул и вообще, казалось, боялся быть кем-нибудь услышанным, в идеале он мечтал перестать дышать, чтобы его нельзя было обнаружить, когда он оставит своё тело из плоти и крови, способное отбрасывать тень, и дальше пребывать в неведении бесконечных объятий голубоглазой красотки, а сам сбежит из сырого всеобъемлющего плена своей совести и примкнёт к процессии. Наде тоже это на руку, это их совместное желание, химический остаток на дне пробирки. Главное, никаких вопросов, всё и так негласно понятно: принятие без начала и без конца – есть. Отсюда и уходить не страшно, не оглядываясь, ты здесь и сам как дома, ты – половина этого дома, где бы ни парил твой разум.

Пора. Я-наблюдатель переходит границу, и становится духом, и ветром уносится – где штору колыхнет, где лист последний сорвёт с голой ветви, где повалит ржавость рекламной вывески. Мир дрожит так, что волей-неволей совершаешь пространные взмахи руками, чтобы не упасть. Но разве ведомо духу расстояние и до того предельно сжатое? Дух не видит разницы, он везде и нигде одновременно, в каждом переулке, в каждом городе мира, где хотя бы проездом побывал Саша (а Саша побывал везде) и где по чуть-чуть он терял себя.

888

Жильцы припали к окнам, все, абсолютно все. Тычут куда-то над, даже не пытаются приличия ради прикрыть от ужаса распахнутые пасти. Чересчур яркая вспышка озарила двор, пульсирующий гул дрожью пронёсся по девятиэтажности района. Надя поправила очки. Непохоже на салют. Не понимаю, на что они уставились?

Тряхнуло сильнее, посыпались стекла, но звука нет, звука нет, звука нет, будто никогда не было никакого звука, а то, что по недоразумению звалось звуком, теперь стекало по шее тёплыми вязкими ручейками. Это не страх, уже нет. Страх остался на страницах блога.

Беги, беги, беги – не оглядывайся, беги, спотыкайся, падай, раздирай колени, поднимайся, не мешкай, боль – потом, сейчас – беги…

Не успела она повторить про себя эту заветную формулу, как вдруг с чудовищной силой её отбросило в комнату. Мимо, отвешивая пощёчины, пронеслись журналы и какая-то косметика, сама же она впечаталась в веер, но на этом не остановилась, будто саму её, сложенную из бумаги, потянуло штормовым порывом дальше – в ободранный коридор, который от этого разрушительного воздействия стал ещё более ободранным. Перед носом её истерично захлопнулась какая-то по счёту дверь. Лишь тогда Надино тело, будто оторванное от души, застыло в невесомости среди осколков стекла и памяти. Нет, не жизнь пронеслась перед глазами, скорее хаотичное нагромождение разрозненных фрагментов, каждый из которых без какого-либо умысла норовил подмигнуть ей, не дав даже шанса зацепиться за что-то конкретное.

Из-под четвёртой двери подтекала вода, слегка мыльная, она пузырилась по углам, искала себе дорогу к синевой очерченной кухне через проём «hrm». Значит, не с крыши накапало.

К голове прицеплены какие-то датчики. Надя оторвала их без особых усилий. Провода самого разного сечения переплетались, стелились виноградными лозами по стенам и потолку, проникали под обои, в самую их плоть, будто капилляры, они тянулись к лампочкам, что уныло свисали с потолка, чёрные нити подлезали под каждую дверь. Всё указывало на некую взаимосвязь, слабые импульсы тока щекотно ёрзали в сжатом кулаке.

«Вводные данные», – почему-то подумалось девушке.

Главная же ризоморфа ныряла в темноту, пульсировала, будто живая. Оттолкнувшись от стены, Надя скользнула вглубь, поднырнув под доску с предостережением…

888

Дышать нечем, не получается сделать вдох, что-то тяжёлое придавило грудь, но это не мешало ей плыть сквозь пропасть хвойных ветвей, тянущихся оттуда кистей, руки противятся ей, руки изобретают её, а за ними – проблески голодных глаз, я знаю, что им нужно, ты знаешь, что им нужно. Надя плыла до тех пор, пока могла. Вдохнула – густой мрак, будто дым паровоза, пропитал альвеолы и тут же отступил. Тук-тук. С непривычки пришлось жмуриться, ноги тем временем нащупали твердь, а вернувшийся вес показался Наде чрезмерным.

По хороводам листьев на полу можно было догадаться, что снова наступила осень, дул ленивый и в то же время колкий ветерок. Бетонные стены выросли до освещённого холодным синим солнцем неба; чем глубже Надя забиралась, тем сильнее ветвилось помещение и тем меньше шансов было найти дорогу назад. Об этом она и не помышляла. Вот уже стали появляться комнаты, в которые вели не двери, а узкие и длинные проходы. Заглянув в некоторые из них, можно было разглядеть части родительской квартиры, они были пусты, и там тоже была осень, потоками воздуха оттуда выдувало охряно-красноватые хрусталики; в следующих – были семинарские, лекционные аудитории, улицы и тупики, кафе на соседней улице, вагоны трамваев; в каких-то комнатах обитали только одичавшие собаки, которые истошно лаяли, но в то же время не решались приблизиться. Школьные кабинеты с окнами, смотрящими во двор, – что-то уже давным-давно утратившее свою ценность, но независимо от этого продолжающее влачить своё существование на стендах памяти. Наконец она оказалась перед проходом, который был настолько длинным и узким, что не видать ему конца. Листья, пыль, искромсанную бумагу ветром подгоняло туда. Надя не колеблясь протиснулась меж голых стен и поползла вглубь, и вскоре пространства стало так мало, что ей буквально приходилось продавливать себя через породу. Она серьёзно расцарапала грудь и лопатки, но не остановилась. Сначала тихо-тихо сквозь шорох пробился будто бы голос, ещё шажок, и голос зазвучал отчётливей:

«Ты мой укромный уголок, что скрываешь ты, что таишь? Посмотри, почувствуй, как нежно по-матерински я льну к тебе, прими мои ласки и откройся мне. Смелее, ты же и есть я, а я есть ты, а всё остальное – лишнее и невесомое, оно пройдёт и… и вернётся раз, два, тысячу, столько, сколько потребуется, раз – всё вращается вокруг нас с тобой».

То, что ждало тебя в конце, не вызвало ни малейшего удивления. Посреди комнаты стоял штатив с установленной на него камерой. Жемчужина видоискателя привычно манила.

– Современный мир полнится возможностями, – твердит мама. – Если ты не творишь, ты не существуешь, тебя попросту нет.

Позирование. Принятие себя не могло остановиться на этом. Не могло не противопоставлять себя Другим. Меня много фотографировали. Карточки пизанскими стопками занимали всевозможные полки и ящики, откуда падали, не встречая сопротивления, на пол и больше никогда не поднимались. Я ходила босиком прямо по своим собственным снимкам.

Я катаюсь на лыжах, счастливая валяюсь в снегу.

Я за столом перед свечой в полной темноте.

Я плаваю в озере под дождём.

Я выгуливаю дворнягу из приюта.

Мне нравится смотреть на себя и представлять, будто я существую во всех этих измерениях одновременно. Ложусь на снимки, беру любой и оказываюсь там.

Я в новогодних декорациях перед камином с карамельками в нарядных носках, представляю лёгкое потрескивание поленьев, ощущаю ладонью длинный синтетический ворс, меня смешат, и я смеюсь в предчувствии хлопка шампанского, разливающегося больше на стол, чем в хрустальные бокалы, оживляемые отблесками бенгальских огней. Следующая.

Я взмываю на качелях, майский бриз ласкает мою шею, меня просят представить что-то сложное, быть чуточку серьёзней, чем ждёт от меня крымский пейзаж, и я заставляю себя задуматься о линии горизонта, на мгновение вырастающей над скалистым мысом и тут же рассекаемой им вновь, – а я утопаю в копне своих волос. Следующая.

Я примеряю платья в примерочной, одно за другим, я знаю, что не собираюсь покупать их – они мне не нужны, мне необходимо лишь снимать их, смотреть, как они падают на пол к моим ногам, и я оказываюсь ни с чем. Как всегда. Следующая.

Туалетный столик утопает в цветах, бóльшая часть из которых уже поникшие, сухие лепестки мозаикой застилают стеклянную поверхность – последствия моего дня рождения, я не помню, как он прошёл, лишь незнакомые очертания. Следующая.

Я позирую в аудитории, заполненной мягким закатным светом и пустыми мольбертами, и тут же рисую саму себя с большой выдержкой.

Я в ритуальном круге, среди людей, среди ножей, и горло схватывает от восторга, хочется смеяться, холодный водопад ледяного шёпота обрушивается на моё тело, женщина вышла с экрана, целует в губы.

«Подбородок чуть выше, смотри в камеру, представь, что это мои глаза, левое плечо отведи назад, расслабься, не забывай, фотоаппарат лишь предлог, чтобы быть с тобой».

Прикосновения-осколки. Во взгляде томящая завершённость, исчерпанность ожидания. Ты уверена в том, что нужно от тебя всем им; заговорщицкие губы – по твоему телу – внушают обоюдность отвращения и наслаждения, ваш эспрессо, подскажите, чем отличается от ристретто, ристретто – это когда крепче, а от доппио, доппио – это когда двойная порция. Индустрия наготы и тяга отбрасывать слой за слоем: сначала одежду, а затем и дерму, подкожный жир, мясо, психику и др.

Я вольна очищать себя, я вольна выискивать нужность любым доступным мне способом, и непристойность, что мозолит душу, – я принимаю. И роль натурщицы здесь лишь для публичной допустимости обнажения, не как естественного, но именно как эстетически завершённого состояния, просящегося вслед за общественным порицанием.

– Перед отъездом мы должны тебе кое-что сказать…

– Ты приёмная, Надя. Я бесплодна, – без каких-либо эмоций отрезала мама, сидя на чемодане. Она заказывала такси. Ни драматической паузы, ни взгляда, даже телефон в сторону не отложила. – Последствия аборта, ещё до…

В принятии моего тела другими я искала принятие моего тела самой собой. Оно неожиданно обнаруживалось в желании меня посторонними – их запахами, звуками, сосредоточенным напряжением, в прикосновениях – диффузией тепла, в спонтанной нужности – всё это приводило пусть к кратковременному, пусть к болезненному, но всё же принятию. Интуитивно я догадывалась, что лёд под ногами становится тоньше, приближая меня к бездне, но я вопреки считала, что даже само это разочарование несёт в себе некоторую правдивость.

Там на полу… не все снимки. Те самые – особенные – снимки, что по замыслу родителей должны были подарить мне столь желанную свободу, стать ответом на все вопросы. Их нет. Они забрали их.

Чем больше всевозможных фотографий, рисунков, скульптур, тем больше меня, тем проще заткнуть эту брешь в душе. И неважно, что это лишь видимость. В какой-то момент становится практически невозможно отличить себя от видимости себя, в этой оптической иллюзии я таю, я подобна калейдоскопу – вращаюсь в поисках наиболее полноценного ракурса, способного вместить максимум моих отражений.

– Мы любили друг друга, на самом деле мы хотели детей и долгое время пытались, я знала, что уже не смогу забеременеть, но… а дальше, – продолжала мама.

– Дальше было сложно, очень-очень сложно, – подхватил папа.

– Наше окружение… нет, это мы, мы, мы сами.

– Ты и сама видишь, во что это вылилось: мы встретились слишком рано…

Эти снимки никогда не печатались, никогда не копировались. Они хранились на флешке в нише под одной из кафельных плиток в туалете. Между собой они звали эту флешку «ключом». Пусть теперь служит им, пусть подавятся свободой. А дыра в моей душе – что ж… души тоже нуждаются в проветривании.

Принятие. Что это вообще такое? На языке прагматического мира, безо всякого метафизического трёпа? Это какая-то объективно значимая опция, которая гарантированно избавит от одиночества и скуки, приблизит к счастью, объяснит причину моего здесь присутствия или же неприсутствия – как вам будет угодно? А может, оно хотя бы освободит от ноющей боли внизу живота? И кто такие вы? К кому я вечно обращаюсь?

В последнем своём абзаце я должна, наверное, осознать, что принимать себя или не принимать – это тоже мой собственный выбор. Мир со всеми моими недостатками, моим лицемерием, моими страхами, но всё же мир – я вольна выбирать или не выбирать. Три четверти. Ни карты, ни расположение звёзд, ни социальные конструкты, ни давление среды – никакие суеверия не могут лишить меня выбора. Но в тот самый момент, когда огонёк, обжигая чужие пальцы, поедал настоящую меня, обращая в пепельные разводы на бортиках ванны, я была ещё далека от этой истины.

888

Поздно. Ещё не поздно. Ты здесь, значит, я наконец нашёл тебя. Значит, мир может спокойно рушиться – завтра будет. А города… города мы непременно отстроим, всё переиграем на сей раз безо всякой лжи, которую мы самолично привносим, чтобы украсить, оправдать, придать глубину… попробуем.

Сборная процессия движется, поглощает, вбирает в себя новые голоса, новые молчания. Последняя внимательность, что выпадает на долю обглоданных человеческих и городских останков.

Саш стало так много, уже и не разобрать, какой где. Может, и Стужин среди них отыщется. Неясная толпа вязнет впереди, затем, разбиваясь на отдельные элементы, заполняет все тропинки средь отрубей, звавшихся когда-то парком. Каждый из них было глянул впередиидущему в спину, но того уже и след простыл, будто бы его никогда и не существовало: ого, вот как оно случается, думает. Они протиснули кисти в карманы, в которых могли находиться спрятанные под подкладку ножницы, идеально заточенные, но и их там не оказалось. Где-то вдали горланили мимо нот. Тела сжимаются в напряжении, до боли натягиваясь одновременно ременными и лестничными мышцами шеи. На выходе из парка вновь сливаются в неясную фигуру.

Настало время подвести антропоцентрический итог, близится рассвет, а значит, надо бы лечь поспать. На это настойчиво намекает добрая сотня миллионов лет охотничества и собирательства в такт дыханию Солнца. Наверное, именно поэтому кажется, что ничто не может быть одновременно прекрасней и страшней средь бессонной ночи, чем обнаружить задающийся бирюзой с востока небосвод, а вместе с ним – Венеру, как аккуратное родимое пятнышко на скуле сливового неба, – в такие моменты обязательно найдётся тот, кто не спит, сопротивляется зову крови, пусть и не всегда по своей воле, а в силу различных социальных призывов. Надя отложила карандаш; в кофейне никого, только она и целый термос кофе. Скоро пора будет передавать эстафету.

Вот и таксист Стужин бодрствует этой ночью. Через час начинается его смена, пробовать уснуть уж нет смысла, разве что минут сорок подремать в горячей ванне, и на линию. Он особенно ценил этот миг, когда, выйдя из подъезда, закуривал в абсолютном одиночестве и всё вокруг плыло в сытой сырости, сквозь пелену которой нужно неспешно вышагивать до припаркованного во дворе автомобиля, наворачивать круги, постукивая пыром резину, и зевать неприкрыто щетинистым ртом. Улыбнулся, повернув ключ зажигания.

А в соседнем окне лежат вперемешку, кто знает, может, тоже – Стужины, тёмное пятно припало ухом к женскому пупку: слушать сердцебиение ребёнка в утробе, это так тихо, как улавливать движение звёзд. И незачем больше убегать с куклой среди ночи от немых упрёков и пустой колыбели на фоне зеленеющего из тьмы окна. И жизнь – она же ради таких вот секунд, когда дискреты персональных судеб стираются в едином потоке поколений. Сотворение органов, тканей, выстраивание желудочков сердца, ювелирно, клеточка к клеточке, вдыхание жизни в плоть… За стеной смакуют сон их нервные соседи. Стужины? Да хоть кто. И снятся им: кому дачки, кому награды и достижения, разума полёты, а Пестиковой снится дуговая сварка в аргоне. Даже бабки ненадолго прикорнули под шорох кинескопов. Пусть спят, им ещё пригодятся силы.

Широко раскрылись глаза – зрачок с иголку – и тут же опустели в лёгком неведении, закрылись: дремота одолевала каждого из них. Саша присел на бордюр. Холод улиц отчасти компенсировала обезразличивающая нетрезвость, всегда немного меланхоличная и соответствующая такой кондиции, что уже далеко не en petit couragé, но и до en grand cordonnier недотягивает.

Наступил новый год и новый день, и псевдоторжественно крутятся вокруг обрывки восприятия хаотичным танцем пёстрых менад. Только-только, кажется, перестали улыбаться маски, голоса шумной компании отодвинулись на второй план, с уст стекли последние обрубленные возгласы и ответы. Ах, как по трезвости мы бываем честны и одновременно несправедливы, и даже жестоки по отношению к нашему дому!

Ничего-ничего, мы – незаконнорождённые – усвоили урок, вцепимся крепко в нить родства, и будет лучше, чем было! По инерции Саша время от времени вскидывал руку победным жестом вверх, туда, куда по общим домыслам должны направляться все лучшие порывы души человеческой. Рá-а-аз так – и вверх! И летит, летит в приспущенную тучу, ракеты полетели, девяносто девять штук; не ракеты, а размякшие от варки сосиски пальцев. В очередной раз вздёрнув кисть, он уткнулся в холодный низкий потолок подземного перехода. На какое-то время забылся и, выпятив пятерню, продолжал двигаться, покачиваясь. Это отражение того-то того-то.

Как только на эти ликие улицы с аллеями, жадно засаженными фонарями, опускается утро, они по-своему преобразуются: чахоточный свет жёлтых фонарей, что падает с высоты парящих дирижаблей, мельчает, но всё ещё не даёт и шанса различить лицо одинокого прохожего, идущего навстречу, приходится смотреть долго, назойливо и слегка исподтишка, чтобы не привлечь внимания, вдруг человеку будет неприятно или это психопат какой, достанет из-под полы молоток и размозжит череп.

На человеке то ли куртка с бахромой, то ли драный полиэтиленовый пакет, не разобрать, к тому же клюквенное солнце – новое солнце – невинно слепит из-за угла, луна подрагивает хрупким полумесяцем над головой, и в голову тут же приходит ещё одна кроткая и очень точная мысль: стой.

Судит по себе, совершенно чёрные глазные впадины и тень от носа скрывают искомый рельеф лица, если бы не капюшон, наверное, можно было бы что-то разглядеть. Что ж, значит, улицы не так уж и пусты, раз кто-то находит в себе силы тащиться куда-то, подумалось ему. Прохожий достаёт коробок, чиркает, но как-то неумело.

Разве это так уж плохо – лежать в кровати и корчить серьёзное лицо, как и сто сорок четыре тысячи кукловодов, мыслителей и творцов, быть в этом неотделимым от священной человеческой натуры? Или, может, уже пора смириться и начинать ждать на бесконечно плоском поле под единственным хилым деревом, пока кто-нибудь с щедростью одарит тебя достаточно плотной верёвкой? А за это время, глядишь, и дерево майское подрастёт, наберётся сил и ветви станут достаточно крепкими, чтоб вздёрнуть паршивую тушу. Город у нас небольшой, все знакомы друг с другом через два рукопожатия – выйдет милое, семейное аутодафе. Просто представьте себе: внимательные напряжённые рожи, делающие вид, что своими ушами, вполне годными на роль пепельниц, они слушают голос Вселенной, пока с кухни доносятся запахи омлета с брокколи и цитрусов; без двадцати пяти, так-то оно так, он отвлёкся вспыхнувшей спичкой, поднесённой под капюшон, сквозь громкий шорох кипящей головки.

– О!

Кто же это остановился напротив и так нагло глазеет?

«Это ты».

«Да, это я».

Я узнаю лицо в отражении сотен пар глаз, оно то самое, что я привык различать во всех лужах, лицо, что поворачивает голову, когда я поворачиваю… последняя целая витрина магазина, я тебя раскусил! Улицы наполняются, а я тоже начинаю пустеть, это определённо радует. Она наверняка ждёт меня дома, укрытая чёрной глянцевостью одеяла, проводящей ток изгибов молодого женского тела. Я никогда не думал, что когда-нибудь буду так радоваться постепенному возвращению в эти безгранично прекрасные границы твоего воображения. Тринадцатым чувством догадываюсь, что за этими декорациями скрывается что-то большее.

888

Всё то время, что я не сплю, я сталкиваюсь с одной и той же действительностью.

Гибель и возрождение цивилизации. Глядя теперь на обломки городской библиотеки, на разрушенные колонны, струпья витиеватых бордюров, грязные ошмётки штукатурки, когда-то бледно-розовой, невольно задумываешься: как мы будем выглядеть в глазах будущих поколений? Через тысячу, скажем, лет. Какой вывод они сделают, обнаружив фрагменты наших идолов?

Обломки интернета, кривые ссылки, забытые богом аккаунты, фразы, брошенные в никуда, и тонны фотографий, которые больше никто не сможет оценить, – бессмысленное эхо человечества, замкнутое в клетке беспредметности, листья без корней, которым не суждено сгнить и напитать собой почву.

Нас не поймут, как не понимаем мы забытые культы Танит и Молоха, самооскопление во имя Иштар и даже несообразность жертвы Христа – certum est, quia impossibile. Поспорят об экономике, об экологии и в конце концов заключат незатейливо, что падение наше вполне заслуженно. Ничего оригинальнее из данной ситуации всё равно не выжать. Какие-то предпосылки, причинно-следственные связи, логические умозаключения суть лишь те же обескровленные слова, можно повторить хоть тысячу раз кряду, всё равно не удастся повернуть время вспять.

«Как оптимистично! Нас некому будет вспомнить!»

Есть люди, что несут на плечах несчастьем переполненные вёдра, машут коромыслом и растряхивают во все стороны бремя своё, получается немного, но это честная работа, к тому же много и не поместится, ведь вёдра размером с кружку, а то и с напёрсток, а с другой стороны, всякая незадачливая капля сразу же наполняет до краёв их истеричное существование. И это всё мы. Вслух фиксируем демаркационную линию между собой и окружающим нас безобразием, чтобы, не дай бог, не спутать, не взять на себя излишек ответственности.

Так они и скажут. Но… главное им всё равно не раскроется.

В просторном зале библиотеки с огромными белыми шторами я тайком прикасался к тебе за чтением «Игры в классики», как бы ненароком опуская руку на колено, затем плавно ступал указательным и средним пальцами по бедру всё выше и выше. Никто этого не увидит спустя сотню лет, никто не услышит тех косноязычных глупостей, что шепчутся в таких случаях на ухо, а без этих деталей библиотека никогда не сможет стать законченной и ожить, какое бы качество ей ни вменили. Именно эту лишённую лоска библиотеку я укутываю заботой, именно ту самую тропинку в зарослях акации и дырявый мост я щепетильно реставрирую.

А ты, ты стала самой тьмой, потенциальной опасностью, притаившейся за каждым деревом, комбинацией всех пугающих и непонятных человеческому уху шорохов ночного леса. Ты могла быть съедена и испытывала страх, равно как могла с коротким рыком впиться клыками в плоть священной жертвы. Ты – за спиной, и ты – сама спина, ты отказ от человечности, от этой нелепой сети тупиковых тропок в бесконечной, лишь природе понятной чаще. Ты делаешь вид, что меня тут нет, несмотря на показательно громкое дыхание, пока бытие очерчивает наш контур снаружи, а сущее наполняет изнутри. В конце останемся только мы – мы как текст, и даже переплетение рук, пишущих судьбу друг друга, расплетётся – истлеют.

Сноски

1

Незаконный оборот наркотических средств, психотропных веществ и их прекурсоров, оборот аналогов наркотических средств и психотропных веществ, а также незаконное культивирование наркосодержащих растений влечет административную и уголовную ответственность, незаконное потребление наркотических средств и психотропных веществ, их аналогов влечет психические расстройства, расстройства поведения и иные заболевания

Content

Рома Декабрев
Под синим солнцем

1 aurora aurea

2 the gridiron

3 bīnāh

4 окно

5 deus meumque jus

6 castor

7 chiaro e scuro

8 nostalgie de la boue

9 soiree

10 saudade

11 talis

13 µῑνώταυρος

12 ordo ab chao

14 das unheimlichsein

15 baphometh

16 kostnice v sedlci

17 sfumato

18 die hexenkönigin

19 omnia transit

20 pour la digestion

21 en grand cordonnier

Сноски