Виктор Кривулин

Стихи. 1964–1984

© В. Б. Кривулин (наследники), 2023

© О. Б. Кушлина, М. Я. Шейнкер, составление, комментарии, 2023

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2023

© Издательство Ивана Лимбаха, 2023

* * *

О себе писать стыдно, и тем не менее я всю сознательную жизнь этим занимаюсь, избрав медитативную элегию в качестве преимущественного жанра, может быть, потому, что в других разновидностях словесной деятельности «я» пишущего не так существенно. Если же перейти на язык анкет и Плутарха, то получится, что я родился в июле 1944 года где-то в районе Краснодона, прославленного Фадеевым, с которым мой отец, тогдашний военный комендант этого местечка, был знаком по роду службы, содействуя сбору материалов для будущего романа «Молодая гвардия». С 1947 года и по сю пору, с незначительными перерывами на Москву, Париж и Крым, живу в Ленинграде, который нынче можно снова именовать Санкт-Петербургом. Поступил на итальянское отделение филфака с единственной целью: прочесть «Божественную комедию» на языке оригинала. Цель эта до сих пор не достигнута… Как бы то ни было, закончил я уже русское отделение (дипломная работа по Иннокентию Анненскому). Стихи пишу, сколько себя помню, но серьезно относиться к ним стал только после 1970 года, когда за чтением Баратынского (Боратынского?) посетило меня, если так можно выразиться, формообразующее озарение – и я как бы обрел магическое дыхательное знание собственной, уникальной интонации, неповторимой, как отпечатки пальцев. Ощущая свою принадлежность к так называемой новой ленинградской поэтической школе (Бродский, Стратановский, Шварц, Миронов, Охапкин), с общим для ее авторов балансированием на грани иронии и пафоса, абсурда и спиритуального воспарения, сюрреализма и ампира, смею утверждать, что во многом и отличаюсь от упомянутых авторов. Не стану скрывать, что испытал известное влияние московских концептуалистов (Пригов, Рубинштейн) – впрочем, не столько литературное, сколько человеческое. Пишу – квантами, объединяя тексты в небольшие сборнички (нечто среднее между стихотворным циклом и поэмой), которые, в свою очередь, самопроизвольно сливаются в более обширный текст, организованный скорее по законам архитектурной и музыкальной композиции, нежели по собственно литературным правилам. Первая такая книга – «Воскресные облака» – вышла в самиздате в 1972 году, последняя – «У окна» – в 1992 году. За двадцать лет поэтическая манера, естественно, претерпела существенные изменения, но менее всего изменилась интонация.

1993

I. Воскресные облака

«Кто видел ангелов – тот светится и сам…»

Кто видел ангелов – тот светится и сам,

Хотя и светом отраженным.

Кто с ними говорил – пчела завороженно

К его прилепится устам…

Октябрь 1971

Облако воскресения

Воскресение

Посмотришь: день настолько тих,

что впору усомниться –

да существуешь ли? не призрак ли? На лица

воскресный сон сошел, и в сонме их

узнаешь ли свое, когда клубится

толпа, как дым, – не время ли проститься

с подпольем помыслов своих?

Не время ли принять из красных рук

глоток и отдыха и дыма?

Тем и за труд мне платят нелюбимый,

что тих воскресный день, что облачен досуг,

что ветром жизнь над городом гонима,

как будто вымершим – настолько нелюдимо

собрание каналов и разлук…

1971

«Где ты идешь – не движется ничто…»

Где ты идешь – не движется ничто,

но камень шага намертво привязан

к моим ногам. С евангельским рассказом

не воскресают. Слово-решето

не держит влаги. Плеск переполняет

ущербины гранита, где больная

плывет в сомнамбулическом авто

история. Где Ты идешь – застыл

цитатой ночи, взятой вне контекста,

непросвещенный камень места,

но прошлого моста шатается настил

над пропастью. Сквозь решето просеян,

мучнистый снег висит над воскресеньем.

Я просыпаюсь. Не хватает сил

из пелены испепеленных лет

ладони выпростать наружу.

Маршрут на службу огибает лужу,

где зыблем темный силуэт

классического зданья. Учрежденье

лежит на мостовой, прикидываясь тенью.

Но тень отбросившего нет

на свете человека. Ты прошел

из ночи в ночь.

Февраль 1974

Городская прогулка

Да хрящ иной…

Е. Боратынский

Песок, скрипящий на зубах. Частицы черной пыли.

Свеженаваленный асфальт горяч, как чернозем.

Дымящееся поле. Первый гром.

Сей жирный пласт земли – возможность изобилья.

Да будет хрящ иной! По улицам вдвоем,

где шел ремонт, мы целый день бродили.

Да будет хрящ иной. И я спросил:

Где тот посев, где сеятель холщевый?

И у тобой затеянной дубровы

взойти хватило ль сил?

Повсюду шел ремонт. Жестокого покрова

лишенная земля – и таинства могил –

кой-где уродливо и ржаво проступала,

как пятна крови сквозь бинты…

И он ответил, что могильныя плиты

совсем не тяжело откинуть покрывало,

совсем не тяжело восстать из немоты:

кто был зерном – тому и слова мало.

Кто был зерном, кто семенем – тому

да хрящ иной и вправду плодоносен,

и жизнь его продлят стволы прямые сосен,

и брошенное некогда во тьму

взойдет из тьмы, и с легкостью отбросим

постель из слякоти – последнюю тюрьму.

Да, Боратынский, ты живешь. Твоя стезя,

иная слову, иглами шевелит.

Но мне-то лечь в асфальт, что над землею стелют!

Не в землю, но туда, где умереть нельзя,

чтобы воскреснуть. Шел ремонт. Расплавленной смолою

тянуло отовсюду…

Май 1972

Демон

Да, я пишу, побуждаем

демоном черных суббот

с именем демоса: пот

грязной рукой утираем,

тряпкой промасленной, краем

окровавленных свобод.

Как не похож на пчелиный

наш опечаленный труд!

Перемещение груд

щебня, бумаги и глины –

творчества без сердцевины

всеоплетающий спрут.

Сосредоточенно строя

соты своей пустоты,

чьи восьмигранные рты

залиты черной смолою,

меда ли солнце густое

ищешь попробовать ты?

Но обретаешь работы

химию – привкус чернил.

Вина, которые пил,

смешаны с ядом субботы…

Бледных предместий болоты,

Господи! как я любил

за нарывающий хаос

под кожурою земли,

за электричку вдали,

что побрела, спотыкаясь…

Да! – я кричу, задыхаюсь

вслед ей. Но годы прошли.

Там, на закате, строенья

льются медовой рекой…

Жало трубы заводской

солнце разрезало тенью.

– Желтая тень воскресенья

да не воскреснет с тобой!

Март 1973

Воскресенье

Как трудно все! Мерцает редкий снег

меж редких веток. В освещеньи ртутном

мертвец, питейный человек,

мешок с добром сиюминутным, –

ни жалости не вызовет, ни зла,

но каждая судьба чиста и неподсудна,

когда вот так неузнанной прошла.

Да что за дело мне до жизни этой частной,

до дроби, избранной из цельного числа

на миг неисцелимо-безобразный!

Венец надели. Воскресенье. Хмель,

подобно сплетне, царствует заглазно.

И тащит пьяница незримую постель

повсюду за собою. – Лазарь! Лазарь!

не слышит, рухнул на панель.

1977

Ангел августа

Ангел августа

О, зелени плесни мне вместе с пылью!

Мне пыльной зелени плесни.

Последнего тепла сгорают дни.

У сонных мотыльков опали крылья.

Но временное снится изобилье

на миг уснувшему в тени.

То заскорузлый ангел плодородья,

раскрыв лиловые крыла,

склоняется над ним – то жирная легла

на почву тень, и черви в огороде

из чрева тучного земли чревоугодья

высвобождаются… Числа

им нет. Кишат и оплетают тело

уснувшего после трудов.

Тоннели в мякоти плодов,

в зеленой мякоти ли, в белой –

и чернь и ржавчина. И смерть природе спелой,

как женщине после родов!

О, зелени в глаза мне! – так же плесень

бывает нежно-зелена –

в последний раз плесни… В последнем всплеске сна

твой, август, миг и сладостен, и тесен!

Август 1971

«Слышу клекот решетки орлиной…»

Слышу клекот решетки орлиной,

чудный холод чугунных цветов –

тень их листьев легка, паутина

мне на плечи легла, охватила

словно сетью. Хорош ли улов?

О, как ловит нас на созерцаньи

мир теней. Рыболовная снасть

нам раскинута – очерк ли зданья,

голубой ли решетки мерцанье,

льва ли вечно раскрытая пасть.

Приоткрывшийся зев – о, не здесь ли

вход в подземное царство Шеол,

где бы с шорохом легким воскресли

все цветы из металла и жести,

где бы с хрустом проснулся орел,

но зато где бы я обратился

в неподвижно-бесформенный ком,

в слиток тени – и голос мой слился

с гулом пчел над бездонным цветком…

Весна 1971

В цветах

В цветах, источающих зной,

в тяжелоголовых и сонных

цветах – в мириадах и сонмах

цветов, восстающих из гнили земной, –

сгущается преображенного тлена

невидимое существо,

текучего запаха демон,

и тянутся пальцы его,

мне в грудь погружаясь, как в пену.

Земля меня тоже впитает –

шипя и пузырясь –

в песок уходящую жизнь…

Вино дорогое в подвалах,

где плесень и сырость,

цветы в состояньи подземном, прекрасном на вырост –

все выйдет когда-то наружу,

все в дух обратится.

Вселенная запаха! примешь ли тленную душу

цветов и цветов очевидца?

обнимешь ли, гной из себя источая,

всей памятью пьяной небывшего рая?..

Июнь 1971

Пир

Жирных цветов ярко-красные рты

влагу прозрачную взгляда

жадно пригубили – не отстранить.

Что же ты, зренье, не радо,

что же не счастливо ты

самой возможностью жить?

Я не смотрю, и опущены веки.

Багровые тени мелькают

хищными вспышками тьмы.

Даже и в памяти не отпускают

кровососущие губы! Навеки

жертвы цветов шевелящихся – мы.

Преображение в красноголовых,

в отяжеляющих стебли свои

болью и жизнью чужой –

самая чистая форма любви,

освобожденной от жеста и слова,

тела земного, души неземной.

Нечему слиться и не с чем сливаться!

Есть обращение виденья в свет,

судорога перехода,

оборотней бесконечное братство,

вечное сестринство – Смерть и Свобода –

Пир человекоцветов.

Сентябрь 1972

«Когда в руке цветок, то пальцы неуклюжи…»

Когда в руке цветок, то пальцы неуклюжи,

совсем чужие мне, настолько тяжелы,

И хрупкой форме голос мой не нужен,

когда он напряжен или простужен,

когда он пуст, как темные углы.

Когда в руке цветка трепещет тонкий запах,

то кожа лепестков шершава и груба.

О, где же не стеснен, и где не в жестких лапах,

и где свободен дух от пальцев наших слабых –

от своего свободолюбия раба?

1971

«Лепесток на ладони и съежился и почернел…»

Лепесток на ладони и съежился и почернел

как невидимым пламенем тронут…

Он отторжен от розы, несущей живую корону,

он стремится назад к материнскому лону,

но отдельная краткая жизнь – вот природа его и предел.

Как мне страшны цветов иссыхание, корчи и хрип,

пламя судорог и опаданье

лепестков, шевелящихся в желтых морщинах страданья…

Словно черви, летают они над садами!

К чьим губам лепесток, изогнувшись, прилип,

чьей ладони коснулся он, потным дрожа завитком,

лишь тому приоткроется: рядом –

одиночество розы, куста одиночество, сада.

Одиночество города – ужас его и блокада.

Одиночество родины в неком пространстве пустом.

1971

«Здесь ум живой живет, но полудремлет…»

Здесь ум живой живет, но полудремлет.

Здесь ящерица-мысль недвижна средь камней.

Лиловый зной как бы лелеет землю –

но влажной лилии мне холода пролей!

Как раскаленная больничная палата,

колеблем воздух, выжженный дотла.

Зима была черна. Весна была чревата.

Прохлада в летний день, прохлада лишь бела.

Лишь белые костры кувшинок над водою

врачуют воспаленно – синий дом.

Я окна затворю, глаза мои закрою, –

но все вокруг костры над мыслимым прудом!

Льдяную чистоту и абсолютность цвета

возможно лишь болоту уберечь.

Цветы в гнилой воде. В стране моей – поэты.

Гниение и жар. Но смертный холод – речь.

Лето 1971

«Раздет романтизм до последних пустот…»

Раздет романтизм до последних пустот.

Что ж дальше? и пальцы проходят свободно

сквозь полую вечность – не там ли, бесплотна,

струится душа и время цветет?

Не там ли, где запах тончайших болот

почти не присутствует в девственных чащах,

где наистерильнейших помыслов наших

почти не касается бремя забот –

не там ли последний романтик умрет?..

Вода зацвела, застоялась, застыла.

Здесь больше не надо ни воли, ни силы,

ни тайной свободы, ни прочих свобод.

Здесь музыка льется и кровь мою пьет,

как стебель кувшинки, связующий руки,

обвившись вокруг… И нежданная, в звуке

завяжется боль потому ли, что плод –

в мучительной завязи нового знанья

о мире до дна оголенном, до срама,

до ямы, до судороги отрицанья…

1970–1971

«Для неродившейся души что горше похвалы?..»

Для неродившейся души что горше похвалы?

что порицания тяжеле?

В нас качеств нет, ни света нет, ни мглы –

лишь брезжит еле-еле

бесформенный комок на острие иглы…

О, сердце-бабочка, мы живы ль в самом деле?

Или настолько, сердце, слаб твой однодневный взлет –

слабее крылий трепетанья

прозрачной (уснувшей) бабочки, что как бы не живет,

лишь ветра чувствует дыханье?

На беспорядочном пути то крен, то поворот –

не все ль равно? Зачем ей расстоянье?

И ты не спрашивай, зачем летаешь кувырком,

зачем в паденьи угловатом

опору ищешь ты, как будто строишь дом

из воздуха и аромата

расплавленного меда над цветком…

Но крыша, Господи, прозрачна и крылата!

1971

«О, расскажи мне о ничто…»

О, расскажи мне о ничто

в осколках глаз его стеклянных,

где столько ягод на полянах,

блестящих капель на пальто.

Стекающих в твою ладонь

минут, потерянных в слияньи…

О, сколько ягод в смуглой длани

мерцает, плещется, – но тронь

губами – мокрое пятно.

Вода, проникнувшая в поры.

Разлуки, встречи или ссоры –

одно касание, одно

до влажной кожи, до руки

пружинящей, но и прильнувшей,

и глаз печальных блеск потухший,

и всплеск невидящей реки…

Февраль 1972

Черника

Земную жизнь пройдя до половины…

Перевод с итальянского

Земную жизнь пройдя до середины,

споткнулась память. Опрокинулся и замер

лес, погруженный в синеву.

Из опрокинутой корзины

струятся ягоды с туманными глазами,

из глаз скрываются в траву…

Черника-смерть! Твой отсвет голубиный

потерян в россыпях росы, неосязаем

твой привкус сырости, твой призрак наяву.

Но кровоточит мякоть сердцевины –

прилипла к нёбу, стала голосами,

с какими в памяти раздавленной живу.

Октябрь 1971

Вишни

Густо-вишневый, как давленых пятна

ягод на скатерти белой,

миг, обратившийся вечностью спелой, –

прожитый, но возвращенный обратно!

То-то черны твои губы, черны!

Двух черенков золотая рогатка

пляшет в зубах – и минувшее сладко,

словно небывшее, где без остатка

мы, настоящие, растворены.

Мы и не жили – два шара дрожали,

винно-пурпурные брызги потока

времени – вишни раздавленной, сока,

бывшего замкнутой формой вначале,

полным, но влажным подобием сока,

окаменевшего в вечной печали.

Январь 1972

Виноград

Влюбленные заключены

в полупрозрачные шары огромных виноградин,

попарно в каждой ягоде… Всеяден

их жадный рот, и руки сплетены.

Но в городе вина всего пьянее сны –

сплетенье радужных кругов, перетеканье пятен.

Сферические вечера.

В стеклярусных жилищах светотока

уснут любовники, обнявшись одиноко,

обвитые плющом от шеи до бедра…

Но в городе – во сне уснувшего Петра

змея впивается в расширенное око.

Чем зрение не виноград?

Когда змеиное раздвоенное жало

внутри зеленых ягод задрожало,

когда вовнутрь себя вернулся взгляд –

он только и застал, что город-вертоград

растоптанной любви, копыта и канала.

Лишь остовы на островах!

Их ребра красные подобны спящим лозам,

их лица, увлажненные наркозом,

их ягоды блаженные в устах

раздавлены. Текут на мусорную землю.

Но светел шар небесного стекла,

и времени прозрачная змея

влюбленных облегла кольцом небытия.

Март 1972

«Прекрасно буршества пригубленное пиво…»

Прекрасно буршества пригубленное пиво,

и хмель глубок, и густо-зелен сон…

Вот искушенье памяти – вкушен

бессмертия напиток торопливый

в ином рождении, где бродит по стране

философ странствующий, где вино в броженьи –

но мысль уже пьяна до головокруженья,

и предвкушенье выпивки вдвойне

пьяней вина. И жизни предвкушенье

прекрасней жизни. Глянцевые сливы

глубоких синих слез, упавшие в траву,

лежат нетронуты, но внутренне счастливы –

их солнцем-веществом навеки проживу!

И в памяти – как будто наяву

их не было (плоды воображенья) –

года студенчества дрожат, и цельны, и полны

своей иссиня черной тишины

и сока невкушенного забвенья.

Март 1972

Вопрос к Тютчеву

Вопрос к Тютчеву

Я Тютчева спрошу, в какое море гонит

обломки льда советский календарь,

и если время – Божья тварь,

то почему слезы хрустальной не проронит?

И почему от страха и стыда

темнеет большеглазая вода,

тускнеют очи на иконе?

Пред миром неживым в растерянности, в смуте,

в духовном омуте, как рыба безголос,

ты – взгляд ослепшего от слез,

с тяжелым блеском, тяжелее ртути…

Я Тютчева спрошу, но мысленно, тайком –

каким сказать небесным языком

об умирающей минуте?

Мы время отпоем, и высохшее тельце

накроем бережно нежнейшей пеленой…

Родства к истории родной

не отрекайся, милый, не надейся,

что бред веков и тусклый плен минут

тебя минует, – веришь ли, вернут

добро исконному владельцу.

И полчища теней из прожитого всуе

заполнят улицы и комнаты битком…

И – Чем дышать? – у Тютчева спрошу я –

и сожалеть о ком?

Ноябрь 1970

«Во дни поминовения минут…»

Во дни поминовения минут,

в себя вместивших жизнь десятилетий,

не я шепчу: вернитесь! Это ветер

сухими письмами шуршит, которых не прочтут,

чужими жизнями, которым не ответим…

О, если бы земля прияла их под спуд

и успокоила – мы знали бы: не встретим

безмолвных лиц и голосов безлицых

во книгах-кладбищах, во дневниках-гробницах.

Во дни, когда во мне заговорят

ушедшие – но глухо и незряче,

не я отвечу им. Лишь ветер, ветер плачет,

да в горлах жестяных грохочут и хрипят

комки застывших слез – но в таяньи горячих…

Во дни, когда тепло войдет в меня, как яд, –

тепло дыханья всех, чей голос был утрачен,

чей опыт пережит, чей беглый высох почерк, –

в такие дни, в такие дни и ночи

я только память их, могильный камень, сад.

Осень 1971

Смерть поэта

Всей-то жизни, что сотня страниц!

Столько лет здесь уснуло вповалку

подле строчек. А крикнешь: очнись! –

глянет мутно спросонок и жалко.

Даже нет, не лицо. Пустота,

сохранившая форму затылка…

Чуть примята подушка, припухли уста,

знать, и сон-то сошел на нее неспроста,

раз не прожита жизнь – но дрожит на запястьи в прожилках.

Эй, очнись, моя милая! Рук

светлый дождь пробежал по страницам…

Кто нас перелистает – и вдруг суете удивится

всей-то жизни, что чудом смогла уместиться

в госпитальной постели, в шершавой душе очевидца,

где со смыслом сцепляется звук.

Где на цыпочках ночью во двор

из последней выносят палаты

две рябых санитарки, две белых и смятых,

эту жизнь, ускользнувшую тайно, как вор.

Вот не гонится только никто, не вопит о пропаже,

лишь больничные теплятся запахи тел, и белья, и параши,

лишь невидимый слышится хор.

Лето 1971

Путем обыденным

Когда умрешь – и хлынут за тобой

все волны медные приспущенного мира,

бессильный медленный прибой,

что дребезжит в автобусах гурьбой

венков и стекол. Холодно и сыро.

Нас вывезут по Выборгской на Охту –

по набережной мимо штабелей,

где волны медные, от сырости намокнув,

на мелких распадаются людей.

Где Смольного собора пятерчатка

в глотке воды стоит невпроворот,

где разум покачнется и замрет

от холода и невской влаги сладкой.

1968

«Когда подумаешь, какие предстоят…»

Когда подумаешь, какие предстоят

нам годы униженья, –

стеклоподобно застывает зренье,

и лед голубоватый – взгляд –

лежит недвижимо и плоско на предмете,

как наледь ступеней,

ведущих к вымершей воде, ведущих к ней,

окостенелой нашей Лете.

Когда подумаешь: ни лодки, ни пловца,

чтоб сердцу зацепиться

в его скольженьи вечном очевидца

по льду зеркального лица,

к нам обращенного из дали, словно свыше…

О будущем когда

подумаешь, но треска не услышишь

расколотого льда –

представь тогда Весну в обличьи отвлеченном:

чуть рот полуоткрыт

в глубоком феврале, что ржавчиной сквозит

на небе золоченом,

как на иконах нежной той поры,

где чернь и позолота

отметили полярные миры.

Добро и Зло, как два враждебных флота,

сошлись, перемешали корабли,

и морю их не придано земли.

Февраль 1972

«Где сердцу есть место? где сердцу-моллюску…»

Где сердцу есть место? где сердцу-моллюску

есть место, к чему прилепиться?

Вот каменный парусник грузно кренится,

восходит волна по гранитному спуску.

Вот запах гниющего в гавани флота –

и сердце прижалось ко дну пакетбота.

В двустворчатой близости неба и моря,

облитых живым перламутром,

где остров жемчужный над ежеминутным

лиением света, сгоранием, горем?

Где брезжит клочок неколеблемой тверди –

хотя б на секунду забвение смерти?

Март 1972

«Блаженна рассеянность в бывшем саду…»

Блаженна рассеянность в бывшем саду,

и слабая память блаженна…

Оно и прекрасно, что все постепенно

исходит как пар изо рта –

и те, кого ждал я, – их больше не жду,

и те, кого помню, – они сокровенны,

как скрыт механизм крепостного моста

под скользкой брусчаткой, под именем Бренны.

И мост не подымется больше, и мест,

какие казались людьми,

здесь больше не встречу… И душу возьми,

о сад одинокий мой, крест.

Когда бы собрание просто дерев,

неловкие груды камней –

все было бы легче, и небо светлей –

а не отворившийся зев,

где туч не усмотришь, не то чтобы звезд

или Елисейских полей.

Осень 1971

О, сад

В архитектурной муке длится сад,

подобно недостроенному зданью.

Еще не застит свод прозрачного сиянья,

еще не люстры листьями звенят,

но всех небес хрустальные подвески

уже меняют цвет, когда сместится взгляд, –

то жжет рубин, то теплится гранат,

то холод-изумруд, то черный лед – агат.

Все брызги, искры или всплески.

А водоем, откуда все пришло,

лежит бесцветно и неощутимо

между колонн-стволов, как зеркало, что дымом

сжигаемой листвы заволокло…

И назначенье светлых лоджий парка

еще темно. Здесь времени назло

не храму ли расти до неба, чтоб легло

на душу облегченье, и крыло,

небесной ласточки напрягшаяся арка,

земли коснулась тенью – и лица?

Едва ли церковь… Или же дворца

здесь вечный остов? память о барокко?

Но слишком низко пали облака,

тяжел орнамент веток, и тоска

непросвещенная, запавшая глубоко

в невидящем пруду, в стекле его зрачка.

Скорее, сад – холодный дом Творца,

оставленный расти пустым и неуютным,

чтобы в существовании минутном

ты не забыл, что жизни нет конца.

Сентябрь 1972

«Кто знает, какой из ничтожных забот…»

Кто знает, какой из ничтожных забот,

какой из хозяйственных нужд

обязан духовностью взгляд?

Посмотришь, твой спутник, казалось бы, чужд

обыденной жизни, касаясь, как сад,

ветвями до нежных высот.

Посмотришь: лицо его оживлено

извилистым деревом мысли его,

и внутренне листья дрожат –

не путник в троллейбусе, но существо,

рожденное в доме дриад,

глядит на дома и деревья – в окно,

скользящие плоско назад.

Посмотришь: глаза его там, на стекле,

наполнены скорбью текут

почти без причины, почти…

Не спрашивай, что опечалило? – труд

напрасный… А спросишь, прости,

когда промолчит он в ответ.

В томленьи попутчика, в муке пути

причины возвышенной нет,

как дереву слова на этой земле,

как мысли, что вьется движенью вослед,

нет силы возвысить униженный бред,

ни дольней дорогой брести.

Май 1972

«Прекрасен лоб, когда обезображен…»

Прекрасен лоб, когда обезображен

крылоподобной складкой

от мысли горестной, но сладкой,

сплетающейся с пасмурным пейзажем.

Душа захвачена любовной этой схваткой

природы мысли с этой мыслящей природой,

чей поцелуй тысячеротый

сквозит болотной лихорадкой.

Я спрашиваю – ежели развяжем

печальный узел, будет ли свободой

то состояние с любовью и работой,

где самый воздух грустью не окрашен?

Я спрашиваю – если бы украдкой

не посмотреть в окно, хотя бы с неохотой, –

как был бы вид внезапной смерти страшен!

Не синяя гряда небесных башен,

но тело, сотрясаемое рвотой,

но мысль, источенная чернью и чахоткой.

Апрел – май 1972

«Есть пешехода с тенью состязанье…»

Есть пешехода с тенью состязанье –

то за спиной она, то вырвется вперед.

Петляющей дороги поворот

и теплой пыли осязанье.

Так теплится любовь между двоих:

один – лишь тень, лишь тень у ног другого.

Смешался с пылью полдня полевого,

в траве пылающей затих.

Но медленно к закату наклонится

полурасплавленное солнце у виска.

Как темная прохладная река,

тень, удлиняясь, шевелится.

Она течет за дальние холмы,

коснувшись горизонта легким краем.

И мы уже друг друга не узнаем,

неразделимы с наступленьем тьмы.

Май 1971

«И никогда отраженью не слиться с лицом!..»

И никогда отраженью не слиться с лицом!

И никогда не прорвать эту пленку нервической ткани!

Шапку об землю! И к зеркалу задом! И дело с концом.

Все мы товарищи здесь, потому что к земле вертикальны.

Кружкой меня обнесут круговой, или тост

вспыхнет Кавказом, осыплется звездами в море,

но никогда не коснуться гортанного слова, ни звезд,

не дотянуться рукой до кавказских предгорий!

К Белому разве Андрею, когда помирал

в кривоколенных своих переулках Арбата,

горный придвинулся кряж, возле губ разверзся Дарьял,

дрогнул под пальцами глетчер двойной Арарата…

Осень 1969

«О, как печаль себялюбива!..»

О, как печаль себялюбива!

Все с зеркальцем не расстается –

вот-вот сама с собой сольется,

вот-вот рассеется – и солнце изовьется

в лице колеблемом залива.

О, как пустынными глазами,

подернутыми тенью влаги,

она глядит в себя – и замер

в ней мир возлюбленный с людьми и голосами.

Деревья, музыка и флаги!

В печали праздничной, в печали,

трепещущей и многоцветной,

вся наша прожитая тщетно

воскреснет жизнь!

Октябрь 1971

И правда…

А мы вчерашние земли…

наши дни на земле тень.

Книга Иова

И правда, мы вчерашние Земли!

Тысячелетнею свирелью

переливаются и весны, что пришли,

и солнц худые новоселья.

И правда, наши дни поселены

в домах теней и привидений,

где солнца прожитые глянцево-черны

на тараканьих спинах воскресений.

И видно, правда, храмом паука

поименовано жилище,

где опыт и наука – горсть песка,

летящая в котел с кипящей пищей!

Но паутина смерти так тонка,

о, как тонка и серебриста,

как пар над жертвою, как перья-облака,

как белый плащ евангелиста!

Клубится и летит, и вьется за спиной,

и, разворачиваясь свитком,

о прошлой жизни плачет, об одной,

с ее убогим преизбытком.

Март – апрель 1972

Ангел зимы

Ангел зимы

Анделу заиндевелу

с деревянным стуком крыл,

встать нахохлену на крыше, невеселу

посреди духовного пробела

в ожиданьи, чтобы час его пробил.

Аггелу, что неуклюже

на крыло, как на костыль,

опершись, окаменел от стужи, –

аггелу и свет, и север вчуже,

снежная невыносима пыль.

Ангелу белее снега,

крепче кристаллического льда,

город-призрак явлен, город-небыль,

город-сон клубящегося неба –

образ мира после Страшного суда.

1971

«Сребристых сумерек река, тускнея, гаснет…»

Сребристых сумерек река, тускнея, гаснет,

Негаданного света не сберечь.

Но если ночь нам предстоит и если речь

зайдет о смерти – нет ее прекрасней,

чем в городе, что нас переживет,

где времени застопорился ход

в казенной жизни – в ожиданьи казни.

Был послан Бог. Был создан город синий

во искупление земного бытия.

Сребристых сумерек сквозящая струя –

о, здесь история охрипнет и простынет!

Окно раскрыто не в Европу – там тепло –

в сад ледяной, где скорбь мертва и зло,

и снежный смерч застыл посередине.

Ноябрь 1970

Земной град

Наши пыльные зернышки града –

не зерно почерневших равнин,

Град земной и казенный, и я – гражданин,

среди прочих почти что угадан.

Среди прочих под землю сводим

совершенным путем крысолова…

Темный шорох потока людского

тайным голосом станет моим.

Град земной. Не земной – подземельный!

На нездешних горит высотах

та Италия тайная в белых цветах,

голубая комета в готическом небе Гаммельна.

Я зажмурюсь – во тьме промелькнут

стадо скал и зеленое море –

вечный луг Иокима дель Фьоре,

дни молитв и дельфинов, хрустальные капли минут…

Как текут по щекам они длинно,

словно скорость в окне умерла.

Похоронное поле стекла

как черно и пустынно!

Так черно и пустынно, что я

и лица моего не узнаю –

то ли пятнышко белое около краю,

огонек ли метнулся – прошила игла световая

черный сумрак движенья и небытия.

Апрель 1972

Остров Голодай

Народ ослышался. Прохладный Холидей

стал мерзлым Голодаем – Декабристов.

Вот кладбище Смоленское. Так близко

его кресты сквозь скрещенных ветвей…

Похоже, я смотрю не с берега другого

реки Смоленки, и погост –

еще не сей пустырь, но есть пустынный мост,

откуда смотришь вниз на отраженья звезд

от неба черного, пустого.

Там кладбище Смоленское. Смола

с мольбою перемешанного мрака,

что загустел во времени, однако

еще и нынче плоть его тепла.

Похоже, и в земле дыханье сохраняет

свое животное тепло,

и тот сырой туман, каким заволокло

стекло истории, пустынное стекло, –

он и студит, и согревает.

Октябрь – ноябрь 1971

Пейзаж Дачного

Тяготит ли присутствие чье-то,

или ты переносишь вовне

камень сердца. И камень-болото

под ногами скрипит. Ледяная работа

быть вдвоем, словно сложен вдвойне.

Среди вмерзших кварталов равнины

обезлюдела, стала во льду

тень двукрылая, тень двуединой

камень-птицы, летящей на юг воробьиный,

но летящей не двигаясь, не шевелясь на лету.

Ноябрь 1971

Обводный канал

Крутой зрачок…

Т. Б.

Сумерки. Дождик частит.

Тусклые вспышки на черном.

Тускло зрачок твой блестит,

влагой ли, злобой налит,

духом ли тронут тлетворным

свалок, каналов, обид.

Взглянешь – спешит, отходя

в тень запредельного дома,

с шумом смешаться дождя,

копотью стать невесомой –

пуганый путник, погромов

и революций дитя.

Или опустишь глаза –

вздрогнешь. Вертится в канаве

красного света фреза,

тьму и грызет, и буравит…

Октябрь 1971

В Екатерининском канале

Словно еще не построен – еще только брезжит в уме

умершего архитектора – зыблется в желтом канале

шестиколонный ребенок, дитя щегольства и печали,

каменнолицее чадо, в зеленой зачатое тьме.

И, наклонясь над водой и вплетаясь в орнамент перил,

частью чугунной решетки внизу обретаясь,

вижу, как некогда зодчий стоял, и струясь, и шатаясь,

над повторением зданья, которое сам повторил,

взявши за образец особняк италийского князя,

виденный смутно в покинутом детстве, на дне…

Все – отражения, Боже, и все, искажаясь во мне,

так же относится к жизни, как цепи-гирлянды на вазе

гипсовой – к розам живым, к розам, какие стоят

на подоконнике дома в незримом стакане,

в подозреваемом только стекле среди брызг и мельканья

отблесков стекол, пронзающих зыбкий фасад…

Январь 1972

Канал Грибоедова

И праздник мусора. И мутный праздник бреда.

И воскрешенье камня в желтизне

канала имени страдальца Грибоеда,

канала с небом мусорным на дне.

Не год ли был грибной? не год ли был как дождик,

что верх и низ, вершина и дыра

в тебе теперь тождественны, художник

промозглого гусиного пера?

В торжественной игре окаменелых дымов

с грядой камней струящихся не ты ль

на двойников туманный поединок

глядишь, писатель, обращенный в пыль?

Не я ли здесь дышу той зеленью и пылью,

той смесью пыли и воды,

что в имени твоем грибного изобилья

босых ступней оставила следы?

Скрипят промерзлых волн дощатые колеса,

и робкий реденький снежок

в белесом сумраке летит простоволосо –

пунктир, прочерченный легко, упавший косо…

На саван-день положенный стежок.

Февраль 1972

Невский мыловаренный завод

Повеситься на стыке двух культур

поможет мыловаренный завод,

чьи окна тускло смотрят на Неву,

чей, вывалясь, язык багров до синевы.

1970

Предвестник

Кто он? пыльных дворов недоносок?

или улиц довесок пустых?

вдоль забора мелькающих досок

прогремел и затих.

Потонул за углом в подворотне,

в ящик мусорный, может быть, слег…

Кто он – бомж или казни Господней

первый камень, залог?

Сентябрь 1972

Лимфа

Медленно течет полуденная лимфа.

Бледен сок броженья наугад

в пепельных углах и закоулках лимба,

по кошачьим трупам и прутам оград.

С нимфой приоткрытой сходится философ

у помойных баков для бесед

об устройстве смерти, о судьбе отбросов,

о велосипедном цикле-колесе.

Обод полусплющен. Выломаны спицы.

Из опустошенного ведра,

словно из глубоко вдавленной глазницы,

выпадает с грохотом дыра.

Май 1974

Никольский собор

Две сдвоенных колонны

Никольского собора

отнял фонарь у мглы…

Мой дом бело-зеленый,

тебя все меньше – скоро

ты станешь каплей света

на острие иглы.

Душа уйдет, одета

в свое ночное бденье

опущенных ресниц,

как будто вправду где-то –

высоких свеч движенье,

теней косые крылья

на желтых пятнах лиц…

В бессмысленном усильи

пошевелиться – этак

бывает лишь во сне –

лежал я смертной пылью,

скопленьем черных веток,

душа во тьму клонилась,

но тихо было мне.

И все, что прежде снилось,

текло в провал бездонный

глухого ноября…

Всего-то сохранилось:

две сдвоенных колонны

при свете фонаря.

Ноябрь 1971

Часы Никольской колокольни

Когда с Никольской колокольни

ударят тонкие часы,

забудешь, Господи, как больно

нас время бьет. Но так чисты

прикосновенья меди к ветру,

и звон, скользящий вдоль канала,

подобен верному ответу

на тьму невысказанных жалоб.

Июль 1972

«Этот внутренний дворик…»

Этот внутренний дворик,

уворованной жизни краюха…

Кабы в черном скелете-саду не сидела старуха,

не дрожал бы ее подбородок и дождик не стукался б глухо

о пальто ее, ставшее жестким, как тело жука,

не когтила бы кошка у ног ее черную землю –

кабы чуть потеплее была этой мусорной смерти река,

что и нас постепенно объемлет…

Кабы так не знобило тебя, не трясло –

этот внутренний дворик

стал бы дом наш и пауза в том разговоре,

где любое из слов выпадает из рук тяжело.

Ноябрь 1971

«Дети полукультуры…»

Дети полукультуры,

с улыбкой живем полудетской.

Не о нас ли, сплетаясь, лепные амуры

на домах декадентских поры предсоветской

сплетничают – и лукаво

нам пальчиком тайным грозятся –

словно дом наш – совсем не жилье, но сплошная забава.

Расползается пышно империя. Празднично гибнет держава.

Камни держатся чудом. Подозрительно окна косятся.

Мы тоже повесим Бердслея

над чугунным, баварской работы,

станом грешницы нашей, змеиноволосой пчелы Саломеи,

наполняющей медом граненые комнаты-соты.

Так же пусто и дико

станет в комнатах наших. В подвалах

дома, что на Гороховой, красная брызжет гвоздика,

расплескалась по стенам… И сам губернатор, гляди-ка,

принимает гостей запоздалых.

Милорадович, душка,

генеральским звенит перезвоном

многочисленных люстр – или это проезжая пушка

сотрясает и Троицкий мост, и Дворцовый… Церковная кружка.

На строительство Божьего храма упала копейка с поклоном.

Так помянем усопших

в золотистом и тучном модерне!

Не о них ли в чугунных гирляндах, в усохших,

льется мед нашей памяти, мед наш вечерний…

Наших жизней, вчерне пережитых полвека назад,

вьются тайные пчелы – сосут почерневший фасад.

Февраль 1972

Град аптечный

По сравнению с бойким началом

века – посрамлены.

Опыт мизерной влаги.

Волосатый флакон тишины.

Из мензурки в деленьях, на треть

полной света,

в ленинградскую колбу смотреть

зорким зреньем поэта –

вот занятье для чистых аптек.

На ритмическом сбое

остекленными пальцами снег

затолкать под язык меж собой и собою.

Вот элениум – воздух зеленый,

свет озерного льда.

На витые колонны

поставлено звездное небо. Звезда

с мавританского кружева-свода,

закружась, до виска сведена –

и стоит неподвижно. И тонко жужжит тишина

под притертою пробкой прожитого года.

Опыт полуреальности знанья

в потаенном кармане растет,

достигая таких дребезжащих высот,

что плавник перепончатый – мачта его наркоманья –

изнутри костяным острием оцарапает рот.

Мы на рейде Гонконга

В бамбуковом городе джонок

нарисованы резко и тонко

иглокожей китайщиной, барабанным дождем перепонок.

Дождь. И в новых районах

паутина плывет стекляная.

На ветру неестественно тонок,

нереальней Китая,

человек в состояньи витрины.

Диалог манекенов,

театральной лишенный пружины,

обоюдного действия-плена.

Мы свободны молчать.

Фиолетовых уст погруженье

в истерию искусственного освещенья,

в нарочитый аквариум ночи. Печать

монголоидной крови стирая со лба,

разве трубок светящихся ты не услышал жужжанье?

Человек у витрины приплюснут. Лицо обезьянье.

Две лягушьих ладошки. На каждой – судьба.

Нет уродливей рук. Недоразвитых век

дышит полупрозрачная пленка.

Свет жужжит непрерывно и тонко.

К витрине приник человек.

Мы проникли стекло, мы вернулись в обличье ребенка,

мы, старея, дошли до зародыша – вверх,

до гомункула в колбе, до мысли в царевом мозгу,

до пиявки-звезды, что прильнула к виску.

Вот он опыт – болезнь.

Каталепсия мига,

где в один иероглиф укола – как тесен! –

всей российской истории втиснута книга.

Декабрь 1974

Постоялец

В черный угол пусти постояльца –

обживется, повесит гравюрку

над кроватью. Любовь к Петербургу –

что-то вроде отсохшего пальца.

Покажи ему – и обнажится

в ущемленно-ущербной гримаске

двор больных голубей, бледной краски,

да в известке – плечо очевидца.

Под грузила Петровского флота

подставляю угрюмое темя,

и за каплею капля – долбленье,

что история – только работа.

Я зачем тебя, сукина сына,

допустил доползти до постели?

чтобы видел: во гнили и цвели

издыхание карты красиво.

Мне и юности жалко смертельной,

и несносно желанье возврата

под андреевский выстрел фрегата,

в недостроенный лес корабельный.

Мне и стыд – но смотрю на подделку

под баранье волненье барокко,

восхищаясь: проглянет жестоко

старой краски пятно сквозь побелку.

Проглянуло – и словно бы ожил

мертвый город, подвешенный в марле, –

влажный сыр, высыхая в овчарне,

для рождественской трапезы Божьей.

Разве нам не оправданье

черт любимых заостренье,

если остроту старенья

раньше нас узнали зданья?

Сквозь аморфные жилища

с вязкими узлами быта

разве радость не раскрыта

притчей Господа о нищем?

Посмотри на себя, отвращаясь,

перед бритвенным зеркальцем стоя –

до пореза и шрама на шее

истончается линия – жалость.

Истончается взлет стреловидный,

упирается в яму под горлом…

Говоришь ли в углу своем черном,

что безбедно живу, безобидно,

или горькому зернышку предан,

(подоконник, растенье-обида),

отвернуться не в силах от вида

синих губ под искусственным светом.

Что нашепчут? Какого Гангута

многолетнюю славу-гангрену?

Прижимаюсь к надежному тлену,

к брызгам трупного яда – салюта!

Ты спишь ли? Затекает локоть,

и слышать каплю жестяную –

что карту рвущуюся трогать,

сведя ладони со стеною…

Касаясь мысленно бугристой

поверхности изображенья,

я избираю пораженье

как выход или выдох чистый.

Да правда ли не сплю со спящей?

Мне кажется, одно притворство –

дыханья сдавленная горстка

дождя и тяжелей и слаще.

Разве переменой стиля

не оправданы измены?

Замутненный взор Камены

каменной исполнен пыли.

Труден между сном и явью

сгиб руки. Ее затылок

тяжелеет. Я не в силах

высвободиться из заглавья.

Постояльца пусти в черный угол!

Кроме камеры-койки-обскуры,

есть иллюзия архитектуры,

перспектива ночей в коридорах.

Мне – цитация, копия, маска,

Аз воздам обнажением мяса

и за ржавчиной красной каркаса –

всей земли наготой ариманской!

19 июня – 4 июля 1974

«Мне камня жальче в случае войны…»

Мне камня жальче в случае войны.

Что нас жалеть, когда виновны сами! –

Настолько чище созданное нами,

настолько выше те, кто здесь мертвы.

Предназначенье вещи и судьба

таинственны, как будто нам в аренду

сдана природа, но придет пора –

и каждого потребует к ответу

хозяин форм, какие второпях

мы придали слепому матерьялу…

Предназначенье вещи – тот же страх,

что с головой швырнет нас в одеяло,

заставит скорчиться и слышать тонкий свист –

по мере приближения все резче.

Застыть от ужаса – вот назначенье вещи,

Окаменеть навеки – мертвый чист.

1970

«Строят бомбоубежища…»

Строят бомбоубежища.

Посередине дворов

бетонные домики в рост человека

выросли вместе со мной.

Страх успокоится, сердце утешится,

станет надежный кров.

Ляжет, как луг, угловая аптека –

зазеленеет весной.

Шалфей и тысячелистники –

ворох лечебных трав,

пахнущих городом, пахнущих домом подземным,

принесет завтрашний день.

И отворятся бетонные лестницы

в залитых асфальтом дворах…

Мы спускаемся вниз по ступенькам спасения,

медленно сходим под сень

гигантских цветов асфоделий,

тюльпанов сажи и тьмы…

Бункер, метро или щель –

прекрасен, прекрасен уготованный дом!

Лето 1972

«И убожество стиля, и убежище в каждом дворе…»

И убожество стиля, и убежище в каждом дворе

возбуждает во мне состраданье и страх катастрофы

неизбежной. Бежать за границу, в сады или строфы,

отсидеться в норе –

но любая возможность омерзительна, кроме одной:

сохранить полыханье последнего света на стенке

да кирпичною пылью насытить разверстые зенки –

красотой неземной!

1973

Ангел войны

Ангел войны

Выживет слабый. И ангел Златые Власы

в бомбоубежище спустится, сладостный свет источая,

в час, когда челюсти дней на запястьи смыкая,

остановились часы.

Выживет спящий под лампочкой желтой едва,

забранной проволкой – черным намордником страха.

Явится ангел ему, и от крыльев прозрачного взмаха

он задрожит, как трава.

Выживет смертный, ознобом души пробужден.

Голым увидит себя, на бетонных распластанным плитах.

Ангел склонится над ним, и восходит в орбитах

две одиноких планеты, слезами налитых;

в каждой – воскресший, в их темной воде отражен.

Июнь 1971

«Горят безлунные слова…»

Горят безлунные слова

невидимо, как спирт…

Как пламень, видимый едва,

над городом стоит.

Рванется ветер, и язык

качнется, задрожит…

Не треск, не сполох и не крик,

ни шороха в ушах –

бензин бесформенно горит

в пожарных гаражах.

Тайком гудит ректификат

в больницах под стеклом,

где половицы не скрипят,

где догорающие спят

товарищи рядком.

В книгохранилищах звенит

упругий пепел книг,

когда сжимаются листы,

входя винтообразно

в родные дыры немоты,

в разверстые пустоты,

во мглу и в тленье… – Что ты?!

1969

Крыса

Но то, что совестью зовем, –

не крыса ль с красными глазами?

Не крыса ль с красными глазами,

тайком следящая за нами,

как бы присутствует во всем,

что ночи отдано, что стало

воспоминаньем запоздалым,

раскаяньем, каленым сном?

Вот пожирательница снов

приходит крыса, друг подполья…

Приходит крыса, друг подполья,

к подпольну жителю, что болью

духовной мучиться готов.

И пасть, усеяна зубами,

пред ним, как небо со звездами, –

так совесть явится на зов.

Два уголька ручных ожгут,

мучительно впиваясь в кожу.

Мучительно впиваясь в кожу

подпольну жителю, похожу

на крысу. Два – Господень суд –

огня. Два глаза в тьме кромешной.

Что боль укуса плоти грешной

или крысиный скрытый труд,

когда писателя в Руси

судьба – пищать под половицей!

Судьба пищать под половицей,

воспеть народец остролицый,

с багровым отблеском. Спаси

нас, праведник! С багровым ликом,

в подполье сидя безъязыком

как бы совсем на небеси!

1971–1972

К человеку подполья

К человеку подполья и заполночь гости грядут.

Коготки голосов приглушенных и лестничный камень источат.

И ущербного слуха наполнится гулом сосуд –

то гудит ледяная вода одиночек,

то смешается шепот с падением капель-минут

в черном горле колодца, и шепот ревет и грохочет.

Человеку подполья, поземке пустынной земли,

придан голос высокий, почти за границами слуха,

но в колодцах-дворах, где живет он, куда занесли

горстку слабого белого пуха

ветры гари и копоти, словно из мутной дали

слышен голос его и брюзгливо и глухо.

Полон рот его пыли. Подполье под брюхом стола.

Фосфорический серп в освещенье подвешен (от страха

перед ночью), но гуще при месяце мгла,

жестче мякоть подушки, чем плаха.

Ждет гостей человек из подполья. Вот гостья вошла.

Улыбается. Тает зубов ее страждущий сахар.

Январь – февраль 1972

К портрету N. N.

Должно быть, стилизованный портрет

цареубийцы с тихими глазами

все так бы и торчал в оконной раме,

вцепивши пальцы в позолоченный багет.

Как посинели! Судорогой, что ли,

внезапно сведены? Обгрызенных ногтей

царапанье, цеплянье. Визг детей

там за стеной, на улице, на воле.

Должно быть, неподвижность не по нем,

но пахнет мясом действие любое –

паленой шерстью павшего героя,

зрачка раздавленным желтком…

Его расширенные ноздри. И глазницы –

две черные дыры в недышащем стекле…

Да, только так, портретом на столе

и силуэтом за окном – не шевелиться.

Должно быть, – террорист небытия

посланец в этот мир измены и движенья –

он полон смерти, полон искушенья

шагнуть за раму, выйти за края!

Но беден был творец его и болен

чахоткой, как всегда, и кистию больной

лицо его покрыл последней белизной,

а губы синие к молчанью приневолил.

Май 1972

Дым камня

Событья умерли. Одни преданья живы.

И камня острый дым в готическом костре

все к небу тянется, все тянется, счастливый…

О, готика души нечаянна в добре,

но память холодна, и камень рук не греет…

В окно посмотришь – зябко на дворе –

и в душной комнате затылок леденеет.

Душа пережила и Средние века.

Все помнит, все взяла, и все оттуда – с нею,

лишь камень пляшущий лишился языка,

лишь пламя в очаге окаменело,

но кажется живым издалека.

Событья умерли. Словам вернулось Дело.

Но даже слово смертно, и когда

его зеркальное в стекле растает тело, –

останется одна испарина стыда…

Что делать с пустотой, с беспамятством и мукой

души, не оставляющей следа

от суеты своей тысячерукой?

Апрель 1972

Флейта времени

О времени прохожий сожалеет

не прожитом, но пройденном вполне,

и музыка подобна тишине,

а сердца тишины печаль не одолеет,

ни шум шагов, бесформенный и плоский…

Над площадью, заросшею травой, –

гвардейского дворца высокий строй,

безумной флейты отголоски.

Бегут козлоподобные войска.

Вот Марсий-прапорщик, играющий вприпрыжку. –

Вот музыка – не отдых, но одышка.

Вот кожа содранная – в трепете флажка!

Прохожий, человек партикулярный,

парада прокрадется стороной…

Но музыка, наполнясь тишиной,

как насекомое в застылости янтарной,

движенье хрупкое как будто сохраняет,

хотя сама движенья лишена…

Прохожему – ремни и времена,

а здесь возвышенная флейта отлетает!

И зов ее, почти потусторонний,

ее игла, пронзающая слух,

в неслышном море бабочек и мух,

на грядках рекрутов, посаженных в колонны,

царит и плачет – плачет и царит…

И музыки замшелый черный ствол

в прохожего занозою вошел,

змеей мелодии мерцающей обвит.

Январь 1972

Клио

Падали ниц и лизали горячую пыль.

Шло побежденных – мычало дерюжное стадо.

Шли победители крупными каплями града.

Горные выли потоки. Ревела душа водопада.

Ведьма история. Потная шея. Костыль.

Клио, к тебе, побелевшей от пыли и соли,

Клио, с клюкой над грохочущим морем колес, –

шли победители – жирного быта обоз,

шла побежденная тысяченожка, и рос

горьких ветров одинокий цветок среди поля.

Клио с цветком. Голубая старуха долин.

Клио с цевницей и Клио в лохмотьях тумана,

Клио, и Клио, и Клио, бессвязно и пьяно,

всех отходящих целуя – войска, и народы, и страны

в серые пропасти глаз или в сердце ослепшее глин.

Лето 1972

Кассандра

В бронзовом зеркале дурочка тихая, дура

видит лицо свое смутным и неразрешимым…

Палец во рту или брови, сведенные хмуро.

Тише, мол, ежели в царстве живете мышином.

В даль бессловесную Греции с красным отливом,

с медною зеленью моря, уставилась глухонемая.

Плачет душа ее, всю пустоту обнимая

между зрачками и зеркалом – облачком встала счастливым.

Прошлое с будущим связано слабою тенью,

еле заметным движеньем внутри золотистого диска,

да и мычанье пророчицы только снаружи мученье,

в ней же самой тишина – тишина и свеченье…

Море луны растворенной к лицу придвигается близко.

Прошлое с будущим – словно лицо с отраженьем,

словно бы олово с медью сливаются в бронзовом веке.

В зеркале бронзы – не губы ль с больным шевеленьем?

Не от бессонницы ли эти красные веки,

или же отсвет пожара?.. Не Троя кончается – некий

будущий город с мильонным его населеньем.

Январь 1972

Град

Светло-пасмурно в небе.

Ослепительно-зелены крыши.

Лупит град по суглинку канав.

Так покорна вмешательству свыше

глина жизни – и вязнет, и лепит

самое себя, тайно поправ

самое себя. Град поднебесный

тяжкой обувью землю истопчет,

но в даруемом свете легка

вся горит она, словно бы сводчат

потолок в этой горенке тесной,

в этой келье свечной языка!

Чудный град отворен летописцу.

Ослепительно-зелены крыши.

Слепки капель на глине живут.

Так, наверное, клинопись дышит

в удлиненном желаньи напиться

ледяными толчками минут.

Март 1973

Летописец

От сотворенья мира скудных лет

шесть тысяч с хвостиком… Итак, хвостато время.

Как пес незримый ходит между всеми.

Шесть тысяч лет, как дьяволово семя

взошло тысячелистником на свет.

И наблюдая древнюю игру

малейшего худого язычка

чадящей плошки с тьмою, чьи войска

пришли со всех сторон, свалились с потолка,

прокрались тенью к белому перу,

запишет летописец в этот год,

обильный ведьмами, пожарами и мором,

желанное пророчество о скором

конце вселенной. Трижды крикнет ворон.

Запишет, Господи, и счастливый умрет.

Шесть тысяч кирпичей связав таким раствором,

что крыса времени (творение ничье)

источит до крови пещерное зубье,

кромсая стены, – инобытие

приимет глина, ставшая собором,

где в основаньи – восковой старик,

истаявший, как свечка в добром деле,

как свечка, утром видимая еле,

как бы внимательно на пламя ни смотрели

глаза, каким рассвет молочный дым дарит.

Февраль 1972

Инок

Как далеко спокойная аскеза

святого на скале.

Березовая кровь сочится из надреза

на призрачном стволе.

Как зелен сок исторгнутой из тела,

родившейся во мгле

молитвы Господу – единственного дела,

что держит на земле.

Он подымает черные ладони,

лицо его – в золе.

Вокруг него – огня бушующие кони.

В насилии и зле

история течет – но время на иконе

есть инок на скале.

Я, Господи, стою, и губы мои влажны

от сока или слез!

Возьми же голос мой, возьми же мой протяжный

прозрачный лес берез…

Май – июнь 1972

Приближение лица

Изборожденное нежнейшими когтьми

лицо приблизила. – Старуха!

Кто именем зацеплен меж людьми,

имеет преимущество для слуха

и зрения. Учебники имен

звучат наполненно и глухо,

как будто говорящий помещен

в пивную бочку и оттуда

вещает окончание времен,

под обручем тучнеющее чудо.

Мой слух наполнен будущим вином,

мой ветхий слух насколько можно чуток,

все имена сошлись. И в семени одном

уже бушует лес, уже мертвеет осень.

Но разве мы в истории живем –

мы, лишь местоименье при вопросе, –

живем ли вообще? Она сама,

как поле в бороздах, засеянное озимь,

приблизилась. Нагрянула зима

истории. О, старчество ребенка

на льду реки фламандского письма!

Он безымянней дерева. Так тонко

его сознанье с небом сплетено,

что рвется и скрежещет кинопленка,

цепляясь за историю кино, –

цитируя, когтя и возвратясь к истоку,

находит камеру, входящую в окно,

находит позу, нужную пророку

в его профессии предречь

фронтальный поворот к востоку.

Он безымян. Его живая речь

окружена зимою. Словно бочка,

он полон речью внутреннею: лечь

лицом в сугроб (я только оболочка

для жара тайного!) и слушать, как шипит,

как тает снег, потеплевает почва.

Но встал, отснят. Переменился вид

с такой поспешностью, что не осталось веры.

Что ни сказал бы – как не говорит.

Горящий куст (на горизонте серой

равнины речи) как бы ни пылал

ничто не превышает меры,

не прибавляет имени к телам!

Ничто не имя и никто не имет.

И я – от «мы», разбитых пополам,

осколок мыслящий. Когда она придвинет

лицо, исполосована когтьми,

что мы? – я спрашиваю – что сегодня с ними?

Все историческое – вот оно – сними!

Живущие вне ряда и вне рода

одной любовью, кажутся детьми

и третьего не достигают года.

Декабрь 1975

Подтверждение образа

О да, по златокованым волнам

соломенная лодка государства

влачится с глиняными сонными гребцами.

О да, и моря позлащенное лекарство,

больным Петром предложенное нам,

испили мы, как вышли озерцами,

каналами, протоками в залив.

И вот скребут по дну, по золоту сырому

дырявых весел темные протезы…

Страна-галера волоком влекома,

бессильно весла опустив…

Над нею облако – душа ли, антитеза?

Страна-сороконожка, своего

касаясь перевертыша-подобья,

ползёт куда-то, лапами суча…

Среди гребцов игрушечных – холопье

лицо мое. Плывем. Движенья торжество.

И море плавится над нами, как свеча.

Апрель 1972

Хор

Многоярусный хор на экране

в одиноком эфире влачит

песню-глыбу, тоску пирамид

и песков золотое шуршанье…

Как невнятны слова-египтяне,

как бесформенны всплески харит!

Над казенной армадою глоток –

только лотоса хрупкий надлом,

только локоть, мелькнувший тайком,

только шелест соломенных лодок…

Но военный Египет пилоток –

наша родина, поле и дом.

Да, я слушаю пенье базальта

и в раствор многотысячных губ,

в бездну времени, в море асфальта

с головой погружаюсь, как труп.

Лишь бессмертник-душа, в похоронный вплетаясь венок,

по течению черному песни течет на восток.

– Государь ты наш сирин!

пес-воитель и голос-шакал!

Хор в бездонном пустынном эфире

пел над падалью, пел – не смолкал.

Март 1972

Бени-Гасан

В Бени-Гасан цвели, качаясь, птицы,

ползли туманные цветы…

Раскрашенными стенами гробницы

Египет огражден от моря пустоты.

Просторен дом Египта, и огромны

его цари, но сомкнуты их рты.

Здесь низ молчания, здесь ниша немоты,

здесь музыки и слова дом загробный.

В Бени-Гасан, на западных лугах,

прозрачная пасется пища,

текут слепые лодки наугад,

лишь белые цветы скребут когтями днища,

лишь птицы безголосые висят

над собственными черными тенями…

Таков Египет, странствующий с нами, –

тень жизни, а не жизнь, тень сада, а не сад.

Да, такова страна, сомкнувшая пред смертью

свои границы, стены и леса, –

в ней каменеют голоса,

и эхо в каменной гробнице – милосердье.

Март 1972

Процессия

Бойтесь Шу, приходящих с севера

Кун-цзы

Повороты лестницы беззубы…

В царстве Шу, куда спускаемся одни,

факелов кричат мятущиеся птицы,

монголоидные медленные губы

чуть раздвинуты улыбкою безлицей

нам навстречу в каменной тени.

В царстве Шу, куда спускаемся все глубже,

тошнотворный корчится бензин,

дышат маслянистые озера…

Впитываясь, голос мой заглушен

плеском стен и отблесками хора,

доносящегося глухо из глубин.

Что лепечешь ты об эллинской орхестре?

Здесь не в белое одеты голоса.

В государстве Шу из трещин узкоглазых

струйки тянутся удушливого газа

к закопченным сводам, и в глаза

молоко младенческое льется…

Вслушайся – и тоже станешь камень,

станешь множественный гул,

В тайном Шу, присутствующем всюду,

времени прозрачно протеканье

по губам смеющегося Будды,

в пляске пламени смещающихся скул.

Задыхается спеленутое чадо,

обнято крылом чадящего огня,

дымом черных палочек Тибета…

Опускаемся все ниже – и не надо

ничего уже – ни воздуха, ни света,

Кажется, что Я свободно от меня.

Опускаемся по лестницам осклизлым.

Бесконечна вереница – но взгляни:

как похожи наши лица и движенья.

Жизнь моя, дробимая на жизни,

новый человек – лишь новое мгновенье,

исчезающее в каменной тени.

И когда я обращаюсь, он прозрачен,

потому что обращается ко мне,

потому что поглощаемые оба

счастьем Шу, всеобщим, – не иначе –

видим только всепрощающую злобу –

там ребенок улыбается во сне.

Сентябрь 1972

«С вопроса: а что же свобода?..»

С вопроса: а что же свобода?

до воя, до крика: «Я свой!»

не время прошло, но природа

сместила кружок меловой.

Во весь горизонт микроскопа,

страну покрывая с лихвой,

стеклянная капля потопа

под купол высоко взяла

вопрос, нисходящий на шепот,

прозрачней и площе стекла.

Лицо ледяное приплюсну:

что было? какого числа?

Известное только изустно

по клочьям, по ломким листам

в кружках, сопричастных искусству,

в губах, сопредельных устам, –

известное лишь белизною

название времени – храм –

пространство займет речевое

и костный состав укрепит

где известью, где и слюною –

но схватит. Но держит. Но спит

единство тумана и кровли,

шрифта и поверхности плит

надпамятных. Ты обусловлен

подпольем. Ты полночь письма,

при свете вечернем торговли,

при гаснущем свете ума

ты спрашиваешь у страха,

какая грозила тюрьма

подпольному зренью монаха –

слепца монастырских ворот?

катилась ли под ноги плаха

отпущенному в расход

у липкой стены подвала,

где сточная слава ревет?

Тогда и спроси у кристалла,

что в горечи был растворен:

где точка твоя воскресала,

в каком перепаде времен?

Ноябрь 1975

Радуга

Ангел радуги

Душа распадается на семь отдельных цветов.

И смерть не с косой, а скорее похожа на призму.

И если по радуге движемся – каждый сорваться готов.

И мост невесомый под нами трепещет, провиснув.

Когда семисвечник стоит о семи языках,

семью ли тенями тогда обладает молитва,

и если под нами река и дрожит, и сверкает, как бритва,

и музыки семиголовый младенец в руках –

спасет ли тогда от падения плач его чистый?

удержится ль шаткая досточка дольше на миг?

Иль, распадаясь, душа и единый утратит язык,

подобно ребенку, что вырос в семье атеиста?

Иль, распадаясь, душа исчезает, и лишь над рекой

ты радугу видишь, ты музыку слышишь слепую –

вчера отошедший, вчера отошедший тоскует,

но не по тебе ли, живущему с немоязыкой тоской?

1971

«Фарфоровая музыка раскроет…»

Фарфоровая музыка раскроет

полупрозрачные, как пламя, лепестки,

и в мир пастушечий, без крови и тоски,

в поля, завороженные игрою

теней в траве, что ярки и легки, –

туда, в леса искусственного строя,

туда, где счастливые наши двойники,

как в перевернутом бинокле мы с тобою,

от нас, живущих копотью земною,

отделены стеклом и далеки, –

туда нас впустит музыка, в иное,

но бытие, в разумный век покоя,

что кровью изошел, что порван был в клочки,

что глиной стал, как станет все живое, –

но обожженной глиной – голубою

и белой глиной, чьи бесценны черепки.

1971

«Незаживающий повтор…»

Незаживающий повтор

лежит на всем, чего касаюсь

улыбкой-судорогой. Угол

полуопущенного рта –

вот край молчания, когда неслышный хор

подводит здание под купол,

кладя на губы тень перста.

Тогда с годами все трудней,

над каждым звуком задыхаясь,

дается слово. Но заменой –

раскрытье озера, ладонь,

к лицу приближенная. В ней

рисуют высохшею пеной,

рисуют холодом и льдом

никем не заселенный дом.

Сентябрь 1974

Обращение

Все обращения в стихах текут, как дымы,

сквозь темные дома, и скверы, и мосты…

И то безлицее, то тютчевское «ты» –

не женщина, не друг, но слушатель незримый,

одно живое ухо пустоты.

О чем, неважно, говорить, но говоренье

стихов – лишь к одному обращено,

кто сердце есть вещей, и око, и окно,

кто, словно зеркало, свободен в проявленьи…

Он и дыханье примет, как пятно.

Июнь 1972

«Во дни, когда стихам и странствовать и течь…»

Во дни, когда стихам и странствовать и течь,

в те дни, когда стихов никто не спросит,

и в эти вечера – скорее бы их с плеч! –

когда едва слышна и обмелела речь,

лишь серебрится слабо… Как выносят

молчание две полости ушных?

Не море ли шумит, как в раковинах, в них?

И в эти дни, да и в иные дни

стихи живут как шум – то громче, то слабее.

Что нам до них? Касаются ль они

до нашей жизни, спрятанной в тени

иль явленной, как висельник на рее?

Какой размер раскачивает тело,

хлопочет в парусине грязно-белой?

Прекрасный? Да. Свободный? Да. Плывет

над фосфорической похлебкой океана

мерцающих созвездий хоровод,

чуть видимых сквозь пар, касающихся вод

ступнями легкими из света и тумана…

Настолько разве призраки бесплотны

или стихи, когда они свободны

ото всего, что в нас погибшего живет.

Осень 1971

Композиции

«Вечен Бог, творящий праздник…»

Вечен Бог, творящий праздник

даже смертию своей.

Умирает соучастник,

ученик его страстей.

Но цветами воздух полон!

Между стеблей заплетен

свет с веселым произволом,

с телом гибким и глаголом

жизнью связанных времен.

1973

Удлиненный сонет (воспоминание о «Воскресных облаках»)

А. К.

Людского хвороста вязанки. Мне пора

давным-давно с толпою примириться

и самому в себе толкаться и толпиться,

да и душа созрела для костра.

Но встретится лицо – не то, что лица.

Придвинется Лицо – что в озере утра

всех серебристых рыб влюбленная игра,

всех солнечных колес сверкающие спицы.

Тогда-то и себя увидишь, но вдвоем:

над озером струится светлый дом,

его зеркальный брат на круге зыбком замер…

Один во множестве и множество в одном –

два одиночества, две силы движут нами.

Меж небом в озере и в небе небесами

есть как бы человеческий проем.

Весна 1972

Музыкальные инструменты в песке и снеге

«Истерзанное истерией…»

Истерзанное истерией

лицо в потоке лиц

подобно рваному платку.

Глоток покою бы, обрывок певчих птиц,

и чтобы тихие струили

ладони – ручеек горячего песку!

Струя колючая песчинок –

на шею и на лоб,

на полусомкнутые веки…

Не говори: народ на улицах – но рынок!

но суховей и сахарный озноб.

Одно лицо, и то прозрачно, как в аптеке

прилавок с пузырьками.

Одно лицо, и то

сопровождаемое запахом лекарств –

одно живет Лицо, но рваными кусками,

но сыплется песком в бетонное ничто,

в нечеловеческую прорву государства!

Июль 1972

В больнице

Тесемки рубахи больничной

нездешней рукой теребя

на горле – увидишь себя

надломленной веткой масличной.

И ржавой качаем рекой,

двусмысленный емлешь покой.

Покойнее, чем униженье

клеймом на подушке твоей, –

качание тысяч ветвей

над ямой головокруженья.

Скрип форточки. Звякнувший шприц

о столик стеклянных сестриц.

Безлюдней, чем в общих палатах,

вместилищах серых белья,

библейская роща твоя

и крики деревьев крылатых

о братстве лежащих рядком,

о сестринстве с красным крестом.

Добавь – с милосердием… В омут

с тупым ожиданьем гляди,

где листья кружимы. Кишат на груди

казенные черви тесемок.

И ржавые пятна сорочки твоей

земли замогильной больней.

Февраль 1973

«Внутренне готовимся к зиме…»

Внутренне готовимся к зиме,

словно к смерти. Белая рубаха.

И чисты глаза – ни тени страха,

ни намека смутного в письме.

Глуше и теснее между нас

идет запечатанная почта,

и зима грядущая – не то, что

снегом расступается у глаз.

Внешнее – дыханья синий пар.

Но примет важнее ощутимых

беспредметность белизны в прожитых зимах,

мерзлых линий правильный кошмар.

Путник черен. Путь больнично-бел.

Рядом со своей синюшной тенью

человек не движется. Мгновенью

не перешагнуть положенный предел.

Счастлив ли он, столбик ледяной?

Счастье, что зима почти незрима!

Ни печати, ни трубы, ни серафима

над невообразимой белизной.

О, мои друзья! прозрачный лед

писем, запечатанных навечно, –

кто вас по зиме чистосердечно

теплыми губами перечтет?

Исподволь готовимся. А там –

ясные глаза и смотришь прямо.

Вот поземка. Вот лопата. Яма.

Рваная земля прильнула к сапогам.

Эта – из-под снега – чернота,

эта обнимающая ноги…

Слово распадается на слоги,

словно ком земли, заполнивший уста!

Декабрь 1972 – январь 1973

Почта

Бумага в руках напряглась.

Что пишут? Окажется, нечто.

Я словно бы умер, и всякая связь

как белая нить, бесконечна.

Кто пишет? Окажется – кто-то другой,

ныряя вослед за иголкой,

по тонкому воздуху чертит рукой

посланье разлуки недолгой.

Мы встретимся на перекрестке письма,

но как проницаема встреча!

Сквозь буквы сквозят голубые дома.

Гримасой ремонта асфальт изувечен.

Готических арок расставлены А,

романские n подворотен…

Что письмами было – теперь письмена,

чей звук пустотело-бесплотен.

Заштопает время чугунной иглой

зиявшие между словами

провалы – но словно бы дом нежилой

над нами трясет рукавами

пустыми. Балкон, накренившись, повис.

Под нами шевелится почва

от необратимого множества крыс,

шуршащих, как свежая почта.

Март 1973

Aurea catena Homeri

Прекрасных столько слез проглочено впустую!

Я опускаю позолоченную цепь

с неласковых небес на землю, в мастерскую

разбившихся надежд и сломанных стрекоз.

Но боязно смотреть, как сыплются осколки

между тяжелых рук часовщика…

Последний летний дождь, нежданный и недолгий, –

а блики с мокрых щек до смерти не стереть!

Кто Хаос приведет в какой-нибудь порядок?

Чьи звенья памяти согласно зазвенят?

После дождя – хрустальный воздух радуг,

оптический обман безрадостных высот.

Декабрь 1972

Песочные часы

I

Время в песочных часах герметично.

Странно, что пишем еще на стекле

летопись пыли и полубольничный

эпос о бледной золе.

Странно, что сами еще не настолько

пыль и шуршание горстки песка,

чтобы под нами не скрипнула койка,

чтоб не слетел с языка

странный вопрос наподобие птицы

(вспугнутый глаз, голубое перо):

точно ли время хранит очевидца,

как под секретом добро?

Точно ли заточены в одиночку

двух сообщающихся пузырей

рифмы любовные: строчка о строчку,

жизнь о другую… Осколки острей

предчувствия смерти. Историк с подругой,

с девой-событьем, с эпохой-женой,

полуобнявшись во мгле близорукой, –

подле окна за больничной стеной.

Боже! следить через окна больницы

(мокрый песок и заслежен и гол):

черный вопрос наподобие птицы,

черного дерева ствол.

II

То скученность, то скука – все тоска.

Что в одиночестве, что в толпах – все едино!

И если выпал звук – изменится ль картина

не мира даже – нашего мирка?

И если ты ушел, Бог ведает в какую

хотя бы сторону – не то чтобы страну, –

кто вспомнит о тебе, так бережно тоскуя,

как берег – по морскому дну?

Обитый пробкой Пруст мне вспомнился намедни,

искатель эха в области пустот,

последний рыцарь памяти последней –

резиновый фонарь он опустил под лед.

Подумать, как черно и холодно, куда

ни обратишь набухнувшие очи!

Чем движется песок в часах подводной ночи –

одной ли тьмой? одним ли хрустом льда?

Что стóит человек во прахе путешествий

пересыпаемый сквозь горловину сна –

не горсточки ль песка, зачерпнутой со дна

залива, обнажившегося в детстве?

Что стоит человек – течению времен

единая, струящаяся мера?

Согрета ли в руках запаянная сфера,

где памяти источник заключен?

И если так тепла – чьи пальцы согревали?

чьих – мутный оттиск на стекле? –

об этом помнил кто-то, но едва ли

я вспомню кто. И как бы ни назвали –

все именем чужим, все в спину, все вослед…

Февраль 1973

«Крылья бездомности. Свист. Леденящий брезент…»

Крылья бездомности. Свист. Леденящий брезент.

Как ненасытна продольная флейта заката!

Гонит сквозняк – и колена его козловаты, –

гонит по улицам черную ноту легенд.

Кто-то хоть вишенкой… я же значком, запятой

в горле чирикнул, по жерлу прошел першпективы!

Все не гонимы – блаженны и режущей музыкой живы,

хлопаньем рваным, палаточных дел суетой.

Племя, должно, бедуинов. Двуструнный трамвай

сопровождает порыв духовой и духовный.

То-то и вспомнят нас, что суетливо-греховны

были. Но все-таки были. И значит – играй!

Перед финальной каденцией века вдохнет

глубже флейтист, собирая остатки дыханья

для заключительной фразы, для краткого чуда звучанья

после эпохи молчания или длиннот.

Не пропадет ни одна. Не умрет ни один

голос живой, и любая звучащая нота

птичьей оденется рванью, в лохмотьях воскреснув полета,

для завершенья божественных длин.

Январь 1973

Три месяца в Вене (прощание)

В крупных слезах винограда, в прозрачных слезах

Вены рождественской, Вены сусальной Моцарта

малое время – с конца декабря и до марта –

хоть бы на четверть прожить, на хрустальную кварту,

частью октавы – а там и рассеяться в прах!

Снег, воздымаемый ветром. Но слез на ветру

не удержать, и под сахарной пудрой метели

в Вене бисквитной прожить до пасхальной недели

от Рождества, чтобы мутные льдинки звенели

стеклогармоники, после того как умру.

Где родились мы – неважно! Алмазна пыльца,

что отлетает от сердца, от легкого снежного кома.

Город осыплет, исколет, и в год невесомый

нет совершеннее, нету надежнее дома,

чем ограненная Вена – играющий камень кольца!

Май 1972

Святая Цецилия

Как лиру держат, упирая в грудь, –

в руках ее фарфоровый орган.

Игрушка словно жабрами колышет…

Но голос далеко – за ширмой синих стран,

так далеко, что губ не разомкнуть –

она сама себя не слышит.

Святой Цецилии григорианский хор

довел Тэ Дэум до границ Литвы,

а дальше – снег и тишина фарфора

и одиночество склоненной головы…

Простоволосо-жалостен укор

открывшегося голосу простора.

Пространства подчиняют слабый рот

закону гулкого молчания, а слух

в промерзлую стучится древесину,

как ледяной топор. На обухе кнута

стоит объемлющая сердце немота.

Святой Сесиль исполосованную спину

дано увидеть только знатоку

духовности – под небной занавеской

консерваторских зал, подобно синяку

налитых мессою немецкой.

1971

Флорентийская икона

Губы твои молчат, и лицо твое – вечер.

Синие ткани Флоренции льются тяжелым потоком.

В синем снегу утопая, стоишь в созерцаньи глубоком

белоцерковной зимы – но покинутой Богом.

«Господи!» – шепчешь в себе, но лишенное речи

облачко лишь вырывается. Пар неустойчиво-млечен…

«Господи!» – шепот младенческий. Бледно-пуховый платок

с плеч твоих медленно и одиноко сползает,

все упадая на рощи, на холмы и дол упадает…

Господи! Слово последнее словно к губам примерзает.

Синяя фраза Флоренции, выдоха слабый цветок.

Декабрь 1971

Комета

Хворост лунного света

под ногами, ломаясь, хрустит.

Распушившая хвост пролетает комета,

как болванка стальная свистит.

Разбегается стадо

символических звездных зверей.

Не судьба в небесах – пустота и прохлада,

беззащитность закрытых дверей.

Пролетает комета

и свистит, как пустынный снаряд.

Только ужасом жизнь атеиста согрета,

ровно лунные сучья горят.

Происходит случайно

и рожденье и смерть – но костер

вырывает из мрака надеждою тайной

осветившийся взор.

Смотришь, исполосован.

Лунных палок и шпал частокол

проницает тебя, словно ржавым засовом

ночь не заперта. Словно не камнем пудовым,

не кометой душа пролетает, но словом,

вся ирония, блестка, укол.

Март 1973

«Вечера под Крещенье, клянусь, поросли…»

Вечера под Крещенье, клянусь, поросли

жаркой шерстью овечьей!

Не пора ли о чуде просить: ниспошли

дар пророческой речи!

Приоткроются двери – клубится во двор

человеческий воздух.

Валом валит народ, и распарен и хвор,

с кинофильма о звездах.

Я не хуже других. И, замкнувшись, молчу –

не обжечь бы гортани.

Что ли время приспело взмолиться: врачу!

дай мне хоть бормотанье!

Бессловесность бессовестна. Бесом вертись,

прожигая, что можешь,

но овчины своей, человекоартист,

сколько жив, не заложишь!

Стала Мойка, и льдами затерт Иордан,

по льду бродят собаки.

Дай мне слово, какое, как пес, не предам

ни по ласке, ни в драке!

Волчьей властью морозного хруста я сыт,

желтой костью простуды.

Вся-то жизнь выдыхаемым паром дрожит

в ожидании чуда.

Январь 1973

Четвертая эклога

Здесь мы. Здесь тоже мы. И здесь.

Настолько здесь, настолько мы,

что из первоначальной тьмы

невычленимы – только резь

глазная, точно видим свет

(кому он видим, Боже мой!)

Здесь мы, наполненные тьмой

зрачки вне зрения, орбиты вне планет.

Летим – не движемся. Не движемся. Летим,

И вид на вечный город: под резцом

гравера с обострившимся лицом –

медь переходит медленно в латынь.

О борозды! о контуры холма!

Но кто с надеждой бросит семена

в неплодные прямые письмена?

кто сеятель в империи письма?

Здесь мы теснились – вывески, огни,

в буквальном смысле овцы среди букв…

Четвертая эклога. Не обув

сандалий буколических, ступни

босые месят речку Оккервиль.

Хрустит на Пряжке новая вода.

Все – Иордан – и эта речь, когда

ее опустошил казенный стиль,

когда она вместилище, но смысл,

в ней поместившись, пуст – и пустота

стремится к заполнению. Места

тогда становятся пространствами. Космизм

имперского сознанья – как сарай,

где мы отброшены в довифлеемский мрак –

здесь мы. Здесь тоже мы, стада овцесобак –

то жалобное блеянье, то лай…

О сцены сельские, о контуры холма…

Вергилий звукоподражает – и звенят

свирель и проволока на звериный лад,

созвучно жалобны

Март 1976

Беззвездная ночь

Подлинна мука и ночь неподдельна.

Я не придумаю здесь ни звезды,

не обрету на прогулке бесцельной

лунных касаний следы.

В нижнюю жизнь погружаем, не вижу

кроме тропической наледи лет

сада иного, но этот – возвышен,

таяньем нежным согрет.

Слово настолько тепло, что на стеклах

шепот растет, раздвигая края

мутной промоины в окнах заволглых

индевью небытия.

И очертания рта проступают

сквозь омертвелые листья зимы…

С черным цветком на губах засыпают,

с чаяньем благостной тьмы.

Те ли холмы нам приснятся под снегом?

те же ль назавтра вернутся слова?

Все тяжелее над зимним ночлегом

дымов моих дерева.

Март 1973

Не пленяйся

Не пленяйся… (А слово-то, слово!

Что за твари в ловитве полей!)

Не пленяйся свободой ничьей,

ни чужой полнотою улова,

лишь о том, что душа не готова

в путь воздушный, о том пожалей.

Не пленяйся, но словно затвержен,

точно сам дословесно в плену,

повтори: проклинаю-прильну

к прутьям клетки! Заржавленный стержень –

повтори – чуть не с нежностью держим,

чуть не флейтой! Не дуну – вздохну.

Зашевелится снег на ладони,

точно внутренне одушевлен.

Что вдали? Раскрасневшийся гон.

Лай. Охотничий рог. Пар погони.

Кто за нами? Собаки ли? Кони? –

все не люди. Дыхание. Сон.

Не пленяйся прекрасной гоньбою,

рваным зайцем мелькая в кустах!

Ты не жертва – создатель, твой страх –

только снег, возмущенный тобою,

только флейты фригийского строя

проржавелый мороз на устах.

Только Слова желая – не славы,

не жалей о железах тюрьмы,

где язык примерзает шершавый

к раскаленной решетке зимы!

Март 1973

Послесловие

И, читатель мой, руки подставь!

Я не сверток с бельем передам,

но вручу бесполезное облачко дыма.

Нелегка эта ноша, хотя и пуста.

Невесомо, поэтому невыносимо

воздаянье душе по трудам.

Ты, пчела в граммофонных цветах,

мой читатель, душевную лень

источая как мед, удержи на минуту

между слипшихся пальцев, на сладких устах

пустоту и беспомощность, горечь и смуту

и чужих облаков пролетевшую тень.

Пеленая в лохмотья газет,

я даю тебе нечто живое, почти

наделенное если не речью, так памятью речи.

Это правда, взаимного опыта нет –

горек дым, а не опыт, и снимок не снят, а засвечен,

и мгновение смято в горсти.

Ты берешь не добро, но подобье горба

как-то взвалишь на плечи. Тяжел

новорожденный узел иных измерений.

Пошатнешься. Не бойся, что дело труба!

Дело – флейта, напротив, и дело мгновений,

чтобы ты без остатка вошел

в разрастание музыки стен.

Я даю тебе ветку сосны,

память ветки, вернее, – в осколке янтарном…

Ты ли жил, исчезая – работал, вертелся, пустел?

становился не воздухом – газом угарным,

за собою не зная вины.

Но малейшее из превращений – тайком

ты растешь, как тоннель, посреди

хищных линий Литейного, приподнимая

замусоленный сверток с куском

то ли облака, то ли смолы, то ли сонного края,

где янтарные в соснах повисли дожди,

где в морском шевеленьи песка

растворенные губы узнаю –

твои, мой читатель.

Март 1973

Композиция с городом на побережьи и морем

«Помимо суеты, где ищут первообраз…»

Помимо суеты, где ищут первообраз,

где формула души растворена во всем,

возможно ль жить, избрав иную область

помимо суеты – песка под колесом?

Вращением – следи – искривлены ступицы.

Все искажает скорость, но и с ней

ось неподвижна, сердце не струится,

и в листьях осени покой всего полней.

Всего полнее парки запустенья,

куда пустили нас, не выяснив родства

с болезным временем, когда пусты растенья,

когда растут пустынные слова.

Но келья – не ответ, и улица – не отклик,

и ничему душа при свете не равна,

помимо суеты – нестройных этих строк ли

отчетливых следов на мерзлой луже сна.

Возможно ль жить, не положив границы

меж холодом и хрупкой кожей рук?

Страдательная роль певца и очевидца –

озноб души распространять вокруг.

Кто вовлечен в игру – столбами соляными

застыли при обочине шоссе,

но кто промчался – исчезает в дыме

ступицей, искривленной в колесе.

Из этих двух не выбрать виновата,

когда я вижу: выбор совершен

помимо них, когда изменой брата,

как лихорадкой, воздух заражен.

1973

Категорический императив

В тихом еле заметном позоре

ежедневного долженствованья

как бы нежился Кант, если б не жило плоское море

с плоским небом – две части коробочки-зданья?

В этом странноприимном дому

уподобился шкафу мой дух, уподобился шкафу

в двух кварталах от ратуши, с видом на склад и тюрьму,

с точным ходом часов или холодом точных метафор!

Что я должен? кому задолжал и когда?..

точно чайка вдоль серого пирса, вдоль мола,

точно в каменных складках вода –

бесконечный прообраз бетонного пола –

убегая стоят…

Вот пакгауз просторен и пуст,

пахнет плесенью бывшего хлеба и йодом

бывшей крови, что змейкой из мраморных уст

истекает на свет, на свободу.

Запрокинутый мой подбородок лежит над водой,

и волна его лижет, и брызги – народец веселый –

разноцветной взлетают толпой.

О, разбиться бы в праздник об угол, о глыбу, о голый

выступ суши! расплющенной каплей сползти

по губам синемраморной Балтики… С горсточкой соли,

оседавшей кристаллами города, – с горсточкой соли в горсти

Кант выходит из дому вседневную тяжесть нести

с потаенной свободою воли.

Мимо ратуши. Мимо дворцовой ограды.

Мимо тортообразного замка на бледном лице,

вдоль портовых строений, тюрьмы, циклопических ног эстакады,

волнореза бегущего – с черной фигуркой в конце.

Вот и смерть недалеко. Пустой и просторный пакгауз.

Заржавелые крючья. Кому я и что задолжал?

Камни, камни и камни – по камням бегу, задыхаюсь…

Высыпается соль из ладони. Кренится барочный портал.

Оседает на мокрый песок – оседает

лоскутами и пятнами пены…

И в холодных глазах лишь пустынное небо витает,

лишь холодное море и голые стены.

Май – июнь 1972

На крыше

Из брошенных кто-то, из бывших,

не избран и даже не зван,

живет втихомолку на крышах

с любовью к высоким словам.

Невидим живет и неслышим,

но как дуновенье одно…

Не им ли мы только и дышим,

когда растворяем окно?

Он воздух всегда безымянный,

бездомный всегда и пустой,

бумаги сырой и тумана

давно забродивший настой.

Как зябко. Не выпить ли? Бродит

по комнате. Листья скрипят.

Неужто же и на свободе

душе не живется? назад,

назад ее тянет, в людскую,

в холодного быта петлю…

Неужто я так затоскую,

что брошенный дом возлюблю

по выходе в небо? Кому-то

под крышей послышится хрип –

повешенная минута

раскачивается, растворив

багровый свой рот и огромный…

И стукаются башмаки

о краешек рамы оконной –

то смертного сердца толчки.

Впустите же блудного сына

хотя бы в сообщество крыс,

хотя бы в клочок паутины,

что над абажуром повис!

Хотя бы вся жизнь оказалась

судорогой одной

предсмертной – но только не хаос

вселенной, от нас остальной!

Но только не лунная мука

на площади, белой дотла,

где ни человека, ни звука,

ни даже намека, что где-то

душа по-иному жила,

чем соринкой на скатерти света.

Октябрь – ноябрь 1972

Гобелены

Иное слово и цветные стекла,

чужие розы витражей…

На гобеленах времени поблёкла

гирлянда бледная длинноволосых фей.

Засох венок. Но были бы живыми –

все не жили бы здесь,

где платьев синий пар в серо-зеленом дыме

неразличим – уходит с ветром весь…

Музейных инструментов мусикии

волноподобные тела

звучали бы для нас, как мертвые куски

когда-то цельного поющего стекла…

Как хорошо, что мир уходит в память,

но возвращается во сне

преображенным – с побелевшими губами

и голосом, подобным тишине.

Как хорошо, как тихо и просторно

частицей медленной волны

существовать не здесь – но в море иллюзорном,

каким живые мы окружены.

Когда фабричных труб горюют кипарисы,

в зеленых лужицах виясь, –

весь город облаков, разросшийся и сизый –

вот остров мой, и родина, и власть.

И связь моя чем призрачней, тем крепче,

чем протяженней – тем сильней…

К тому клонится слух, что еле слышно шепчет, –

к молчанию времен, каналов и камней.

К тому клонится дух, чьи выцветшие нити

связуют паутиной голубой

и трепет бабочки, и механизм событий,

войну и лютню, ветер и гобой.

Так бесконечно жизнь подобна коридору,

где шторы темные шпалер

скрывают Божий мир, необходимый взору…

Да что за окнами! простенок ли? барьер?

Лишь приблизительные бледные созданья,

колеблемые воздухом своим,

по стенам движутся – лишь мука ожиданья

разлуку с нами скрашивает им.

Так бесконечно жизнь подобна перемене

застывших туч или холмов,

длинноволосых фей, упавших на колени

над кубиками черствыми домов…

Так хорошо, что радость узнаванья

тоску утраты оживит,

что невозвратный свет любви и любованья

когда не существует – предстоит.

1972

Обряд прощания

Обряд прощания. Стеклянного дворца

текут под солнцем тающие стены.

Все меньше нас. Все тоньше перемены

в погоде и в чертах лица.

Я вынужден принять условия игры

и тактику условного пейзажа.

Почти неощутимая пропажа,

но память задает прощальные пиры.

С красивостью настолько явной, что

бессильны обвинения в безвкусьи,

воссоздается мир, куда вернусь я,

не сняв сапог, не расстегнув пальто.

Витиеватый парк. Ограда. Жар холмов

и пиршественный стол длиной до горизонта,

где синий город облачного фронта

или далеких гор истаявший дымок.

Итак, мотив прощанья окружен

приличествующим – и даже слишком – фоном…

Но стол уставлен бульканьем и звоном

невидимых стаканов. Но смешон

обычный жест – округлена ладонь,

приподнят локоть. Воздух полусогнут.

Цилиндрик пустоты сжимают пальцы – дрогнут,

как декорации, едва их только тронь.

Фанерные деревья – чуть задень –

на луг дощатый валятся со стуком,

и холм уходит, пожираем люком,

и пиршественный стол, скрипя, втекает в тень.

Обряд прощания не примет красоты.

При всей тьятральности он пуст и непригляден,

и выглядит добро собраньем дыр и пятен,

стеченьем голых стен, где обомлеешь ты.

как рыцарь над раскрытым сундуком.

Считать потери – звонкое занятье,

достойное и звания, и платья,

ветшающего исподволь, тайком.

Все меньше нас (поэтому любой

себя не назовет единственным – но многим…)

Теряя, обретаю в эпилоге

ничто – стеклянный пол и купол над собой.

Так Леонардо в комнате зеркал

обряд прощания довел до высшей точки,

где множественный образ одиночки

в распаде и дробленьи возникал.

Весна 1973

Хетт

Опыт ума ограничен квадратом.

Шаром – душевный опыт.

Стеклоподобно вращается шопот,

на слухе-шнурке натяженьем расшатан.

Под ноги – что за линолеум шахмат?

под ноги молча смотреть, чередуя

черное с белым и с мертвой живую

точки. О, каждый отсчитанный шаг мой,

опытом памяти ставший! В затылок

гулко стучит. И в угрюмом азарте

все города пережиты на карте –

груды окурков, осколки бутылок.

Палец, ведомый оскалом прибоя

вдоль побережья Эгейского моря

около Смирны запнется. Прямое

воспоминанье до Богазкеоя

слух доведет потихоньку дорогой

анатолийской – и в хеттских уродах

братьев признав безъязыких, безротых,

братьев по опыту тьмы многоокой, –

явственно слышу (о, что б ни читали

в неразделенном молчании знаков!)

голос, который с моим одинаков,

шароподобную речь начертаний.

Что же поделаешь с геометризмом?

плоский объем, ограниченный сферой,

хеттский значок на поверхности серой,

принадлежавшей бездетным отчизнам –

так отойду от своих путешествий.

И отвернусь, и, быть может, до смерти

глядя на стенку – и только, где чертит

палец, ведомый и ведомый вместе

чистые формы… (не думай – пиши,

точно буддийский монах, созерцая

мыслимой линии тонкое счастье) –

так я вернусь, отойду из-под власти

опыта смерти, Египта души!

Май 1973

Форма

Какую форму примет нелюдим,

когда гостей спровадит к полуночи?

Он станет комнатой, тюрьмою многоточий,

сам за собой неуследим.

На кухню выйдя, газовой плитой

почувствует себя – и вспыхнет, и согреет

змеиный чайник – или же скорее

нальется, как вода, гудящей теплотой.

Нет, книгу он раскроет, раздробясь,

на праздничную множественность литер,

но кто его прочтет и кто с ним станет слитен?

С кем он войдет в мистическую связь?

Да, книгу он отложит. Да, глаза

покроет плесень древней полудремы,

и сам себе уже полузнакомый,

он выпадет из мира, как слеза.

В том-то и дело: тому, кто остался одним,

лестница Якова снится, железная снится дорога –

вот он по шпалам, по шпалам, по шпалам гоним

к точке скрещения рельс, к переменному символу Бога.

Кажется, выше и выше и выше – и вышел. Осталось немного.

Красный кирпич. Полустанок стоит перед ним.

Он остановится. Как посох проросла,

ветвясь и зеленея, точка схода

двух параллельных линий. Гарь. Свобода.

Оживший гравий. Дождь. Куски стекла,

неотличимые от капель. Сколько глаз

из мусорной земли взирают на него!

………………………….

Какую форму примет он сейчас?

Озираясь, он встретился взглядом со мною.

«Нет! – я крикну ему, – нету здесь ни тебя, ничего твоего».

Над роялем кричал Пастернак, а не поезд. Истаскан

всякий путь по железной дороге. Любое

с ней сравненье – застывшего сна вещество:

липнет к пальцам, подобное масляным краскам.

Да, книгу он отложит. Окунет

в небытие расслабленные кисти.

Художник – нелюдим, – вещей, движений, истин

пустынное вместилище, и рот,

готовый прилепиться ко всему.

Он сам ничто. Ему ни дара слова,

ни зренья острого, ни разума больного

природой не дано, лишь окунаться в тьму,

лишь пить и шлепать лошадиными губами

по черной нарисованной воде –

гонять форель вокзальных фонарей…

Он примет форму зала ожиданья.

На рельсах – дохлой кошки. И нигде

Осень 1972

Пью вино архаизмов

Пью вино архаизмов. О солнце, горевшем когда-то,

говорит, заплетаясь, и бредит язык.

До сих пор на губах моих – красная пена заката,

всюду – отблески зарева, языки сожигаемых книг.

Гибнет каждое слово, но весело гибнет, крылато,

отлетая в объятия Логоса-брата,

от какого огонь изгоняемой жизни возник.

Гибнет каждое слово!

В рощах библиотек

опьяненье былого

тяжелит мои веки.

Кто сказал: катакомбы?

В пивные бредем и аптеки!

И подпольные судьбы

черны, как подземные реки,

маслянисты, как нефть. Окунуть бы

в эту жидкость тебя, человек,

опочивший в гуманнейшем веке!

Как бы ты осветился, покрывшись пернатым огнем!

Пью вино архаизмов. Горю от стыда над страницей:

ино-странница мысль развлекается в мире ином,

иногда оживляя собой отрешенные лица.

До бесчувствия – стыдно сказать – умудряюсь напиться

мертвой буквой ума – до потери в сознаньи моем

семигранных сверкающих призм очевидца!

В близоруком тумане

В предутренней дымке утрат –

винный камень строений

и заспанных глаз виноград.

Труд похмелья. Похмелье труда.

Угол зрения зыбок и стал переменчив.

Искажающей линзою речи

Расплющены сны-города.

Что касается готики – нечем,

Нечем видеть пока что ее,

раз утрачена где-то вражда

между светом и тьмою.

Наркотическое забытье

называется, кажется, мною!

Дух культуры подпольной, как раннеапостольский свет,

брезжит в окнах, из черных клубится подвалов.

Пью вино архаизмов. Торчу на пирах запоздалых,

но еще впереди – я надеюсь, я верую – нет! –

я хотел бы уверовать в пепел хотя бы, в провалы,

что останутся после – единственный след

от погасшего слова, какое во мне полыхало!

Гибнет голос – живет отголосок.

Щипцы вырывают язык,

он дымится на мокром помосте средь досок,

к сапогам, распластавшись, прилип.

Он шевелится, мертвый, он пьян

ощущением собственной крови.

Пью вино архаизмов, пьянящее внове,

отдающее оцетом оцепенелой Любови,

воскрешением ран.

Март 1973

Неопалимая Купина

Художник слеп. Сорокадневный пост

сплетен, как тень висячего моста,

из черных водорослей и шершавых звезд…

Он сорок дней не разомкнет уста,

пока пустой реки не перейдет

по досточке колеблемой, пока

босой подошвой не оставит след

на зыбкой памяти прибрежного песка, –

тогда и в нем прозреет память. Лет

на тысячу назад он обращает взор,

и перед ним – неопалимый куст,

и образ храма светел, как костер

средь бела дня. Но храм пока что пуст.

Краски пожухнут. Обвалятся лица святых.

Что остается? – свободных гиматиев складки,

стол да кувшин, да внезапное пламя в кустах –

словно бы кто промелькнул одинокий и краткий.

Не уследят за движеньем зрачки.

Чудится ль что с непривычки,

сослепу?.. Шурк зажигаемой спички.

Боль обожженной руки.

Два времени войдут в единый миг,

соединяясь огненным мостом

живого языка сожженных книг

или собора с убранным крестом –

два времени и сорок сороков

любивших братьев, плачущих сестер…

Нет, вера никогда в России не была

мгновеньем настоящим – но раствор,

на миг скрепивший два небытия,

где сам художник – цепкий матерьял

распластан по стенам, распаду предстоя, –

ведь сорок дней он губ не растворял

…и говорили Бог знает о чем и кому

лишь бы наполнить собою пустые объемы –

не полутьма нас пугала, но видимый сквозь полутьму

остров – кусок штукатурки – остаток от росписей храма.

Там языками эфирными смол

куст обращался к пророку,

стертому временем, падшему в реку,

что обтекает Шеол.

1973

Натюрморт с головкой чеснока

Стены увешаны связками. Смотрит сушеный чеснок

с мудростью старческой. Белым шуршит облаченьем –

словно в собраньи архонтов – судилище над книгочеем:

шелест на свитках значков с потаенным значеньем,

стрекот письмен насекомых и кашель, и шарканье ног.

Тихие белые овощи зал заполняют собой.

Как шелестят их блокноты и губы слегка шелушатся!

В белом стою перед ними, – но как бы с толпою смешаться!

юркнуть за чью-нибудь спину, ведь нету ни шанса,

что оправдаюсь, не лягу на стол натюрморта слепой!

Итак, постановка.

Абсолютную форму кувшину

гарантирует гипс. Черствый хлеб,

изогнув глянцевитую спину,

бельмо чеснока, бельевая веревка

сообща составляют картину

отрешенного мира, но слеп

каждый, кто прикасается взглядом

к холстяному окну.

Страшен суд над вещами,

творимый художником-Садом!

тайно, из-за спины загляну –

он пишет любви завещанье:

ты картонными кущами и овощами

воевала с распадом.

Но отвернемся, читатель мой. Ветер и шопот сухой.

В связках сушеный чеснок изъясняется эллинской речью.

В белом стою перед ними – и что им? за что им отвечу?

Да, я прочел и я прожил непрочную чернь человечью

и к серебристой легенде склонился, словно бы к пене морской.

Шелест по залу – я слышу – но это не старость,

так шелестит, исчезая из лодки – ладони моей,

пена давно пересохших, ушедших под землю морей…

Мраморным облачком пара, блуждающим островом Парос

дух натюрморта скользит – оживает и движется парус –

там не твоя ли спина, убегающий смерти Орфей?

И не оглянуться!

Но и все, кто касался когда-то

бутафорского хлеба, кто пил

пустоту, что кувшином объята, –

все, как черные губы, сомкнутся

в молчаньи художника-брата,

недаром он так зачернил

дальний угол стола.

Жизнь отходит назад

дальше, чем это можно представить!

Но одежда Орфея бела,

как чеснок. Шелестя и листая

(между страницами памяти

черствые бабочки спят),

шелестя и листая,

на судей он бельмы уставит,

свой невидящий взгляд…

1973

Композиция с комнатным растением в углу

«О художнике вспомню, когда невозможно представить…»

О художнике вспомню, когда невозможно представить

в сердцевине безумного быта:

комнатенка пустая

пожелтелой газетой прикрыта.

Значит, осенью вспомню (когда же еще?), обратившись

в духе лучших традиций

к разночинству листвы и соседей, –

здесь художник толпится?

Здесь. А где же иначе? Куда ему деться отсюда,

от занятия кашлем и тленьем,

от собрания пятен простуды

на холсте шерстяном?.. Путешествуем или болеем –

все приклеены к детству, облиты слюною паучьей!

О художнике вспомнить случится,

чуть представится случай:

упадет ли кирпич, грузовик ли собьет очевидца,

обрастет ли толпою пятно бытия на асфальте,

или что-нибудь в этаком роде –

комнатенку представьте,

тоскуя о тайной свободе.

Там вершина возможного. Пыльные стены и крыши,

и портреты цветов, погруженных

в отраженья свои… Ничего не припомнится выше

мертвой жизни в рулонах!

Ничего не случается. Господи, даже и с теми,

кто случайного дара

обнаружил в себе совпаденье!..

День – чердак. Ночь – подвал. Призрак творчества.

Облачко пара.

Октябрь 1972

«Синей ткани лоскут на полу…»

Синей ткани лоскут на полу,

где квадратное солнце уснуло к полудню

и повсюду рефлекс невозможного синего света,

даже стены прильнули к стеклу,

осененному льющейся лютней.

Мастерская художника. Вечное лето.

Возвратим раскаленный чердак –

этот узел и шрам бельевого струенья –

к средоточию света вернем, к белой точке исхода.

Нематерчат и нематерьялен очаг

синевы среди стен, и растенья –

не люди – здесь дышат на стеклянную воду.

Пусть недолго – дышали одним

возрастающим в яркости ультрамарином!

Цвет разбит, и повсюду чешуйки его и осколки.

Лето выпито. Глаз опустел. Возвратим

по частичкам хотя муравьиным,

по нитке холста, по иголке

просветленную оптику лет.

В самом фокусе вспыхнут кристаллы далекие замков,

гиацинт – город Босха и город Альтдорфера – айсберг.

Но чердак добела разогрет.

Душно дышится. Уголья-крыши сквозь рамку

(не картины) окошка. Предместия райских

сфер. Верховный этаж. Но вернись!

Кто-то ходит, грохочет по жести ребристой,

кто-то смотрит снаружи сюда: синей ткани

лоскут на полу. Мастерская Мираж.

По венозной, по мертвенной кисти артиста

серебрятся капли, стекая…

Май – июнь 1973

Встреча

Теперь все чаще чувствую…

И. Б.

Все чаще встречаю на улицах (обознаюсь)

уехавших так далеко, что возможно

о них говорить, не скрывая неловкую грусть –

как мы говорим об умерших: и бережно, и осторожно.

Все чаще маячат похожие спины вдали.

А если вглядеться, то сходством обдаст, как волною.

И страх тошнотворен при виде разверстой земли –

своих мертвецов отпущаеши, царство иное?

И море и суша, добычу назад возвратив,

издохшими пятнами краски заляпали глобус,

чьи все полушарья для здешнего жителя – миф

о спуске Орфея за тенью в античную пропасть.

Куда же уводишь меня, привиденье, мелькнув

в апраксинодворской, кишащей людьми галерее,

где хищницы-птицы в лицо мне нацеленный клюв

и страха разлуки и страха свиданья острее.

Маячу в толпе, замирая… А рядом орет

и хлещет прохожих крылом аллегория власти.

Все чаще ловлю себя, что составляю народ,

уже нереальный – еще не рожденный… по счастью.

И падаю в шахту, пробитую в скалах, не сам

вослед за ушедшим – но центростремительной силой

толкаем узнать, каково ему, смертному, там,

у центра земли, за границей, точней, за могилой!

1973

«Который человек не чувствовал родства…»

Который человек не чувствовал родства

с оторванной ладонью клена,

испепеленной по краям?

Из недр иного существа

который человек не взглянет удивленно,

осенним солнцем осиян?

Для просветления достаточно упасть,

и тлеть, и корчиться, как листья под ногами,

и каблуком – на собственную кисть!

Который человек – страдательная часть

взметнувшегося ветра убеганья –

откликнись или обернись!

Чем хочешь обернись, но только не собой –

трамвайным ли стеклом, известкой ли ущербной

или осколком кирпича…

Я пасынок природы городской.

Я падающий сквер средь падали и скверны.

Я – пыль заблудшего луча!

На севере души зеленым жить грешно.

Деревья мокрые покрыли мостовую –

но плоско им, наверное, расти…

Который человек – он кончился давно,

оставив сад и сырость остальную

и дуновение пути.

Октябрь 1972

«Не без лукавства – не бойся – не без лекарства…»

Не без лукавства – не бойся – не без лекарства

каждая боль – но подарок небесных долин,

где серебрится, волнуясь, небесная паства,

где одинокий Пастух от растения неотделим,

от разрастанья ветвистого дерева-звука…

Дудка простая! ты саженец влажной земли –

произрастаешь из губ не без боли. Но дольше продли

тень свою, музыка. Пусть не кончается мука

дерева жизни, обнявшего нас многоруко,

дерева, где мы и тяжесть, и смысл обрели!

Не без улыбки – подумай – не без укора:

всякая скорбь не умеет замкнуться собой,

всякое дерево крика становится рощицей хора.

Овцы теснятся к подножью горы голубой.

Март 1973

«Ты говоришь об истоках. Я верю…»

Ты говоришь об истоках. Я верю.

Деревья, как реки,

впадают в зеленое море устами –

глагольные связки

между землею и небом.

Оже глаголеши!

Логос расширенно дышит.

На четырех элементах столешница-слово

держится. На деревянных подпорках.

Шитая золотом скатерть.

Сад ли? Дощатые длины?

Цветущая стружка все тоньше.

Колышки вбиты. Устроено место для пира.

Нелюди вышли. Деревья приходят, садятся.

Ведра, полные ягод.

Празднуем. Лопнуло солнце в стакане.

В сплетении солнечно-спелом

веток (о чем ты?) пульсирует, мечется слово.

Мне далеко, – я сказал и прибавил,

что молчалось, но пелось.

Ломкая жизнь, отойди! говорят об истоках.

Ровно бескостная жидкость

меня пронизала – смешалась

с чудом дыханья животным.

Восстану – внемлю и вижду!

Весна 1973

Комнатное растение

Паранойя цветов. Запрокинуты головы. Пар

лепестки ледяные окутал.

Но проснись проступающим утром,

свесив ноги с простуженных нар, –

в подоконник упрешься, в качанье

черных лопастей-листьев,

над землею замрешь безначальной,

над горшечною глиной повиснув.

Я бы сгрудился в горстке с золою,

но смешали с полетом спросонья,

и лечу над горчичной землею,

что горчичник, горю над ладонью.

Ты летишь? Просыпаюсь и комкаю простынь. В окно

входят длинные казни растений.

Я бы – сломанной ветки мгновенней!..

Словом, тихо в лечебнице, лампочкой озарено.

Знаешь, Божьей травы корневище

так во сне и кричит или с койки

на пол падает, под полом рыщет

и летает, летает. И в лампу, в осколки!

Я бы врос головою в подушку,

с нарастающим кашлем срастился,

где зеленые зубы вгрызаются в кружку,

где безумствуют корни цветов евразийства,

где горохом и дробью под пятками доски дрожат,

и художества холода в окнах,

где надломленный корень изогнут,

как земля на чужих рубежах…

Только этой, из дыр садоводства,

только бывшей земли шевеленье

согревает халатом сиротства,

пеленает колени шинелью.

Январь 1974

«Где-то поезд безлунный…»

Где-то поезд безлунный.

Пахнет железо вагонов

ладонями потными…

С окнами вровень – ворона

и телеграфные струны.

Мутный металл в отпечатках

человеческих судеб…

Где-то поезд бездонный.

Стонут во сне, вероятно, мерещится: будят.

Стонут жарко и сладко.

Нет, скорей, не ворона –

забытого дыма обрывок,

возглас бессвязный…

Птицеобразны уснувшие лица счастливых,

полеподобны упругие лона.

Имени По, Эдгара,

где-то поезд незримый

вращается посередине

душной пустыни движенья и дыма…

Вращенье зеркального шара.

Вижу крыльев безумных

преткновенье о воздух!

Сонные мечутся

в психолечебницах, в пастях разверстых…

Сонных, везут их.

Где-то поезд безлунный.

1972

«В паутинном углу затаясь…»

В паутинном углу затаясь,

что-то празднует память свое,

какую-то дохлую дату.

Как же долго я ждал забытье!

почти превратился в незримую связь

между «некогда» и «когда-то».

Все-то Гофман с его пауками нейдет

из ума. И на улицу выйдя, мне страшно:

даже там что-то празднует, дрянь!

годовщину ли смерти моей завчерашней?

сор ли жизни сегодняшней? лед,

с позапрошлого года разбрызганный всклянь?

С тем же немцем домой возвратясь,

словно после разбитой бутылки глядим –

не нагрянет ли дворник за нами…

Да и в музыке что-то паучье – и неуследим

ход мелодии… экая тварь завелась

ткать во мне паутину, как в заброшенном храме!

Что же празднует память, пия

с шаровидным маэстро в углу,

с композитором всех геометрий?

что им повод? Но счастье, что я не причислен к числу

собутыльников небытия!

«Вспомнишь ее такою…»

Вспомнишь ее такою,

какой не была никогда –

призрачные города,

голубые деревья покоя.

Белая на глазах

марлевая повязка.

Воспоминание – маска,

пыль моя, боль и прах.

Над красным обрывом – бор,

сквозной и арфоподобный.

Тихие крыши. Копны.

Купола и стога. Собор.

Вспомнишь ее входящей

в голубиную гулкую мглу.

Припадает вода к веслу

и всхлипывает все чаще.

Плачет или плывет –

это одно и то же.

Вспомнишь ее похожей

на черный кричащий рот.

На круги от упавшего тела,

расширяющиеся в реке…

Вспомнишь ее в тоске,

в беспамятстве без предела.

Август 1972

«Кликнет меня – я услышу…»

Кликнет меня – я услышу –

легкая смерть.

Солнце влезает на крышу.

Больно смотреть.

Катится в цинковом громе,

искры летят.

Все ли уснувшие в доме

все еще спят?

Все – отвечаю – и снится:

солон восход.

Словно паук по ресницам,

солнце ползет.

Плачут ли? правда, не знаю.

Жажда ли? Жар?

Катится солнце по краю

крыши. Удар.

Вот и оно провалилось

в черную щель,

словно в копилку. А снилась

дудка, свирель

из отдаленных буколик –

образ ничей,

словосплетение, что ли,

светоручей…

Легкая смерть издалека,

слышу, свистит –

птичий, предсмертный ли клекот

крылья растит.

Декабрь 1972

«Заслонясь прозрачною ладонью…»

Заслонясь прозрачною ладонью

от осеннего причудливого света,

обретаясь тенью на свету,

вижу демократию воронью,

что книгосожжением согрета,

пеплом, шелестящим на лету.

Вижу осень пряного посола…

Нет, народоволку перед казнью

вижу: безъязыкая свеча,

выпрямясь торжественно и голо,

с тайною стоит богобоязнью

в пыльном ниспадении луча.

Каплет воск на крыши, на ресницы,

каплет воск – расплавленная память…

воском наполняются зрачки.

Бестелесною ладонью заслониться –

чтобы толп увидеть колебанье

или черных птиц черновики!

Окна высоко над головою.

Скомкано и полублизоруко

голуби живут на чердаках.

Грохот черепичного прибоя.

Остов замирающего звука

тоньше свечки, тающей в руках.

Ноябрь 1972

Круг Антонена Арто

Бессильно обвисла рубашка, лишенная тела.

Рвусь отойти. Говорю: я не здесь. Ну и что?

Вон, кувыркаясь, ворона с карниза слетела.

Взглядом ее провожаю,

и зрению нету предела,

разве что за угол скроется – в круг Антонена Арто.

Имя немногому скажет, но через десятые руки

слышал (уйти, закружиться вороньим пером!):

в цирке жестокости птица под куполом штуки

черные делает, с мучимым зреньем в разлуке.

Там – не присутствую. Здесь. Но оркестра мне слышится гром.

С неба ударило. Крылья ли? Хлопья ли сажи?

Тайным сжигаем костром, посредине стою

сцены театра, чей зритель незрим, но бумажен,

весь шелестит… На меня из зияющих скважин

брызжут фонтаны чернил. Говорю, попадая в струю,

что не здесь я. Покорно лицо утираю.

Канцелярское бденье искусства все пуще мерзит.

Словно пустая рубаха – стоймя – словно форма пустая,

вслед уворованным судьбам – прощайте! – на черную стаю

длинным машу рукавом. Возвращаются. Ветер летит.

Ходят кругами. Ложатся на землю. И снова

листьям сухими ногтями скрести тротуар

подле поваленных урн (в искаженном значении слова)…

Прах не покоится. Ты оторваться готова.

И отрываешься. Но не уходишь. Горишь (не костер, но угар).

Листья старинные жечь – не иначе – глаголом!

Жертва – соблазн еретичкам. Но рвусь – и в огне

цирка жестокости птица под куполом полым.

Полымя – за воротник, истлевает рубаха, но в голом

виде предстать не останется времени мне.

Так, нераскрытым – в опилках (облеплено тело) –

примет Господь покушенца на мир за спиной!

Зрение за угол скроется – нет ему все же предела:

видело гипсовый сад или холм совершенного мела,

слов не найдет рассказать на свиданьи со мной.

Весна 1973

Сон и дождь

Мутное какое сновиденье!

И в стихах моих тесно.

Не богат на совпаденья

день, пролившийся в окно.

Видишь, бледен цветом и объемом

даже вымысел и бред.

Чем себя увижу? Домом,

на котором окон нет?

Или в помешательстве линейном

бесконечный коридор

оборвется на Литейном.

Дом. Колодец-двор.

Мальчик, наклонившийся над лужей,

молча тычущий в нее

прорезиненною грушей

клизмы. Это ведь – мое!

Словно умирающий Некрасов,

приподнявшись на локте,

некрасив и одноразов

день, забытый в пустоте.

Книгу, находившую бессмертье,

книгу белую мою,

засыпая, обнимаю. Милосердья

не прошу и тихих слез не лью.

Мутное какое сновиденье.

Спишь и смотришь, а стекло

изморосью тронуто. Забвенье

наконец-то образ обрело.

Значит, из метафор, наконец-то,

прояснился хоть в одной

разночинный ужас детства

перед липкою стеной.

Сыростью ли взята штукатурка?

Сам ли впитываю смерть,

словно стены Петербурга,

подпирающие твердь?

Кажется, все время засыпаю

с книгой чудною вдвоем

и забвения и смерти как-то с краю…

Птицы ведь – поем!

Мутное какое сновиденье.

Декабрь 1972

Полуденная композиция

Еще Орфей

Воскликни: как мало!

Оскудевающий случай,

и ты восклицаешь: как тихо!

Так тихо, что лучше не слушай…

Закутана в одеяло,

прямая идет Эвридика.

Правда, кипела скала!

Все ревело, все жило,

в многосложные строфы слагалось.

Вот Орфей – механизму родная пружина,

Орфей – состоянье числа,

неделимого на два: на Космос и Хаос.

Вот родина: Хиос вина,

черной кости Малага.

Мало – в горле стоит – мало! Темный

собирается случай у каждого шага,

пьяно, пьяно ступая… Тесна

оболочка для облака мысли огромной.

Двое к берегу вышли

из-под кисти Эль Греко.

Завихряясь к высокому центру вселенной

в искаженной пропорции – два человека.

Кто же смертный из них? Кто же ближний?

Больше неба они и разорванной пены.

Ближе, ближе, вплотную!

Ослепительной кляксой – белила.

Солнце мифа растет, пожирая

обесцвеченные светила.

Боги сходят на землю – на землю иную:

берега и языка, светотени и края.

О, правильность образа! двое:

вот Орфей, вот пальто Эвридики –

мир семейных альбомов… Как мало

фотография помнит о лике –

одно одеянье прямое,

в дешевых цветах покрывало!

Все живое похоже и пристально снято,

столь отчетливо складками разделено,

что песок под ступней бестелесной

и волнение простыни смятой –

две космических силы, сведенных в одно

еле слышное: тесно!

Ближе, ближе – вплотную!

Орфей пограничен

с каждым шагом, в любой промежуток,

в освещеньи словесности нищем…

Тихо. Слышишь, как тихо? рискуя

быть никем не услышанным временем суток,

гулом, гулом сплошным

подсознанья и сна…

И над ясным лицом, как затменье,

проплывает рука – Эвридика, страна,

столь чужая Эллада, с каким-то больным

отношеньем источника с тенью.

Декабрь 1975

Тринадцать строк

Как забитый ребенок и хищный подросток,

как теряющий разум старик,

ты построена, родина сна и господства,

и развитье твое по законам сиротства,

от страданья к насилию – миг

не длиннее, чем срок человеческой жизни…

Накопленье обид родовых.

Столько яду в тяжелом твоем организме,

что без горечи, точно, отвык

даже слышать, не то чтобы думать о чем-то,

кроме нескольких горечью схваченных книг,

где ломается обруч, земля твоего горизонта,

как Паскалев тростник!

Январь 1976

Яблоневый сад. Полдень

Тень беллетристики на всем

цветная. Этим полднем

сквозь духоту не узнаваем

между беленых яблонь дом,

а говорили: помним…

Здесь обаянье – чистый мед –

и сила солнцепека

заменит все, что не поймет

душа, рожденная на гнет

и погребенная глубоко

в заботах тела и жилья…

Ее духовное все дальше,

все больше прошлое – сама ли не своя

она прошла, из душного пия

источника истории и фальши?

Лиловый зной. И чтение – из тех

окон, или спасающих отдушин,

где человек не сам – но яблоневый сад,

но двухэтажный дом, исполненный гостей,

а сам себе уже никто не нужен.

Так возвращается толпа восставших слуг

на место разоренного именья –

почти в раскаяньи. Но сделано: вокруг

все перепорчено, лишь уцелел сундук

с остатками бумаг, пригодными для чтенья…

И солнце, не смягчаемое тенью.

Январь 1976

«Все оставили нас. Даже сами себя оставляя…»

Все оставили нас. Даже сами себя оставляя,

мы лишаемся родины внешней.

В доме умалишенных больная

говорит: я здорова, я здесь по ошибке,

но слова, эти зерна от почвы кромешной,

непослушны, негибки,

а разумный язык не дарован.

Тема Иеремии: сокровища яркие плача.

Все искрится в слезах по ушедшим.

Но глаза увлажненные пряча,

говорит: я надеюсь, надежда же – дева!

Даже в доме, где вечная лампочка, шепчем:

как темно! – выключатель налево –

даже в чуждых языцех рассеясь.

Все оставило нас, как на старофранцузской гравюре

параллельные борозды наискось, по вертикали,

покрывают подобие поля, сходясь к одинокой фигуре,

помещенной незримо – за рамкой эстампа.

Тема: Сеятель. Тело – как лампа в накале,

темной жизни мешочная лампа,

капля над головой анонима.

Кто останется здесь, на безрыбьи диаспоры новой,

Разлетятся в осколки, разбрызгав

не пыльцу стекляную, но колбу душевнобольного,

но аквариум света… Ушла в созерцанье

резких линий листа, и, наверное, близко

время выписки. Пусто в палате. Изгнанье.

Поле. Поле и борозды – больше ни черточки нету.

Май 1976

«Ждали пропасти – но трещина ползет…»

Ждали пропасти – но трещина ползет,

корень темноты ветвится, утоньшаясь

до присосок розовых, до разорвавших рот

пальцев нежных…

Расходились ненадолго, возвращались.

На краю толпы неслышной плакал грешник,

кажется, ну кто его поймет?

Ждали трещины, хотя бы в мостовой,

через лужу с церковью обратной,

перечеркивая дерево с листвой

из ворон и хлопьев гари, –

эти лица (помню их!) как пятна

радужного масла или солнца в самоваре,

солнца радости кривой!

Я и сам средь них – гримаса нулевая,

образ вертикально сплющенного круга,

кроме ожиданья, ничего не выражаю –

кроме ожиданья пустоты,

что ее наполнят больно и упруго

до предела, до напрягшейся черты,

за которой лопнет кожура земная.

Облако ли? плод? Но оболочка – дом.

Ницше проклянет не оценивших тело –

как расходимся, и возвращаемся, и ждем

пропасти в полу

и угла отбитого у светлого пробела

там, где некогда Арахна пряталась в углу,

где перо летало, источая мглу,

вольное в метании своем…

Чувство катастрофы – как домашний зверь –

стало частью городской квартиры.

Грохнешь дверью, отупелый от потерь,

шапку с вешалки – и в омут,

к церкви перевернутой, где сиры

ветлы черные, но тянутся к живому

средоточью извести и мира.

Декабрь 1976

В провинции

В провинции, в центре пупка мирового,

мелеет молва. Обмелевшая мова

стоит над канавою полдня в зените

и яблоням шепчет: Я с вами, бегите

отсюда! Стволы, устремленные к центру,

коры лишены и завернуты в цедру,

и солнце из их сердцевины сочится…

В провинции бело, но более – чисто.

Здесь тополю – между известкой и пылью –

не скрыть от сознанья слепящие крылья.

В провинции – властью любви центробежной –

на площади светится памятник нежный…

Ноябрь 1976

«В космос тела, в живую воронку…»

В космос тела, в живую воронку

рвется яркий поток.

Ошарашенный путник смотрит вдогонку,

за спиральный цепляясь цветок.

Горловина плывучая синего смерча

над затылком застыла. О свет

ударяется разум – и слепнет, заверчен

отраженным движеньем планет.

Кожа – в дырках. Ни дома, ни крыши;

даже в чаше цветка

не уютнее сердцу, не тише,

чем на площади красной, где зреют войска.

Но – всегда на Востоке. И с каждой попыткой

быть Европой – все глубже сидим

в яме лотоса, над виноградной улиткой,

обладающей домом живым…

Ноябрь 1976

«Голос беднее крысы церковной…»

Голос беднее крысы церковной,

без интонации, точно бескровный

глаз обезьяны – живая мишень

для немигнувшего света.

Ну-ка, насельница худшей из клеток,

между прутами ладошку продень

почти человечью,

ну-ка возьми укоризну и просьбу,

словно лицо подставляя под оспу,

радуясь перед небесной картечью

знаку избранья – увечью!

Не наделенная речью скотина

голосом, высохшим как паутина,

все невесомей кричит и слабее…

Но совпаденье боязни с болезнью –

в сестринском братстве с последнею песнью

Ада, откуда безмолвием веет.

Бог помогает больным обезьянам

очеловечиться – больше любого

из говорящих о Боге – минуя

минное поле смысла и слова

и выводя на тропу неземную

к речке сознанья, скрытой туманом

невыразимой тайны живого.

Теплятся в клинике шерстка и шкурка,

тлеет зрачок наподобье окурка.

Жертва гуманная – с выпитым мозгом.

Но восполняется все, что отняли,

древним эфиром. Тело печали

телом сменяется звездным.

Ноябрь 1976

Смерть Бакста

Древний ужас. Дремлющие горы.

Циклопические камни очага.

Деревянный идол Афродиты

хрипло улыбается – и в поры

входит воздух ядовитый,

пар незримо воющего хора…

Волчья Греция. Всемирная тайга.

Только в газовом Берлине у изгоя

мог возникнуть мир, несомый страхом,

мир на дрогнувшей ладони старика.

В основаньи жизни – море неживое,

камень с трещиной – оракул,

полный грохота и воя

или – вдруг – поющего песка.

Май 1976

«Бритва. Кожа. Надрез…»

Бритва. Кожа. Надрез.

Ткани бескровной разъятье.

Видишь? – ну-ка, поближе! –

сверкающий лес,

мир за щелью – как море чудес

в кораблях и дельфинах,

в островах, населенных деревьями,

между деревьев – павлины,

птицы с царскою статью.

Бритва-кожа-и-занавес-плоти,

приотворяющий сцену:

влажный мир выступает, как царь на охоте,

как ветер, срывающий пену

с тела критянки-волны.

Мир за щелью сарая,

ущемленный и суженный – и замирая

перед режущей тайной своей глубины!

Тоньше лезвия кожа, острее,

но какое пространство под нею

открывается, боже!

Декабрь 1976

Дом поэта

В итальянском тайнилище где же владелец Волошин?

Как десятые годы болели Египтом и Критом,

помнит чучело крымское, лоб оставляя открытым

для чудовищных капель-горошин.

Дом поэта, прибежище музы-игруньи,

пощадил комиссар, оприходовал крупный писатель –

и возвысилась башня над костью и тяжестью капель,

как луна в абсолютном безлуньи.

Стоит видеть Флоренцию – и в палестины родные

возвратишься похожим на Данта и Фра Анжелико,

бедной купишь земли, чье дыханье – полынь и гвоздика,

дом поставишь – дошедший доныне

дом поэта… Действительно стоит! На крыше

я застыл, ослепленный дугою прибоя:

как десятые годы светились, как зеркало плыло рябое,

нежной силой поддержано свыше!

Перед каждым лицом загоралось и гасло, и жаром

обдавало. Но что ностальгия? и разве

я по землям тоскую, по зелени вечной в соблазне?

Нет, печаль моя – время, какое становится старым.

Праздник духа, блистательный вид Возрожденья,

как сказал бы Зелинский, «славянского» – полная липа!

два-три имени, пыль, мемуарная кипа,

пепел радостный самосожженья…

Есть и новому племени кость – рукотворная башня.

Демиургом игралищ и сплетен

соткан воздух легенды, кричащий как петел,

среди полдня и жизни вчерашней.

Январь 1977

На пути к дому

Петуха вызывали. Горели на чистом огне.

К раскаленному боку буржуек

прижимая ладони, пеклись об холодной стране.

Словно хлебы румяные, в землю зарыты чужую.

Но буханки судьбы, вулканическим жаром согреты,

испускают ростки – полосатые столбики, балки да шпалы…

Будет: памятник Сергий Булгакову, улица имени Шпета,

сквер народный Флоренского, Павла.

Остановка. Хрипит репродуктор невнятное. Где мы?

На бульваре Бердяева. Давка и ругань: «Деревня!»

И чиновник простуженный, хрупкая шейка системы,

фитилек спиртового горенья,

выпадает наружу, вертится в морозном пару,

облекается в облако, тает, ныряя в родную нору…

Январь 1977

«Лишенная взрыва трагедия – лишь нарастанье…»

Лишенная взрыва трагедия – лишь нарастанье

отверженности и ностальгии.

Судьба эмигранта растет в аккуратной могиле,

в лесу, населенном крестами.

Мы спустимся. Мы снизойдем до двадцатых

годов – до кофейного спора

о русском сознаньи, с его завихреньями хора,

с его голосами, – и каждый по-ангельски сладок.

Мы даже поставим оставшихся пред беглецами:

какие весы или вехи измерят,

кому из них горше? Двустворчаты общие двери,

ведущие в баню с цыганами и пауками.

Козлиная байка о будущем: рожки да шкурка.

А рядом старушечий дискант выводит

псалом на исход из Египта, псалом о свободе…

Солома сплетается с пламенем – соединенье мелодий

земной и небесной. Земной и небесной.

Октябрь 1975

Сон Иакова

Две темы: возвращенья и ухода.

Две темные картины,

где глиняные движутся кувшины

вокруг источника, до сердцевины

расколотого. И одна свобода –

уйти и возвратиться.

И ангел над источником крыло

неловко поднял. Ангел, а не птица.

Не человек, но ангел отразится

в потоке темном тихо и светло.

Ты светел? о, скажи! ты светел? Две картины,

зеркально симметричные друг другу.

Иаков спит, уйдя подобно плугу

до половины в почву. И по кругу

гончарному – движенье смертной глины,

вращение аморфной вязкой массы

под любящими пальцами Творца

творится в теле спящего. Гримаса

расколотой скалы. И ангел златовласый

над сладостным источником лица.

Октябрь 1975

Латур

Казалось хаосом. Я ненавижу толпы,

но больше человеческого есть

в любом лице. В озлобленном «пошел ты!» –

стоит растерянность, как если бы не здесь,

но за границей неподвижной сферы

движение еще возможно. Здесь же –

на желтой, грязно-желтой, желто-серой,

на улице, у скважины проезжей,

мы замерли мертвей скульптур,

но и прекрасней.

Эффект свечи, которому Латур

полжизни посвятил. Полжизни и не гаснет

на улице. Казалось, хаос. Нет!

любая рожа в замысле сводима

к чертам архангела и лику серафима,

но помещенное в неровный желтый свет

искажено изображенье.

Свеча у зеркала. И силой обоженья

из глубины, из темноты согрет

любой – он восковой теперь – предмет,

он больше чем горяч. Он – сердцевина жженья.

Октябрь 1975

«Уголья смысла. От синего жара не скрыться…»

Уголья смысла. От синего жара не скрыться.

Где он? – ладони черны от золы.

Ворох тускнеющих глаз, охлажденье души-восьмерицы,

ви́денье из-под полы, испепелившее нас.

Кто он? – просил не сожженья, но смысла.

Если не пламя легенда, а только ростки –

то не приходится лгать, собирая охапками числа

или остатком руки начертать на песке: «благодать».

Из облегченья и пепла дыханье построило башню.

В ненаселенные здания легче огня

входит почти существо, запечатано в облик всегдашний,

теплится день изо дня, а присмотришься – нет никого.

Там, у истоков души, у костра, прорастут австралийцы,

сядут на корточках, духами окружены, –

тело их сухо – как дерева-самоубийцы

треск. Или крик тишины в разветвлении слуха.

Октябрь – ноябрь 1976

«В любви шифрующей – с расцветшим языком…»

В любви шифрующей – с расцветшим языком –

на говоре камней, на диалекте

предгорий говорим – и, радуясь тайком,

как братья по вселенской секте,

испытываем узнаванье знака

любви – как над землей

широкой ночи стелется атака,

хтонический срывая слой

с подобия души, несходного подобья, –

с распластанного тела, и оно –

для самого себя ожившее надгробье –

в язык цветов обращено.

Октябрь – ноябрь 1976

«О ясность на глазах, как белая повязка!..»

О ясность на глазах, как белая повязка!

У беглых судеб линия сплошная,

лыжня о лыжине одной –

ни возвращенья, ни холма, ни края,

бежит за горизонт, не исчезая,

по небу зимнему, по тверди неземной.

Мне ясно виден путь, лишенный человека.

Слепое облако предшествовало следу,

разреженное облако звезды.

Звезда вращала зимнюю планету,

зима склонила к будущему лету –

все измененья стали нетверды.

1977

Финал

Резные двери в деревянных розах.

Двойное растворение вовнутрь –

и в утренний сужающийся воздух

мы втянуты, как завитки волны, –

как вихри света, обтекающие утварь,

в один источник сведены,

в единый узел.

Май 1976

Композиция посвящения

Гимнические строфы

Дар напрасный, дар случайный…

Благодарение дару любови,

дару случайному,

даже тогда не напрасно, когда она незамечаема

среди обид и злословья,

среди отчаянья.

Кажется, вот пережита – но явлена внове.

Благодарение с веткой поклона,

с веткою тяжести.

В яблоке, даже незрелом, земля закруглела – и скажется

грехопадением к лону

почвы овражистой,

в ноги дождю и рождению смертного стона.

Руки прямые оттянуты книзу –

яблонь смирение.

Ясные капли на листьях – но дальних долин испарения.

Солнце приближено к ним через линзу

благодарения –

чище слезы, наполняющей близость

яблоком зрения.

22 октября 1974

Посвящение

Где уходила, где медлила, где задержал

воздух лицо твое в раме дверного проема,

соткана памятью ближней – но вдруг незнакома,

словно ушла и вернулась, убитую птицу держа

возле плеча за крыло, закрывая глаза, как платком,

кровоточащим углом оперенья, –

где уходила, где медлила, где разнимаются звенья,

снова стоишь и отходишь от вечной тоски ни о ком.

Больно в любовном окне повторять освещение лба,

тень, разделившую волосы на две стихии!

Соприкасаются вечер и вечер. И губы сухие –

о, до чего темнота между ними слаба –

так повторяют: где медлила, где уходила

с дочкой Деметры, с игрушечной смертью в руках,

с тяжестью-птицей на веках – туда и вернешься, пропав

разве на миг, на сцепленье ресницы с могилой.

Разве, страданье спустя, с обновленным лицом,

ты не соборнее сна? не пронзительней неба в ущельи?

Если бы не было в каждом твоем возвращеньи

знака души, возвращаемой к жизни Творцом, –

с чем бы я прожил малейший несчитаный волос?

Сентябрь 1974

Болезнь

Возвращается – значит, уйдет.

Задержав ненадолго

щелью света, дверную защелку

передвинул на вечность вперед.

Время в доме белеет пятном.

Тайным щелоком облит

мир вещей. Обесцвеченный облик

медсестры при тяжелом больном.

Притяжение койки к плечам.

Но свобода двойная –

и, срастаясь, летят. И ликует природа, мелькая.

В тусклом никеле шара светло по ночам.

Как? – ты спросишь – озноб

разве родственник свету?

Только сталь со стеклом по ночам начинают беседу,

только пальцы-ледышки ложатся на лоб.

Возвращается. Скрипнула дверь.

Жестяная коробка со шприцем,

где поет кипяток. Возвращается шумом безлицым,

пузырем или жаром, сознанье потерь.

Ты ушла – я шепчу – ты ушла!

Расширение щели

вертикально в дверях. Входит кошка – глазницы кощея,

кошка тощая – мгла.

Нет! белеет косынка и крест,

крест, начертанный кровью,

и зеленое облако хлора плывет к изголовью,

заслоняя отметины звезд.

Октябрь 1974

«Пучки травы и выцветшие стебли…»

Пучки травы и выцветшие стебли

украсили (мы скажем: засорили)

углы каморки. Дурочка живет.

Вставая затемно, угрюмый чай затеплит,

хлеб накрошит и крупы рассыплет

на жестяном карнизе. Птичьей силе

не выйти из нее на свет.

Чуть засветлеет, вся куда-то вышла,

и только из-за двери – пряный вереск

да на клеенке ржавый круг

от чайника. Но ничего не слышно

о ней самой. Мука и масло душно

шипят на кухне. Жарят, изуверясь,

Господней рыбины плавник.

Но заполночь проснется новый запах.

Звенят ключи. На цыпочках, под шелест

выскальзывающих из рук

еще живых цветов… Ее спортивных тапок

ползут следы, сырые от росы.

И острый лист мою щекочет шею,

и слышу резкий вскрик.

Октябрь 1974

«Не отдашь никому и ни с кем…»

Ш.

Не отдашь никому и ни с кем,

преломив, не разделишь тепла.

Непригодна к духовному тесту – настолько мала

форма памяти. На волоске

состоянья мольбы и любви

повисая, потом не расскажешь. Ни в ком

не отыщется слушатель. С лучшими – не языком

говорю, но как ветка с людьми:

только линией, только побегом зрачка

по извилистому истонченью…

Научись пониманью, как некогда чтенью, –

и ладонь раскрывается чашей цветка!

Научись – никому говорю, но внутри –

научись преломленью дыханья на части

и на чистую трапезу братьев по счастью

с вожделением хлеба и жаждой вина посмотри!

Октябрь 1974

Пейзаж

Умным сердцем остановлены холмы

на голубизне и холоде. На гребне

пограничных волн свечения и тьмы

сумеречное местоименье мы

солнечного я и слаще и целебней.

Вечер. Свете Невечерний, Ты излил

из кувшина-голубя, из клюва,

токи неподвижные светил

на противоборство нижних сил

над холмами вдоха и прилива.

Голубая кровь из глубины земли,

нефтью искушенной и железом,

к облакам прихлынула. Зажгли

фонари в поселке. Господи, внемли

сердцу, изжигаемому бесом!

Октябрь 1974

«До неприличия прекрасны, до оскомы…»

Ш.

До неприличия прекрасны, до оскомы

два симметричных ангела. Шитье

в такое равновесие приводит

несытые глаза, что стыдно и бездомно

за существо неплотное свое,

как патока, разлитое в природе.

Соблазн гармонии опаснее другого,

и солнечной болезнью красоты

зрачки разделены меж Садом и Содомом.

Стеклянная перегородка слова

удвоит мир, где умираешь ты,

добро и зло одним замкнувши домом.

Но любованья точка нулевая

все длилась бы до окончанья век!

Все не кончались бы сладчайшего разъема

два – по краям – два ангела, взлетая

в колеблемый воздýх, горизонтально вверх –

к подножию креста и основанью дома.

Октябрь 1974

Благовещение

Тихая радость лицо изнутри освещает.

Эту метафору лучше вернуть бытию

в пасмурный день, если окна всего не вмещают

света, что в комнату льется твою.

Что-то помимо сырых простыней заоконья

слоем свеченья дрожащим тебя облегло –

как бы развернутой радуги видишь крыло,

жесткие крылья светящейся гладя ладонью.

Голос не слушала. Все изумлялась, следила

за расслоением белого света на веер цветов.

Но заполнявшая комнату внешняя сила

шла изнутри, из твоих изливаясь зрачков.

23 октября 1974

«Паденье синевы на светоносный снег…»

Паденье синевы на светоносный снег.

Ступени белизны все глубже и темнее.

И есть подвал небесный, есть ночлег

в подъезде, в тамбуре, в тетради грамотея.

И длинный знак бездомности: вокруг

залег, захолодел, замкнулся поезд.

В колесах летописи, в лепете подруг –

горячий снег и ледяной недуг,

история забвенья и запоя.

При сумерках, при совпаденьи с Ней

мои судьба и мука – только сколок

с Ее лица. Все глубже и темней

в себя глядит. Огни в погасших селах.

Со дня крещения Руси до скорых дней

ползет почтовый поезд всех скорбей,

и простыни сползают с полок.

Страданье отупляет, перейдя

предел, доступный восприятью. Стенки

скрипят и расползаются, скрипя

и расползаясь. Тени и оттенки

разъели снег за окнами. Спустя

мгновение очнусь на полустанке

от шепота и плача в тишине,

внезапно хлынувших извне.

Январь 1975

«Что увижу – все белое…»

Что увижу – все белое,

будто слабая марля наброшена.

Для того и зима – только отбел иной белизны.

Что ни отпил от жизни – все ясная, целая.

В социальном ничтожестве, в подлинной муке прохожего

разве мы до последнего доведены?

Да и смерть не окончена.

Для умершего свет продолжается:

слой за слоем белила ему на зрачки

аккуратная кисточка жестом наносит отточенным,

но с чужим выражением жалости –

молодая такая старушка, ребенок почти…

23 января 1975, Беляево

Холодное утро пира. Детали композиции

Утро пира

В. Л.

Что радостью? – утро и музыка штор.

Что в зеркале? – рáструбы света.

Но лучшего времени срезан костер,

и только зола не задета.

Здесь чаши серебряным пеплом полны.

С трудом разбирая орнамент,

на ранних часах, отрезвев, сочтены

обои, всю ночь пировавшие с нами.

Когда недалеко от эллинских ваз

цветам на рисунке свинцовом,

кто там повторяется в тысячный раз,

в растительный контур врисован –

кристалл? позвонок от кентавра? Вчера –

игральная косточка мифа

о пире, какой не дошел до утра,

но пьяным обрушился в люк йерогли́фа.

Беспамятно утро похмелья – поди

хотя бы обрубок припомни

той греческой ночи, что спит позади

то углем, то мрамором каменоломни!

Январь 1974

Катулл

Унижение женщины и торжество –

через тысячелетия – мерной латиницы.

Где отвержен Катулл – распаляемый голос придвинется

к недалекой подружке его.

Рядом с Лесбией – ночь обладания временем,

ночь волны и пружинящей силы хребта.

Через тысячелетья слышна хрипота

в голошеньи любви и презренья.

Изойди материнскою бранью, Катулл!

Ей волнительный образ дочерний

на зеркальной воде, в одинокой свободе влечений –

где старушечий абрис мелькнул.

Июль 1974

«Речь муравья эдемского полна…»

Речь муравья эдемского полна

чужой гармонии, полузаемной меры:

он только повторяет имена,

зеркальные выкатывая сферы

из рукава на стол. Отражена

в любой из них и скудость интерьера,

и вогнутые линии окна,

и угол перевернутого сквера.

Но главное, что судорожной кистью

сжимая шар и гладя, на него

глядит прекрасное чужое существо.

Неискаженный вид его не истин,

но в искаженьи скажется родство

лица и образа, страданья и витийства.

Январь 1974

Книга в сумерках

И в сумерках, блаженно полуслеп,

со шрифтом неразборчивым сливаясь,

я уходил за буквами вослед,

со мною только звуки оставались.

И комната, как некий долгий «О»,

окрýглив губы, длилась в изумленьи

перед упавшей книгой на колени,

так жадно дышащей, лежащей так светло.

Тогда-то наступало время чтенью –

я стал предметом тайных перемен:

как стены переходят в тени стен,

черту между собой и собственною тенью

я перешел, усвоивши язык

не камерный и не сиюминутный,

но вечной жизни, движущейся смутно

сквозь сонные тела еще не ставших книг.

Не жизнь писателя, кто их напишет, нет,

не жизнь филолога, что их прочтет когда-то, –

но письменность сама, как женщина, разжата

перед усильем тьмы невысказанных лет.

И тайна сумерек есть тайна акта плоти:

удар – и завязь мира из Ничто,

не темного, о нет, скорей, как решето,

сквозящего сквозь ночь, сквозь вой на мертвой ноте!

Весна 1973

«Я начал – и оборвалось. И пауза настала…»

Я начал – и оборвалось. И пауза настала.

Звенит земли железный купол

из колокольного металла.

Струна становится пружиной

в часах, идущих одиноко

среди механики причинной

и вихрей временного тока.

Струна становится спиралью,

вонзая форму в пустоту,

где пауза раскрытой далью

прикладывается ко рту.

Всего так много! Драгоценен

лишь этот узкий промежуток

между возлюбленной и тенью

возлюбленной. Ни на минуту

не уступающая разность

источника любви с подобьем

любви, в которой не опознан

предмет, но полон и подобран

аккорд, казавшийся разбитым.

Тогда струна, подобно ребрам, –

объятье сердцу и защита.

Тогда ценой изнеможенья

мы достигаем, что молчим

над полнотою обнаженья

всей жизни, явленной двоим,

всей, что пришла и отступила.

Прекрасное оборвалось.

Разоблаченье скрытой силы –

сквозь видимое красоты

небесные проглянут жилы

и напряженные черты.

Ноябрь 1975

«Точка. Прокол. Полнота бытия и покоя…»

Точка. Прокол. Полнота бытия и покоя.

Вечер. Июль. Изнутри осиянна листва.

Вы, раскрытые окна! Слова

долетели. Смешались с листвою.

Но в раскрытости голос живет, обращен

в то, о чем говорится, –

в точку. Прокол, повторяю – мне вторят ресницы,

не в глаза попадая, но в сон.

Снова кольнуло. Полнота покоя и плена.

Простыня, шевелясь, облекается плотью моей.

Оголенный голос – о ней

говоря, обнимая сквозь ветви колена.

Ты – в раскрытые окна – одна! О, сожмись

бесконечно зеленой крупицей,

сердце-укол. К бесконечности слово стремится

тривиального смысла. Но звуки сплелись

в узел. В точку. Струит занавеска. У зноя

есть чужое лицо – проступает сквозь бел-простыню,

сквозь раскрытые окна. Пробел

или проблеск и вход в измеренье иное.

Июнь 1973

Ерикъ

Скользких раковин черные спины.

Берег топкий и глинистый спуск.

Затворяется, скрипнув, моллюск.

Раздвигается медленно тина.

Уцелело от шлюза бревно,

да и то полусъедено гнилью.

Насекомое преизобилье

надо всем распустилось одно.

Надо в донную воду по шею,

продавивши поверхность, войти,

чтобы сердце узнало пути

змея-холода, тихого клея.

Это кромкой до губ достает

поле плесени, чертова дрема.

Чуть не вровень с чертой окоема

круг молчанья и склеенный рот.

Надо чувствовать, что под ступнею

расступается медленно твердь, –

сколько длится мгновенная смерть,

от рождения медля со мною.

Апрель – май 1974

«Бес тела моего и тонкий бес души…»

Бес тела моего и тонкий бес души,

вы спорите о постороннем!

Когда ирония умножится – и роем

и комариным облаком висит –

бес тела моего и ты, второй,

я, слышите, язвим не вами –

но есть ирония, как пальцев продлеванье

за пленкой зеркала больной.

Потусторонней плоскости озноб

передается исподволь, подвально –

то влагой отраженья идеальной,

то холодом, положенным на лоб.

Бес тела моего и собеседник-бес,

вам не коснуться области болезной,

где плодоносит воспаленно-тесный

сад набухающих желез,

где льдом голубоватым родничок

затянут – и просвечивает слабо…

Но сквозь иронию – в неравенстве масштабов –

затылка и холма родство проистечет.

Май 1974

«Прикосновенье холода ничье…»

Прикосновенье холода ничье.

Весною лес, весной посмертно-черен.

Агония ручья, и судорожный корень

на выплеске любви цепляется в плечо.

Вплетая пальцы в солнечную плеть,

играя с холодом, над облаком колдуя,

худые руки, волосы и струи

рисуют резких рыб, раскидывают сеть.

Ольховой дрожью полнится поток.

Мне больно веткой противу теченья

то гнуться, исходя в изнеможеньи,

то стлаться и хлестать по икрам ног

босых. Когда весна – усилие и спазм,

и бритвами воды обведены лодыжки,

тогда и в самой близости, на вспышке,

дрожит взаимного мучительства соблазн.

В секунду проницания насквозь

мы хлынем холодом друг в друга,

в агонию ручья, горящего двуруко

на синем горле среди звезд.

Май 1974

«Низменный рот. По запекшейся вишне дрожу!..»

…торопит миг последних содроганий.

А. П.

Низменный рот. По запекшейся вишне дрожу!

Ночь расширена до откровенья –

и вижу, и в темные ноздри вхожу,

в тело глиняной куклы,

где воздух разбух, багровея,

бездыханный, безуглый.

Близости нет. Но язык раскачали вдвоем.

Копит медленный колокол крови

для удара и гул, и объем,

и объятья чернее, чем губы

раздавленных ягод, раздвинутых ягод при слове,

что звучит безголосо, безлюбо.

Зло – обладать. Наслажденье все глубже молчит.

Репетиция смертных конвульсий –

те несколько (счастье и стыд!),

те немногие вскрики секунд,

та блаженная пауза в пульсе…

И тогда отвращенье друг другу – единственный суд.

Март 1975

«Одиноко в небо грозовое…»

Белеет парус…

М. Л.

Одиноко в небо грозовое

тонкая воткнулась мачта.

Как бы мне прикинуться травою,

чтобы в сердце пепельная скачка

каплей пополам переломилась!

Сколько тяжести накоплено и смуты

в капле нескончаемой минуты –

вот она свернулась, помутилась.

Тоненькая в небе грозовом

мачта в тучах одинока.

Карандаш Ильи-пророка –

грифель сломанный и гром.

Есть мертвенность в разлитии равнин

и жизни вмятина пустая –

как точка на письме из облачного края,

где только образ Божий сохраним.

Июнь 1974

Песня равнины

Здесь далеко до любого холма

(Виноградник, любовь моя, твой виноградник

в розовых шрамах!)

Слышишь дыханье вина? и равнина, где сходят с ума,

поднимается всюду.

Плоское сердце плывет, обретая покой.

(Где же ворон, любовь моя?) Кружит воронка!

Ямы толкуют о ямах.

Кризис нисходит на крик – но холмы родились под рукой.

Вдох, подобный сосуду.

Как же далеко он, клекот! В окно

долетают, любовь моя, плоские пташки –

гульканье пьяных…

Наши объятья – равнина. Венозное наше вино

шарит по небу ветвями.

Здесь нет восхожденья, ни зрения вниз,

иллюзорная чаша, – любовь моя! – уровень губ.

Яма тоскует по яме.

Но, пия от пространства, наполнись, пойми пустоту, захлебнись

ровной жалостью к жизни –

о, чья она? чья она? чья?

Июнь 1977

Чаша

Низводима до слова, пустеет железная чаша.

Выпадает последняя капля на книгу. Пятно

воспаленной бумаги восходит.

Только влаге одной пригождается творчество наше.

Видишь: буквы размыты и мутно окно,

и дыхание йода морское.

Сырость выстлана Богом – и в низменной снится постели

восхожденье души над заливом, где поутру пар

полон жестами и голосами.

Клочья памяти живы! но словно бы чайки взлетели –

стало ясно. Окончено действие чар

на странице, размытой слезами.

Только два состояния – входа и выхода, астма

земноводной души между явью и сном –

только двое любовников знают

друг о друге такое, что каждая капля прекрасна,

и пьянит, и расходится винным пятном,

на созвучья слова размывая…

Апрель 1974

II. Переход и отдых. Шесть стихотворений на случай

Сто лет без Тютчева

Как нитка в человеческом клубке

высвобождается из петель. Как петля

в ослабший узел ускользая, –

вольется зрение в лиловые поля,

сосредоточится на праздном волоске,

на блестке паутины, утоля

печаль бездействия и злую жажду края

земли. Как нитка с ниткою, внахлест –

всехристианской ткани краснозем –

как, перекрещиваясь и переплетаясь

под железнодорожным колесом,

окраина земли скользит в уколах звезд…

Стук ткацкого станка, и грохот рельс, и гром.

Счастливый детский страх – гроза уходит в лес.

Сосредоточиться – и лоб изборожден

морщинами. Состариться с клубком

все нераспутанным (старушечье занятье),

седому волоску предаться целиком,

смешаться с ветром, поездом, дождем –

и одинокий крест принять в свои объятья,

как нитке полотна, где Бог изображен.

1973

Автомобиль начала века. К 60-летию приезда Маринетти в Россию

Маринетти – Хлебникову (1913):

«Вы, русские, странный народ. Относитесь к женщине идеально, с томлением. Мы берем женщину в автомобиле, на полном ходу».

Не быть пассеистом, не сеять гнедого зерна…

Где чадил Маринетти, в любовном авто уносимый, –

пламя держится на керосине,

и к началу столетья конечная нота чудна.

Как прозрачен, как нежен, как дыханью податлив,

извлечем его спичкой – как нежен! но как неживой

из формальной, из тьмы гробовой

голубоватый язык выпадает. Ты счастлив? Ты рад ли

услышать (уже бескорыстно и вдруг) –

что когда-то звучало, машинным пропитано маслом,

что спасеньем прекрасным

напитало дрожащий отверженный звук.

О, не быть пассеистом! Какая бы мерзость ни пела –

время ладной рукой извлекает истаявший лед

из июльской реки – перельет

бремя ила в хрустальное тело.

Июль 1973

Стихи на День колхозника 11 октября 1970

Как робкая трава под холодом незрячим,

умрет желанье перемен,

и Летний сад, убежище Камен,

продрогших рук не спрячет.

Душа ли, падчерица северного ветра,

оголена среди наук?

Лишь земледельческих багрово-сизых рук

целует кожу грубую Деметра.

Но дочери-душе двурукий труд неведом,

ни польза любящих полей –

лишь Летний сад Камен, смертельный сад камней,

пронизанный нездешним светом.

Октябрь 1970

Стихи на День Победы 9 мая 1973

Шоколадное дерево праздника слабой фольгой шелестит.

Отзвенел патриот, возвратился домой постояльцем.

Что за сладость растаять, прильнуть к обескровленным пальцам,

что за липкие дни! – и о чем очевидец грустит?

Клейкой – как говорится о зелени мая,

будто правда приклеенной птичьим пометом к стволам, –

клейкой зеленью, значит, но с голубизной пополам

праздник полит обильно, и толпы текут, омывая

исполинские ноги с угрюмым упором ступней.

Как шевелятся пальцы – и люди снуют между ними –

кто по ногтю скользит, кто с колена сползает… Пустыми

всех обводит глазницами вышняя груда камней.

Что же грустен стоит очевидец в сторонке?

Шоколадное дерево праздника плавится, тает над ним…

Вот оркестр полковой прошагал пауком площадным,

но еще напряженно дрожат барабанного дня перепонки.

Май 1973

Наследующему – 9.5.75

Наследующий ложь, на следующий день

после пожара в розовом дому.

Послушай плач по гробу своему!

Платки со смертью пограничных деревень

сбиваются, сползают обнажить

младенческой макушки слабину –

и темя освещает седину

теплом и светом внутренним… Лежит

апрельский снег на голове старух.

Наследующий ложь находит по следам

свой материнский дом, где голубиный пух

кружит по комнате, слетается к устам.

Забьется в глотку столько тишины,

что рад заговорить, воспомянув

минувшую войну – ее железный клюв,

вскормивший смесью крови и слюны

грудное сердце! Рад бы обсказать,

заговорить огнями, словно Куст, –

но полон рот, но слышен хруст

костей – и голубиная тетрадь

для записи единственной чиста.

Раскроешь – там лежит Наследующий ложь,

он площе фотографий, он похож

на дырку в основании креста.

Вокруг него, истекши из ступней,

извечной крови струйки запеклись…

Как дерево креста, лишенное корней,

он вырос из земли, где мы не прижились,

но блудными детьми вернемся к ней.

Он только след и ржавчина гвоздя –

насквозь его, все явственней сквозя,

все чище и бедней,

минуя речки, пристани, мостки,

ведя наверх и вдаль послушные зрачки,

растет земля холмов и невысоких гор –

так незаметно голос входит в хор,

условный разрывая волосок –

границу горных – горниихъ высот.

Май 1975

Стихи на День авиации и космонавтики

В. Л.

Крошево или судьба? Украшение праха

больно рисуют – как послевоенные дети,

голубые от недоеданья и страха,

синими карандашами по рвущейся возят газете.

Сквозь разрывы клеенка цветет

колокольчиками и васильками –

тысячекратный букетик, осколок высот,

полузатерт, а иного себе не искали…

Крошево или судьба? Неочиненный грифель

не оставляет следов – только в тучах просветы.

Синий сквозит самолет, и в прекрасную гибель,

словно морская звезда с бугреватым излучьем, воздета!

Так любить неживых не дано

никому – как любили! Как если б

на клеенке прожженная дырка сводила в одно

место всех, кто еще не воскресли.

Если же это судьба, то житейского краха

не убегают – но, сгорбясь и голову в плечи,

как выходящая из-под воды черепаха

или же летчик – земле, что рванулась навстречу.

Как мелькает! как мельком! как мел

синевы нутряной не скрывает,

если яркое солнце и ясно увидеть успел –

чем кончается боль роевая!

Как я давно превращен, как надолго я вдавлен

точкой невидимой в тонкослоистую почву,

где и любовь неземная питается давним –

дафниями сухими да мотылем непорочным!

Рисовали бы царствие рыб

либо цельный брикет океана,

или только детей, синеватых и ломких на сгиб,

или водоросли, аэродромы и аэропланы…

Нет! не судьба, не аквариум – нечто напротив!

Автопортреты меня окружают, как точку зиянья.

Стол пробуравлен. В отверстие воздух выходит.

Все нарастающий свист. Разбеганье созвездий. Сиянье.

12 апреля 1975

Чаша

«Плоская чаша. Вода…»

Плоская чаша. Вода

в тонких морщинах,

и на дне выступил камень.

Все просто – и все, навсегда

возникая,

возникло. При чем тут причины?

Плотскую чашу качнув,

боль причиняешь.

Плавает глаз на поверхности ока:

два слоя. И словно очнусь

ночью. Ночная

несоответственность, утрата истока.

Кто я со зреньем двойным,

среди объедков

зримого строя? германец на улицах Рима?

Пятый по счету, наверное, Рим

длится. Но все, кто

жили под сетью и как бы незримо,

кто созревали впотьмах,

каплей наполнясь…

В каменной чаше тесно и прозрачно

и ледяное сознанье в губах –

рыбацкая повесть.

Мертвое озеро. Лодка и облако. Взмах –

и удар. Опустилось весло.

Трое в белых рубахах –

совершеннейшее число,

трое.

Лодка и берег и волны животного страха.

Речь мою студом свело.

Зубы колотят по краю

вогнутой чаши. Пришли

все, кто царапнул,

пусть песчинкой по небу, кто скрипнул

под сапогом, пусть и гранулой пыли,

из гранул

мельчайшей – кто не жил, но гибнул.

Просто пришли. Каждый прост

при последнем составе,

каждый равен пространству, когда, обнимая

все небо ночное, где озеро звезд…

Но звездами

никогда не напьется вода, что по краю

кромкой света дрожащего окружена.

Камень жажды ее выступает со дна.

Ноябрь 1975

«На Патмосе-острове спал Иоанн…»

На Патмосе-острове спал Иоанн,

и камень лежит в изголовьи,

и деревенеет затылок.

И камешек, падающий в океан,

планетною движим любовью.

И снится – что видеть не в силах.

Где воля кончается с ночью волны,

где на спину падает маска,

где месиво вместо личины, –

над мясом кричащим свистеть не вольны

ни ангел, ни птица, ни аспид,

ни движитель сна триединый.

Один человек, из любимых овец,

единого чуда исчадье,

один в сочетаньи со Словом,

всей тяжести – горло и противовес.

Ладони снотворной разжатье

наполнено шаром свинцовым.

Я мыслил, расплавленной кистью лиясь

во мглу виноградной державы,

я звездочкой стал семирукой,

и свистом лозы, что вокруг обвилась,

и следом удара кровавым,

и временем рваным – разлукой.

Где трещина солнца по краю ползла,

где пропасть меня рассекает,

где я прободен Откровеньем, –

при всей чистоте и неведеньи зла

греховности пена морская

в устах моих стала шипеньем!

Декабрь 1973

«Дар молитвы отобран…»

Дар молитвы отобран.

За лодкой Святого Петра

увязалась луна, и мертва, и дробима…

Чешуей пахнут руки, что входят под ребра,

раздвигая на небе рентгеновский снимок

звездной клетки, полночного вдоха.

Всплески весел, но в лодке

сверкнет, издыхая, плотва.

Рыбы лунная стружка – и нет рыболова.

Снимок чуда, ночной и нечеткий,

на засвеченной пленке, в беспамятстве Слова,

из молитвы уловленного по крохам.

Приблизительный образ

приблизив к лицу и входя

в ночь, где все началось, где кормились по-рыбьи

косяки быстрых бликов и где уподоблюсь

разрывающей кадр тишине, мертвой зыби…

Разве даром дано созерцание Духа?

Только сосредоточась

в межреберной бездне, в мешке

головасто-хвостатом зародыша-уха,

слышу всплески шагов, бормотанье пророчеств.

Разве что исполнимо?! Всплывает мелеющим брюхом

исполинская рыбина-суша.

Ноябрь – декабрь 1973

Кто переплыл

Кто переплыл египетскую тьму,

светящиеся весла погружая

в активный мрак, не равен самому

себе, но крик подобен краю

другого берега – и выдвинется вдруг, –

светящаяся полоса прибоя…

Кто переплыл себя, как перенес недуг, –

он движется вперед, повернутый спиною

к пределу плавания – камню.

Но перед ним – серебряной трубы

растущий рáструб, след его. Губы

касается мундштук. Стесненному дыханью

лишь узкий выход – музыка. И вот:

как память духа, вложенная в рот

умершему (продолговатый камень),

как палец духа, схваченный зубами,

прикушенный, – как черный камень духа,

чье имя, охраняющее нас,

похоже и на солнце, и на глаз,

на плавание посуху… Кто слуху

не доверяя, зренье отстранив,

увидит с ужасом, что высохшее русло

он переплыл, что впереди – обрыв,

и весла – в пустоте, и в сердце – пусто, –

к тому приступит прежняя пора

отплытия и отдаленья…

И, накренясь под тяжестью и тенью

фигуры на корме (жена или сестра?),

тьма – лодка маленькая – от огромной Тьмы

отъединилась. Плыли по ночам

из тела, из разрушенной тюрьмы,

из глины и воды первоначал

высвобождаясь. Плыли. Покидали

похожими на брошенные платья

на берегу свои тела в объятьи,

в песке, что липнул и скрипел под нами.

Чье имя окружало нас тогда?

текло под нами? рассекалось нами?

жена или сестра? Не размыкая глаз,

из губ не изымая камень,

от губ распухших не отымешь губ.

Мертвы ли мы в любви, когда живыми

касаемся друг друга, точно труп

коснулся трупа? Чье, послушай, имя?

чье имя? чье же именно? о, чье

ты повторяешь, весла утопляя

светящиеся? Речка нулевая

ответит: Вот египетская речь!

Август 1975

Кликуша

И других. Но кого?

И неведенье судеб соседних.

Всё локтей да локтей собеседник,

с головой погруженный в родство

грязных капель раствора,

всё юродивый визг на снегу

под пятою собора.

Я раздавлен. Я радуюсь. Пятнами крови бегу.

Забыванье стоит

на ребре медной денежкой, медной.

Шапка скинута на снег бесследный,

и – кликушествуй, санными взмахами взрыт!

Ты подобие зимней дороги,

где на скользком заносит и где

неимение в Боге

приморозит босого к воде.

Оставляя ступни

красноперыми рыбами стынуть,

в лоскуты раздирая холстину

мерзлой плоти, беги – но взгляни:

на ступенях пластаюсь,

ледяными зрачками стучусь

в ту, посмертную, старость

белокаменных, всечеловеческих чувств.

Декабрь 1973

Пророк

Я хотел кричать, но голос

был гусиное перо.

Невесомость речи. Голость.

Ветер, обжигающий бедро.

Хоть немного зелени – прикрыться!

я хотел кричать, – но голос

был гусиным. Эта птица –

грязно-белая и сизое нутро –

ходит над небесною водицей

крыши, крытой синей черепицей, –

дом наш, Господи, адамово добро!

Лужи и заборы. Лужи и заборы.

Я хотел кричать, но забран

в жесткие ладони флоры,

он одежд лишился и опоры,

голос мой, он возвратился к жабрам

из гортани. И сказал Господь:

Вот Я дал и отнял. Дал и отнял.

Что твое перед лицом Господним?

что твое? Ты встанешь и пойдешь.

Я хотел кричать, но рта

не было, и ни одна черта

камня моего не бороздила –

только била внутренняя дрожь,

всем составом связанная сила.

Так часы, обнявшие запястье,

не сосуд со временем, но знак,

что и нас пронизывает мрак,

рассекая на чужие части.

Как часы, я встану и пойду.

Вот я встал и вышел, и кричал –

словно камень, плавимый в аду,

и вода, сведенная в кристалл.

Сентябрь 1975

13 февраля 1974

Груз мелких грешков.

Угол страха соленый.

Ежесекундные губы Петра-отреченца.

Крыт мешковиной гнилой, словно поленница дров,

дождик лежит потаенно.

В печке стреляет поленце.

Стук. Входит Арест.

Правый угол. Икона.

Ходики подле кровати, пробившие стену.

Время течет из подполья богооставленных мест

в чашку по капле бессонной.

В печке стреляет полено.

Плат. Грубую шерсть

пальцы рвут и сминают.

Серый комок на коленях. Колеблемы тени.

По вдохновенью огня можно и в пепле прочесть

рукопись. Ночь соляная.

Ночь состраданья и чтенья.

Взять меру золы,

меру воска и нитку.

Полную ломких иголок, объятую дрожью

кружку пригубить и вспомнить: память вязали в узлы,

письма и те обрекали на пытку.

Но застывали в изножьи.

Я – вправе ли к ним,

даже с тенью упрека?

Шепчутся стены с дождем. За прикрытой заслонкой

пламя ревет и стенает… Огненный Ерусалим.

Яблоко слезного сока

над головою ребенка.

Февраль 1974

«Обстоятельства смерти обстали…»

Обстоятельства смерти обстали.

Не жалуюсь, но и не жду

ничего, кроме живородящей печали, –

где бы ни жил, в каком ни рождался году.

Припозднились. Когда разошлись, оказалось –

напрасное время течет.

Я не допил. Беседа, как женщина, стлалась.

Не кончалось молчанье который, наверное, год.

Обстоятельства смерти гражданской

кого ограждают от нас?

Припозднились еще. Разошлись. Невозможно разжаться.

Ищет сердце-кулак попадания в глаз.

Как зажглись фонари! Как погасли.

Как быстро стемнела зима.

А когда христиан, окуная в нероновом масле,

поджигали, – казалось, окончена тьма.

Сколько света излито из чаши

и сколько начертано рыб

на песке и на стенах! Но стихло беспамятство наше.

Разошлись на рассвете. Светлеющей Мойки изгиб.

Апрель 1974

Эдем

«Белизна и дремота…»

Белизна и дремота.

Пробуждение. Бел-белизна и дремота.

Грохот мотоциклетных цилиндров. Весна и дремота.

Велосипедные шины по гравию, и ожиданье, и шорох болота.

Край тишины выходной.

Я работал в какой-то конторе.

Дважды в неделю корабельные сосны лежали.

Если не падало черной субботы,

дважды текли параллельные сну горожане.

То бытие Баратынского, что безымянно

дважды в неделю ко мне объявлялось –

полудремота-полупоступок, нет – полустанок

(и напряженье внутри, и наружная вялость).

Так, разнимая доступную нам оболочку,

тронем ядро изначального имени-смысла –

и со-стояние слова как точку и точку,

словно ведро и ведро на концах коромысла,

свяжет пустой промежуток пробелом почтовым.

То бытие паутинки

в шорохе многомачтовом.

Все подступает к заливу – и между стволами

синие столбики, блестки, чешуйки, пластинки,

как на слоистой коре и ущелья и напластованья.

Слепота и дремота.

И только меж ними увидишь

заходящего солнца ворота –

город будущий, город подземный, как зыбью болота

исчезающий Китеж.

Как забыли о страхе своем перед жизнью –

стало боязно смерти и словно теснее

то ли в городе, то ли в груди,

то ли пятна-озера на шее,

где история пальцы оттиснет.

Такие прекрасные кисти!

Прямо слепок с ладони Шопена,

в песок погружая тяжелый

и черную легкую пену,

виноградная лапа – сладчайшая! – в губы впилась нам,

отливает зеленым и красным…

Два-три слова о смерти у всех на устах,

два-три слова, не более трех.

Я работал в конторе о красных крестах,

о змее и чаше, но капли эпох

не Христова связует живящая кровь,

а животный, вокруг оживающий страх.

Мы – огромное тело, убитое очень давно, –

встало, кажется, крепко во льду, как бревно –

проторчав до весны. После солнцеворота

стало с таяньем пухнуть…

Белизна и дремота.

Пробуждение. Бел-белизна и дремота…

Грохот мотоциклетных цилиндров. Весна и дремота.

Если текст, возвращаясь назад,

не найдет ни сюжета, ни ловкого хода,

то сама невозможность развития и поворота

есть сюжет, направляющий взгляд

от корней – по коре, по морщинам сосны,

по прямому стволу – до насмешливой кроны…

Но тогда – возвращенье к началу – как бегство из плена!

Июнь 1975

«О, вечера светлы! как будто пыль изгнанья…»

О, вечера светлы! как будто пыль изгнанья

осела на ресницах эмигранта –

и тотчас прояснел до основанья

кристальный круг печали семигранной.

Как если я вернулся – так зажглось

вокруг меня живое колесо.

Так неподвижна временная ось,

от темени до пят меня пройдя насквозь,

войдя, что стеклышко, что пустота – в кольцо.

Есть вечера подлунного бинокля

издалека прозрачнее цитаты

из Тютчева. Тончайший иероглиф –

источник очищенья и заката –

есть вечер после смерти подо льдом.

Непрочное свеченье надо мной

при вечном сожаленьи ни о ком –

как посещенье родины тайком

в чужом плаще из ткани площадной.

Апрель 1975

Эдем

Наторчались. А я перешел

в состоянье столба с телеграммой.

Рядом – дерево жизни, где плод восьмигранный,

как бумажный фонарик, зажжен.

Мы составим единство, зовомое лес,

где постелим кустарник, где моху,

где приклеется бабочка-пыль, соразмерная вздоху, –

полудуша-полужилец.

Апрель 1975

Пригородные стихи

Пред металлические очи

предстанешь тягостным осколком!

я на веку своем недолгом

остался отсвета короче.

Иконка. Отблик от лица,

движок на дачном керосине…

Пред металлическия силы

предмет любви – цветок, пыльца –

поставлен. Рухнул на колени

свод электрического света,

но тягостный осколок тени

свистит сквозь легкое переплетенье веток.

Запрокинув голову,

дышит надо мной

ткань сети эоловой,

раненная тьмой.

Волосок тускнеет лампы.

Предметаллический покой

остановил суставчатые лапы –

застыл паук, и тень его покрыла

деревню боли вековой.

Над затылком невидима сила,

наливаясь паденьем сплошным,

будто пыльным мешком оглушила

среди кладбища белых машин.

Апрель 1975

Большая элегия

Посвящается Анатолию Васильеву

Поле грусти сладчайшей.

Позлащенные степи

поглощают мой возглас, мой лепет…

Правда ли твой? Отвечай же!

Нет. – Я молчу. – Нет.

Принадлежность зеленого цвета

к тысячекратным дробленьям травы.

Кто же мы – кто всегда не правы?

кто не то и не то и не это?

Только признак, я краска и форма, и я не предмет

в поле грусти сладчайшей.

Ослепительно-белые гуси

в поле зрения, в центре сияющей чаши.

Но и при безупречно отточенном вкусе

есть малейшая точка ничтожества, крап…

Едет чистый крестьянин.

Ты ли, дух мой, бредешь отягченный костями?

Ты ли, тело, мой брат, неразумен и слаб?

Сфера столкновенья:

кто-в-семью, кто-в-тюрьму, кто-на-запад –

прилепились. Растет красота. Шкаф не заперт,

дверцы длинно скрипят, подгибая колени.

Видишь – поле, как полка, лишенное всяких примет?

Вижу, милый, тебя не узнаешь!

Я не цвет и не линия, я и не воздух сухой.

Наклоняюсь над каменным ухом, касаюсь щекой

края звука, пустынного края.

Здесь строфа опущена:

содержание ее настолько бесформенно,

что обречена всякая попытка

высказаться при помощи рифмы.

Монах яйцевидного круга.

Две луны – в центре каждой ладони

по серебряной дырке, и пропасть-подруга

посредине, где звездный мерцает хребет.

Где же ты уловим, темный зверь, изгибаясь упруго, –

в отрешеньи? в аскезе? в каноне?

Нет, не нынче – о нет!

Поле грусти сладчайшей – вот поле.

Шкаф пустой посредине двора.

Раскрываются дверцы без помощи ветра,

без насилия рифмы и боли,

и всего-то – слой пыли, гусиный обглодыш пера.

Я куда ни сверну – все фанерная стенка.

Вот сюжет, говоришь, я не спорю, конечно, сюжет –

вот. Но если душа-отщепенка,

будто щепка в руке, будто щепка, подобна органу,

и строеньем волокон древесных пронизанный свет

истекает из раны и льется на рану, –

если так, я и мебелью стану с надеждой,

чтобы слышать: магнитное поле звенит

и пронизано звуком, как влагою – воздух прибрежный!

Но ни воздух, ни гул, ни шуршание гальки, ни взрыд

равномерного моря – убожества не заслонит

в поле грусти сладчайшей…

Апрель 1975

Нимфа речи

О нищете – где ни ищите –

ни слова: с бедным словарем

ты более всего нуждаешься в защите –

ты, воплотившаяся в женщину вдвоем

с возлюбленным, который пережил

твою любовь. Ты ужас быть одной

песчинкой, утеканьем сил.

Ты сон о море с той голубизной,

какая невозможна и во сне, –

произношенья влажная подошва,

когда ступить на землю невозможно,

ни жалобу излить вовне!

Как женственна стихия речевая!

Наплывы рук, и жесту обречен

язык сочувствия и врачеванья,

язык, владеющий врачом.

Об чем ни заикнись – уже мертво.

О нищете, о нише, о пробеле

твердит само отсутствие. Разделим

незащищенной жизни вещество

на всех несуществующих – на них,

исчерпанных двумя-тремя словами,

кому давно не до картин и книг

в ячеистых стенах существованья.

Апрель 1975

Пейзаж в пейзаже

О, счастье быть ничем

в наикруглейшем из

возможных обществ!

Роща этой мысли

воздушна. Ветреное ропщет

собранье листьев.

Истинно, парламент

для разведенья хризантем,

для музицированья акварелью

до осени распущен… по делам ли

судить, но, будучи ничем,

помимо облака под кисточкой твоей,

художник-дилетант?

Рисуешь полдень, лес,

похожий еле-еле

на рощу мысли, мыслимой не в теле,

но в самой роще, в сердце – здесь,

где света с воздухом всегда свободна смесь –

и даже на убогой акварели.

Кто более чужой,

чем любящие, друг

для друга? Это правда.

Но одиночество справляется с душою,

как с водной краской в пору листопада

дождь, вырывающий из рук

созданье робкое. Урод

с лицом пригорка и леска,

взобравшегося на пригорок

назад не больше месяца. Погода

еще и лучезарна и близка –

но, как земля, бумага перегоркла

и стала рыхлой.

Есть клятва – землю есть

в любви или гражданстве,

а эта – в листьях и сосновых иглах,

вся – в жестких волосках. Рождаясь

над нею или в ней – бог весть –

но, с нею связан,

все чаще нахожу

продавленный этюдник,

обломки раскладного стула,

обрывок – родину чужую,

где, как сова, и слепо и сутуло

сидит художник и рисует

пригорок, тучку, лес,

не менее похожий

на лес – жирноземлистый,

его месили толстые колеса,

все шли да шли, и все одно и то же –

душевное насилье пейзажиста

над матерью пространства.

Всех обниму, о ком

хотя бы слышал, хоть

вполуха – всех вмещает

наколотый на ветку (он цветком

казался издали) рисунок. И Господь

его, как розу, расправляет.

Последняя строфа –

она не моя.

Это скорее слова героя стихотворенья,

он будто оправдывается –

но – зачем?

Разве я тоже прав?

Август 1975

Деревенский концерт

Деревенский концерт

Бегущие посажены в мешки

и к дереву, наполненному ревом,

бегут и скачут наперегонки

вдоль поля с фиолетовым покровом.

Не красен праздник. Вытоптан. Лилов.

Гудит земля на площади базарной,

как тыква – так пуста, как тыква – так бездарна,

а в центре площади гора свиных голов.

Деревня праздник празднует сама –

ни человека, скрипка и волынка,

и дерево ревет под куполом холма –

душа растительного рынка.

И только несколько, последние в селе,

отросток шеи обмотав дерюгой,

стучат наперебой мешками по земле,

бегут и валятся – и матерят друг друга.

Сентябрь – октябрь 1975

«Тусклое ухо уловит голос далекий…»

Тусклое ухо уловит голос далекий,

скрежет серебряной рыбы, птицы болотной.

Выйдет пейзаж и обхватит грамотной рамой

яму-деревню, человека над ямой.

Что он мычит, головою об угол сарая

стукаясь, падая, пальцы об снег вытирая,

полные крови, смешанной с маслом машинным?

Ухо уловит, но останется сердце холодным.

Старинной народолюбовью полон сторонний –

я же не знаю различья меж ним и собою:

оба ревем и глотаем известь воронью,

возим лицом по месиву снега и стеклобоя.

– Ты падаль, животный мужик, волос растет из уха,

ровно трава-крушина, детка болотного духа!

В Москве славянское блеянье о мощи народной почвы

не тебя касается – области впадин височной!

А ты ото всех отвлечен и, силясь привстать,

об небо стучишь плечом, текущее вспять.

Ноябрь 1976

«Серебристый колокольчик врет недорого…»

Серебристый колокольчик врет недорого –

то накатывает, то спрячется…

Сдохли тройки до единой!

Морда чья-нибудь в тумане обозначится –

лошадь ли оскалится из морока

или некто с головою лошадиной.

Человек ли? конь? На шее ленточка

со звенящим колокольчиком

да свинчатка в кулаке.

От чего пошло, на том и кончится –

ученическое наше небо в клеточку,

пламя рваной розы на виске!

1971

Святой Георгий

Серебро с голубым.

Геральдическим шелком затянут

зимний полдень.

Скачет – императрицыной лентой слепим,

льдистым Богом исполнен –

скачет-искрится рыцарь жестяный.

Хорошо поутру!

На серебряном поле – Георгий,

звон подковы…

Завоевано право змеиться перу

за имперским копытом Орлова,

санным следом лежать на пригорке.

И не колет ничто,

не противится клекоту совесть.

До алмазной

дотянуться пыльцы за игрою в лото!

Сыплют звезды во льду, загораются крестообразно,

под семейным крестом успокоясь…

За клубящийся плащ,

за копье с наконечником римским

невозможно

уцепиться – и ветер навстречу слепящ!

И остаток осанки вельможной

достается полозьям и брызгам.

18 января 1974

«Поле небесное! сей обозримый кусок…»

Поле небесное! сей обозримый кусок

исполинской буквы спасенья.

«Ч» – я читаю, но как человек невысок.

«С» – отзывается эхо, ветвясь, как растение

на подоконнике узком.

Вот мы и выбрали чистую форму прочтенья.

Заключенный грызет пыльные стекла.

Так рождается русское слово, краснее и слаще, чем свекла.

Сок течет, перемешанный с хрустом,

в разноцветных одеждах – электрический ток.

Служащий смотрит на облако, смотрит в окно учрежденья,

Тень мессианства над ним – необъятный цветок,

исполинская буква спасенья,

пуще всякой экзотики – так человек невысок,

дно морское с песком и моллюском

или поле небесное, поле небесное, поле!

Головоногие створки покоя и воли –

миг – и сомкнулись. Пурпурное и голубое.

Май 1977

«Пусть пустующей формы еще не нашло…»

Пусть пустующей формы еще не нашло,

но по сколу стекла

язычком пробегает –

и ему от невидимой крови тепло…

Незамеченной в тело втекла

форма жизни другая

и меня подменяет по капле, пока

не увижу в песке

обнаженные корни,

и раздвоенный провод, и шнур с потолка,

и стеклянную пыль в языке –

эту память о форме

пустоты. И когда на ладонь истечет,

точкой станет свеча,

соучастница пчелья.

То, что теплится мой опечаленный мёд,

то, что льется рука от плеча, –

это чудо втеченья

пальцев чужести в гиблое тело мое.

И, состав изменя

самой низменной клетки,

тоньше нитки вхожу в золотое шитье

плащаницы, где мир воплощает семья

алых капель на ветке.

Январь 1974

«И когда именами друзей, именами любимых пестрят…»

И когда именами друзей, именами любимых пестрят

стихотворные строки,

я завидую щедрости, я отвожу одинокий

и скудеющий взгляд;

обращенья мои безымянны, безлик адресат,

словно брызги в потоке,

долетают слова, попадая в глаза, – и, жестоки,

на ресницах висят;

но когда изувеченным эхом вернется назад,

в ухо, возглас далекий,

или ветер, свистя в босоногой осоке,

полосует кусты, или сад,

элевсинскими толпами листьев обрушась на колья оград,

на панель в водостоки, –

наполняют и зренье, и слух – и когда, златооки,

дни в зените стоят,

невозможная щедрость ладони мои разожмет,

вложит легкое имя

ко всему, что глазами владело моими,

что сводило в молчание рот.

1973

Старик

Старик. И тишина скрипит.

Он превращается во что-то больше тела.

Хотя бы комната расшириться успела

до косточки игральной на столе,

пока ее старик не заместит

собой, кубическим! В единственном числе

предметы и дела являются ему.

О, что бы увлажнило эту сухость,

где, узнаваемы по кашлю и по стуку,

старик и тишина – в любовном созерцаньи

друг друга – сквозь тончающую тьму

сближают треугольные сердца.

Пределом человека виден дом,

как форма, исключившая теченье

земного времени, как форма заточенья

пространства – в точку, перехода – в место.

Старик на лестнице. И, обладая ртом,

хотел бы он продолжиться телесно,

под именем своим. Но деревом сухим,

поленом в печке сделался язык.

И тишина, в которую проник,

его смирив, заговорила им:

– Ты, смерть, – соединительница губ!

Ты – кровля Господа, венчающая сруб!

Октябрь 1975

«Сострадание издали – как наблюдение нравов…»

Сострадание издали – как наблюдение нравов.

Боже! тень человека, везде иностранец неслышный.

О, страна, где никто не рожден,

где все умирали!

Редко из дому выйду – и улица всюду вплотную

к моему (или оно не мое?) –

к телу печали.

«Так прекрасно их лицо живое…»

Так прекрасно их лицо живое,

совершенное лицо камней,

что не оторваться нам от созерцанья –

видим только спины

отвернувшихся от нас.

Август 1977

«Удаляется берег зеленый…»

Удаляется берег зеленый.

Отдаляясь, становится синим.

Скоро вовсе мы землю покинем –

станет облаком берег, волшебным стеклом небосклона.

С каждым взмахом весла все он легче, все чище,

лишь собора пятно золотое

вслед нам весело катится – то высоко над водою,

то устанет и счастия ищет,

среди волн на осколки дробится…

Удаляется берег, и лодка неровно кренится,

так что солнце то всходит, то в море ныряет обратно,

так что вспыхнут повсюду мгновенного пламени пятна,

разноцветные брызги и радуга возле весла –

если жизнь и зеленой и синей была!

Перед тем, как войдет в отраженье свое и растает,

плоскость влажно-блестящая воздух морской отражает,

на весле вознесенном дрожит переломленный свет,

отрываются капли от края…

Вот и жизнь исчезает, лишь дымка ее золотая

вьется, вьется вослед.

Ноябрь 1971

«Над запрокинутым лицом…»

Над запрокинутым лицом

живая ива льется

со дна небесного колодца,

охваченного огненным кольцом.

Я вижу: зрение обняв

сверкающей короной,

с вершины льется свет вечнозеленый,

со дна текут лучи глубоких трав.

Сентябрь 1976

«Во дворе с журавлями горит неусыпная ночь…»

Во дворе с журавлями горит неусыпная ночь.

Сыплет снег, и осыпанный корью

спит ребенок, но, мордочку хворью

прогоняя из комнаты прочь,

лапы хвойные машут, и тени хвои

меховые – на белых обоях,

карта Севера – стены твои,

детство жара, крыло журавлиного зноя!

Январь 1974

Два отрывка

I

Экологический Тютчев, и чистая роща, и гром!

Перелистну – и замолкну в июле по старому стилю:

бывшей природы кафтан почерневшим расшит серебром,

плещет серебряный ключ.

Наклонились и – ветви раздвинули – пили

влагу высокую с цинковой примесью туч,

с тысячью колокольцев.

Где родники и худые узлы богомольцев?

Странно – куда исчезают источники жажды?

Вижу сломанный трактор, и воздух над полем горюч

дважды отравленный – и оживающий дважды.

II

Все – невозможно. Даже возможное – пыль.

Нелюбопытные путники с пеньем слепым

катят печальное медленное колесо,

или мучнистое, с тысячелетним налетом

пуха и одури, поворотилось лицо…

Бывшие летчики молча смешались с народом,

пьют на углах, на мгновенье легчая.

Пыль поднимается – праздничная, золотая,

пыль драгоценная!

Август 1977

«Нет ничего не сказанного. Нет…»

Нет ничего не сказанного. Нет –

сказал я – ничего.

Буддист с автоматическим оружьем

выходит из лесу. Лицо его черно,

а череп желтым светом окружен.

– Смотри, здесь ничего! – Я не хочу смотреть:

у памяти, чья карта полустерта,

есть собственный индокитай

с камбоджей смерти.

Август 1977

«Холодное зеркало шили подруги…»

Холодное зеркало шили подруги.

Холодное, круглое, в раме железной –

но там не жених отражался небесный,

а иглы навстречу друг другу летели…

Гадания ваши давно бесполезны!

Раскрытые двери. Разъятые руки.

И круглое зеркало в раме железной –

само для себя рукоделье.

Их трое, но кто разбирает их облик?

Гадателю – Грации, явственно – Парки.

О странная оптика! Отблеск неяркий –

и вкопанной радуги узкие ноги.

Июнь 1977

Баллада

Баллада

Каплющий деготь. Ведро на тележной оси,

бряк да бряк.

Сбоку собака трусит – у нее про дорогу спроси.

Облако сзади – и за горизонтом – овраг.

Кажется, всю-то я жизнь колесил по степям

(не эту – но ту,

память которой – как белым затянутый шрам,

как пересохшие губы и горечь во рту).

Едем. Обвислые вожжи. Косящее дышло. Хомут.

Плюх да плюх.

Что-то от жизни – какая мне выдалась тут:

смертная скука стеснила и сердце и дух.

В душном шинке навалюсь на неструганый стол

грудью, плечом.

Взвизгнет щенок, оторвется от стойки хохол,

муха скользнет по губам… Говорилось? о чем?

разве я помню теперь, в этой жизни? Скорее, молчал.

Кнут да хвост.

Сбоку собака – спросить у нее, по ночам –

у шершавого сена, у колких негреющих звезд.

Как безъязыко томленье и нынче в ночи!

И ни к кому

не обращаясь – в пространство – пространству: Молчи!

Видно, в дороге и помер. Как теплую свечку приму.

О, человечья фигурка из воска – судьба.

Палец. Игла.

Жизнь обращается в символ, в подобье столба.

Лошадь привязана. Рядом собака легла.

1973

Запись видения (фрагмент баллады)

Полигоны отчаянья и озарения,

полуграмотные правдоискатели

(палец на тексте),

встретимся – и обязательно

в эвакуации, в море гражданского населения, –

два свидетеля бедствий.

Я не бредил.

Я в полноте сознанья своего

сначала не увидел,

но ощутил: четыре дня пути

и голода чужое существо.

Шоссе – в направлении Пскова.

У обочины, возле дренажной канавы,

я вижу отчетливо нас:

капли эвакопотока людского,

капли пота на лбу, или брызги великой державы,

мы – свидетели бегства,

и смертные наши тела

меньше наших расширенных глаз.

Да, я знал его перед войною.

С вечной Библией и деревянной гримасой,

с проповедью косноязычной

в ожиданьи Судного Часа,

он казался нелепым и скучным.

Но столкнула судьба –

словно зренье вернулось двойное.

– Мы глаза, – он сказал, – не свои:

нами смотрит любовь на страданье земное…

Я сидел на грязной земле.

Я шептал – не ему – «Смотри».

ЭТО медленно двигалось:

люди, машины, тележки.

Город пенсионеров и служащих

вытекал без единого слова,

с молчанием жертвенной пешки.

Длинный гул на Востоке.

Шоссе в направлении Пскова,

а у самого горизонта,

над лесом, – крест и крыло.

– Это ангел, – сказал он, –

ангел смерти, карающий зло.

Я разулся.

Я ступил голубыми ступнями

в полужидкую прорву канавы.

Я – черствая тварь – я ответил:

– Это ангел, конечно,

это памятник чьей-то воинственной славы,

эта баба чугунная над головою

подняла автомат.

Если издали кажется: крест,

значит, истинно: КРЕСТ

в небо выставлен предгрозовое…

Мы тронулись дальше.

Февраль 1978

Посылка баллады

Л. А.

Я бы хотел умереть за чтеньем Писанья,

не отрывая глаза от возлюбленных братьев,

не обращая сознанье к тому, что казалось любимым,

от чего не могу отказаться.

Я бы хотел умереть, зная, что я умираю

смертью свободной, ничем не навязанной смертью.

Да не коснется дыханья металл, ни рука человека,

ни чревоточи́вая сила болезни.

Лучше всего, если утром (начало шестого)

ранней весною (сегодня двенадцатое мая),

две несказанные вести сегодня со мною,

одна из них – самоубийство.

Ветер, какого не знали давно в Ленинграде.

Ветер, когтящий портреты, и крыши, и стекла.

Я бы хотел умереть за чтеньем Писанья

утром, когда не погашена лампа.

Май 1978

Одна и единственная жизнь

«Как же их не любить и не стлаться во прахе…»

Как же их не любить и не стлаться во прахе

перед ними – дрожащими? И ни одной

неизгаженной жизни, судьбы недвойной,

но – предательства, мании, страхи.

Как же их ненавидеть? они говорят

на твоем языке и в молчаньи Твоем.

С человеком несказанным, с общим нулем,

как сообщники, смотрим и не узнаем,

ловим и не поймать ускользающий взгляд.

Как не пасть на колени: прости! Пеленою

застлан свет электрический, сумрак дневной.

Слезы трудно слезами назвать, если нет ни одной

неоплаканной жизни! И даже весной

все нездешнее здесь, даровое.

Май 1978

«Что за полет невозможности жить!..»

Что за полет невозможности жить!

Что за восторг, исторгаемый из

обреченного тела!

Они всегда риторичны,

они безосновны

и в гости пустые зовут

или в гости пустые приходят

и приводят подруг.

Эти бабочки хаоса,

плотяные смертельные музы

на плечо пиджака опускаются,

музицируют арфами ворса,

шерстью поющей…

Получается музычка.

Позднедворовый концерт.

Утроится жалость –

и утром, в любовном союзе,

продолжаешь лежать,

обнимая

ветхие крылья

Май 1978

«Тонко с бритвой бумажной и шелестно жить!..»

Тонко с бритвой бумажной и шелестно жить!

Я жалею о каждой минуте, отрезанной доле,

я на улице плачу железной,

на улице долгой,

в доме эроса и алкоголя.

Родовое начало – во чреве цветок нутряной –

распускается в меру ветшания плоти.

Семя льется – вливается в лоно,

и женщина – дерево скорби –

раскрывает объятья тому, что за мной.

Эта мгла, рассеченная вживе, – ожившая дверь

в бесконечную улицу с цепью срединной

световых виноградин и слезных…

Цепочка вживается в грудь

полуэллипсом, образом звездной хребтины.

Эта мгла, раздвигаясь, объемлет, но в ней наслаждение, в ней!

Я ко рту прижимаю огромное облако ваты,

обесцвеченным голосом воя

от жалости и униженья.

Но женщина – лезвие света – сиянием лунным объята.

Май 1978

«К ним – какое сочувствие? К нам…»

К ним – какое сочувствие? К нам –

ну какое, скажи, снисхожденье!

Нимбы над головами, несомые каждым,

их тяжесть, какая растет от рожденья,

нимбы над головами,

не сами, – но омуты неба,

всасывающие нас.

Если так, то случилось не с нами, о чем

говорили: «Моя это жизнь до скончанья,

только моя и ничья

больше». Нимбы над головами,

Их чугунное перемещенье

и удары в затылок

Июнь 1978

«Хиромант, угадавший войну…»

Хиромант, угадавший войну

из ладоней, где линии жизни

пресеклись посредине, –

о, я помню о нем, прилипая к окну!

Подо мною круги световые повисли –

над макушками трех алкашей

и мента, говорящего с ними.

Это видно и больно.

Только под ноги можно смотреть, не рискуя

натолкнуться на лица, покрытые марлей

или тряпкой рогожной, –

только под ноги, падая в пыль золотую…

Да и то невозможно.

Июнь 1978

«Какая злая связывает связь…»

Какая злая связывает связь

любимого и любящего. Всюду

я вижу подворотни и проходы

и внутренние нижние дворы

Здесь не живут любимые. И здесь

живут любившие и любящие. Больше

здесь никого и не жило. Повсюду

клеймо чужой спины и клейкий дух,

оставленный от прежних поколений.

Молите Господа об умиравших здесь!

Июнь 1978

«Я – что я вижу? да что и другие…»

Я – что я вижу? да что и другие.

Мы надежду наверное соорудим –

брачный шалаш для Иакова и Рахили,

дом размаха московского, праздничный в дым.

Что же в дыму я увижу? в чаду? – не рожденье ль из пара?

Над закипевшим котлом, оформляясь, плотнело дитя.

Тело творилось, от глаз начиная, от головоносного шара,

до окончательного младенческого ногтя.

Жертвенный жирный бульон разливали по плошкам.

Гости пьянели от запаха крови козла.

Возле библейской четы на разрыв бесновалась гармошка

и довоенною песнью, фальшивя, терзала и жгла.

Дай мне стерильную вату, что смочена светлой водою!

Жирные пятна похлебки тучнеют в очках.

Как бы стереть это зрелище, это клеймо жировое,

эту надежду на счастливочестный очаг?

Июнь 1978

«Ты, убогий мой дар, ты, мой голос негромкий!..»

Ты, убогий мой дар, ты, мой голос негромкий!

дымно прошлое наше, надуманно то, что сейчас,

и какая печать пораженья лежит на потомке,

и какая вина перед будущим прячется в нас.

Это высказать можно одним лишь лиеньем любовным.

Я не знаю на свете и двух человек,

чье дыханье совпало бы на перекрестке духовном,

чье движение – встреча, а не разделенный ночлег,

И поэтому почва под нами пропитана кровью.

Вся история родины – светлый поток нелюбви,

и любая душа предается с восторгом злословью –

и окажется преданной перед чужими людьми.

Оголенное слово опасно как пошлость прямая,

но в забвеньи метафор и технической силы стиха

я твержу, повторяя, твержу и в себя принимаю:

ты убогий мой дар, мой потомок, мои потроха!

Ты – язык мой! любви моей печень больная!

Обложного дождя настоящая власть!

И какое тогда пониманье – когда, обнимая,

обнимаю высокого тела нижайшую часть?

Июнь 1978

«Где трещина змеилась на стене…»

Где трещина змеилась на стене,

где внутренняя жизнь пересекалась внешней,

сюжета не было. Развитье тьмы кромешной

остановилось деревом во мне.

Я думал о герое для романа,

о героине, преданной ему,

и в событийном плавали бульоне

их редкие невидимые встречи.

История не знала направленья,

то сталкивала их, то разрывала,

и лишь необратимое нетленье

преображало робкие тела.

Менялся облик улиц и одежда,

мягчал режим и вновь ожесточался,

но эти вновь оказывались рядом –

фигуры, предстоящие Кресту.

И, пойманы оптическим прицелом,

они совпали в точку золотую,

и трещина, змеившаяся в теле,

как руку, выпростала ветвь

Июнь 1978

«Если еще не зажглась над Китаем гремучая точка…»

Если еще не зажглась над Китаем гремучая точка

и не дошли до Рейна советские танки,

то всю эту технику и человечью машину

сдерживал не политик, а наши объятья.

Июнь 1978

Аквариум

Аквариум

На пыльные зрачки слетает муха,

как через радужное ломкое крыло,

мелькает мир, отрезанный от слуха, –

аквариум, где время протекло.

Никак не вылезти из прошлого столетья!

Что ни рывок – то новый террорист

с унылой бомбой, с одинокой сетью

квартир подпольных, преданных девиц,

со старостью почти благоразумной…

Когда бы не спасительный склероз,

он удавился бы на лестнице бесшумной,

залез бы в бак помойный и пророс.

Ты, нищенская рожь, обмолвка зренья,

ты, мира нового ходячая тюрьма,

войди сюда, в иное измеренье,

в стеклянный ящик заднего ума,

войди – ты изумишься: ты свободен!

На пыльном подоконнике – скелет

с обломками прямоугольной плоти

стекла и сонной мухой на стекле,

с клочком газеты, солнцем на газете,

равно читающим и пятна, и слова.

И свет всеобщей грамотности светит

из недр гниющего повсюду вещества,

и ты стоишь, восхищен изумленьем.

Любой рывок из века – невпопад.

Мы в девятнадцатом – со всем стихосложеньем,

с мироустройством, взятым напрокат.

Не мной задуман выполненный мною

рисунок жизни: рыбы в тростниках

толкутся и стоят серебряной стеною.

И Время среди них, как рыбина сквозная,

неотличима от сестер.

Май 1978

Сестры

Тишина ожидания, и тишина, когда

уже ничего не ждешь, даже надежды,

и самая тихая – третья.

Три – одинокие сестры –

и в детстве почти не играли,

ходили на станцию к поезду

с вареной картошкой и солью,

с черникой в газетных кульках.

Господи, Александрия

за тысячи километров

отсюда – за тысячи лет!

Ходили через болото

мимо разрушенной мельницы,

мимо ржавой поляны

трое тишайших сестер.

Июнь 1978

Садовник тишины

Садовник тишины выращивает вечер

из почвы, загрязненной человеком,

за бесконечный день отбросов и увечий,

день островов и рек, и день обрывков речи.

Послушаешь, как люди говорили

на улицах, меж домом и работой, –

и сколько в этом тихой истерии!

За что же свет вечерний из болота

как лотос поднялся трехлепестковый?

Июнь 1978

Город бездомных людей

Город бездомных людей обнажается вечером нежным.

Где же Некрасов со сворой своих гуманистов?

Где либеральная пресса с ее состраданием прежним?

все пережито, закрылось крылом серебристым.

Ангел на шаре и полупроваленный купол,

небом вечерним залатанный, слабой матерью,

или же плоское облако над кубистическим клубом –

выбор ничтожен. Вертясь тополиной метелью,

летит городская природа бездомнее бомжа,

и столько народу смолкает у винных отделов:

о чем разговаривать, Боже молчанья, о чем же?

Июнь 1978

Остаться бы

Остаться бы, как ровный европеец,

на грани пониманья и насмешки,

вне этой жизни, рваной и смешной,

чье сердце и свербит и свирепеет.

Остановиться бы куском чужого смысла,

спасительного мыла душевого,

под мутным ливнем щедрости душевной

подумать: я живу (не о себе)

в земле, где власть – явление природы,

где женщины – как высохшие тыквы,

где родственное обращенье «ты»

унизит постороннего кого-то.

Июнь 1978

Среди раздавленных

Среди раздавленных жизнью, изъеденных мелкой заботой,

среди издыхающих от нелюбви

чем я отмечен? – гавно из гавна, большеротый

головоногий птенец, и невидимые соловьи

зачем окружают меня, прогибая и пеня пространство?

Урождена не про нас красота,

призрачнорожих, распластанных ночью, как паста,

на простыне унижения, в окнах прямого креста.

Вогнутый, вдавленный силою в клетку грудную,

что я за щебет во мне?

Голос не слышен и льется во щель звуковую,

падая в руки, угадываемые не вполне.

Или явленье Христа отменило поэзью во слове?

Тело воскресшее стало звучаньем родным

среди старух, обезумевших от нелюбови,

и привокзальных пьянчуг, опаленных сияньем стальным.

Что же, обломок язычества, житель советского лимба,

неотличимый от них ни одеждой, ни кругом судьбы, –

я не возвышу свой голос и не зазвучу, как пылинка,

в рáструбе страшной трубы?

Июнь 1978

Не для излития

Не для излития желчи я голос мой поднял.

Не обиды во мне говорят, не послевоенное детство,

но обновленные жизни при свете исподнем –

жизни, живущие трудно и тесно.

Мало сочувствия, мало им и состраданья,

и в постороннем участии – лишь неудобство прямое.

Столько торгующих полуживыми цветами

возле вокзалов, на дне социального гноя!

Экая радость – поникшее тельце тюльпана,

высоколобые, служащие георгины, –

все это будет поставлено в темных сосудах,

все это ночью исполнится пламенем чуда.

Если цветы умирают, как люди, – то люди

не умирают, не дышат, не требуют песен.

Так некрасиво и молча, в таком неземном неуюте,

с нечеловеческим неравновесьем

между обыденным жестом и душевным алканьем,

только так – не иначе – то, что я знаю,

происходило – без тени комфорта и кайфа,

словно бы ежеминутно живу, окликаем,

и озираюсь – откуда? И чуть не кричу, умолкая.

Июнь 1978

Закат в Гавани

Боль как солнце во сплетении солнечном.

Крылатое солнце сквозит по ребрам.

Так на закате воронья стая

пересекает солнечный диск.

Боль ко всему, что ни облито светом,

что ограничено светом вечернего часа.

О, какие тихие люди,

какие же тихие в эту пору!

Такие – что смех за деревьями сада

в отравленный слух мой вошел, как рыданье.

И море вокруг – а не просто морские курсанты

с белыми девушками своими.

Их воскресенье кончается, и магазины закрыты.

Море плоского света, и низкое солнце

как печать на строеньях вечерних,

словно каждое зданье – больница.

Июнь 1978

Двойная тюрьма

На что ни смотрю – глаза как дети больные.

Свет не вмещает ни одной слезы.

Из центра ладони исходит жар,

из ладони, лежащей на сердце.

Исцели мне измены мои, разомкни мои слезные кости!

Ведь на что ни смотрю – глаза как двойная тюрьма,

выходящая длинной стеною

на реку, на ледоход.

Мы смотрели с другого берега,

из окна холодного дома.

Там зажгли прожектор – и окна,

все окна погасли сразу же.

Вкрадчивых сумерек было длинным течение,

дольше, чем разговор – не помню о чем:

я на что ни смотрел – оно угасало тотчас,

и не оставалось времени омыть и оплакать.

Май 1978

Сестры

Красный уголь черепицы

среди зарослей сезанна,

чеховское чаепитье

на веранде – и вязанье

нудящего разговора –

как мы все-таки болтливы!

Женщины, они сильнее

в эту призрачную пору

превращения идеи

в тему, в заросли крапивы,

в доски дачного забора…

Женщины – рабыни чтива,

труженицы и творцы беседы

о годах восьмидесятых,

об каком-то общем деле!

Сад, погрязнувший в цитатах,

красный уголь черепицы

в синеве лесного света,

голос нравственницы, чтицы,

шелест платья и страницы,

шорох птицы и газеты.

Февраль 1978

Сад из двух деревьев

Дерево крови, шумящее глухо во мне,

и древо дыхания, вниз обратясь от гортани…

И зелень безумная хлещет извне,

из ветхого сада и сквера свиданий.

Все это – не я, никогда это не было мной.

какие-то внешние лица, события, слезы.

В открытых глазах моих – дерево крови. Закрой –

и древо дыханья внутри зацветет, как заноза.

Но с тем человеком, какой задохнулся в груди,

что сделался кровью моей, разомкнувшей кольцо обращенья,

ничто не случится – ни смерти, ни порабощенья,

и тайная тля не коснется его посреди

угарного транспортного ущелья,

где жизнь моя движется по неземному пути.

Июль 1978

Четыре отрывка о природе летнего света

1

Светло. Но самый свет несозерцаем.

На переломе северного лета

растеряна душа: естественного света

ей мало, как бы ни было светло

по вечерам.

Я прожил с ожиданьем,

что все изменится, – и не произошло

ни чуда, ни последней катастрофы.

Политика в Москве, а здесь – кинематограф,

не жизнь, а съемочные пробы

на фоне Всадника и ангелов недобрых.

Я прожил, гробя каждое мгновенье

для вымышленной этой красоты,

для сей симметрии смертельной.

Я сделался литературной тенью –

и вот светло.

Глаза мои чисты:

не видение в них, но плоское виденье.

Так души смотрят с высоты

на помещенья прежние свои.

Светло по-прежнему. Как некто из романса,

перебирая старые бумаги,

наткнется на признание в любви…

Я предал все, что мог, для магии словесной!

В Москве – политика, а здесь настолько тесно

и столь нечеловечески светло,

что легче устоять при совершенном мраке.

2

Темный влажный свет в июле.

Те, которых помню, ртутной

тяжестью в меня втекали –

тяжестию. Узнаванья

труд медлительный и трудный

в душнопокаянном свете.

Лето протекало в тучах,

в яминах и пропаданьях –

в толще сплющенного сердца

двигалось, кровоточило.

3

На цветах дыханья твоего

раскачиваются синие пчелы –

и это метафора утра,

почему-то не бывшего с нами.

Его никогда не было, утра.

Я ложился, когда рассветало,

и ты лежала, как мертвая,

в седом негаснущем свете.

Все дано, все готово для смерти!

И в цветах твоего дыханья

пчелы моего лица

легче искусственных роз

4

И сорвал натюрморт со стены.

Я не след, я не пятнышко быта!

С незапятнанной стороны

пусть ко мне обратится бумага,

перед образом жизни раскрыта,

перед каждым карандашом,

перед каждым дрожанием света.

Я – не след! Я не столь отрешен

и не зритель. Моя дальнозоркая влага

изнутри, из невидимой крови согрета.

И повесил картинку лицом

к желтым неосвещенным обоям.

Вещи мертвые съедены белым листом

и любимые люди всегда не с тобою –

но пускай остается и дышит любое

прикасание к чистому полю, где есть

лишь надежды скользящее изображенье,

и такое – что глаз никогда не отвестъ,

и такое – что зренье всегда безответно.

И когда отвернулся – почуял движенье

за спиною.

Июнь – июль 1978

Зеркальные грани счастья

1

море подобно небу небо себе самому

о настолько простые стихи что нужды

в них никакой но просторно

как не бывает ни в море ни в небе

и ни одного человека

даже меня самого

2

полуголые люди в горах

голые скалы

камень из-под ноги

выскочит как живой

и бесконечно долго

повис над морем

3

змеиная складка прибоя

перекатывается булыжник

шипит и грохочет

шипит и не слышно

моего шопота

что шепчу? о чем?

4

гроты полные мух и объедков

тропинка над бездной прозрачной

опасное место

отмечено детским ведерком

расплющенным а вокруг

валяются желуди

все бесконечно прекрасно

ко всему привыкаешь

5

говорить как молчать

идти как не двигаться с места

жить как не жить

как не жить если чудо вокруг!

можжевельник сосна кривая

на вершине скалы

и может быть вечная жизнь

6

необъяснимо в пекле курортном

присутствие Бога

исповедальные разговоры

портреты со слишком большими глазами

кошка-трехцветка прижала больное ухо

замерла с поднятой лапой

исчезла

7

итак ничто ни с чем не рифмуется

плотоядные грозди проблема вина и хлеба

никчемный поэт – виноградины вечнозеленой

удивленное сочное «о»

заслоняет лицо и поселок и солнце

и не умолкает

8

сюжет: я сижу с обломком поэта

нынче не пьющий он счастлив

яшмовое яйцо

найдя на пляже

смотри говорит – картина

и правда: пьяный китаец

на зеленую смотрит луну

9

закрытая для иностранцев

часть побережья

здесь хаос

яшмы пейзажной

здесь подземный порядок

в галереях туннелях шахтах

где летучие мыши ракеты люди

10

сколько уехало сколько погибло сколько

село а севастопольский поезд

следует по расписанию

утвержденному кем-то

кажется кагановичем

тысячелетье назад

и в четыре с чем-то утра

сталинский симферополь

11

прочтешь улыбнешься бледное чувство

промелькнет исчезнет

и все стихи

вымышленные горы

нас окружают

сходит загар ложатся

под глазами тени складки морщины

световые дорожки

12

боль это слишком легко

любовная мука

общественная одержимость

острие экстаза

счастье непереносимо

не трогает не передается

не пронзает

12

окончены стихи – три, девять, сорок дней

должны пройти пока не потеряют

последнего тепла – душа? простимся с ней

пускай другие повторяют

ее извилистый ее закостенелый ход

червяк покинул яблоко он вылез

на свет и в ослеплении ползет

а мы во тьме остановились

доступный сердцу сектор бытия

все гуще населен исчезновеньем

переливается шипя через края

с холодно-содовым кипеньем

единственное вещество

не иссякающее в нас ни вместе с нами

прозрачная невидимая память

когда никто не помнит ничего

11

дул ровный ветер

ветка софоры скрипела

раскачивалась луна

стучали костью о кость

железом об дерево как мертвецы

слова завезенные мною

из литературной столицы

там – живые здесь – нелюди и скорлупа

10

из воды изумрудной торчат обломки скалы

вот носорог спина исполинской лягушки

вот голова рыси

лапы хребет и хвост

тираннозавра

завтрашний зоосад –

когда ни единого зверя ни птицы ни гада

не останется на земле

только море и камни

мы – последняя жизнь

придем сюда постоять

пивную жестянку расплющить об острый край

тигриного уха

мы выпьем

остаток теплого пойла

и один из нас кто-нибудь

молча покажет

на торчащую из воды

фигуру в плаще и шляпе

9

мало времени

малое время и время большое

помнишь? – пат – паташон

два идиота с единой душою

днем луна и вечером аккордеон

и действительно: времени мало

а вечности полный вагон

деревянные помнишь диваны

в духовой утробе вокзала?

человека с двумя – одна на другую –

надетыми шляпами? сваренные вкрутую

чистил яйца и ел непрерывно

все время он ел полный рот

желто-белое месиво

смешанное со словами

что-то насчет измены

что дескать одно яйцо

заменяетстодвадцатьпятьграммовмяса

пасхальные красные яйца

где акварелью

синий очерчен кремль

белые серп и молот

8

корневая система

великих сибирских рек

клубни устоев

зеленые льды океана

белый цветок полярных полей

ты прекрасна

правда мерзлой картошки

ты несешь семена

вечной жизни

безвечернего белого дня

и нет ему ночи на смену

роздыха нету

праздник и праздник

7

совсем сегодняшний день

это почти вчера

это чуть ли не завтра

обволакивающие вечера

смутное чувство

ясности смерти заката

и – вот загадка – рожденья

здесь я снова и снова

конечно конечно здесь

куда же денусь?

6

встретимся на углу

Дзержинского с Гоголем

около дома

Пиковой дамы

холодно холодно ждать!

теперь никто не живет

парадные двери забитыми держат

откуда-то со двора

входят выходят

говорят

там-то их лечат

там лечат

5

как же я раньше слышал не слыша

убогого слова из человеческих букв

из ярко-оранжевых безрукавок

на дорожных работах

надо же я изъяснялся витиевато –

настроение сердце душа –

и твоего не падало взгляда

на строительный хаос

прошли не снимая шапок

мимо временного забора

за которым что-то вздыхало

ухало что-то

сухие глаза губы сухие горло

пересохло – остановились – ты слышал?

прерывистое дыхание мертвых

в недостроенном небе

4

элегический мусор шевелится

обувь моя утопает

в листьях сухих

стихотворные скверы окрашены грустью

помимо желания и воли

грустью окрашены

разбиты после войны

вместо сгоревших домов

и дровяных сараев

3

большая

не просто большая –

громадная даже душа не вмещает

даже назвать не умею

по-человечески – радость? печаль?

магниевая стена полудня

между ними?

2

наши проблемы

они только наши проблемы

больше ничьи

но чьи это – наши?

о, не только наши проблемы!

ночное племя

победители солнца

пожиратели видимого излученья

очаги невидимого тепла

все уходим со сцены

а цель остается – зачем? –

жемчужно-млечными сосцами

небо касается края

вогнутой чаши земной

и воздух молочный меня окружает

молочный воздух меня облекая

влажный упругий податливый

на сотую долю градуса

а все-таки мною согрет

1

гора и море

зеленая желтая серая лужа

одна и та же но в разное время

тихие дети на корточках сидя

на воду смотрят

рядом – сметенные в гору сырую

сухие листья – зеленые желтые листья

подходит женщина в чем-то бесцветном

поджигает – и никакого огня

только ниже и ниже стелется дым

почти касаясь морщин асфальта

и дети на корточках сидя

смотрят на смутную воду

надо что-то сказать

разорвать словесную пленку

что-либо с оцепенелым пейзажем

сделать

что-нибудь – чтобы ожил

нет

какая-то шероховатость

мешает

Стихи на картах

«в дудочку спинного мозга…»

в дудочку спинного мозга

свернутая Карта Мира

с дрожью линии приморской

в пятнах гор и синих дырах

вложенная до рожденья

в полость хрупкого футляра

эта ось прямохожденья

развернется как подарок

мира полного открытий

где по очертаньям суши

восстанавливаем нити

связывавшие тела и души

океанской мощной лаской

в полуназванной вселенной

мы настигнуты – настенной

картою староголландской

как бы с головой накрыты

втянуты в ее воронку

«Есть и у целого народа…»

Есть и у целого народа

трудноскрываемый порыв

к самоубийству. Затворив

ходы, и выходы, и входы,

дыхательная несвобода

свое пространство сотворит

по карте, скатанной в рулон,

когда материки шершавы

наощупь – ни одной державы

не угадаешь, только слом

картона или же бумаги –

разрыв проходит посреди

какой-то – лучше не гляди,

какой земли! пускай во мраке

теряются ее зигзаги,

как неразгаданные знаки

твоей же собственной судьбы

«Карты и календари и карты…»

Карты и календари и карты.

Время и пространство. Время

странствия и растворенья

в кратком словаре стихотворенья

в кольцах речевой блокады.

Оставляем несколько названий,

ломаную линию границы –

безрельефный, безразличнолицый

льется свет со схемы, со страницы

перевернутой над нами.

«Бескрасочье. Одни узорцы…»

Бескрасочье. Одни узорцы

кустарника среди снегов

и розовый при низком солнце

народ березовых стволов.

Но все, в пути разнообразном

в одну сливаясь полосу,

окрашивается изжелто-красным

скольженьем света по лицу

поезд Ленинград – Москва

17 марта

«Всю весну осыпаются стены…»

Всю весну осыпаются стены

обнажаются карты морей обнаженных

сиренево-желтые пятна –

только в лицах ни плаванья, ни перемен

и глаза в перспективе обратной

расширяются дышат глядят искаженно

фиолетовый читан Флоренский; захлопнут

черно-пурпурный Розанов. Угол Садовой

и Гороховой. Окна и люди

в тихих полупрозрачных телах

задыхаются, глохнут

и кричат – но запаяны звуки в сосуде

голубого стекла

нет – бесцветного, не голубого

«Немногие из голосов…»

Немногие из голосов

я слышу – выпростан из хора

туманный стебель, он осколок

весною взорванных лесов

немногое над головою:

размывка облака пустяк

на исторических путях

какое-нибудь Бологое

маячит. Летописный свод

скорей не купол, но пригорок,

внизу овраг, а в разговорах

синица даже не совьет

гнезда. Возможно ли скуднее

прожить – и молча перейти

в искусственную галерею

из неба и резной кости

«что весна? воспаляется кожа земли…»

что весна? воспаляется кожа земли

словно в индокитае с его человеческой жижей

нам духовную тайную почву нашли –

пласт жестокости… что это? – полуоживший

но еще деревянный еще дровяной

жест? какое лицо заслоняя

от яркого света или удара

по лицу, обнажается кожа земная

ветер боли небесной вдоль ребер забора

оградившего стройку – разруху

неужели единственная опора

легконогому древоподобному духу

этот ветер – без тяжести и принужденья

без примесей мглы нефтяной

он тропическое растенье

с картой северных рек

на овальных и глянцевых листьях

с ледоходом на реках – как зернышки риса

осыпается на воду снег

и лежит в черноте маслянистой

слишком долго не тая

«Лимонно-кислый край заката…»

Лимонно-кислый край заката

что нынче издает лимонов

на западе где кисловато

поэту? что он пишет нынче

друзьям нежнейшие затронув

или болезненные струны

над риторическим вопросом

над аллегорией фортуны

протягивается продольный

закат – и в зареве белесом

фронтон желтеет треугольный

с гермесом пушкинского дома

с гримасою александрии

но строй культурного фантома

о чем бы мы ни говорили

и где – в Нью-Йорке или в Риме

невыносим: на плоском фоне

заката, при тьятральном свете

лимонов бедный! резкий ветер

и в барабанном павильоне

устроена библиотека

«Бог погребенный – Бог воскрес…»

Бог погребенный – Бог воскрес

и в серый день послепасхальный

с неисторических небес

его схождение печально

и мы окрашены во цвет

его неизмеримой грусти

о нас которых больше нет

нет ни в природе ни в искусстве

зачем же робкая растет

улыбка мира и согласья

из трещин выбоин пустот

из хаоса и безобразья

и жаль – но сведены ко дням

страдания и воскресенья

года отпущенные нам

не для старенья – во спасенье

«как некогда поэт именье родовое…»

как некогда поэт именье родовое

вновь посетил – и не зарифмовал

ямбические впечатленья –

так возвратясь в утробу учрежденья

где я служил когда-то и скрывал

стихи под канцелярскою листвою,

воссоздаю неузнаваемые стены

и кладбище казенное предметов

и органические стекла на столах –

лед на пруду господском – или это

захватанный полупрозрачный лак

покрыл теченье лет – и почерк ежеденный

слетает стаями с нетающих бумаг

грачи в полях и аисты на крышах

и белые стихи испещрены

заметками врача о пользе тишины

о деревенском воздухе где в нишах

экологических – не дышим но должны

дышать как дышится из лучших или высших

соображений принципов основ –

и возвратясь под неказистый кров

«Не трожь писательским крючком…»

Не трожь писательским крючком

прохожего – он обойдется

без пережитого тишком

сочувствия к нему – без книги

рассказывающей о нем

обезображенные лики!

но лишнего не прибавляй

не дорисовывай за них

по романтическим законам

их судьбы – тесный полурай

из ласки шепота и книг

где опытом одушевленным

едва касаешься других –

от слабого прикосновенья

они мертвеют на мгновенье

наколоты на тонкий стих

на приблизительную правду

они мертвеют – и застыв

живут похожи и сохранны

и обществом обведены

живут – Господь их сохрани! –

в музее мглы богоизбранной

«Но какая тоска – и такая тоска по черченью!..»

Но какая тоска – и такая тоска по черченью!

и гаданье по контурным картам по чистым

вариантам пространства и предназначенья

безграничного – или гранича с бесчинством

безымянная всюду провинция, без различенья

человеческих форм, оживает по праздничным числам

и волнуется схема налитая кровью

и среда обитанья свои расставляет условья

Восьмиуглые звезды – они управляли но грели

теплоход заменяя на парусник, ракообразное время

разжимает клешни, – расширяясь, пещерные щели

выпускают наружу каких-то – отвергнутых всеми

голосами природы, каких-то прозрачных и еле

ощутимых существ – полумертвые гипербореи

обитатели сна из-под глубоководного спуда

выползают на солнце и греются и – ежегодное чудо! –

расцветают бесцветные карты, цветут мириады названий

рвутся и воскресают, воздушный покров разрывая.

«доходят новости. Я вижу из окна…»

доходят новости. Я вижу из окна –

седой поэт из юношей архивных

пересекает улицу над ним

дневная движется луна

почти воображаемого диска

сочувствие – святой Иероним

лаская льва. Но вряд ли на стене

оно когда-нибудь висело!

и новости доходят как во сне

минуя мозг и проницая тело

и отвечает кожа наобум

то стягиванием то расширеньем

на внутренний и внешний шум

гасимые церковным пеньем

Бегство в Египет

почти во времени почти

на месте – в центре перекрестья

прицельного – почти на месте

но трудно дух перевести.

преследованье и зачем-то

оглядываясь, обрести

в апреле воздух кватроченто

и вдох и отдых на пути

в египет. бегство. край картины

тенистый и непроходимый

родник, и ангел, и осел

семья бегущая за раму –

все это сбоку, ну а прямо

по центру – чистый произвол

руин оптических античных

колонны падающий ствол

и на скульптурах симметричных

змей виноградный винт пурпурный

бедро горячее оплел.

преследование. дежурный

хранитель торопясь домой

глядит на зрителей последних

настойчиво – из долголетних

окон передвечерний зной

просачивается – и в зале

перед картиной теневой

осталось трое. мы в начале

неочевидного пути

почти во времени почти

с лучистой картой за плечами

«где сиреневая мрела…»

где сиреневая мрела

перевернутой дугою

тень от Синего моста –

там совсем уже другое

состояние и стоя

сокрушенно и смиренно

вижу новые места

не успеешь кончить фразу

тень от синего моста

стала ржавой или рыжей

и такая духота

все охватывает сразу

что за маревом не вижу

дальше собственного глаза

дальше синего моста

«раздавшаяся между двух…»

раздавшаяся между двух

больниц – расправившая стены

темно-кирпичная тюрьма

среди весны и прелести мгновенной

в огне полуденном темна

является как бесприютный дух

соседствующий с ней концертный зал

как бы оглох и спрятался поглубже

с дурной акустикой внутри…

одну и ту же музыку, все ту же

веревку неделимую на дни

заводит пианист – и вот оно: связал

потустороннее с наземным

и погребенье – с воскресеньем

«торговый гомон у ларька…»

торговый гомон у ларька

внезапно вспыхнувшая ругань

доносится издалека

из жизни обведенной кругом

ее природное кольцо

незамкнуто – но драгоценный

закат на уличные сцены

почти на каждое лицо

набрасывает серебристый

холодный отсвет серебра

и очередь – почти игра

в рулетку, род самоубийства,

стоит построена дугой

как будто вынесен за скобки

телесный бог природный строй

и обитатель расписной

неловко склеенной коробки

«на созерцание чудес…»

на созерцание чудес

настроясь в рощу световую

мы погружаемся и я не существую

но резко озаренный лес

ложноготических наверший

живет играючи на разные лады

тень облака на крыше и следы

сквозящего присутствия умерших

или уехавших – но все освещены

утроенным усемеренным светом

одной секунды и сплошной весны

какая не граничит с летом

Корона из дубовых листьев

Пять стихотворений, написанных в октябре 1979 года

«где сны с марширующей каской катящейся штукой…»

где сны с марширующей каской катящейся штукой

такие ровные сны

когда во рту приоткрытом

таинственно розовы десны

о сад офицерских детей

в городках обнесенных оградкой

где звезда выцветая в просветах ветвей

бледно-розовой теплится, передрассветной лампадкой

о нежная техника сна

из ворот выбегая

громыхая на лапах еловых

о малина пушистая жаркая и меховая

и словно бы вся сплетена

из огней разноцветных – зарыться в нее с головою

со звоном в ушах!

«короны из листьев дубовых…»

короны из листьев дубовых

светильники спуска в метро

глубокие общецерковные свечи

и тусклая бронза и старческое серебро

и своды и все путешествие – повод

к необнаруженной Встрече

ретро – и мольба в обращении кверху

ретро или скорбь в ускользаньи под землю

и гипсово-белый туннель

как пятничный вечер на Страстной седмице

втекает в раздавшиеся глазницы

швыряет на мраморную постель

и вот в ежедневном учебнике смерти

в лучебнике самодвиженья из бездны

сверкнет на портфеле замок –

и чувствую приоткровение тверди

ступень ускользающую из-под ног

и тяжесть распахнутой Книги

животной, небесной

«слепяще-либеральный ужас…»

слепяще-либеральный ужас

над политической толпой

кружит погода разнедужась

сверкнет зрачок полуслепой

и отражается на стеклах

очков – оконное стекло

реки раздвоенное жало, чернильница, тень пьедестала

тень ветра черная, которым

чугунный памятник снесло

но память сжатая повтором

в живую слякоть утопляет

сгибающееся весло

и правит лодкой сухопутной

сухие листья подцепляя

с газетным смешанные сором

«неправильная музыка в костях…»

неправильная музыка в костях

ее неплодоносный фосфор

хотя глаза холодные блестят

и по губам безгубым как по доскам

босое пламя пятками стучит

как заживо дощатое растенье

жил музыкант рожденный после всей

существовавшей музыки – при сцене

из оперы глухонемой

он декорация он – дерево для пенья

кукушки, узницы стенной

и ходики устроены как дача

как дом уединенья и работы

над истерическим скрипичным кругом плача

в отмеренном квадрате временной

тюремно-кукольной природы

Я не услышу чтенье

я не услышу чтенье Мандельштама

в амфитеатре тенишевки – сцена

лицейской клюквою обвита

и Царскосельский парк построенный из хлама

и пушкин бегающий среди реквизита

в шинелишке полувоенной

цитаты имена и атрибуты

какой-то истопник – лицо народа

с любовью обращенное к поэту

народному – и все они забыты!

я помню только пропаденье света

перед началом действия, как будто

мне выключили память поворотом

эбеновой и теплой рукоятки

и я не слышал как рукоплескали

пока царила целую минуту

сплошная темнота в небывшем зале

пока прожектор бьющийся в припадке

выхватывал из хаоса и грима

то красный воротник – частицу флага

то царский вензель в уголке обшлага

Антологические стихотворения

«время твое вырастая к полудню…»

время твое вырастая к полудню

к полуночи тает

вечер кончается под граммофонную лютню

полудремлет-получитает

вечер эпохи условно-прекрасной

длинноволосая книга меж пальцев струится

переворачиваемые страницы

тусклый блеск иллюстраций

любили цветенье улыбки зажатой губами

на угадываемой половине

лица – в тени благодатной волос

смесь вырожденческих черт с архаически грубыми

телодвиженьями памяти

так бесконечно любили

что не заметили времени где оно оборвалось

Октябрь 1981

«было – быльем поросло а словно впервые…»

было – быльем поросло а словно впервые

сладкие щекотные дождевые

капли ползут и скользят по щекам

за воротник ныряют

мастерскую природы – ремонтом захламленный храм

вроде бы заново красят но лишь повторяют

слезоточивые парки из первопрочитанных книг

деву разбитый кувшин и художественный родник

самая мысль о прекрасном похожа на осень

озеро где перевернутым носим

дерево кашля сухое – духовное древо в груди

дева в деревьях – гальваноскульптура нагая –

смотрит – не дышит, не дышит но вдруг: подожди!

я не готова еще, отвернись – в эротическом рае

одно ожидание движется все остальное стоит

голым искусственным голографическим слитком

все остальное возможно узнать по открыткам

помнить не вспоминая

все остальное –

только не эту конструкцию чудо – сквожение – стыд

Октябрь 1981

«в мягком и сложносоставном гробу одежды…»

в мягком и сложносоставном гробу одежды –

рабочей праздничной летней

тело протянуто и летает

не испытывая свободы

поверх желанья полет, поневоле

вокруг водокачки что кружит в картофельном поле

вокруг погоды хорошей и скверной

над жилым над казенным зданьем

рукава заполнил северный ветер

они изгибаются как пожарные шланги

волочатся по земле на бугор забегают

соскальзывают в овраг

по их асбестовым рельсам

громыхает поезд кроводвиженья

а внизу неподвижны река и баржа

обе совсем неподвижны

Октябрь 1981

Старуха

над головой невидимый кувшин

о, родниковый груз – воспоминанья

о юном теле о глазах мужчин

сияющих – ты чувствуешь спиною

как выгибается воздушный столб

идя за позвоночною волною

как возле бедер сделался упруг

не заполнимый наслоеньем толп

зазор пространства родственного телу

ты слышишь всплески обнаженных рук

ты раздвигаешь пар молочно-белый

дыханием высоким – всею грудью

старушечью оттачивая плоть

до совершенства – до любовного орудья

каким пронизывает любящих Господь

Июль 1981

Ножницы

летают ножницы – о жизнь моя, над нею

скрежещут ножницы а полночь соловья

защелкнута закрыта на замок

мой голос перекушен – я замолк

но женщина вытягивает шею

себя карманным зеркальцем ловя

и больше не молчу – немотствую, немею

когда прекрасное извечной новизной

ее лицо, как тяжелобольной

мерцает на границах бытия

и счастливо – как никогда не снилось

ни любящим ее ни ей самой

Июль 1981

«так я завидую чуду своих состояний…»

так я завидую чуду своих состояний

редкой секунде прорезавшей небо дневное

когда развернуто радужное сиянье

за спиною голых деревьев

это как дар непрерывной и связанной речи

течение внутреннего монолога

через безлюдные улицы сквозь прозрачные плечи

долго-долго и параллельно холодной реке

вдоль шеи по голубым ключицам

чей недостроенный мост посредине

прерывается бездною треугольной –

геометрическим глазом невидимого Очевидца

вот – между прошлым и будущим – чудо в пустыне

голые ветки распахнут воздух нагольный

пальцами ледяными

стиснут локоть – пошли!

Октябрь 1981

«вид образованный выходом силы подземной…»

вид образованный выходом силы подземной

над виноградником воздух шатается пьяный

дикой маслины серебряный облак

на холмах одичалой эллады

этот поверхностный юг это лишь эпителий

смуглая кожа одевшая кости массива

горного – дух серебристой оливы

словно дыхание в зеркале обозначает бессмертье

невероятно – и все-таки живы!

лоно культуры, унылое чрево могильник

где пресмыкается северный червь-археолог

на глубине в основаньи деревьев миндальных

глубоко под корнями айвы и сливы

лежат холодильные склады

заизвесткованные пустоты

умершие чье дыханье

застывает облаком дикой маслины

из-под земли вырываясь

Октябрь 1981

«многовиденье и многословье…»

многовиденье и многословье

хор вещей

покрываемый ревом понятий

освещая скалистое море с холодной любовью

обнаружит луна обнаженную женщину, платье

нежный слой размыкая объятья

между скользких ложится камней

возле ног ее влажных

словно двое влюбленных

одежда и кожа

расстаются – а были настолько похожи

были сестры – одна обнимала другую

цвела темнота шевелилась

в их губах озаренных луною

и блуждала больная улыбка прибоя

возле ног ее влажных

между прибрежных камней –

он раскачивается над нею,

хор вещей покрывая светящейся тканью

обнаженное тело что взято в порыве прощанья

изогнуто и взметено в развороте

конвульсивное звездное облако плоти

жаль – душа расстается с одеждой своей

жаль – но светится море

возле ног ее влажных

Октябрь 1981

«едва ли россия – иная земля…»

едва ли россия – иная земля

на этом же месте да не под ногами

а над головой – совершенно другая

мы ждали мы видели: выйдет нагая

свобода – но вышла подол заголя

какая-то баба с тоской продуктовой

во взоре – она озирает поля

несыто, блуждающе, от неземного

одно только небо над нею и снова

под небом – недоля и жля

костлявой дорогой вернется к истокам

вернулась – гуляет, пускай тополя

железнодорожной листвой помавают

цистерны и мокрые горы угля

железная тьма на платформах – живая

зеленая темень пошла подбоченясь

выписывает вензеля

плывет выступая плечом или боком

смертельная техника в танце жестоком

и у станции ход замедляет

Август 1981

«лица троллейбусов помнишь ли прежних?..»

лица троллейбусов помнишь ли прежних?

что за добрые лица

тогда на меня смотрели

из-под очков запотелых

тайные интеллигенты

шепчущиеся по ночам

бестелесные их постели

невыключенный телефункен

подле койки на стуле

подвывает но полон

истинной правдой

болезненно-синие искры

в темноте рассыпая с треском

крупные синие искры

Ноябрь 1981

«естественное чередованье…»

естественное чередованье

демонстрации с тайником

одно обнаруживаешь скрывая

другое

на ветровом стекле

титанического грузовика

маленький Сталин глядит генералом

в сейфе районной милиции

конфискованный американец

розовый штатский хрущев

кипятится снимает шляпу

угрожает писать наверх

жаловаться Самому

Ноябрь 1981

«лица любимых и любящих наши пиры освещали…»

лица любимых и любящих наши пиры освещали

климат железный стоял за окном

как часовой или памятник на пьедестале

пили – стихи вспоминали не помня об нем

вот неживой он, железный! а мы как живые

кто-то с мороза врывался бутылки цвели на столе –

все это было при жизни прожитой впервые

все это я повторяю – но молча но в памятной мгле

и в одиночку с таким же твержу постоянством

как повторяется под новогоднюю склянь

первохрущевская лента – ее карнавальная пьянь

ее идиотское искреннее веселье

словно бы завтра – ни службы ни дрожи в руках ни похмелья

ни оцепенелого месяца над бездыханным пространством

Декабрь 1981

минотавр

символы и выкрутасы рельефа

то открываясь то прячась

в ажурные скалы

море все время присутствует слева

небо невидимо шествует справа

раз не дано поселиться на крите

хотя бы в американском отеле

дважды в день хоть бы деньги зеленые деньги

окуная в кипридину пену –

значит осталась консервная банка легенды

минотавр громыхает по горной дороге

столько историй развешано кем-то

у каждого поворота

каждая – недостоверна

слева незримое море

справа неслышное скальное небо

южная кромка империи

граница мира с немиром

граница быка с полубогом

проходит как молния комбинезона

по горлу – и обогнув подбородок

впивается в рот

угол морской воды и металла

Декабрь 1981

купанье младенца

словно кристалл марганцовки

бросили в таз

фиолетовый легкий дымок

закружился по дну развеялся

и чернильное облако поднялось

круглую воду окрасив

винно-пурпурное море

тогда подошло к меловым откосам

подступило кипя кораблями

расступилось – и греки сошли на берег

здесь купанье ребенка и брызги и плач

там – начало, другое начало

жизни: брызги и крики

там вырастает над лязгом и шумом

раненная в бедро богиня

стон леденящий душу

пленных ведут на веревке

драные ленты заглатываются кораблями

дети похожие на медвежат

по двое, меховою цепью

улицу пересекают

отовсюду вечерний воздух густеет

словно кристалл марганцовки

растворяясь, виннопурпурным туманом

окутал башни домов и скалы

и ничего ничего не видно

Декабрь 1981

Глазами Эдипа

вижу глыбы и залежи дремлющей мощи

всю в морщинах и складках тектонику сна

в камнепадах и осыпях звероподобные склоны

с фиолетовым кликом кустарника

вбитым в ущелья

вижу – и не могу шелохнуться

наползает метнулась меня затенив

тень горящая сфинкса, шершавая, с зубчатым краем

неужели действительно это всего лишь обрыв –

несказанная мысль о величьи?

Февраль 1982

«победим непременно…»

победим непременно

конечно же мы победим

но спрошу как чужой человек

попадая в собранье где все незнакомо

спрошу озираясь:

кто это мы? о ком говорят?

один отвернулся

другой не расслышав

пустыми глазами глядит на меня

как бы через решетку

летнего сада

мудрено ли, от общего гула оглохнув

не расслышать соседа?

в тишине – мудрено ли

когда вырывая листок

из блокнота, я знаю что я каракозов

производящий грохот

Декабрь 1981

«теперь никто уже, когда по дну кастрюли…»

теперь никто уже, когда по дну кастрюли

скрежещет ножик соскребая пригарь –

никто уже доклада не прочтет

о Вечной Женственности в колокольном гуле

сходящей на страдающий народ

для эротически-одушевленных игр

какая боль читанье мемуаров

любовница поэта – но в кого

ее оставшиеся годы превратили!

забившееся в угол существо

от механических несчитаных ударов

живого места нет на теле

в душе ни проблеска ни вздоха

а все туда же – блок! поэзия! душа!

источник вечной юности и смысла!

дух революции! да нам настолько плохо

что как бы ни истлела ты, ни скисла

все – даже бездыханной – хороша

Декабрь 1981

«ну хорошо, еще осторожней и тише…»

ну хорошо, еще осторожней и тише

можно вообще перейти

на язык вещей

обутых в резину общенья

можно – и врезаны в телевещание

в тело вещей вживлены

связи с миром духовным

незримые нити

стройные линии

невозмутимые нити

струны луна и волны

ива офелии

Октябрь 1981

«истиной? добром ли? красотой?..»

истиной? добром ли? красотой?

чем еще? любовью? ах! любовью

наполняя дом заведомо пустой

гулкий ящик многословья

мебелью набив и хрусталем

чем еще? любовью? ну, любовью –

мы в петрополе предсмертном не умрем

мраморной не захлебнемся кровью

под протекшей кровлей вечного жилья

в камере чужого предисловья

вся она – и только ли твоя? –

умещается – и странно, целиком –

дар, бесценный дар, худая, босиком

переполненная и ненасытимая любовью

Декабрь 1981

«не только сердце – все готово разорваться…»

не только сердце – все готово разорваться

с теченьем жизни искренне смирясь

я не выдерживаю где-то и срываюсь

а там уже пошла, рванула, понеслась

а там уже частят березы вьюги стройки –

соединенные дугою расписной

скелеты лошадей летят передо мной

три смерча гоголевской тройки

дымы жилые скорость небосклон

по-над равниною бесстыжей и белесой

как паровоз былых времен

ямщик товарищ мой безносый

надрывно ухает и привстает и машет

свой дикий свой оснеженный треух

срывая с черепа и обнажив заплату

затылочной кости… но рвется, рвется дух

туда, вперед, за белую преграду

где изначальный пар настаивая пляшет

Декабрь 1981

«плотнее и ближе! дыхание чаще короче…»

плотнее и ближе! дыхание чаще короче

любовные письма читают острее чем пишут

пружинит и прыгает почерк

по страсти не знающей изнеможенья

бьет электрическая волна

сил – сил не хватает – не сдержишь

соленую толщу морскую

слезы хлещут – и с ними

утоленная жажда бессмертья

расплещется разольется накроет

лицо ледяным платком –

платье наброшенное на клетку

на болтовню попугая:

спи! тебе устроили ночь

Январь 1982

«душа конечно воскреснет…»

душа конечно воскреснет

и прах отовсюду слетится

сваляется в ком

и заново слеплено тело

слепящее словно кастрюля

начищенная песком

о, речной песок обжигающе мелок

прилипая к подошвам

когда разуваешься и подходишь

к подвижному своему

отраженью в потоке

а речной песок

пошел из подножья под воду

и твои следы замывает

Январь 1982

«дни и дети…»

дни и дети

женщина и ночи

и ни единой живой души

на ядовитом январском рассвете

на рассвете после рождественской литургии

одичалый трамвай подгребает

к возлецерковным березам

остановился – дальше поплыл

трамвай до отвала набитый старухами

тишиною невероятной

чистым полем

чистым без единой отметины пола

без горячей ладони на рту

женщины – чтобы ребенок

не пробудился от крика

рвущегося оттуда

где завязывается жизнь

Январь 1982

«он моего я…»

он моего я

она моего мы

где они все – милые шумные гости

невесть куда испарились

пустыня великий сирт

и весь я дышу песком

сухие слезы дерут

кожу на щеках

режущие кристаллы слез

острогранные призмы кубы

чурбаны прозрачные близ автострады

Город Будущего – таким он открылся

пятикрылому Хлебникову когда-то

на сороковое утро пекла и жажды

Январь 1982

«ни страха ни особенного морозца…»

ни страха ни особенного морозца

а душа дрожит как беженка в год голодный

внутренний холод ее сжигает

утро застигло врасплох

неузнаваемые после ночлега

чужие тела и тяжкие шутки

волчий платок навалился кусает ей шею

размыкаются веки в стене

и такие глаза на нее отворились

что она как беженка в год голодный

дрожит – не холодно ей не страшно

иначе совсем другое не то

Январь 1982

Март (10 стихотворений марта 1982 года)

«я их любил – ну и что? – я люблю их…»

я их любил – ну и что? – я люблю их

каждый вечер когда узнаю

в мешковатых неизменяемых людях

преображенную спину твою

или прозрачный как раковина морская

краешек уха в речных волосах

вижу, в закате пересекая

семиглавую реку о семистах мостах

настигла значит пора и мне вцепляться

в плечо гражданина или в рукав гражданки

ах, простите! я думал: стеклянная стенка

сквозь ваше пальто и платье

сквозь ваше белье и тело

свет ослепительно-белый ударил

словно бы лампочка перегорела

«как читаешь толпу, а потом нараспев наизусть…»

как читаешь толпу, а потом нараспев наизусть

повторяешь поулично и поплощадно

эту бледную светопись льющуюся беспощадно

в лица в их ненасытную грусть

где других осветило бы – нас обличает свеченье

даже первое слабое солнце – как суд

возвращается в зал, запускается публика – чтенье

приговора – и щурятся и не узнают

сослуживца любовницу лучшего друга по классу,

собеседников тайной души –

и в тоске, в бесконечной тоске выдыхаешь: пиши! –

и в толпу окунаешься в люминофорную массу

толчея у метро толчея в магазине у входа

в рай вещей и продуктов – не вырваться из толчеи –

как бы чудная сила играет смещая слои,

светоносные толщи народа

«и лишь только первые прольются…»

и лишь только первые прольются

солнечные дни – как будто на века

лишнее уходит, остаются

груды мусора, исчирканный асфальт

льда не стало, но тишайшая река

все еще не в силах шелохнуться

да и для меня пока еще тяжка

потаенная свобода от желаний

полуголод, очереди, облака.

ранняя весна – и невозможно ранний

слишком ранний ранящий сквозной

ненасытный полувоздух

словно бы сама свобода надо мной

сеть развесила, как на гвоздях, на звездах

на полуденных невидимых гвоздях

сеть раскинула – и ловит ловит ловит

«Ты посещаешь нас как родственники с воли…»

Ты посещаешь нас как родственники с воли

во внутреннем саду больницы –

поверх бесцветного халата

накинув телогрейку, мы гуляем

притихшая полуживая сволочь

Тебя не видя, лужи обходя

на сломанные ящики садимся

их ненадолго солнце посетило

вот-вот исчезнет за травой котельной

откуда радио кого-то побеждает –

никак не победит, остаток марша

далеким транспортом, как назло, перебит

Ты среди нас – и никакая паперть

не собирала столько нищих. свет –

вот чем бедны. Ты расстилаешь скатерть

разламываешь теплый пышный хлеб

и призракам голодным раздаешь

«чем ни слушай – не уловишь…»

чем ни слушай – не уловишь

из пещерной тесноты

кроме писка и урчанья

ничего живого – стоит

ящик зрительный включить –

там совсем иное дело

музыка розовоперая

люди сытые прекрасные

даже безо всякой пищи

нам с тобою не чета

перед нами ходют ангелы

в чистоте как полагается

нам же тесно все да некогда –

место наше с нашим временем

как печальные любовники

обняли друг друга стиснули

ноги страстные сплели

«Слезная правда – иной не бывает…»

Слезная правда – иной не бывает

то от нее не добьешься ни звука

то как разойдется – и перебивает

машет руками, бранится, орет

не отмахнешься, не утихомиришь –

хлопнувши дверью в сердцах

не выбежишь без пальто

шляться по улицам влажным

шапку зачем-то под мышкой зажав

утопая домашние туфли

в лужах чьи очертанья

напоминают моря мировые

лужи где плавают облака

где провода зазвенят нитяные

«правда, нечем гордиться: пережиты вожди и студенты…»

правда, нечем гордиться: пережиты вожди и студенты

до всеобщей вражды меньше года быть может

смерть созрела и в нас – и расправится и уничтожит

я зачем-то пишу, я к тому же рифмую зачем-то

вещь не тянется к вещи, двоим не ужиться под крышей

но зачем-то одною любовью крепки

связи между словами – когда в окончаньи строки

отзвук новой, покуда не явленной, слышен

«радовались – чему бы?..»

радовались – чему бы?

а ну-ка скажи – чему?

хотя бы – когда размыкались губы

языковую ломая тюрьму

это было – освобождение тысяч

ошарашенных бритоголовых худых

даже не плакали, даже губами тычась

в черные губы не ощущали их

горького привкуса – привкуса жолчи табачной

это было – и никуда не исчез

мартовский праздник на крыше чердачной

солнце блаженных очес

радовались! но и по сю пору

вспомню как радовались – и живу

рот раскрывши, к захлебывающемуся разговору

прислушиваясь улыбаясь

«никакого повода к веселью…»

никакого повода к веселью

оттого и весело – и весь

обветшалый город как бы новоселье

празднует шумит и остается здесь

ночевать – бесцеремонным гостем

собственного дома, до утра

чем-то громыхая, кашляя – и грустен

первый свет что льется со двора

озаряя нищенскую утварь

книги брошенные на полу

черновик письма и обращенье: «Сударь!..»

далее зачеркнуто – в углу

«СПб» и дата. сумасшедший дом

сданный киностудии внаем

«всегда одно и то же состоянье…»

всегда одно и то же состоянье

а ты хотел…? действительно, чего бы

хотелось? воздуха? наверное. сиянья?

не без того. отчаянья и злобы

не заслонишь – когда рюкзак картошки

живую очередь у лавки отстояв,

домой волочишь, – до того ли, чтобы

остановиться: Боже, величав

Твой замысел и день великолепен

я стеклами Твоими ослеплен

их моментальный сверк в окне тысячелетнем –

как молния в толпе народов и времен!

и дальше в том же духе, с той же страстью

пока в конце концов не надоест

торчать как пень горелый в дыме счастья

не видя ни души ни деревца окрест

Пение вспять. Семь стихотворений (апрель 1982 года)

1

о петербургском ленинграде, сырожемчужном,

опять не разговаривать, но петь

на русском языке, пленительном но чуждом

почти всему что делается здесь

почти любому жителю в чей паспорт

широкое впечатано окно –

прямоугольная печать пространства

где умереть разрешено

она для всех пока живет не зная

что утолима – стоит рассказать

о ней кому-нибудь… но пленная чужая

мешает речь. я не могу связать

по-человечески и двух – какое двух! –

и одного-то слова с пустотою

объемлющей звучание как дух

объемлет тело холстяное

и вот беда: они вокруг молчат

а мы, поэты, горло мирозданья,

вымучиваем – и который год подряд

нечеловеческое клокотанье

прекрасное, осмысленное – если

не разговаривать но петь

о ней одной – о совершенной песне

тяжеловесной там, неуловимой здесь.

2

мусор. мусорный центр. одни мусора

как в олимпиадное лето.

что им снится на воле, в диаспоре – что за игра

световая? словесная? слезная? вместо ответа

на вопрос: «как пройти мне туда-то?» –

слышат нечто родимое: «шел бы ты в рай

к Богу!» – слышат как чудо.

покачнулась над мусором, как-то счастливо крылата

наша речь, наша птица – попробуй поймай.

3. Обратный сонет с надеждой на возвращение

сгинь, тема отъездов!

полупьяные блюзы разлук

слёз разливанное море

избороздили, изъездили!

столько листов написали

столько стержней высохло и опустело

но все та же пристань маячит

с выцветшим флагом

с тельняшкой на проводах

сохнущей или забытой

слепли и глохли когда провожали

недобитой кучкой толпились

с пандуса вниз ненасытно глядели

ну хватит! пора и вернуться

4

посмотришь – возвращенье на часах

слепой садовник вырезает розу

из розовой из папиросной

бумаги – и в роскошных волосах

страны-красавицы горит не увядая

и хрупкая и вечно молодая

конструкция на проволочном стебле

предпраздничные промыслы слепых

плывут оркестры в мокрых мостовых –

мы покупали, словно бы ослепли,

бумажные цветы – и самый праздник цвел

как чудотворный канцелярский стол

распространяя запах клея

но разве я о чем-то сожалею?

5

какая красота мне горло сжала

какая горестная красота

горит вокруг не осязая жара

как бы внутри неопалимого куста

стою и плачу перед нею

и руки опускаются: к чему

ни прикасался – это гасло, тяжелело

кусками падало в обугленную тьму

пустели пясти корневые

как высохшее дерево легки –

текли меж пальцев мертвые живые

возлюбленные дети старики

но что за красота меня за горло держит

и не отпустит не утешит?

6

ты говоришь: надежда и борьба

но что-то делается с горлом

и над сопротивленьем смехотворным

ревет ревет неслышная труба

играют правильное бегство

душа и без войны в развалинах лежит

через ее проломы свет небесный

и рваный рвется дым и ветер ворошит

бумажную труху… мы отступаем, слышал?

я слышу: изумрудный первый гром

по изумленным прокатился крышам

нас окружил объял воздушный дом

огромным шопотом – и значит, не умрем

или умрем от радости что выжил

и самый слабый среди нас

7

достанет мужества отрезать:

нет! никогда!

но можно ли сказать осмысленное да

и не смутиться

не помутнеть как медная вода

насыщенная хлоркой и железом

полубезумная водица

ревет изнемогая от мелодий

кухонный кран – в житейскую фанеру

врывается подобный револьверу

душа в огне курок на взводе

ах, барабан пустой крутя

он целится как цельное дитя

в соседей по квартирной несвободе

ему бы с громом бухнуть на колени

и пол дощатый целовать

как полоумному вернувшемуся вспять

к живой воде

к родному роднику пережитых рождений –

источник жизни всюду и нигде

но только здесь над ним склонишься

Время женское – время мужское

Почти героическое вступление

быдлу – бутылка начальству – охота

мне – вороненый или хромированный стих

из арсенала деяний мужских

каждому выдано что-то

нету героев – но сила не в них

нету врагов – но враждебна погода

хромовый скрип ледяного похода

все еще в лаврах – и не затих

тысячный дробот сарматской лавины –

ты же оглох, пораженный под дых,

воздух ловя – как беглых ловили

тут не до мужества – дали вздохнуть бы

конные тучи, цветы полевые

вечной войной искаженные судьбы

Мифологическое обоснование (вместо предуведомления)

дали книгу – дочел до цены

дальше? дальше как водится мутные дали

и оставшихся дней табуны

у туманной воды замерцали

кони мифологичные кони прозрачные! к ним

никакие событья пока не пристали

только духом далеким парным

дышат контуры будущего – неуследимо

сквозь дельфийский промышленный дым

светит сумрак молочный, родимый –

удивительно, сколько надежды в печали!

в неоконченном воздухе нашей картины

в окнах жизни заочной

слава Богу не все еще прочно

слава Богу я все еще только в начале

Когда полугероями

когда полугероями кишела

страны моей таинственная глушь

и колыхался театральный плюш

над лесом юности замшелой

когда слова стояли как мужчины

(охота, битва – прочее ничто)

в накуренных курятниках лито

на состязаниях блошиных

казалось: это мышца боевая

играет пробуя свою

убойную энергию в краю

где все кричит о вечности без края

тогда бы и задуматься представив

какие окороты предстоят

каких типических оград

бетонные опоры вырастают

из почвы пустырей плодоносимой

не мы одни – подумать бы! – растем:

немые дни, они идут на слом

немые годы набирают силы

Нет не выходя из речи

нет не выходя из речи

может быть еще короче

нежели простое «нет»

вырывается наружу

воздух сохранивший душу

и звучание и свет

и на трех банальных рифмах

как бы на китах незримых

держится, произносим,

раскаленный центр вселенной –

выдохнутый вдохновенный

и уже последний Рим

В тоске по имперскому раю

недостаточно еще остервенели

но кругом тоска по сталинской струне

духовая музыка одетая в шинели

марширует как во сне

ей пока что некуда приткнуться

округленно-блещущим плечом –

но войска восстанут мертвые проснутся

призрачная жизнь забьет ключом

слышишь гул из ямы оркестровой?

все настроено для гибели всерьез

в батальоны строится в гимнические строфы

мирной жизни временный хаос

светло-серая шагающая вечность

нас равняет – мы в порядке мы в строю

мы прощаемся, но я-то знаю встречусь

в императорском раю

с любяще-слепящим долгим взглядом

вот мы входим гипнотической толпой

поквадратно выстроенным стадом

в сад надежды неземной

перед нами луг вечнозеленый

барабанные шеренги царских лип

излучая свет волнуются знамена

и от металлического звона

сотрясается душа. излучина, изгиб

жизни – вот за поворотом

надпись по небу над замершим народом:

«ТЫ НЕ ОЖИЛ, ВОИН, ЕСЛИ НЕ ПОГИБ!»

Десятилетьем позже

что ж, десятилетьем позже

нынешний поток словесный

до слабеющего «Боже» –

съежится – до неизвестной

формулы – и обращаюсь

как бы снизу, уплощаясь

словно бы гляжу на крышу

из тюрьмы телесной тесной

но «послушай, друг любезный!» –

вот чего я не услышу

Что можно было построить

что можно было построить –

выстроено, стоит

что можно было разрушить –

оно и верно в руинах

чего нельзя

ах, чего же нельзя –

вот наверное где я!

рядом – лютая нежность

или женщина-лютня

или обрезок водопроводной

трубы свинцовой

завернутый аккуратно

в газетку с портретом… Боже!

В парке ливрейном

в парке ливрейном чего ж не гулять гегемону?

роскоши, роскоши всюду! и блеску! и звону!

то пролетит киносъемка на тройках лихих

то зашипит в репродукторе пушкинский стих

(пунш языка непохожий на лай телеграмм –

голубоватый ласкающий сладкий)

и килограммами золото валится прямо к ногам

победителя в классовой схватке

монументальный хозяин истории нашей

вводит жену в лабиринты культурных пейзажей

мощный затылок бычачья багровая шея

потное озеро между лопаток орфея…

лопнуло что-то и словно хрустит скорлупа:

«милый в какие мы опускаемся бездны?

здесь ни воды и ни пищи но только толпа

душ неприкаянных – иногородних и местных…»

дура! ты разве не видишь под нами живая тропа

царского спуска до самых селений небесных

«времена изменяются друг мой любезный…»

времена изменяются друг мой любезный

обезьянья облезла культурная шкурка

островами обрушивается штукатурка

островной Ленинград – лошадиный скелет Петербурга

тонет в луже уездной

а тебя не берет никакая холера

две персидских луны под накидкой амурной

лучевидные ножки в ночи миньятюрной

наслажденьем чудовищного размера

лоно вечности взрытое бурно –

эти штучки не старятся – наоборот, за столетье

с каждым разом все пущая крепость во членах

мужики облеклись гомерической медью

вместо кожи, их женщин военных

чадоносные чресла – воистину, эпос

эротическое наследье

откровений твоих откровенных

весна по старому и новому стилю

в портфеле портвейн золотистый

черно погромыхивал – так

Весна подымалась под самый чердак

и влажные пальцы небесного Листа

всю ночь барабанили по жестяному

карнизу – но Музыка все же не в них

ее механический ветхий дневник

листаешь сочувствуя первому грому

среди фортепьянных вакхических лестниц

пускай не хватало девичьего «ах!»

огромного неба в укромных ветвях

помещичьей грезы высокой болезни

зато остальное, оно в преизбытке:

взыскующий вакуум жажда разряд

грозовый – когда световые дрожат

мгновенные ветки – и в едком напитке

живет электричество древнего хмеля

и юные девы, любившие нас

активно светились пока не погас

зудящий искусственный газ

в архангельских трубах апреля

почерк девичий

почерк девичий округлый семиклассный

адреса на стенке предложенья разновидности любви

дескать я на все на все уже согласна

вся как мертвая – но плоть мою порви –

оживу и легче снега лягу

рядом с голубями на карниз…

превращается душа в томительную влагу

тяжелеет сердце тянет сердце вниз

на площадке лестничной белея каплют встречи

в перекурах у модерного у мутного окна –

лучшая пора цветенье обнаженность речи

и пружина жизни вдруг обнажена

выперла торчит царапает известку

эротическим но ломким коготком –

как магическая куколка из воску

по какой гадают заполночь тайком

как подобие призывное мужчины

этот мужикоподобный беззащитный мат

на стену ложится, на спину, и в спину

очи вожделенные глядят

лучшая пора цветенье праздник райский

вид на внутренний замусоренный сумрачный эдем

где сойдешь с ума от невозможной ласки

не шепнув ни разу: Господи, зачем?

Териоки

крейсерский бор канонерский подлесок

дюны в разрывах десантных осок

отдых свистит, неестественно резок

поднят на воздух высок

реет залив над землей отчужденной

на горизонте кронштадтский нарыв

купол собора бугор воспаленный

дальше – пространства раскрыв –

артиллерийские светлые стереодали

стелются – дальше: крестовый прицел

в круге подзорном куда попадали

когда надрывался фальшивил хрипел

горн ослепительный медный помятый –

строились – и над линейкой плыла

юная Смерть, и легка и крылата,

дева с лицом пионерской вожатой

белым сожженным дотла

время женское – время мужское

довоенное закрыли казино

превратили в бункер винный ледник

спорото линялое сукно

со столов игорных летних

сколько из него пошито гимнастерок

сколько воинских штанов – не сосчитать

на курортный мусор наползает морок

полдевицы смотрит с пляжного щита

было женское – теперь мужское время!

пусть надеются томятся ждут:

заскрипят ремни запахнет кожей, семя

брызжет – и солдаты новые взойдут

первое что помню – патефон из тира

однорукий тирщик под эмблемой ДОСААФ

духовая пневматическая сила

переполнила пустой его рукав

и со щелканьем счастливым исходила

кто из них, фанерных, Тито или Даллес

кверх тормашками летит?

кто из нас живых прицелился – притих

с каждым залпом заново рождаясь?

близорукие дали

близорукие дали – но что же очей не туманит

линза жестокой слезы

и секретные железы в остросюжетном романе

встроенные как часы

что же спасительной влаги не источают?

разве что сухо журчит

вечность ручная – закрытую книгу читают

вместо рыданий навзрыд

жили всухую, притерто, цвели в неоплаканной жести

в ясности предгробовой –

сдержано столько порывов не принято столько известий

будущее как тюремный конвой

прогрохотало прошло за воротами стихло –

что же не плачешь? теперь

только теперь ты свободен когда несвобода настигла

аки ревущий естественный зверь

махаон вдали и рядом

они достанут – запоешь

на политическом жаргоне

что он по-своему хорош

час поражения в законе

где б ни лежала эта ложь

я думаю о махаоне

чей двойственный полет похож

на оживающий чертеж

не странно ли – когда на фоне

окаменелых наших рож

мелькнет обрывок симметричный

ты большего чего-то ждешь

а мне довольно – и отлично

и лишь не шевелись не трожь

есть новое

есть новое и новое страшней

любого пережитого кошмара

самой незавершенностью своей

когда из довещественного пара

из толкотни мятущихся теней

засветится ядро невидимого шара

когда вокруг событья сгущены

до состоянья плазмы до ползучей

ничем не заглушимой тишины –

дай совершиться им не слушай нас не мучай!

есть ожиданье – и оно покруче

реальной гибели тюрьмы или войны

что б ни случилось – это наилучший

исход! но если не вольны

ни отдалить и ни приблизить вечность –

вот подлинный духовный плен

когда глядишь на свет, расчеловечась,

как пыльное окно с неосвещенных стен –

глядишь не ты но смотрят сквозь тебя

и плавится стекло и движется, слепя,

лотосовидный очерк по стеклу

и ты глядишь на солнце как во мглу

был один

был один,

только тем и держался

что все говорили: болеет

помрет не сегодня так завтра

двадцать лет говорили

покуда и вправду не помер

нынче другой,

разговоры же прежние:

дескать, болеет, чего там

скоро свое откомандует!

новое время

в каждую дверь стучится

стуком условленным тайным

Адам и Ева

Тетраптих

I. Гражданская война. Адам

Мелким бесом завилась дорога.

Не летит – петляет символическая тройка:

пыль белым-бела и даль полога.

– Слушай, дядя, придержи, постой-ка!

Седока мутит. Возница в богатырке

подмигнул, поворотясь, ощерился, присвистнул.

На глазастых, на живых колесах, как бы в цирке,

Наш ли Цезарь переходит Вислу?

Или ихний островерхий Кайзер

Катит гаубицы вопреки движенью солнца,

вперекор истории? не все ль едино – кайся.

Кайся, паныч! ничего не остается.

Видишь пыль последней лошадиной битвы.

Перед гибелью лихой не легче ль пыли

барские твои грехи? И детский пар молитвы,

пар идет к Престолу – чтобы нас простили.

Здесь мешаются орудья, люди, кони.

Там – начальство крепкое, тройное.

Голубь, генерал святой Духонин,

среди свиты, в окружении конвоя,

сабля наголо, привстав на стременах

жертвенного первенца встречает.

Сердце Мира – сердце вырвано в сердцах,

но краснознаменный орден полыхает

и улыбка белозубая в усах.

II. На параде. Ева

С тех пор как техникой сменился дробный грохот,

не цоканье копыт, но ровный гул

царит над площадью, где вечный караул

и где не взвизгнет, не завьется в хохот,

слезу не пустит кружевную

девица светская – домашнее растенье.

Не вырвется она, прорвавши оцепленье,

обвить в экстазе дулю броневую.

Теперь толпа напрасно ждет своей

красивой радости – в буденновке, в плюмаже

не прогарцует моложавый царь зверей,

и новые кентавры наши

не въедут в сердце женское рысцой.

Идут моторизованные силы,

осьмиколесные консервные могилы.

– Что медлишь, Ева? Яблочко с гнильцой?

III. Когда-то в Голландии. Ева-Мария

Бог милостив. Меня коснулась милость.

Какие солнечные дни!

Вошла служанка: что-нибудь случилось?

вы звали? На, голубушка, взгляни –

письмо из Индии, ах да, читаешь по складам,

так вот – письмо из Индии, он пишет:

вернусь в июле, деньги льнут к деньгам.

Я – памятью к тебе и черепичной крыше.

Патент купил. Теперь он лейтенант.

В его распоряженьи восемь пушек.

Представь: мундир, и перевязь, и бант,

и офицерский шарф! и тьма других игрушек.

Я счастлива, ты знаешь, я ревную

его – к его одежде, к наглой ткани,

что ластится к нему и, кожу неземную

бесстыже гладя, у меня ворует

легчайшее тепло моих касаний.

Вернется офицером! нет, подумай:

сюда войдет как ливнем золотым

осыпанный! смешаюсь. Дура дурой.

Его не вижу – океан за ним.

Какие запахи – моската, парусины,

тропических цветов и темных потных тел.

Благословен Господь, во образе мужчины

являющийся нам! ты слушаешь? задел

меня крылом не голубок почтовый,

но целый мир – необъяснимый, новый,

не ведающий, где его предел.

IV. Война в горах. Новый Адам

Не ходят письма. И война в горах

(он говорил, когда пустили в отпуск) –

занятие пустое, так, рутина.

Безвылазно в казарме. Вечный страх –

а вдруг дизентерия? все опрыскать!

Повсюду хлорка. Видишь ли, мужчины

народ неаккуратный. Так дичаешь

за первую неделю, а вторая

и сотая уже неразличимы.

Я до того дошел, что дней не различаю –

где пятница? где воскресенье – Рота,

построиться! Какие развлеченья?

Случается, придет приказ

об усиленьи воспитательной работы.

Читаешь, радуясь: пока что не про нас.

В соседней части были два таджика,

бежать пытались – их потом нашли

с глазами выколотыми, орущих безъязыко,

валяющихся, как мешки в пыли.

Там – самострел, здесь лейтенант подстрелен –

есть подозренье, кем-то из своих…

Туземцев не видал. От всей природы

одна жара. Жара уже в апреле,

и прелая вода – в любое время года.

И прорва прочих радостей простых.

Последнее лето империи

Золотая эпоха

вещи вокруг меня забывают

какого цвета они

красного? синего?

или сразу

и того и другого?

бедная Франция

не расслышу твоих петухов

на рассвете под бой барабанный

под короткую флейту команд

золотого Рампаля

пробуждение позднеславянское. полдень

вещи вокруг меня

сонные в полном забвеньи

места и смысла

помню: снился райком

я – проситель у розовых стекол

шелк безвольной ладони

шаги съеденные ковром

золотая беседа

– что бы вы предпочли?

пруста или музиля?

– обеих,

и в переводе на польский…

скоро, думаю, пригов приедет

наступит весна

по утрам – непременный париж

на закате – какой-нибудь лондон

между спаньем и службой –

золотая эпоха!

Боже, пафоса в нас не хватает,

воображенья, свободы –

неразлучны, как жопа с трусами,

розовое и голубое

Я и я

хоть бы щель между ними

полоска песчаного тела

шум прибоя…

выйдем голые – словно бы в рай,

пусть родимый, районный –

а все-таки златоволосый!

Одна минута в полдень

Амальрику

в городе в старом центре

как перед войною когда-то

в душный заоблачный день

в самый полдень

именно там. Здесь.

теперь это я выхожу из подъезда –

не кто-то иной

начинается возраст когда обращаешь вниманье

совсем на другое:

сколько старых людей стало на улицах наших

теперь очень много старух

стариков почему-то все меньше

есть возраст когда от признаков пола

уцелевает только различье в одежде…

вслушиваются во что-то

цельности, думаю, –

вот чего не хватает

течение жизни подобно дробленью числа

низ растет, а верх остается всегда неизменным…

все больше вещей ненужных, плохо сработанных, бедных

мир бесконечно малых

тяжелая капля на школьном стекле микроскопа:

их изучают. Нас.

учительно из-под очков невысокое небо

возле статуправления замерла черная «волга»

огромные буквы идут иностранные буквы

терзая тела молодые

Монтана горит на груди, на ягодицах – Техас

орлами пластаются майки

рычат вавилонские львы на задние лапы вставая

больше мужества и героизма!

больше мундиров на улицах

пехотный полковник

пристроился в очередь за лейтенантом ракетным

долго и молча стоят за молодой картошкой

из овощного подвала

подымается дух разложенья плодов и кореньев

только живое гниет

эти фрукты на пенсию вышли

ходят по школам теперь, воспитуя зеленую молодь

сорокалетняя блядь на остановке трамвая,

мусоля мундштук беломорины, влажной, потухшей,

пытается петь

народную песню пытается петь

песню святую:

юный гермес родился безволосым босым

бог тишины промтоварной начальник локтей и спины

вот проносит он танец

танец сандалий крылатых – артек подошвы асфальт

на плечах его – звезды

грохнула пушка. открылся обеденный праздник

теперь уже точно что полдень

слетают орлы федеральные с легких одежд

и кружатся над проводами на душных высотах…

жареной печенью пахнет

два оживленных воздушных курсанта прошли

будущие офицеры

соколы – как их там звали когда-то?

соколы или орлы?

их беседа неслышна секретна полна ультразвука

нет, не хотел бы я паузой быть в их мужском разговоре

мышцы лица онемели

судорога ожиданья:

немец появится в небе – и надо ответить

молча ответить но точно

два солдата-узбека прошли

обращая черно-песчаные лица на белые женские груди

на сладкие ямы

их лица обстреляны оспою глаз вожделенных слепых

идут вертя головами, снявши фуражки

нет, не хотел бы я быть в их молчании редким словцом

тюркоязычной отрыжкой смысла

багряной изнанкой галош

туго надетых на смуглые ступни босые

хлопковых гурий

над их головами – чужое не ихнее небо

в небе идет шевеленье

слипшихся тел исполинских узел туманный

голени локти и бедра и плечи

и головы даже – невычленимы

все это сразу и вместе

все это – единство и мощь

тучное – в тучах – тело народа большого

райская пушка с отверстием темным, откуда

льется имперская сперма

и клейкая, крепче цемента связала

части жестокой любви

напрасно он

мытый лавандовым мылом

опрысканный кельнской водой

напрасно стоит иностранец

нацелив лиловую дырку на очередь за огурцами

не выйдет! никто не допустит

вижу расправу над сладкоязыким орфеем

в ситцевом вихре вакханок он тонет

и, оглушенный буханкой, затих

наша победа

с неба валятся стулья

слетает планируя скатерть

с которой срастился ораторский пыльный графин

с неба рушится пьяный кулак микрофона

обломки фанерных речей

все теперь настоящее

в полдень рабочего дня вопиет остановленный транспорт

обретается красная тьма

тьма пожарных машин во дворе Инженерного замка

пожар, говорите? горим…

появляются люди в асбестовых робах

как будто не люди –

ритуальный огонь пожирают и движутся неторопливо

словно в огненном сне они руки вздымают

и машут: «Прощайте!..»

я слово нашел

наконец-то поднял с панели

обгорелую ветвь звуковую, хворостинину мира

и все, что я видел сегодня,

порывалось, хотело сказать об одном

теперь из телесных полуденных букв

на мгновенье одна получается фраза

прочтешь – и от ясного смысла ослепнешь:

как тайно прощаемся мы

друг с другом и сами с собою!

да и кто признается что всего лишь

он поток воздушный между губами

струя дыханья бьющая в десны

язык поднявшийся к нёбу

слово «прощайте»

27 июня 1984

«с утра беспрерывно играют по радио…»

с утра беспрерывно играют по радио

одну серьезную классику

шостакович шуберт шопен чайковский

даже брукнер

смерть начальства зачем соразмерна

с филармоническим залом?

лучшие музыканты европы

меломаны ручные

и ведь правда, редкая удача –

пройти по дырявой улице

чувствуя над собою и надо всеми

собор звучащий

благословен фундамент его – жизни умерших

ибо стены дрожат и раскачиваются башни

и от Духа веющего где хочет

расходится духовое эхо

траурными кругами

Кошка и Голубь

медленно голубка слишком низко

над помойкою летит

по-кошачьи замирает переписка

и за птицею следит

щелевитым и ромбообразным

хищно суженным зрачком…

комната письма просторна и напрасна

в ящик падая ничком

я гляжу из ящика во двор во двор-колодец:

извивается калифорнийский бич

на закате в аэрополете

где кренишься и надеешься достичь

яркости открыточной рекламной…

я отсюда из норы

из окна с засетченною рамой

ясно вижу недоступные миры

кошка замерла и клацает зубами

голубь рухнул тяжело

на дощатый ящик… так и есть: позвали

ах, позвали как назло

до конца не досмотрю охоты –

почту принесли, с надеждою прочту

что и там, на том конце природы,

по другую сторону, в поту

среди ночи просыпаются, не в силах

выкрикнуть спасительное «брысь»…

кошка прыгает – и на задворках милых

прорубь неба увлекает ввысь.

голубь тучный, буржуазный голубь

как бы нехотя с трудом

вспархивает. поднимаю с полу

скомканный конверт: всё пишут не о том!

мгла средь бела дня, и туча накрывает лужу

окружившую срединный люк

да и что писать? изнанкою наружу

вывернется, описавши круг

возвратится после кругосветной

одиссеи – если бы ответ! –

но отброшенный зеркальный безответный

сломанный вопрос-велосипед

Флаги над пионерлагерем

льняные ленивые, нет, полинялые флаги

белые были, наверное, красные были…

странно за что этот временный воздух любили

дети в автобусах дети везомые в лагерь?

розовый гравий хрустел под сандалями, хрипло

пела труба у трибуны дощатой

где по некрашеной мачте как фантик разжатый

знамя толчками ползло и над соснами гибло

утро унылое серое с музыкой бодрой

то заглушавшей кукушечью дальнюю жальбу

то затихавшей – как тихо! – подобное залпу

тресканье дятлов, скрипение веток, столовские ведра…

кто из нас думал построясь тогда поотрядно,

что и за четверть столетья ничто не изменится в этих

влажных местах, при еловоигольчатом свете

в белых ли красных ли синих ли выцветших пятнах

разве при имени Блока сознанье мое не светлело?

только что изданный Хлебников разве ладоней

не опалил навсегда? в типографском баллоне

разве душа не взрывалась предчувствуя новое тело?

утро унылое мелкое – не потому ли

что за оградой, казалось, огромные люди блуждают

там, за деревьями, – верилось – ветер да поле

поле всего-то и ветер, а дух замирает

Прибалтийский детектив

возьми сюжет свой, подавись его развитием:

над жертвой небеса крупнозернистые

опрысканные черным проявителем

усеянные дырами и брызгами

возьми сюжет свой говорю бумагу рыхлую

под протокол под разговор с ворюгою

о смысле жизни где-нибудь под ригою

на дюнах юрмалы за недопитой рюмкою

официантка в кружевном переднике

стеклянная стена – и облака за ней

вокруг – учителя и проповедники

души гражданской, правды недосказанной

понятье о добре такое твердое

что каменеет сердце у преступника

его преследуют стальными натюрмортами

пейзажи смертные где опустела публика

юрист молоденький, по-западному скроенный

однако совестливый с принципами вескими

ему откроет сколь огромной Родины

обильной горькими и достоевскими

он блудный сын – какой духовной бездною

он отделен от массы человеческой

пока не затворили дверь железную

за ним с любовью с мукой по-отечески

и нет иронии хотя и мало пафоса

песок холодный, ветер, вереск ветреный

и свет страдания – когда висит как пауза

вся жизнь его, и вся – одно мгновение

остановись! покуда штамп горлитовский

не тронул яхт возле причала пляшущих

пока возможно бегство по-египетски

исход униженных освобожденье страждущих

петлю сюжетную, послушай, не затягивай:

окончится быстрее чем задумаешь

ночное плаванье по лунной глади знаковой

в луче прожектора ожившего за дюнами

Судебный сад

я вижу Парк он светел как святой

в неповоротливых глубинах

июньской зелени – то черной то седой –

так небеса угрюмы и клубимы

с такой серьезностью и самоуглубленьем

они глядят, невинные, сюда

что нет защиты перед преступленьем

переступающим порог районного суда

три синих кресла, высоко над ними –

алтынный герб и зелень с чернотцой

стучится в окна толпами блатными

народом истины простой…

из помещения где смех лежит как пыль

где показанья растворяются в кислотах

я вижу Парк наколотый на шпиль

Центральной Правды едкой позолоты

Кто что помнит

никто ни шиша не помнит за древностью лет

душа народа из прошлого избяного

из барачной ночи

в новый, кубический свет

впрыгнула

но от Vita Nuova

избави нас Боже

империя не перенесет

прыжка над бездной козлиной прыти

и теперь бичевидно-хлесткое «Время, вперед!»

звучит иначе: «Стоять! Как, болваны, стоите!

Не шевелиться. Убрать животы. Выгнуть дугою грудь».

есть неподвижное мужество строя

всей жизни которую не повернуть

фронтом на будущее

тылами в былое

историк ныряя в метель

попадает на дно

областного архива

но и допуск не вечен – бедняге

ни шиша не выдадут

(хоть бы свечное пятно

с гербовой, купчей, на сгибах черной бумаги!)

нет

ни кто эту землю продал,

ни кто купил

мы уже не узнаем насильно ее населяя

измышленной мышиной тьмой родовых могил

воплощенной мечтой футуриста о равностороннем Рае

Сторож

кашель. сумерки. тулуп

снег под валенками скриплый

сторож или душегуб

дышит широко и сипло

дух овчины горячей

чем рифленый жар от печки

связкой радужных ключей

на чугунном на колечке

взмахивая и гремя

сжатый шубой колокольной

топчется – стоит стоймя

перед лампочкой контрольной

синий уголек ее

над воротами стальными –

рай? секретный цех? жилье? –

что же все-таки за ними?

да не все ль ему равно!

стоя словно перед Богом

на лиловое пятно

смотрит в ужасе высоком

Старик

все чаще лицо застывает как маска

а ты и не замечаешь

кажется: оживлен, даже весел

ан кожа мертвеет

вот уже «Мы!..», как бывало, воскликнуть

не повернется язык

«я» – говоришь осторожно, стараешься не оступиться

но и я ненадолго

бранчливый зародыш который в тебе вызревает

он уродливей кукушонка

старик забывающий (как забывают очки)

имена и местоименья

силы памяти силы ушли на усилье

что-то вспомнить такое

чему не найдешь соответствий

в памяти прежней, земной

Праздник юношей

праздник юношей облезлых

язык развязанный вином –

что же в охромелых креслах

на диванчике больном

рядом с темою запретной

по-хозяйски развалясь

что несешь, евгений бедный,

демократ, противокнязь?

я несу как бы светильник

вот он вспыхнул хоть погас

но духовный подзатыльник

озаряет третий глаз:

надо жить как не живется –

сквозь «не должно» и «нельзя» –

и во тьме не оборвется

лишь ослепшая стезя

мир оборванных обоев

оголенных проводов

праздник что всегда с тобою

тайно праздничать готов

праздник юношеский, ветхий

молью тронутый слегка

а артистической беретке

с ощущением броска

в дыры, в ямы – в небывалый

свет зияющий среди

светоносного развала

в развороченной груди

сердце бьется как живое

вот портвейну принесли –

что ж, поговорим с тобою

с пылью – пыль, и где? – в пыли

Рождественская распродажа

все нищенствует новогодний рынок

одно богатство – императорский балет

шестиугольных символических снежинок

нижинский, павлова… кого там только нет

рождественская распродажа!

а там и снег на Итальянской

где вьюжный выход из Пассажа

над пароконною коляской

пары спасительного зелья

сугроб крестьянского лица

извозчик сотканный метелью

ждет барина или купца

а наших денег деревянных

в упор не видит не берет

и даром что народ в романах

такой отзывчивый народ

шесть гривен серебром – и баста

но и того не наскрести

в расплату за чужое барство –

алтын трамваечный в горсти

Утро памяти

воды родниковой прозрачная горсть

над постелью прибита карта раннего утра

и сверкает шляпкой серебряный гвоздь

как четверичная драхма которая смутно

помнит черты богини, в кружке водяном

отраженные… отчего-то все реже

вспоминается греции явственно-режущий Дом

раннего детства храм, корабельная радость прибрежий

с памятью, не отягченной ничем,

спать-то сладко – а тут проснешься будто впервые:

радость какая! ни прошлого ни философских систем

разве что стены парят голубые

и ничего не понять и приходится вновь

оживлять пространство убитое за ночь

изобретать ремесла, топтать виноград, молодое вино

в удивленьи пригубить – оно действительно пьяно!

а потом до вечера как похмельный сократ

видеть вещей теченье в сомнительном свете –

пока не заснешь и ясности не возвратят,

сомкнувшись, тяжкие веки

Боцман

молодец потрепанный ветрами

в морях издательских буквальных

когда ко рту подносит матюгальник –

он голова он главное в романе

о жизни сложенной из нас

он сам ответ – а мы одни вопросы

и ты молчи ты матерьял безносый

в живую кучу сваленная снасть

где справедливость равенство и воля?

где суперценности от пушкинской поры?

где, наконец, союз любви и алкоголя

под сенью марсианской мишуры?

а вот они! – распахивает китель…

хотя бы что-то… ничего не видим

Парусник-дитя

возьмем романтику морскую

на дорежимной мебели развесим –

пускай посушится под нашим равновесьем!

ты скажешь: я конечно я тоскую

по добром времени пардонов

средь леса мачт или в толпе тритонов

я видел парусник – трехлетнего ребенка

его за ручку маменька вела

ах, осторожней: бывшая воронка

былых окопов плавная волна

вот буерак а был когда-то бруствер

земля взволнованна и ходит ходуном

ее, как в океане, каждый мускул

живым прокатывается бугром –

смотри-ка под ноги!

а он кренится набок

возносится на пенный гребень, рушась

куда-то вниз, теряя на ухабах

поддержку, руку, на мгновенье – душу

свобода первая! он – сам, и тяга в парусах

я видел парусник я знаю как до слёз

доводит скрип досок в расшатанных пазах

как, напрягаясь, лопается трос

и судорожно-скрюченный зигзаг

нейлоново-пеньковый иероглиф

нашел единственную цель –

твое лицо как точку на конце

повествованья.

был неповоротлив

так неуклюже двигался рассказ

меняя галсы перекладывая румпель –

но даль морская шла и шла на убыль

само пространство свертывалось в нас

мутнея, мельтеша, створожась…

я видел парусник: лицо его горело

в соленых брызгах и лоскутьях пены

боль горячей души и больше тела

боль необъятная, чужая,

до горизонта, зыбкого предела

сознанью, плаванью, предощущенью Рая

Январская программа

январь. около десяти.

просыпаются, плача, дети за стенкой

«больно!» – кричат – «больше не буду, пусти…»

белые руки их держат. поздно. пора идти

в контору где время само превращается в деньги

нищенские… но если дотянем до четверга

будет и в нашем доме вечер нескучный

мерзлые яблоки блоковская вьюга

слабо-серебряный шелест (фольга)

рев телевизора (из передачи научной

музыка) – что они там завели?

показали море, кулак цитадели мальтийской

пушек медные спины, пылающие корабли

все это где-то в невероятной дали

но ближе комнаты нашей – угрожающе близко

«отчего на улице флаги с черной каймой?» –

спросит больной ребенок, и не дождавшись ответа

глубже зароется в рокот пучины морской

в жар средиземного лета

В руинах Гатчины

гатчина. мальтийская разруха.

было чудо – с юга дохлестнулись

волны каменные рыцарского духа

до болотных этих улиц

но тогда не зря, не зря его душили:

в тесной клетке вдоха крепостного

не хватило места средиземной шири

острову Меча и Слова

Империя перед занавесом

почти что обезболена европа

масонский пересверк военных линз –

и световые линии сошлись

на мальте.

столик перископа,

над ним склоняется курносый русский принц

дрожит рука. адмиратейский шприц

нащупывает вену голубую

позвякивая…

вот оно: вошла

забвеньем напоенная игла

под кожу скальную, тугую

ты и не чувствуешь но ты уже другой

и плеск медитерранский под рукой

как бархат мариинских кресел

(потертый ласковый потусторонний слой)

ты осязаешь моцарта – он весел

но как-то лихорадочно, с лихвой,

до слез – финал «Волшебной флейты»

на фоне призрачно-зеленой ла валетты

где наркотический подводный тихий флот

конца и занавеса ждет

Он берет

властной рукой берет он долю моей души

остро отсюда виден меч грозящий народам

отточенные, с полетом, посольские карандаши

старческой мыльной пясти разве решила власть

сколько дышать осталось как пересилить счастье

и частью, ничтожной частью в грозное целое впасть

сколько души осталось? меньше малого, горсть

вот он берет остальное – остается голая жалость

и что бы сейчас ни рождалось – как бы не родилось

знаю – она и в смерти продолжается, боль

только совсем другое – не болит она больше – светит

словно рыбина рвущая сети прежних своих неволь

это знает ребенок властной рукой схватив

пружинящую игрушку полную тайного звона

схватит – и пораженно вслушивается в мотив

Жестокий романс

хотя бы с легкой трещиной

романс жестокий

душа осталась женщиной

готовой увлажниться

когда флажок восторженный

взмывает по флагштоку

над ныне уничтоженной

провинциальной птицей

когда гитара мается

в окне телеграфиста

и юная страдалица

под зонтиком ажурным

раскрыла зонтик – душно ей

тяжелый вечер, мглистый –

но словно бы разбуженный

каким-то длинным гулом

в ней Голос отворяется

отрывистый и хриплый

мужской солдатский лающий –

на этой почве зыбкой

наверное сбываются

лишь темные желанья –

и вот вопит пророчица

дрожа под грозной дланью

Будущее будет нашим

сколько неба в недрах башен

на сквозящем этаже!

будущее будет нашим

наше может быть уже

настоящее – но знаешь

не теплее оттого

что в историю влипаешь

в зябнущее вещество

где от ветра золотого

пальцы синие насквозь

даже и немое слово

мне сложить не удалось

По сердцу мне ткань

по сердцу мне ткань живая

теплый еще слабый запад

когда огней не зажигают

и день как дивный дом не заперт

нечего украсть – украсить

нечем этот куб воздушный

когда на ледяном каркасе

дрожит растяжка тьмы жемчужной

не на чем остановиться

взгляду – но легко и чудно

что нищенская плещет птица

о шелк небесный, парашютный

под ней – безликие фасады

массив у самых ног залива

окоченелого – чему же сердце радо

при этой встрече молчаливой?

замираешь – так прекрасно

лишь подозревать насколько

счастливо само пространство

запертое для созерцанья

Парадигма

«бледные керенки…»

бледные керенки,

деньги Деникина

с колоколом и крестом

огромные ромбы Тувы

марки буддистского рая

ступни Майтрейи в изножьи России

умрешь дураком

о таком изобильи

не ведая и не слыша:

Рильке изданный в Ярославле

карманным форматом

футуристы жизни в Иркутске…

хочется плакать

лица лица совсем другие

бляди кокетливы, застенчивы педерасты

учителя чего-то хотят

большого, больше чем нужно

сами без понуждения сверху

сами, заметьте

хотя бы один из этих из бывших

заметил свет у меня в окошке

на одиннадцатом этаже

кооперативного дома

жилмассив за окном

сколько зрения хватит

у меня свернута шея

мне тошно от ностальгии –

но какое за плечами богатство

какое разноязычье!

они достали они своего достигли –

у меня свернута шея

убивая и муча друг друга

(думаешь, сила у них откуда?)

нашу кровь сосали энергию нашу

Будущее хлестало из бочек

на земляном полу издыхала пена

теперь – спокойно

суки, суки! парижский Витебск

дикая Пермь откуда в Европу

хлынул Кандинский

или просто: Екатеринослав Одесса Тифлис –

каждая горстка этого пепла

была судьбоносной

трудно поверить

но было достаточно мысли

о Будущем –

дабы его не стало

достаточно умереть за него

чтобы его убить

я живу но свернута шея

и живу среди вещих предметов

подобных крику совы

«трезвленье до предела до границы…»

трезвленье до предела до границы

а там как за рекой – стада стада

филоновских быков страдательные лица

внимательно глядящие сюда

мне стыдно что нельзя освободиться

от неусыпного стыда

за то что зреют слезы на ресницах

зверей и женщин говорящих «да!»

вкус молока библейские селенья

но тут живешь чем дольше тем черней –

до самого последнего мгновенья

когда нежнее нет приникнуть к Ней

уравнивая Жизнь и Преступленье

в значеньи в тяжести в перечисленьи дней

«под портретом подписано БЛОК…»

под портретом подписано БЛОК

а лицо-то лицо Пиковой Дамы

двадцатый год Наппельбаум-фотограф

инвалидная аппаратура

на марсианских треногах

спрашиваю себя – зачем?

и ведь понимаю: не надо

запретный вопрос, кусок заповедный

супрематически-черного

черного хлеба

голод голод по лучшей из книг

утоленный полынью и отрубями

дистрофия, литературный вельможа

прячет за пазуху сальце

выменянное у спекулянта

спрашиваю себя: зачем?

чтобы слабым смыслом разжиться?

не откинуть копыта? найти лазейку

в Будущее… пока там еще расстреляют

лет через десять

неизвестно за что

голод, голод по Лучшей-Из-Книг.

«подруга моя в больнице…»

подруга моя в больнице

друзья мои – кто в тюрьме

кто пишет из-за границы

умирая в каждом письме

просто? куда уж проще

вторая неделя Поста

хлеб горячий на ощупь

но крупитчатый вкус песка

горький? не то чтоб горький

просто хруст на зубах

достигает больничной койки

подопытный визг собак

полиция и медицина

душу мою ведут

коридором неисповедимым –

хорошо известный маршрут

выученный по книгам

явный по детским снам

и шаги на кафеле диком

остаются лежать как хлам

запрещено оглянуться

руки мои за спиной

подруга в больнице – конверт на блюдце

подпрыгивает как чумной

в этой (остановиться

лицом к стене – и стоять!)

в этой судьбе очевидца

чудо ли? благодать?

вминаю лицо в горчичный

в истязательный колер стен –

в иконический ли в мозаичный

выход раскрытый всем

боль утоленная криком

эхо… кричат не нам –

и шагов на кафеле диком

простирается узкий Храм

«ученицы Малевича…»

ученицы Малевича

одуванчики Божьи

убежденные жить

по законам военного времени

с виноватой моделью улыбочки

в лодке рта отплывающей Слово

к ним является женя ковтун

соблазняя их серыми книгами

достают из чулка

Документ четвертушку

где размыта печать

но жестокая подпись разборчива

Манифест говорящий о будущем

полувечною жестью

продрожав лагеря и войну

оживает по-прежнему в голосе

в абсолютном искусстве приказывать

собеседников нету –

есть аптека такси магазин

приглашение на персональную выставку

неудачник, из новеньких,

пораженный смертельной задачей

по кости составляя скелет

пережитого в прошлом Грядущего,

вечерами просиживал

отсылаясь чего-нибудь к чаю

(вам не трудно?) купить –

возвращался нагруженный яйцами

яйцелюди Малевича

булколицые – силой вращенья

приобщенные к Центру вещей

к полноте концентрической Космоса

«не здесь литературною столицею…»

не здесь литературною столицею

душа лежала влажная, чуть синяя

от наслажденья взятого сторицею

у жара скомканного рваного простынного

в берлине ходасевича и сирина

где пресеклась высокая традиция

где кончила – и сразу обессилела

раздвинув ноги Муза узколицая

дрожит язык в оскоме разностилия

во рту горит москва подбитой птицею

но ты лепечешь: милый, отпусти меня!

листая простыни страница за страницею

я и не знала – слабая, сластимая

что наша близость – только репетиция

прощания с родными палестинами…

разлука истинная! заново родиться бы

забывши тело смерти за границею

«сотоварищей моих веселых…»

сотоварищей моих веселых

я смеха не слышу – оглох

или они онемели

ведра полные крови

таскает клюн из колодца

выплескивая у крыльца

– любишь Красную Землю?

молча, одними глазами

спрашивает у меня –

любишь? – пошел ты на хуй!

у моих веселых друзей

высохли голоса

иногда говорю о Будущем

когда остаюсь один

оно прекрасно,

правда оно прекрасно?

иначе и жить не стоит

и ночь и живопись и на Черном квадрате

как на скале стоим

ведра полные крови

конические наши тени

красный рефлекс на стене

пол дощатый выскоблен вымыт

бегонию переставили с пола

на подоконник – условный знак

«чужих никого заходите»

хмурое наше веселье

впереди еще скоро скоро

ведро загремит в сенях

от оживленных лиц потеплеет

над кроватью никелированный шар

«скашивая натюрморт…»

скашивая натюрморт

на стене моей сиреневой

март за окнами нетверд

воздух имени тургенева

нервен или же нетрезв

и пошатываясь движется

отрицая наотрез

тальника чужие ижицы

дорежимный алфавит

сохраняется природою

и о чем-то говорит

не служа и не работая

воздух имени толстых

(двух по крайней мере истинных)

но пока что не достиг

воссоединенья с листьями

хартия срамной весны

как разорванная уния

пышности и голизны

сочлененных в духе бунина

гаснет искреннее «ах!»

под литературной лапищей

но зачем горит в ногах

Серафимовское кладбище?

о разметанный костер

под усадьбою спаленною

спали? умерли? – растем

и во сне и сквозь холодную

землю в азбучных кустах

в островках еще не стаявших

фосфорический костяк

двигаться и жить восставивши

Чехов

чехов?

чехов, тот самый

антон палыч

эсеровское пенсне

слезы на стеклах

ледяные слезы на стеклах

мятая черная шляпа

сорок первый, конец ноября

служу в поездной охране

вижу: это же чехов!

добрый школьный портрет

постарел но еще узнаваем

жив получается дожил

до наших дней –

он, соломенно-серый старик

у меня у самых моих сапог

умирал на полу станционном

возя головой по доскам

возле двери где ученический лист

и саженный химический почерк

сообщали: КОМЕНДАТУРА

перешагивали через него

бухали двери

телефон трещал беспрерывно

беспрерывно трещал телефон

вышел начальник – и дальше

я ничего не видел:

нас вывели на платформу

в мокрый снег ранней метели

Апрель 1985

«истина во что бы то ни стало…»

истина во что бы то ни стало

– если истина действительно – тогда

видится истерзанной усталой

в желтизне болезней и труда

дожили, и вышел Ходасевич

безнадежно прозорлив

парки царскосельские рассеяв

опрокинув европейский миф

верность глазу, недоверье Музе

точная деталь, безумный быт –

худшая должно быть из иллюзий

жить как будто заживо зарыт

с пафосом обнаруженья дряни

спать нельзя и бодрствовать грешно –

дырка звездчатая острыми краями

нищее когтит окно

от парижа свалок и сортиров

эмигрантских тусклых вечеров –

кроме искалеченных и сирых

кроме холода проникшего под кров

кроме отвращения и страха

перед Будущим (а будущее – мы,

что и говорить, не ангелы не сахар,

хамы для него, могильные холмы…) –

что останется? классическая сухость?

ложнопушкинский ритмический узор?

музыка сведенная до слуха?

ухо выглянувшее во двор…

все – пустыня в голосе провидца

кроме нескольких катастрофичных строф.

я не должен был наверное родиться

если истинно таков

ход событий – как ему открылось

там на дне в колодезе двора

где исчерпана и Божеская милость

и любовная игра

«ждали чего?..»

ждали чего?

на что надеялись?

воли своей не имели

исчезают куда-то

лица харизматической лепки

зрачки отразившие Бога

улыбка у входа в метро

подозреваю

что все эти годы

ходил между нами Хозяин

ходил незримый холодный

как безымянный палец

срезанный с левой ладони

вместе с обручальным кольцом

очередного старца

обреченного править

уносит Верховная Власть

а мы стареем быстрее

чем успеваем запомнить

какими лекарствами исцеляется память

их цену и вкус

«на языке великого народа…»

на языке великого народа

из медленно-органной глубины

кругами подымаясь на поверхность

яснея проступая под водой

сигаровидным телом серебристым

дельфин играет – имя на устах

на языке великого народа

какое слово ни скажи,

как только вырвалось – оно уже огромней

тебя – и поднимает над землей

и ставит на ладонь свою и смотрит:

букашка, надо же, а тоже человек

на языке великого народа

малейшие понятья смещены

«он человек» – ты скажешь про кого-то

а это лишь накат мерцающей волны

и чесуча на довоенном фото

и гипсовый дельфин после войны

«тогда – в библейские большие времена…»

тогда – в библейские большие времена

пришла Ассирия, Господень полк Особый,

и богоизбранная дрогнула страна

перед лицом насилия и злобы

теперь – как Божий бич занесена

над мазохической Европой

Россия милая, воспрянув ото сна

с дородовой порвав утробой

она рождается как белый черновик

метелью перечеркнутого текста…

не разобрать, переходя на крик

от угрожающего жеста –

но это есть единственный язык

язык истории вне времени и места

Рассказ отца Алипия

доносится ура

салют

какому роду

наземных войск или воздушных

мы кланяемся нынче?

историю Алипия, дурак,

я пересказывал не раз

как будто ножницами резал

халат из байки монастырской

на тряпки на хозяйственную ветошь

в артели Грекова сержант

красноармейский живописец

по конским головам специалист

воздетая оскаленная морда

конь Ворошилова

и он видение имел

уму непостижимое

приотворяется огромный глаз коня

белок безумный в молниях-ветвях

кровавых тонких

я помню это утро в мастерской

у нас не выключали репродуктор

умолкла музыка раздался Левитан

и я услышал об освобожденьи

войсками Киева

кипел и бушевал разбуженный белок

белила не выдерживали жара

пузырились текли – и лопнул мир

и страшная тоска меня прижала

к настилу из неструганых досок

«послушай, ты – услышал я – сержант

избегший смерти подо Ржевом,

кто спас тебя тогда?

кто после госпиталя твой ничтожный дар

тебе вручил?»

Я поднял голову: на высоте стропил

парила в воздухе икона

теперь узнал бы этого святого

явился Власий

хранитель Божьего скота

нас было трое в мастерской

но я один и чувствовал и слышал:

«не по гресем твоим но по любви

молитвами Заступницы ты призван

солдатом Господа».

мне было сказано постричься в монастырь

я стал монахом – я теперь наместник

в обители Печерской и достиг

наверное полковничьего чина

в духовных, разумеется, войсках…

его неровного но бойкого письма

Спас-на-Фаворе Спас Нерукотворный

Георгий на коне со змием

и Власий с табунами лошадей

висят в надвратной церкви

и только Богоматерь Всех Скорбей

исполнена молчанием сердечным

«я живопись люблю – он говорил –

дар живописца – высочайший дар

из данных Богом»

«нашего чтения жалко до слез…»

нашего чтения жалко до слез

того что читали тайком

под угрожающий говор берез

тронутых ветерком

переломясь, вырываясь из рук

хрупкий слепой экземпляр

перечнем зон, истязаний, разлук

захлебывался – ослеплял

смыслы смывая тактильным дождем

энергетический ливень лился

в кончики пальцев печатавших Том

Жизни какую представить нельзя

о машинисток бесплатных пора!

лихорадочный треск по ночам –

умалишенная наша игра

скоро обрыдшая нам

нынче встречая былых героинь

в очередях ли в метро

за руку схватишь… а заговорим –

каждое слово мертво

болью мгновенной пройдя по лицу

прежний огонь промелькнет…

как вы? как дерево в сером лесу

в ольшанике среди болот

«помнишь Алеша дороги смоленщины…»

помнишь Алеша дороги смоленщины

серый худой полушалок? –

это хлебников шепчет

обратясь к алексею крученыху

помнишь пули шальные

пели

пели в полях и отбрасывал ветер

полы шинели

жаль это было не с нами

как во сне оседала пыль водяная

мелкий бисер сидел на лице

мелкий ветер в овсах

Бог осенний в пасмурном небе

в сердце у всех

пуля шальная – слово –

полет крученый визгливый

полевая сумка суркова

газетной набитая глиной

пробита навылет

выстрелом велимира

дыра от земли до неба

сквозная

игра в аду

крови с водою

Алеша ты помнишь?

III. Стихи подряд 1964–1984

1960-е

Наташа Ростова

Стереги ночное счастье

от морозной перебранки бубенцов –

голубые кони мчатся

мимо каменных дворцов,

мимо каменно-колонных,

по морозной мостовой –

это едут,

это едут за тобой.

Впереди – снежно и пусто:

«Прикажите, прикажите поскорей!» –

Видишь? (он еще не узнан)

Князь Андрей.

Знаешь? (он еще не начат)

тот роман.

Голубые кони скачут

и рокочет, и рокочет барабан:

«Ты отстанешь, ты отстанешь,

ты останешься одна» –

и рокочет барабан Бородина.

Не вернуться, не угнаться –

в белом пламени балов

голубые тройки мчатся

под трезвон колоколов!

1964

«Воспитанные в годы послабленья…»

Воспитанные в годы послабленья,

мы выросли естественным путем

в узорчатые странные растенья,

в осенний сад с разрушенным дворцом.

И я люблю свободное барокко

за легкость бесполезных завитков,

за яркий свод, подброшенный высоко,

за грустный сад, за хитрых стариков,

что на скамейке возле Эрмитажа,

мичуринские войны пережив,

с великим удовольствием расскажут

о прошлых временах – разворошив

податливую старческую память…

И я люблю их тягостный рассказ

и небо, наклоненное над нами,

дождем объединяющее нас.

1966

Горожане

Прошла война, и кончилась блокада,

и скверики разбиты на местах,

где до войны – дома, обычные с фасада,

где люди, обитавшие в домах,

таинственной породы существа –

кто с голоду, кто сдуру, кто с бомбежки…

Так вот они – деревья и трава,

твой воздух, Ленинград, насыщен ими, –

мы состоим из них, мы носим их же имя

в пластмассовом футляре наготове.

И до сих пор с конца второй войны

повсюду к нам относятся особо,

как будто мы с блокады голодны,

как будто мы – восставшие из гроба, –

и равнодушие, стяжательство и злоба

для нас не существуют, не должны

существовать…

1967

«От фабричного запаха серый…»

От фабричного запаха серый

влажный воздух – улыбка твоя…

Посреди полукруглого сквера

изогнулась над чашей змея.

Две скамейки и символ дурацкий

сквозь больничный туман ленинградский,

где с блокады еще и войны

даже стены заражены.

Мы приходим сюда на свиданья, –

за оградой – больничное зданье,

и в улыбке твоей виноватой

тот же голод и хлеб сыроватый,

слабый хлеб на ладони и ветер,

тот же голос – и год сорок третий.

1967

Два стихотворения на фоне осеннего пейзажа в Ленинграде

1. Тучкова набережная

Вот и вскрылась Нева. (Мне исполнится скоро

двадцать четыре.) Вот и вскрылась Нева под мостом.

Сколько сказано было – и тени моих разговоров,

извиваясь, колеблются в небе пустом.

С металлическим отблеском (сколько забыто всего,

что обещал, что не исполнил, что исполнил не так).

С металлическим отблеском небо, где тень бытия моего

у Тучкова моста.

У Тучкова моста…

Вот лицо на ветру, и скамейкам воды по колено

Тускло светит стекло, где спортивная кружит арена.

Три тяжелые корпуса – Биронов желтый дворец.

(Ощущению жизни в безлиственном небе немыслим конец.)

Только жалко, что рано стареем, что так горьковато

пахнут мокрые ветки в обвислой, пожухлой коре,

полугрязные льдины плывут, усмехается гений крылатый:

«Пережили еще одну зиму – и правда, весна на дворе…»

2. Иностранка (район Михайловского замка)

Улыбнись по-французски на два незнакомые слова

смуглый день ленинградской холодной весны

под мостом переливы и блики зеленой воды

столько света вокруг – не поэтому ты ль нездорова

Голова ли болит или кружится зрение-птица

смуглый день набухает в висках

где в киоске торгует вином продавщица

где автобусов синие стекла и сумочки женской

приоткрытые губы в помаде

на французский язык невесомых мелькающих жестов

о нашей жизни сказать или слова не хватит

Потому ли, что мертвый Михайловский замок

весь на солнце горит как живой

как Михайловский сад под глазами

аккуратной поросший травой

где свободен и скомкан Советский Союз

копошится как шарф в рукаве –

только краешек красный торчит да бежит карапуз

босиком за мячом по траве.

1968

Мураново

В усадьбе, в доме, что построил Баратынский,

друг Пушкина, поэт и многодум,

есть отголосок мрачности балтийской

в расположеньи комнат. Кабинет

выходит окнами на север, в парк угрюмый…

В узорчатой листве блуждает свет

и пенится… Но здесь полутемно

и холодно всегда, и одиноко.

Здесь мебель проектировал хозяин –

ее прямые линии строги,

как рифмы точные, что накрепко связали

полет классической строки.

Но в этой аккуратной несвободе,

в боязни света и неточных рифм –

признанье жизни, пристальной внутри, –

и скрытое презрение к природе,

к тому, что вне, что, смерть не осознав,

шевелится, пищит и матерится,

как речка Сумерь весело струится –

но сборник «Сумерки» спокойно-величав.

1968

«Чехословакия, мой друг…»

Чехословакия, мой друг,

так далеко в Европе,

что если в пыль ее сотрут –

у нас и пыль не дрогнет.

Из-под колес грузовика

седое облако клубится,

проходят серые войска,

толпятся люди у ларька –

и пыль на них садится.

Такая тихая тоска –

но было б чем напиться,

когда газета шелушится,

как вобла плоская горька.

«Были дни в начале сентября…»

Были дни в начале сентября,

как шуршанье в мертвых листьях воробья,

как пятнистого асфальта шевеленье…

Были дни – и люди в них парили –

сгустки воздуха нагревшегося или

света и теней переплетенья.

Но при этой двойственной погоде

были по-особому странны

толки, возбужденные в народе

страхом и предчувствием войны.

Осень 1968

«Открыта зорь немая желтизна…»

Открыта зорь немая желтизна

в плосчатость и далекоположность.

Здесь город прям, но болен, как струна,

предчувствуемым звуком или прошлым:

но то, что символистам был пожар, –

для нас – не кровь, но желчь, лимонный привкус.

Стал опытен, а стало быть и стар

убийца-век, агент по кличке «Фикус».

1968

Воздухоплавание

Люблю свободу маленьких минут,

со дна которых тучные жуки

с трудом взлетают, крыльями трясут

и щёкотно касаются щеки, –

тогда и сам, как некий аппарат,

что воздуха пустого тяжелей,

взлетаешь медленно и трудно, и скрипят

сухие сухожилия ремней,

как щегольская кожа тех времен,

со дна которых грузный авиатор

взлетал под музыку, держась молодцевато

в бревенчатом аэроплане…

И пропадал из виду за холмами.

Лишь монотонно воздух рокотал

да хлопали и вскидывались флаги,

лишь символист по листику бумаги

порхал пером – не мыслями витал

вокруг тяжеловесного полета,

ища метафоры для участи поэта, –

но нет, не находил… Лишь Леонардо

следил, изобретая парашют,

за дальним рокотом из маленьких минут,

когда географическая карта

горбатилась холмами на столе –

подобная оставленной земле

и далеко внизу.

Осень 1969

Триптих о воде (солнечный день в Петергофе)

1

Ты наклоняешься – и в радужной воде

твое лицо рассыпанное плавает,

цветет струя – и женщина лукавая

в твоих зрачках отражена.

ее лицо струится и сверкает,

когда коснется мраморного дна,

и холодок игрушечный витает

вокруг нее, вокруг струи Фонтана,

и ледяная пыль летит в лицо,

сверкнув, как тонкое кольцо

на пальце женщины, подставившей ладонь

под воздух, перемешанный с водой!

2

Оставим себя, о себе…

Возьми-ка, дружок, по трубе

игральной и водопроводной,

чтоб воздух заполнить свободный

водой из-под крана и звуком из горла, –

и станет легко и просторно!

как воздуху в пузырьках,

который выходит сквозь воду,

теряя себя, на свободу…

3. Фонтан «Тритон»

Здесь пузатый бог воды

хрипло в раковину трубит,

отрясая с бороды

серебрящиеся брызги.

Здесь морская похабель

водорослей и планктона

заплуталась в бороде

толстогубого Тритона.

Здесь широкая вода

Низвергается каскадом

Бога, вставившего в рот

горло узкое рапана,

извергающего рев

из петровского фонтана,

где стоит, оглушена,

тонконогая девица,

вытянувшись, как струна,

чтобы, дрогнув, перелиться

в молодой, высокий звук,

замирающий над парком

в общем плеске, в мощном гарке,

меж ладоней сильных рук!

Узкий коридор со шпалерами для отдыха глаз. Просвещение (шпалера в октавах на светскую тему)

Для просвещенного монарха

беседки сооружены

в тех отраслях сплошного парка,

где царствующей тишины

не разрушает шум. Цесарка

не квохчет громко. Но сосны

здоровый запах, как лекарство,

главе полезен государства.

Оставив свиту за кустами

плести интриги и венки,

он в одиночестве листает

Вольтера – вот они, ростки

свободомыслия! густая

листва – в ней света островки.

Но мудрость – солнечные пятна –

умам еще немногим внятна.

Шуршит бумага так приятно.

Мычит корова вдалеке.

Он возвращается обратно –

Вольтер под мышкой, а в руке

цветочек, сорванный приватно.

Пчела тяжелая в цветке,

подрагивая, копошится…

– Не правда ли, что ни случится, –

к добру? И в сущности румяный,

как поросенок, целиком

зажаренный, как дух медвяный

над этим сорванным цветком,

над этой солнечной поляной –

над миром Бог, слегка с брюшком,

слегка с катаром и одышкой,

с Вольтером солнечным под мышкой!

1969

Князь (русский гобелен)

Князь Голицын-Беспалицын,

угасающий род,

повалился без памяти

головою вперед.

Что-то в нем закурлыкало,

и язык отнялся

от простора великого,

где и пискнуть нельзя, –

в небе, стриженном наголо

над имперской Невой,

где ни птицы, ни ангела,

ни пушинки живой…

1969

Лето сорокового года в Крыму (надкроватный коврик)

Среди пальцев заблудился музыкант

где морской подобна раковине сцена

толстый тенор подколенный слой талант

воздух моря между губ и скрип колена

хор скамеек на курортные дела

в пиджаках квадратных плечи накладные

на тебя глядит квадратная земля

розовую вытягивая выю

командиры на курортном берегу

рубят шашками сверкающий песок

как смущенно перед женщиной в долгу

хрупкой музыки кавказский поясок

как фотографа квадратное лицо

чернильный глаз посередине и вдали

тонкий парус обручальное кольцо

или надпись о работниках земли

где военный санаторий ркка

сто военных и красивый трафарет

что в курзале итальянская тоска

как с картинкой феодосии конверт

о спой цыган еврей татарин

песни грустные как мед

как мы первые ударим

если кто-то нападет

повяжем красные косынки

так пел печальный караим

с итальянской той пластинки

в душном воздухе любим

и весь печален на эстраде

в тонких пальцах музыкант

тень войны увидел сзади

рухнувшую к его ногам

1967

Пейзаж (попытка советского гобелена)

среднерусский малый дед

полосатые портки

через голову надев

из веревки вьет очки

шарит время на столе

где разложен инструмент

шило гвозди кожемит

клей пахучий как болото

где муха жирная лежит

к деду вполоборота

в заколоченном сельпо

мыши нюхают сигару

бродят куры по базару

в сизом пасмурном пальто

среднерусская пейзажь!

твой художник бородатый

слюнявит скучный карандаш

штоб тот становится крылатый

певец кирзовых сапогов

квадратный витязь шевиота

сидит один среди стогов

любя копировать болото

где там и здесь по деревням

остатки роскоши военной

штаны армейского сукна

ремень со звездочкой на пузе

и дети с криками война

друг другу руки крутят в узел

рисуй художник руки деда

свинцовой кожи тусклый груз

то ведь медальки за победу

в стакане жестяном проснулись

твой дед по гвоздику стучит

спиной ворочая трескучей

да в чайном блюдце клей пахучий

мутной вечностью смердит.

1967

Шпалера по несохранившемуся рисунку В. Конашевича «Кентавры»

Есть рисунок пером

из тончайших кентавров

состоящая наша зима

соскользнувшая наша

в сугроб с головою

в сугроб

для того ли слепящему снегу

столько сил белизне

чтоб лицо раскраснелось

и вспыхнуло чтоб на бумаге

гармонический тварей

расположился народ

Сквозь ветвей классицизм

звон коньков или цокот

звон конских копыт

Значит вылазка за город

В Павловске значит гуляем

довоенном еще допотопном льдяном

Здесь милее Эллады

модель заполярная Юга

Пристяжные поля

по колено то пена, то пух

Снегорожденные лошади:

Счастье Любовь и Простуда

Скоро все кончится

Сгорят и рисунок и парк

1969

Дверь в конце коридора

Душа, ты покидаешь нас,

ты поднимаешься над нами,

как легкий дым, покинув пламя,

как дым, невидима для глаз, –

душа, ты покидаешь нас,

не отчуждаясь – уходя

в готическую перспективу

косого неба и дождя,

чуть наклоненного к заливу.

1965

1970

«Мой голос вернется из Леты…»

Мой голос вернется из Леты,

в скафандре всплывая с трудом,

и взвизгнут уключины где-то,

и весла вздохнут – но ответа

не будет: все немо кругом.

Воды, фосфорически бледной,

струящейся в серных парах,

лишь шелест бесцельный, целебный…

И Жизнь, протекая бесследно,

в обоих безмолвна мирах.

Май 1970

Перемена

(сонет)

Невыразителен? – А вдруг невыразим?

Вдруг онемел с неизъяснимой целью?

Как после пира звуков – боль похмелья.

Язык распух и выбился из сил.

Говорено-то было даже впрок –

с одних бутылок можно жить полгода.

Я кончил пить – перехожу на воду,

на черный хлеб, на плавленый сырок.

В духовном карцере хотя бы есть Окно,

чего в тюрьме не сыщешь повседневной,

где столько окон – что глазам темно.

Где – тошно – столько слов и щедрости душевной,

что Слово изначальное, одно –

копеечка, абсурд, больные нервы…

Июль 1970

«Когда сухой старославянский хворост…»

Когда сухой старославянский хворост

аориста и вереска хрустит,

и погорелица-земля – в горсти… но горесть

сиротства, голосящая навзрыд,

родства уже не помнит – только стыд,

каким тряпьем, душа, тогда прикроюсь?

Сгорел язык, воронья гарь крутит.

Когда еще он теплый, пепел речи,

и расцарапано родимое лицо,

все в саже-копоти, в крови… когда не легче

от выигранных войн, от неба, в озерце

застрявшего, немого, – не излечит

молитва погорельца о Творце:

сожжено Слово. Голос онемечен.

Осень 1970

I

Ни в чьей, ни даже в отчей речи,

пророческого нет зерна,

и слово – только боль, орел, когтящий печень,

и умерших вещей витают имена

как падающий снег, – посмотришь – бесконечен,

а тает так легко – лишь капелька одна…

В пар обращаясь, вещество разлуки

согреет губы, станет вещим в звуке.

II

Но в нем пророчества не сыщется – одна лишь

надежда, что дыхание и дух,

созвучные в стихе, не ты соединяешь,

а самое природа… Если в двух

объятьи слов любовников признаешь,

скажи: мне смерти нет, мне твердь земная – пух,

скажи: есть тайный жар у тающих снежинок,

у издыхающего слова – сердцевина.

Осень 1970

«Не уводили в плен. Но сызмальства в плену…»

Не уводили в плен. Но сызмальства в плену.

Невыплюнутой горечи колодезь.

Но я не выбирал ни время, ни страну –

жил не заботясь

о времени, когда на прошлое взгляну

едва ль не с ужасом… О, если обернетесь –

история души так родственна пятну.

Расплывшаяся клякса государства

на карте. Нет, не плен – скорее пелена.

Не я их выбирал – но время и страна…

Мне только что ответить: Благодарствуй! –

не устраняясь, выплеснув до дна

свободы горькое лекарство.

Душа не странствием, но в страннике вольна.

Ответивший о нас: Движенье и покой,

сквозит, как свет осинового строя…

Не стоит жизни сравнивать с рекой –

скорее озеро пустое.

Пустое озеро. Не верить никакой

истории, где множатся и строят…

Лишь наклониться к озеру с тоской:

свое лицо, а словно бы чужое.

1970

«Европа явится. Но явится вдовою…»

Европа явится. Но явится вдовою,

в одежде из бессонницы и мглы…

В лицо Истории скорбящей восковое

я загляну, когда глаза закрою, –

в лицо Европе, чьи зрачки светлы.

Славянский рай рассеянного снега –

не здесь ли Елисейские поля?

для брошенной жены Москве не жаль ночлега:

Палеолог, изнемогавшая от бега,

труднодышавшая, вошла в постель Кремля.

В бездонный пух легла. И бестелесен,

как бы в Элизии, неслышно падал снег…

Так явится Европа, но в белесом

растает мареве над скудным редколесьем –

на том и успокоится навек.

Я подойду к ней с мерзлым комом глины.

(Не камень, часом ли, мне руку тяжелит?)

Умерший материк. Лягушечьи морщины,

вдруг проступившие – лишь тело дух покинул.

Лишь плоский лед в зрачках ее лежит.

Вода подпочвенная, вечно не замерзнув,

обнимет долгожданную сестру…

Европа явится. Не умершей. Но поздно, –

из крестной муки Мужа в муку слезну

воспоминанья, снега ввечеру…

Декабрь 1970

1971

«Куда нам европейский календарь?..»

Куда нам европейский календарь?

По юлианскому вокруг жива природа.

Тринадцать мертвых дней не сыщешь, как ни шарь –

пусты карманы года.

Простывший чай весны хлебнешь – и, Божья тварь,

уже теплом доволен, жженьем йода.

И все кровоточащая весна

печали утолит с ничтожным промедленьем

в тринадцать мертвых дней, которым жизнь тесна,

но чем их здесь заменим?

И не они ль – потусторонняя страна,

где живы умершие? Тесно там их теням.

Что проще – отказаться: не мое.

Мы прошлое распнем, за веком век погодно

тринадцать дней. Забвенье, забытье

и дрожь воды холодной.

То не свободы крепкое питье,

то рабского труда напиток приворотный.

И лунный круг, разрезанный, как сыр,

и вруцелетие, чье золото – на зубы,

весь опыт прошлого пожрем, весь Божий мир

уйдет в канал и трубы.

Всего тринадцать дней в году – тринадцать дыр

в бумажном небе заводского клуба.

Ты полечку, ты что-нибудь спляши,

ты, обряженная Весною с красным флером,

флакончик йода, жизнь моей души

на сцене перед хором…

Весна 1971

«Друзья, чьи тени мостовую…»

Друзья, чьи тени мостовую

перескользнут наискосок,

жизнь безымянную и жизнь едва живую –

Друзья! Окликну я, окликну я, тоскуя,

неслышным голосом – куда же вас несет,

друзья мои! И хор теней услышу.

Но зеркало у губ не запотеет – здесь не дышат.

И влажный вздох.

И невозможность вдоха,

нехватка воздуха в груди…

– Сошедший в мир теней, не спрашивай, с Востока

или от Запада ветра, что гонят нас жестоко.

Не спрашивай – куда и вслед нам не гляди.

Друзья, но где, друзья, где время остановит

вас, тени, вас, немые звуки в слове.

Молчи, не спрашивай. Есть искупленье речи,

безмолвный призрак языка

в краю теней, где невозможны встречи

одной души с другими – где лепечет,

где шелестит лишь сонная река.

Расплата есть за ложь, за то, что в жизни прежней

была у слова плоть, и мощь, и отзвук нежный.

Не спрашивай, не надо, – о конце.

Твой Страшный суд – сцепленье смертных звуков,

тень облака – не духа – на лице.

Он тоже ложь. И есть одно – разлука.

Зима 1971

«Бездомным временем, голубоглазым дымом…»

Бездомным временем, голубоглазым дымом,

Заполнился объем.

Плывет воздушный шар. В прозрачном дне плывем,

Но так невозвратимо…

И так слаба весна, что еле узнаем

Ее, сменяющую зиму.

И так она слаба, так скрытна и гонима,

Так в одиночестве своем

Обречена пройти бесследно мимо,

Что больно оставаться нам вдвоем,

Что боль одна – любить ли, быть любимым,

Бездомным временем, голубоглазым дымом,

Всем, от чего душою отстаем…

Май 1971

«Мгновение полупрошло…»

…мчатся тучи…

Мгновение полупрошло.

Мгновенье полунаступило.

Его невидимая сила

висит над нами тяжело.

Над нами – вечности крыло,

но время – тень его – бескрыло,

и мы в тени подобно теням,

обняв, друг друга не заденем,

но утопаем в пустоту

взаимного соприкасанья…

Мгновенье длится, как дыханье,

как птица, тает на лету…

Во времени ли я расту,

растение ли, расстоянье

меж точкой почвы и небес,

где время – червь, где в тучах – бес!

Октябрь 1971

«Отступничество. Дом его пустой…»

Отступничество. Дом его пустой

стал нашим домом:

необжитой квадрат под небом незнакомым

с единственной звездой.

Отступничество. То, что не простим

друзьям, но что отпустим.

Дрожит его звезда над нашим захолустьем,

где горек синий дым.

Отступничество. Цепи на дверях.

На окнах – ставни,

бездомное жилье постройки стародавней –

здесь выстраданный хлеб, бездонный сон и страх.

Октябрь – ноябрь 1971

1972

Два варианта

I

Права Ахматова, стихи, должно быть, родом

из царствующей золотарни снов.

На свалках памяти копились год за годом

отбросы и тряпье – мой хлам, что перепродан

утильщикам ночным, ушастым лицам сов.

Они срываются, стихи, с нептичьим шумом,

как ветоши распухшие узлы

с качнувшихся ветвей. В полете их угрюмом,

в глухом и тягостном паденьи не придуман,

но явлен образ творчества из мглы.

Так был угрюм рассвет предсотворенья,

и, прежде чем взошел начальный день Земли,

тяжелых серых сов творилось ниспаденье,

их тел об землю стук, хотя и в разделенье

еще земля и небо не пришли.

26–29 января 1972

II

Права Ахматова, стихи, должно быть, родом

из мусорной дыры и золотарни снов.

На свалках памяти копились год за годом

отбросы и тряпье – мой хлам, что перепродан

утильщикам ночным, ушастым лицам сов.

Пред немигающими желтыми глазами,

какой-то смутной ветошью прикрыт,

лежу на пустырях в обнимку с голосами,

что все еще звучат, и звуков их касанье

гусиной кожей спину шевелит.

Но полуженщина-сова, сорвавшись серым комом

с фонарного столба, невидимого мне,

с глухим и тягостным ударом, гулом, громом

об землю стукнется – и станет водоемом,

где звуки плавают, как лебеди во сне.

Их правильный размер и мнимая свобода

скольженья в плоском зеркале стыда –

уже вполне стихи, без племени и рода,

без имени, без указанья года,

лишь время дня в них брезжит иногда…

Но в царственной змее потусторонней шеи

весь мир, как в зеркале, бесстрастней и светлее.

Январь 1972

Все, что может

Все, что может рояль-однокрыл, –

воплотиться в треножности звука,

чтобы с музыкой четырехрукой

некто в зеркало дверь отворил.

Все, что может поэт-однодум, –

только вздрогнуть на шорох зеркальный…

Кто-то дверь отворил – и аккорд замирает прощальный.

голоса приглушенные, шум.

Кто-то встал за спиною. Легли

шесть невидимых пальцев на шею…

Все, что может поэт, обернуться не смея, –

слышать сердцебиенье вдали.

Как Ничто шестипало, и между лопаток торчит

пара палых обрубков Психеи…

Да и что она может? – лишь холод на шее,

беспредметно блуждающий стыд.

Апрель 1972

Окно

Потому ли, что нет за спиною

итальянского полуовала окна,

где глубокого света полна

изогнулась бы суша с волною,

где земля потекла бы в глаза, наполняя

отрешенную комнату листьями сна…

Потому ли, что книга тесна,

или жизнь совершенно иная

ей известна, в каморке известки и зноя

безоконные стены белей полотна.

Обмотай меня, Боже, бинтами! Бедна

госпитальная бездна небес надо мною.

Здесь душа бесконечно одна,

помещенная в кубик возможного рая, –

оттого ли одна, что, простора не зная,

все вместила в себя времена?

оттого ли, что нет за спиною окна,

нет окна за спиною, где туча бы шла голубая!

Где в росе и в любови

босая блуждает страна,

муравьиным строеньям которой

и свобода и стройность дана.

И звучит тишина

всеобъемлющим гулом собора

в перспективе окна.

Май 1972

«Мешает говорить не бандитизм…»

Мешает говорить не бандитизм

цензуры. Не разбой

литературной сволочи. Пронизан

безмолвием и скукой гробовой

ты сам, писатель века немоты!

Ты говоришь: предательство гнездится

вокруг меня. Ты говоришь. Но ты

не сам ли есть летающая птица,

и где твоё гнездо?

Во времени оно осталось – до.

В пространстве существует – за…

Мешает говорить устройство рта,

строенье уха – слышать.

Для внутреннего зрения глаза –

одна помеха.

Иная жизнь мерещится – но где?

Здесь каждый миг – продажа и разлука.

Душа твоя крылата, но безрука.

Как полотенце на гвозде,

висит язык. Ты говоришь: не время

мне говорить в открытую, но – жду…

Что есть позорнее причастности пред всеми

к литературному труду?

Июнь 1972

Крот

Господине мой крот, мы настолько же кротки,

и земля нарывает над нами!

Проползем ли на брюхе насквозь, до Чукотки,

все подземное царство с его городами,

там ли выставим морду слепую,

как монах, разорвав головой небеса?..

Господине мой крот, по-кротовьи так слепо тоскую,

корни чувствую, трубы – но где же дома и леса?

Обнимая наощупь, споткнусь о неровности кожи

всеми пальцами нервов – но где же

встречу гладкое зеркало? И на кого мы похожи

в рыхлой шубе земли, в домотканой одежде?

Или там, где суровыми нитками сшиты

край земли и небесный брезент,

нет ни лиц, ни зеркальной луны, лишь шершавые плиты

да плашмя пограничник лежит, как ребенком забытый

оловянный солдатик, зубами впился в горизонт.

Июнь 1972

Летучая мышь

Опаданием плеч

заключается час эйфории!

Мой кристалл растворили

во хрустальном стакане искрящихся встреч.

Эти встречи – клубок

перепутанных солнечных нитей –

только повод к обиде

и утрате себя. Головой на Восток

обращаюсь, цветку

одинокого мака подобен,

потому что не допил,

не припал к золотому крючку общежитий!

И в тридцатых годах

не носил ни футболки, ни френча.

Был скорей перепончат –

мышью, мышью летучей в пещерных висел городах!

Черный ворон не ждал

у подъезда, и в дверь не стучали…

Но из общей печали

вырастает единая память-кристалл.

В одиночестве – там,

где, повиснувши вниз головою,

спит сознанье слепое, –

мы родные крылатым мышам:

то ли так же слепы,

то ли так же – внезапно – сверхзорки…

В муке или восторге

одиночества чистого среди толпы,

упадая в хрустальную воду, кристаллик

мышью съежится – мышью крыла распростает… растает.

Июнь 1972

Каждой грусти

Каждой грусти предаться прекрасно,

чтобы тише любой тишины

созерцанья глубокие сны

с нашим голосом были согласны.

Что же спор, если нимфа пустот,

нимфа Эхо не ищет ответа?..

По измученным векам рассвета

мутно-серое солнце течет.

Голос, холода полный и хруста,

и ресниц потревоженных взмах.

С каждой грустью прощаясь впотьмах,

просыпаться бездомно и пусто.

О, как тихо и тонко в окне –

только пыль, провода и антенна,

только боль жестяного колена

водосточной трубы на стене.

С каждой грустью все тоньше минута,

все костлявее время в часах –

но прекрасный предательский страх

только ищет себе неуюта!

Октябрь 1972

Прощанье

Прощанье с отъезжающим туда

имеет форму спора о предмете,

едва ли осязаемом для тех,

кто в диалоге – непременно третий.

Подумаешь – отъезд. А смотришь – ни следа,

ни даже пустоты, проплешины, прорех

не оставляет выбывший. Проходит

как диспут о бессмертии души –

ничья победа, но и пораженье

ничье. Тогда прощаемся. Пиши.

Да, говорит, спешу. Да, скоро на свободе…

– Скорее спишь с улыбкою прощенья!

Скорее у постели собрались

друзья больного. Тайна переправы

души из мира в мир. Бумажная река.

Но и свидетели по-своему двуглавы:

как будто здесь, однако присмотрись –

они уже встречают новичка

на берегу другом. Дощаник, плоскодонка

уткнется в одинаковый песок…

А там уже врачи, носилки, аппараты.

И запах крови съежился, присох.

Но слишком плоско выжить, слишком тонко:

где ни живи, мы слишком виноваты!

Еще течет прощальное вино

в его глазах туманом красноперым,

еще просвечивает марля сквозь лицо –

но он уже похож на пьяный сон, в котором

все – пустота, проплешина, пятно.

Ноябрь 1972

Очередь

Как не сочувствовать хищной гримасе

денежки рваной в руке!

Тихая очередь тянется к кассе,

вьется веревкой в песке.

Дай-ка мне хрупкую шею – продену

сквозь вереницу-петлю

судеб сплетенных, утративших цену…

Очередь-плеть. Но люблю!

Как не любить это серое море,

где иссеченный плетьми

дух нищеты восстает непритворен

и нескрываем людьми.

Мерою – звяканье мокрых монеток,

жалость протянутых рук –

тысячи ветром колеблемых веток,

свадеб, разводов, разлук.

Дай же мне хрупкую шею – целую

крови настойчивый стук,

синего шрама полоску слепую –

оттиск веревки… Но круг

замкнут не смертью, не самоубийством –

глухонемыми пальто.

Под нарастающим воем и свистом

очередь вьется в ничто.

Как бесконечны твое воскресенье

и умиранье твое!

Видишь – не люди вокруг, а растенья,

Божьего мира былье.

Листья свои с казначейскою вязью

тянешь в окошко – зачем?

– Но я люблю этой муки безгласье,

неразделенность ни с кем!

Декабрь 1972

«Кто рифмовал народ с его свободой?..»

Кто рифмовал народ с его свободой?

Кого измаяло бессмысленное «да»?

Мятущаяся борода

сплеталась ли с пургой седобородой?

Очесок седенький – он чей? Бунтующее слово

кому принадлежит, слетая с губ?

Как бы от раны отпадает струп,

но белый шрам удара ножевого,

лицо пересекая, искажает

и по зеркалу ползет…

Кто рифмовал бессмысленный народ

с той волею, что вьюгу искушает?

1972

1973

«Остается жалеть о желаньи остаться вдвоем…»

Остается жалеть о желаньи остаться вдвоем.

Даже зеркало я полотенцем прикрою!

Нет, пока что никто не оставил покинутый дом,

но соборность сама умерла, хоть порою

оживляет игра золоченой погоды с крестом

полустершийся купол собора…

Но когда красота поселяется в доме пустом –

это значит Хозяин ушел и вернется не скоро.

Март 1973

«И старость занята изобретеньем клея…»

…нельзя не впасть как в ересь в неслыханную простоту.

Б. П.

И старость занята изобретеньем клея

для памяти и совести. И страсть,

как дерево сухое, к простоте

все более клонится, сожалея

о прежнем сложном строе. Словно в пасть,

впадают в ересь, падают в постель.

Звезда над божьим миром Пастернака

сладчайшей каплей сока всех берез,

возможных под Москвой, зеленой клейкой точкой

сверкнув, не примирит порядок зодиака

с душевным хаосом – и мелочный хаóс

с мельчайшим хрусталем механики непрочной.

О нет, не связан мир, скорее скован

кандальной цепью света и добра –

насильственною старческою мерой

на каторге души, где воздух нарисован

углем из Воркуты, подъятым на-гора,

или добытой новой верой.

Он тот же лагерник, он тот же – в амальгаме

духовный образ рабского труда,

и старость – наказание поэту

за грех невидимый, за почву под ногами,

где нет – не дребезжащая звезда –

фонарь охранника, фонарь – источник света.

Март 1973

Свидетельство

О чистом голосе я голосом неверным

свидетельствую в шуме и глуши.

С одним биеньем моря соразмерны

бессильные усилия души.

Под пеною шипит песок тысячеустый.

Есть берег эпилепсии – о нем

свидетельствую в рокоте немом,

но сам себя не слышу. И в бесчувствьи

морских, на берег выброшенных звезд

есть если не подобие, то сходство

с попыткой рассказать, как выглядит немотство

и как оно звучит.

Апрель 1973

«Жить на закате глаз, в изнеможеньи гласных…»

…Россия, Лета, Лорелея.

О. М.

Жить на закате глаз, в изнеможеньи гласных.

О Господи, как ненависть нежна!

И женственные эти имена:

Россия, смерть, Нева, но пуще – тишина

в любых глазах. Они с любовью гаснут.

Я напишу: звезда – и вычеркну – и вставлю

иглу в зрачок – созрело острие.

Кем зрение проколото мое?

не теми ль, кто ушел в иное бытие,

через канал Обводный переправлен?

Жить на закате глаз, на стоке вод, на лязге

уключины. Харон, я вечно бы глядел

в струящийся – строительный ли? – мел

не твоего лица, но тех, ушедших за предел,

и этих – обращающихся в маски.

Заглядывать в глаза созданьям людных улиц

или в гнилой канал смотреть с моста –

благословенны гиблые места,

где жизнь моя текла невидяще-пуста,

живой сосуд, куда ушедшие вернулись.

Апрель 1973

«Ожидание. Свинцовый карандашик…»

Ожидание. Свинцовый карандашик.

Неоконченный рисунок. Смятый лист.

Мастер ждать и памяти артист

в роль свою вкрадется без натяжек,

прислонится к милому куску

дыма, оседающего наземь…

Пусть набросок вечности неясен

ни руке свободной, ни листку,

что подобно датскому утенку

в луже независимо скользнет…

Но прекрасен мысли зыбкий ход

и кивок насмешливый в сторонку,

за угол, где скрылся только что

ожидаемый с надеждой собеседник.

Облако. Рисунок. Но весенних

дней расплывчат очерк, и пальто

встрепано, как птичье оперенье…

Оглянись! Трехпал твой легкий след.

О, того гляди, взлетит, и скроется – и нет,

кроме паузы в конце стихотворенья,

кроме по лбу тайного щелчка,

никого – ни знака, ни значка.

Весна 1973

Троица

три предмета в трапезе духовной –

соль, вино и хлеб, и два окна,

где едва намечена весна

тенью на снегу – глубокой и неровной.

Вся одежда Твоя, как послушный оркестр,

сопровождает дыханье и сна дуновенье.

Нет, не сегодня живу, но бытийствую днесь

в таяньи тени, в разбуженных складок смятеньи!

Вижу Троицу. Но мода на страстное

истинному дому не страшна.

Робкою весною в два окна

снег, вино и хлеб лежат передо мною.

Скатерть солнца бело-солона.

Вся одежда Твоя – море тающей плоти, поход

пробудившихся льдин, обнажение ран прошлогодних!

Он бинтует деревья, Он бунты из воздуха шьет.

Легче дыма плыву по течению света Господня.

Весна 1973

Станция метро «Кировский завод»

Огибая дорический портик метро,

ощущаю себя мимолетной абстракцией ночи,

теми волнами линий и толпами точек,

что живут на полотнах Клее и Хуана Миро.

Отвлеченнее, чем на Руси человек,

ни предмета не знаю, ни слова. Кандинский,

ты единственный, кто усомнился в единстве,

за которым спартанский мерещился грек.

И открытая дрожь электрона – тому

доказательство, что в бесконечном живу расщепленьи

среди сна декораций и сена мгновений,

словно я – лошадиные губы, жующие тьму!

Огибаю метро. Сторонюсь даже встреч

с неким – ныне на пенсии – некогда зодчим.

Пар античной похлебки в районе рабочем

угрожает мне губы казенною речью обжечь.

Отчего ж не назвать возрожденьем пору,

где колхидских потомок царил колонистов?

Огибаю метро. Околоточный пристав

наблюдает, как, за угол скрывшись, умру.

Но умерший Малевич ушел далеко

в ледяную слезу, в лютеранские рощи кристаллов,

и его возвращенье под колонны порталов –

это нечто противное эллинским бредням Щуко!

Весна 1973

Из «Круга памяти Тютчева»

I

И ритм покинул руку. И безлиствен

кустарник старческий, он изгородь души.

О, почерк Тютчева как высох напоследок!

Но Чудов монастырь, нетронутый витийством,

между сухих проглядывает веток –

бел-камень стен. Что с памятью? Пиши:

Я вижу твой закат – он был прекрасен.

(Хотя не вижу – несогласие времен…)

Я видел твой… но чей из них? который?

Что с памятью? Поражена безгласьем.

Ей Чудов монастырь мерещится за шторой.

Тревожит стекла колокольный звон.

Что в Петербурге Благовест московский?

Я видел твой закат: в Москве-реке

теченье памяти струится и зыблет зданья –

там Чудов монастырь, где чудился Жуковский

в потоке ускользающем сознанья

и холода – в немеющей руке.

Я вспомню Тютчева в предсмертную минуту:

собранье А. Ф. Маркса. Со страниц

повеяло рекой – да вспомню! – над которой,

глубокой дымкой памяти окутан,

от Спас-Преображенского собора

плыл колокол… До смерти не напиться,

пия из той реки, что в старчестве струится,

смещая времена, не узнавая лиц!

II

Чего душе недостает –

Она восполнит чудом чтенья

По лунному календарю.

Чужой судьбы (разлаписто) растенье,

И папоротника ночной полет,

Распластываясь, повторю.

В конце июля минул век

С кончины Тютчева, а ночи

Последней четверти луны

Ослепли, глядючи в расширенные очи,

В кричащий рот кладоносимого цветка.

Воспоминанье – мой ночлег!

Трав босота – ступни оплетены.

Но разрываясь – отчего

Дрожит душа в недоуменьи –

Мы держимся, поэты, как листы

Разлапистого древнего растенья.

Здесь нет поминок – мертвых никого…

Лишь ты, лишь ты, лишь ты!

Апрель – май 1973

Из цикла «Избранные стихотворения шестидесяти дней»

Апрель – май 1973 года

«Детство отброшено. Вроде бы не было. Где…»

Детство отброшено. Вроде бы не было. Где

я находился, не помню. Нашелся позднее

в темном сознаньи чулан и петля на гвозде.

Ну а семья? – как ни больно, я связан не с нею.

Кто из друзей принимает родство или в ком

нить продолжается рода? Скорее плененным

я появился на свет или в горле сгустился комком,

криком гортанным или карканьем иноплеменным.

Есть поколенья – целиком выпадают в цифирь:

числа погибших и выживших неразличимы

в чередованьи: пустырь и забор, и пустырь

и забор. И чулан. И не следствия – только причины.

Есть поколенья, которых как будто и нет.

Детство отброшенным мячиком тычется в угол.

Но отказаться возможно ль, удар не услышав в ответ

гулкий об стенку? И выронить что-то со стуком.

Нет, не игрушку, но гипсовый слепок с нее,

белую форму зверька или автомашины…

Видишь осколки? Они-то и есть бытие

всякого действия, лишенного всякой причины.

И возвращаюсь. Отброшено детство. Но где

шарит рука, до плеча утопая в тумане?

Если и связан я – Господи – с бледными только домами

да с мостовой, заблестевшей сейчас на дожде!

Словно стакан на ладони, я полнюсь до края

городом шатким. Ни капли прожить, не пролив,

в тайном родстве с недоказанной влагой взрастая,

отмелью белой врастая в залив!

«С каждым отъездом…»

С каждым отъездом

частица души отлетает.

Связаны с местом

страницы, каких не хватает.

Не залатает весна

золотую дыру подсознанья.

Память соблазном полна

то ли беспамятства, то ли изгнанья.

Те, кто отъехал, –

влажного света волокна –

движимы эхом,

вложены отблеском в окна.

Узник пещеры Платон

не об этих ли отсветах плакал

в мире, настолько пустом,

что становится призраком, знаком.

Апрель 1973

Звезда Вифлеема

Вспомни заработок мутный –

и крестьянского труда

мука, посолонь, звезда

вспыхнет искрой изумрудной.

Нет загадочней зерна

под землею – смертью света,

зернью Нового Завета

смертных ночь озарена.

И стоит над крышей хлева,

над соломенной дырой

точка вечности сырой –

дух навоза, глины, хлеба.

Сентябрь 1973

Одиссей, возвращаясь

Хорошо, кто участвует в общей дележке,

кто за праздничный стол созывает гостей,

убиенных на прежних пирах, –

и они, словно хлебные крошки,

собираются в лодку горстей.

Ставят парус – подобье пера.

Хорошо, кто напишет по черному белым

о движеньи обратном, о скрипке Арго,

хорошо ему – он хлебосол,

созывает гостей сообщаться с пределом,

с полосою родных берегов…

Чем не праздничный море, не дружеский стол?

Ну а мне о какой говорить ностальгии,

посредине болота ступни утопив

в землю родины, в почву любви?

Капля – по лбу и за воротник – остальные,

и столбом окаянным гляжу на залив.

Назови – обернусь – позови!

Хорошо, кто бежал от расправы, кто шерстью

оказался прельщен – возвратятся верхом!

Эмиграции пуще – к теням

что ни утро спускаться, лицо продирая в отверстье,

Отпустите! – кричать. Ты о ком говоришь? Ни о ком.

Сентябрь 1973

Бесы

Выйдут бесы. Выйдут и войдут

одиночество делить беседою бесцельной.

В самом деле, время беспредельно,

время для измен, раскаяний, простуд.

Кутаюсь. Озноб.

Входят бесы. Щели тянут стыд.

Полыхают щеки – сколько их, обид?

Леденеет, обнажаясь, лоб.

Длится вечер. Я гляжу в окно,

отвечаю невпопад и кашляю в подушку –

уклоняюсь. Но берут на пушку.

Пахнут порохом. Вольно ж тебе? Вольно.

Ножик на столе.

С черствым хлебом крошек не избыть.

Мусорно. Черно. Сквозняки да стыдь –

в самом деле, память о тепле.

Кто они? куда? или имя бес

означает: ночь, личина отрицанья,

минус-я и то, чему лица нет,

от чего открещиваюсь насмерть, наотрез.

Сентябрь – октябрь 1973

Иона

Пеннораскрытый след Левиафана.

Ты помнишь голову пловца?

плечо мелькнувшее и пятнышко лица

на гребне маслянистого органа?

Дыхание и расширенье гула

за пленку, ограничившую слух.

Я поднят и обрушен – и мелькнуло

Лицо чудовища. В надвинувшихся двух

очах кипенья – мука и пространство.

И я себя увидел перед Ним –

два черных поплавка, спасавшихся напрасно,

два человека, бывшие одним.

Октябрь 1973

«Отшельник царскосельский не затем…»

В. Комаровскому

Отшельник царскосельский не затем

открылся мне, чтобы щемила жалость,

чтобы листать разжатые ладони,

где линия судьбы с деревьями смешалась,

где первый лет листа и реянье фонем,

и синева, зияющая в кроне.

Совсем не то, но таинство, но клекот

заброшенного зренья в облака,

но щедрость – нищенство полета,

когда оледенелая рука

становится крылом и веткой у потока,

и солью – Муза. И женою Лота.

Совсем не то – мне отворился опыт

соприкасанья неба и плода

созревшего. Бесславье слаще меда –

я повторил – или нежнее льда,

какой хрустит, воспринимая стопы

стиха-скитальца, снега-пешехода.

Октябрь 1973

Пять неправильных сонетов

1

Служение – не служба: ни заслуг,

ни выслуги, ни благ. Едино благо,

что нестерпимо-белая бумага

все вытерпит от наших рук.

По буковке, по хрупкой кости шага

еще не найден путь, еще не узнан звук.

Палеонтолог только близорук,

и жизнь ушедшая – как высохшая влага

оставит по себе не память, не скелет,

но ощущение пробела.

Как бы сквозь буквы – белый свет –

бумаги проступающее тело,

но жизни в нем уже и тени нет,

одно служение, без цели, без предела.

2

Сознанье избранности – хрупкая защита

от ярких лиц, от обостренных черт.

Вручается надорванный конверт,

и просьба не вскрывать, хотя письмо раскрыто.

Но почерка скрипичного концерт,

вонзаясь в уши визгом нарочитым,

все не услышан, даже не прочитан –

остался в нотах голос, чистосерд.

Не видя собеседника ни в ком,

избранник новорожденным ледком

от холода и снега заслонится…

Но весь как на ладони на странице –

прозрачен изнутри и высвечен тайком,

глядит на зимний сад в окно своей больницы.

3

Зеркальце отнято от коченеющих губ.

Имя уже не имеет любимого тела,

только скучает и смотрит пятном без предела,

только над раною рта – присыхающий струп.

Что называл я дыханьем? Стекло запотело.

Самый вдыхаемый воздух и легким нелюб.

Небо рождается в муке, из дышащих труб.

Слово по нёбу скребет коготком помертвелым.

Если она бездыханна, любовь, и бездушна,

и от плеча ее каменный холод ползет –

даже тогда человеческой речи послушна,

даже тогда, не желая, шевелится рот –

как ни бессмысленно перебирать, как ни скушно –

в скопище звуков названье свое узнает.

4

Служба не съест – постепенно и нежно поглотит,

не засосет, но обнимет и, женское дело творя,

вынудит сердце отведать податливой плоти,

вынудит биться в тоске и бесплодной работе

в комнате листьев сухих, на холодном полу октября.

Я говорю это скважине, девке замочной:

слушай, мы брошены полым служеньем во мрак,

лишь поколенья бумаг остаются для жизни заочной,

и не кончается сон – одинаковый, облачный, склочный –

снятся ли ночи любви, дорассветный ли свищет сквозняк.

Тише – она отвечает – склонись над осьмушкой послушной.

Только шуршанье и скрип, лунного света квадрат.

Сдвоенным телом себя умножая стократ,

разве не творчество, милый, – какого тебе еще нужно?

5

Зрелая злоба цыганит малейшее право,

гонит под ногти песок, выгоняет во мразь

дрожью пронизанных, дрожью – ночей ледостава.

Тело твое ледяное мне страшно, держава,

силою злобы, какая в меня пролилась.

Ангелу – наперекор и в разлитии желчи:

не прикасайся! ты хищный венчаешь собор.

Шпиль подноготный игольчат – о, если бы – стрельчат.

С мелкою пылью смешаюсь… И вот он простор

верить насильно, как черными вервями хлещут,

как вырывают признанье в измене из вещи

мертвой – как верят по оспе дождя ветряной

в силу добра и страдания над остраненной страной.

Осень 1973

«Во благе бедствует и, подставляя лоб…»

Во благе бедствует и, подставляя лоб

озлобленным губам и холода, и влаги,

покорно пересчитывает флаги

над крышами трущоб.

Стена стеклянная сияет перед ним,

там рыболовные поблескивают снасти.

Но холодок неутоленной страсти

ненастием тесним.

Раздвоенной губе знаком укол крючка,

и капля осязает место шрама.

Над ним дрожит бескровная реклама –

зигзаги, рыбы, облака.

Осень 1973

«Городом заданы ритмы, и нет разрешенья…»

Городом заданы ритмы, и нет разрешенья

для многомерной, разлитой внутри теплоты,

но и сравненье с душою надгробной плиты

столь же подвержено сырости и разрушенью,

столь же назойливо, стоя в изножьи постели,

слезною точкой скользя – проклиная тоннели.

Стыдно подумать, насколько завишу и склеен

внешнею блядью! Но стоит подумать, и вслед –

визг электрички, раздавленный лик на стекле.

Правильной скорости хаос летит параллелен.

Но, сочленяясь единой метафорой бегства,

как же – твержу – не отвержен от веры в соседство

с миром, какой сопределен и разве бумагой

от моего отделен.

Видишь: газетой залеплены лица окон,

свет междубуквенный, смешанный с влагой

льется и рук теневые потоки…

Страшно подумать, насколько мы не одиноки!

Декабрь 1973

«Не жил я в условном пейзаже…»

Не жил я в условном пейзаже,

на склоне горы голубой,

невидимой жизнью пропажи,

потерянным где-то собой.

И в праздничных пропастях окон

не виден был – и не гляди.

Но, словно в колодце глубоком,

мой голос разбухнул в груди.

Тяжелым паденьем и всплеском

разбужена сырость пустот,

по небным моим занавескам

холодной рукою ползет.

На грани безудержной рвоты

во мне возникают слова…

Нет, не жил я где-то, и кто-то –

не я – обозначен едва.

На гребне волны лессировок,

в иссиня-зеленой дали

из тех постояльцев суровых

истаявшей в небе земли.

Из тех – опустевший отшельник,

с молчаньем живущий вдвоем…

Но столько тоски в утешеньях,

обещанных нам за окном.

1972–1973

«Не знаю ни одной судьбы…»

Не знаю ни одной судьбы

неискалеченной. Не знаю

ни одного лица с осмысленностью черт.

Одни подспудные грибы,

из ничего произрастая,

насупились – и каждый интроверт.

Одна агрессия тоски.

Фугообразное развитье

вытья на лестницах ночей, –

одушевленные куски

вселенской плесени. И сырость общежитья.

И дождик родины ничьей.

«Несовершенство грусти…»

Несовершенство грусти

и радости неполнота:

что произнесут уста –

сердцу каменному впусте.

Но, опускаясь камнем

на мягкое живое дно,

слово, что сотворено,

чудом кажется, дыханьем…

1973

1974

«Если бы зло обитало вокруг!..»

Если бы зло обитало вокруг!

Но и мы соучастники зла.

В государственной точке души зарождается мгла –

голубоглазый младенец-паук.

С детства, когда, принимая слова,

каждый звук продлеваем, тончим –

и тогда уже, в детстве, – сплетенье паучьих причин,

как бы дымка в очах, синева.

Мир, на который наброшен покров.

Проницаема ткань языка!

Каждый предмет переменчив под сеткою слов –

видим, да словно бы издалека.

Ржавые пятна и невыводима ничем

эта память запекшихся губ.

Кровью и ложью истории налит и неизречен

единокровный словарь-душегуб

Февраль 1974

«Пророчества стареют, исполняясь…»

Пророчества стареют, исполняясь.

В них более ни силы, ни нужды,

но лишь на ткани – ржавые следы,

и лишь над ниткой прерванной склоняюсь.

Вниманием насмешливым почтен,

полупрезрителен и значит полупризнан,

способен ли поэт с последним катаклизмом

спасти хоть весточку от прожитых времен?

Обрыв строки над океаном страха –

предсказанный обрыв! но оттого

не легче перепад из плоти в вещество,

в обрывок возгласа и взмаха.

Май 1974

«Ороговение ткани сердечной…»

Ороговение ткани сердечной.

Время твердеет, и сердце твердит,

словно кукушка, о скуке, о скуке…

Но в деревянных часах вековечны

новорожденные древние звуки.

Полночь на кухоньке, полной обид.

Хоть бы кого занесло с новостями!

Чай остывает, и сердце стоит

газовой чашей над грязной горелкой…

Разве не все недовольство властями

сплетней прошло и гражданской безделкой? –

и не до воли, оставил бы стыд

существованья за дверью прикрытой!

Астрой синюшной украшен, обвит

чайными розами с поля фаянса

пир, неоконченный и нарочитый,

стол с болевыми остатками пьянства –

весь неустойчивый быт.

Здесь не затем ли предметы непрочны,

что оплотнение пара в гранит

переживает сама сердцевина

вечности, чей деревянный источник

съеден жучком? Обожженная глина

долго тепла не хранит.

Апрель – июнь 1974

На пути в Пушкин

Уменьшаясь, окрепло. Себя ограничив, нашло.

Чем точнее, тем мертвенней слово, –

льется оловом неба для сада, для дня золотого,

сквозь воскресное светит число.

Ограничен поездками за город по выходным,

и вокзал разведен в риторическом стиле,

чтобы через Обводный канал не колеса – крыла проносили,

восхищая к полям неземным.

Но как мертвенно плыть на холодных путях

к детскосельскому раю, где плоским

возвращается стеклышком детство – стеклянным подростком,

смуглым отроком с мукой в устах!

Приступает пора утонченья. Тончит

нитка жизни – чем тянется дальше,

тем слабей и воздушнее слово, лишенное фальши, –

лишь верхи куполов золотит…

Октябрь 1974

«На границе полночи и плача…»

На границе полночи и плача

не прилеплен вязкой красотой

к лесу, пережитому на даче,

к морю, что застряло за чертой, –

но к падучей лепте городского

детства и дождя

тянется ладонь, и нищенское слово

сыростью налито, исходя

из покрытых трещинами губ…

Так благословляют нездоровье –

чтобы сообщаемый любовью

свет ничто не застило, – но жгут,

на глаза наложенный, стянул

зренье ложное в один блаженный гул.

Октябрь 1974

ВМП

В низколобых комнатах прислуги

челядью музейной

доживут мои друзья до выхода за круги,

до падения из люльки колыбельной.

Если нечему иному поклоняться –

в кожаном диване

Пушкин возлежит, как пачка ассигнаций, –

воли и покоя подаянье.

Для томимых жаждою духовной –

рукопись «Пророка»

или розовый альбом из юности альковной

с брызгами вакхического сока.

Более всего боюсь гордыни –

жизнью перед мертвым.

Но смиренья нет – ни жажды, ни пустыни

в речи о пророке, распростертом

перед государством-Николаем,

даже с либеральным

полувызовом, где шорох узнаваем

радио по комнатам недальним.

Что крамолы в тайнах декабристских

на стекле и в раме?

хоть бы жар любовный проступил в записках

дырами и желтыми кругами!

Ежедневное присутствие с любовью

к полуподлинному раю.

О, заупокойный храм – и очередь воловья,

разная, притихшая, родная…

Октябрь 1974

«Что помешало превратиться в лес?..»

Что помешало превратиться в лес?

за полчаса до городских окраин

узор ветвей решеткой повторяем

заснеженной. Но за чугунным раем –

прозренье ржавчины, истление желез.

Лицом булыжника прижалась к моему,

седьмым лицом оборотилась скука.

Ты, заспанная, в оспинах, а ну-ка –

поближе к шахте светового люка!

И я узнаю черт возлюбленных тюрьму.

Ко мне прижалась, качеств лишена,

безносая, безбровая темница.

Неделя прожита. Режим не мог смягчиться.

По дряблому карнизу бродит птица,

за копотным видением окна.

Декабрь 1974

1975

Мода

Насилие: искусственные плечи

набиты ватой. Линия, больная

всеобщей прямотой. Они достойны

сочувствия и плача: к ним война

приблизилась, и в ожиданьи встречи –

припадок моды бронебойной.

Одежда встала – одеревенела.

Ей тело ненавистно, ей предел –

дощатая хламида. Жажда смерти

неутолима. Кто бы уцелел –

чтобы собрать осколки жизни целой

в худые горсти милосердья.

Что ни построит собирательная память,

из купленных ячеек состоя, –

все будет ложь. Не знала искупленья

здесь ни одна судьба. Кто выжил – засыпают

в беспамятство, кто из небытия

вернулся, как солдат из окруженья, –

боится помнить. Празднует насилье

свои дела квадратные в быту,

со стороны уродливом. Но если

войти вовнутрь, наполнить пустоту

костюма-гроба – за спиною крылья

фанерные, прославленные в песне.

Февраль 1975

«Визга мне, визга!..»

Визга мне, визга!

оскалена, с конской слюной

склоняется длинная морда ко мне, надо мной

до отвращения низко.

Красным дыханьем,

лиловым цветком василиска

лижет лицо мое. Лошадью, лошадью станем,

шкурой паленой!

На месте сожженных бровей

скифские выросли степи. Свистит суховей.

В поле – священник с иконой.

Мертвые травы скрежещут,

падает конный

словно бы стол опрокинутый – стал деревяшкою, вещью, просто игрушкой.

О, конь пригибается над

перевернутой радугой, огненной скачкой объят,

предан властью воздушной

памяти в руки,

бездна детства – к ее обмиранью

возвращается тело, которым играло

возвращенье на круги,

играло на визге!

Вот он, глаз лошадиный, поглощающий, близкий…

Март 1975

Стихи нефтяного кризиса

Неравнодушие к пыльным предметам.

Для накопления круглого жара

В цинке сфероида-резервуара

Все отраженным пронизано светом.

Справа и слева дороги – цистерны.

Я предпочел бы заплыть стеарином

В жерле подсвечника псевдостаринном,

Жертвуя временем неравномерным.

Нефтедобыча таинственной черни

Вместе со всей индустрией сгоранья

Как бы чужда ностальгии старенья,

Но изводимая из заточенья

Жидкость-энергия, жидкость-свеченье

Приобретает все большее сходство

С черным фонтаном забвенья,

С памятью рода подкорковой, костной –

О золотом девятнадцатом веке,

С бронзой под золото, с краской под бронзу,

С девушкой, тронувшей красную розу –

И опалившей пунцовые щеки.

Апрель 1975

«Что вместе пережили – выстрадано врозь…»

Что вместе пережили – выстрадано врозь.

Что выросло – ни капли не вместит,

ни капли из дождей, которыми изрыт

крупитчатый песок. А что не излилось,

то стеклышком бутылочным зажглось

или слюдой, спрессованной в гранит.

1 мая 1975

1976. Из цикла «Весна високосного года»

«О высоком поэт и о низком…»

О высоком поэт и о низком

Вперемежку – то бездна, то холм –

На жаргоне поет ионийском

Прямо набело – над языком.

Но мелькнул черновик человека,

Спазматический почерк судьбы,

В окнах шестиэтажной избы,

В шестигранной коробке молекул –

И запнулся и вырвался звук,

Означающий знак препинанья.

Здесь поэзия – камень из рук –

Сам собой вырывается и, описав полукруг,

Опускается между горой и гортанью

В комнатенку труда тараканью.

Памяти янтарного Гуттенберга

В книгопотоках душа захлебнулась,

дышит ли пышная письменность, или же неблагодарна

слову-найденышу мачеха-книга?

С воздухом, забранным раньше, в течение мига,

найден осколок янтарный –

найден и брошен обратно.

Вот оно, дерево чтенья, – смолою вернулось.

Море в ногах ее – шум типографий несметных…

Но для прибрежного жителя здесь тишина:

первопечатный янтарь, украшение бедных,

помнит хотя бы дыханье, а тема ему неважна.

Перечитает шуршанье подводного гада

(между страницами – ветер и капли дождя),

не дочитавши, отложит, посмотрит наверх как на падаль,

мокрый песок от колен отряхнет, уходя…

Разве становится чтенье песчаною цепью?

Пятна следов наливаются теплой водой.

С мокрой нашлепкой лица и пощечиной ветра:

– Ну-ка, постой! неужели и вправду отребье,

что ни читала? и вправду пустое? – постой!

(здесь не хватает ни меры античного метра,

ни европейского мира, ни внутренней рифмы).

По волосам барабанящий дождь –

эти стихи жестяные, что с морем не слитны,

только смывают с лица обнаруженный грим…

Не обернувшись уходит. И следом за нею – бредешь.

Апрель – май

1977

«Свет висит на ветвистой стене…»

Свет висит на ветвистой стене.

Только чудо способно ответить:

что на месте – запрет на запрете,

что за время – зверек в западне.

Светит бегство, мерцает отъезд…

Как меняется небо ночное!

Что за чудо, общаясь со мною,

доверительно-выспренний жест –

обещают не двери, а щель.

Весь ты выйдешь, протиснешься дымом

над Москвою, себя возомнившею Римом,

над Москвою, царицей вещей.

Весь я выйду, протиснусь, рассеюсь…

Вот очаг на рисунке испытан огнем,

сердце пламени, сердце плачевное в нем

истончилось, любя и надеясь.

Вот на месте рисунка остался квадрат.

Светлым полем среди потемнелых обоев

не дойти до заката, в окно не войти голубое,

в сад на снимке, в еще не проявленный сад.

Январь 1977

«Жили в позолоченной тревоге…»

Жили в позолоченной тревоге.

Воздух мраморный струился.

Мрак лица – и смотришь: на пороге

гость очерченный открылся,

как мишень с плечами человека,

плоско падая вперед…

И в проеме двери – ночь, аптека,

фонаря изгиб, канала поворот.

Плачьте! Возвращение цитаты

из чужих краев назад –

тоже праздник, чтобы шли солдаты,

чтобы жгли ракеты, освещая сад.

Что в саду? Прекрасный возвращенец,

бравший приступом Ерусалим,

в обществе аскетов и отшельниц

белая ворона с медом золотым

на устах… Оркестра духового

примитивный рев мешается с листвой.

– Что Иерихон? Дыханье, а не слово,

райской птицы еле слышный вой.

Вот я вижу: снег, фонарь, больница,

сгорбленный крадется врач –

это призрак жизни, пыль над колесницей,

береги глаза и взор высокий спрячь!

Мы на празднике, где вся земля Святая

завоевана и в сад обращена!..

Кто в саду? – прошедший пол-Китая

офицер. История больна

повтореньем: ночь, канал, аптека.

Сонный фармацевт покорно лезет в сейф.

Пузырек с наклейкой – череп человека,

жидкость, обнимающая всех.

Кто же гость? – полет косого снега,

над заснеженной решеткой чернота.

Мрак лица – и свет незримо с неба

рушится, не размыкая рта.

Январь 1977

«Проясненное смыслом чело…»

Проясненное смыслом чело.

Знак вопроса – фигура над книгой.

Но молчанье души ясноликой

так наполнено пчелами, так тяжело,

что ничьим не исчерпан ответом

полдень разума – желтый ручей

сокровенного меда вещей,

чей источник дарует свеченье предметам,

чтобы длилось сладчайшее чтенье

на распахнутой книге Твоей!

Январь 1977

Венера и Марс

Все графика, все ломкая игла…

Немного жизни, как Венера с Марсом

в полуголодном городе жила,

врастая в точку и не веря картам,

но перед ветром выспренним гола.

Он дул от Запада, беспомощно вися

между пунцовыми раздутыми щеками,

то графика была, но скомканная вся,

в каких-то пятнах, с ломкими краями,

то было в центре мира, где нельзя

ни умереть, ни воздуху глотнуть.

Едва прикрытые гусиной акварелью,

намеченные контуром, чуть-чуть,

небесные тела над неземной постелью –

то графика была, угрюмое изделье.

Сквозь кашель, комкающий грудь,

петляла линия в полях, покрытых цвелью,

с ней воздух шел, – но это был не Путь.

Апрель 1977

«Среди сознательных предметов…»

Среди сознательных предметов,

среди колодцев тайной красоты

свободно сердце от порабощенья

и зрительные колбочки чисты.

Убогая, хромая мебель.

Блаженная одежда в желваках.

Немые книги, мертвые газеты –

все, созданное здесь, витает в облаках.

В уродливых стенах сокрыта бездна света.

Лишенные уюта, мы согреты

иным теплом – о, этот жар целебен –

вещей, напоминающих о небе!

Они молитва и надежда на прощенье –

немая церковь мироосвященья.

Декабрь 1977

1978

Как зачарованный

Как зачарованный… постой, не продолжай.

Оно оборвалось на полуфразе,

не то чтобы исчезло – но погасло,

сиянье газовое, диадема феи

над пузырями кипятка.

Пустое дело: согреваю чай,

но сердце как во льду, в оцепененьи.

О, каждое занятье – только двери,

их медленное приотворенье –

в зал, соседний с кухней.

О, каждое занятье – лишь предлог

остаться тайно в столбняке.

Я – задняя, невидимая стенка

у зала длинного! Бегущий из-под ног

наборный пол. Летящий потолок,

и стены, льющиеся вдаль, –

туда, где сходятся четыре измеренья

в живую точку. Состоянье рая

для горожанина уже не прежний Сад,

но здание в саду, и внутренняя зданья,

чьи окна вышли в сад. Живые вереницы

прозрачных человеческих фигур,

как зачарованные дети Рождества,

глядят на пеструю процессию волхвов.

Февраль 1978

Устроение

Устроение лесенок шатких,

площадок непрочных,

досок поперечных.

Строительство дома сквозного,

чья душа подвесная,

чья дорога – два каната над лесом.

Красная вагонетка

в гору ползет.

Устроение воздуха в клетках.

Трудный воздух земного порядка.

Тяжелый рабочий с отвесом.

Имхотеп – архитектор

в рукавицах холщовых,

воздымающий обе клешни.

Люди с птичьими головами,

С тяжелыми ветками в клювах.

Небо, черное от голубей

или ибисов, и Устроение чуда

на шестах невесомых,

на прочерченных тонко

флагштоках.

Февраль

«Уйми, говорю, бесноватых…»

Уйми, говорю, бесноватых,

тревожную душу настави.

До чего прикоснешься живыми устами –

это стало нежно и свято.

От шепчущих губ изнемогши,

истончился воздух словесный…

Каждый вдох без любви – это выдох болезни,

боль тупая, дышать невозможно.

Жизнь моя односложна,

как любая на русском

языке – в любованьи течет безыскусном,

в зимнем русле подкожном.

Но к чему прикоснулся –

это стало свято и нежно,

как бескожее странствие в мороке снежном,

как потеря сознанья и пульса,

Жизнь моя – при смягченьи

своего последнего звука,

при своей нисходящей надежде,

при всем беснованьи вокруг –

жизнь моя – только знак,

означающий преодоленье разлуки,

разлуки разомкнутых губ.

Февраль

«в мае в Давыдкове там на краю…»

в мае в Давыдкове там на краю

многоэтажной московской тьмы

ночь тютчевала – ударившему соловью

выпало чуткое время

словно умерший ребенок вернулся в семью

всеми забытый оплаканный всеми

душу принес но заемную душу ничью

Май

«Все, что сберечь мне удалось…»

Все, что сберечь мне удалось

Надежды, веры и любви, –

В одну молитву все слилось:

переживи, переживи!

Она пережила, и наша связь,

как тополь из подпочвенного жара,

из тютчевской молитвы развилась

и всей листвой под ветром задрожала.

Влетает в окна осторожный пух –

живые клочья писем неуемных,

навек соединяющие двух

одной разлукой, общей для двоих.

Но если семя теплилось во мгле

столетия, покуда не нашло

пробить асфальт и вырасти во мне,

и если есть посмертное тепло,

то смерти нет и разлученья нет,

когда мольба живая заглушит

и свист измен, и темный шорох лет,

изъеденных каналами обид.

Июнь

Из цикла «Еще полет». Стихи осени 1978 года

Отзывается болью

отзывается болью любое движенье

все неподлинно здесь – как бы картонная церковь

качается при ударах

колокола с колокольни

тоже картонной

о, не пиши мне, какая цветет заграница

какие немецкоязычные горы

гремят над могилой Набокова –

здесь облака грозовые

неразрешимо тучнеют

здесь небесная опухоль света

на близкие давит холмы

и единственная медицина –

дни езды,

дни бездумной равнинной дороги

от Севера к Югу или обратно

о, лучше обратно!

«Еще полет – но ты уже вполжизни…»

Еще полет – но ты уже вполжизни

живешь, наполовину перейдя

в тень материнскую, в безрифменную полость.

Все медленней повествованье,

все беспрерывнее – пока не перейдет

в то нечленимое, из летописной вязи,

из чугуна чернил и ржавой краски,

подобие моста – и мост возможен

лишь через реку с берегом одним.

Здесь пауза, ее пустое место

нуждается в дословном переводе,

всегда неточном, впрочем, – как бы кто

рискнул пересказать, что я живу

уже вполжизни, ежели дежурной

метафорой для «жизни» словомост

становится и мысль остановилась

перед рекою с берегом одним.

Вот остановка. Отдых. Белизна.

Ты требуешь заполнить промежуток?

Но ты – обозначение моста

невидимое! ты – непроходимый

и редкий пешеход, настолько редкий,

что невозможно дважды повторить

ни мост, ни реку с берегом одним.

Следи же: прерывается дыханье.

Кончаются и воздух, и строфа,

и ямб – вергилий бедный! – перед ямой

и белый отсвет на его одежде

белей самой одежды, и повтор –

вхожденье в реку с берегом одним.

4–5 ноября

Петербург

какой суют повсюду Петербург!

в какую глушь мыслительную тянет

унылых горожан

и ложносельской повести уют

и царскосельская природа платяная

и философский жанр!

и все это с гримасой отвращенья,

при поэтическом и нравственном огне –

исканье родины как поиск помещенья

или угла незримого извне

но это все – лицо без выраженья

затылок на лице и солнышко в окне

грубейшей рифмой, крепкой как вода

при утреннике треснувшая – наглой

и жесткой связью

связует лица зимняя звезда:

концами строк срастаясь навсегда,

растет строка советского согласья

и все это с гримасой отвращенья:

погромщику мерещится масон

и символического черепа ощерье

и чужеродный заговор племен,

и страх Земли – как поиск помещенья

где смертный – после смерти – помещен

я стал свидетелем возобновленья почв

периода крестьянской прозы

лесолюбивых дач:

какие птицы украшают ночь!

какие освещают нас березы!

смотри, смотри – светло

смотри – светло вокруг

светло – как ни смотри

ни закрывай лицо ни радуйся, ни плачь!

Три голоса

Той тяжести не стало, но и с ней

исчезла легкость изначальных дней.

Их память ни легка, ни тяжела –

но что-то наподобие числа.

И час любви неизлучим из трех

одновременно дышащих эпох.

Той тяжести не стало, но и с ней

исчезла легкость изначальных дней,

их память ни легка, ни тяжела,

но что-то наподобие числа –

и час любви неизлучим из трех

одновременно дышащих эпох.

Той тяжести не стало но и с ней

исчезла легкость изначальных дней

их память ни легка ни тяжела

но что-то наподобие числа

и час любви неизлучим из трех

одновременно дышащих эпох

«В сердце – узел болевой…»

…Зорю бьют…

В сердце – узел болевой

уличных неслышных скрипов.

Словно ветхий Данте, выпав

из десницы восковой,

стал ошибкой слуховой,

осложненьем после гриппа.

Правда ли перенесли

внешнее кольцо болезни

эти строки? – и воскресли

среди мышачьей возни?

Если правда – наклони

голову. Но это «если» –

сеть условий и времен,

сеть, которой обусловлен,

как сачок для детской ловли,

что над нами занесен:

конус призрачен – капрон,

проволочный круг проломлен.

Ноябрь

Пора несочинительства

пора, мой друг…

пора несочинительства, напрасно

в лучах громоподобного молчанья

свеча болтливая потрескивая гасла

и требовал читатель окончанья

истории – в часы несочиненья

когда я только то, что пред моими

глазами, и ни действие, ни имя

не замутняют глубь изображенья

в часы, не сочиненные так сочно

чтобы висеть плотнее настоящих,

но в самые худые из пропащих

где существуешь разве что заочно, –

сюда нисходит бог литературный

с хрустальным яблоком, с ледовым виноградом

с игрушечным и ясным Ленинградом

в утробе сферы бесфигурной

Черновик

Человеческого черновика

– разве хаос? – верховный порядок!

Только то, что радость хрупка,

а талант ожидания краток, –

только это одно и твердит

фраза, вымаранная из боязни,

что двусмыслен и полуразмыт

обозначенный ею праздник.

Шли оркестры, орали цветы,

жили флаги – с единственной целью:

щель безвидности и немоты

расширяющееся ущелье

заслонить расцвеченной тканью…

Музыкальный мусор летел

в человеческое зиянье,

в обесформленный, полный пробел.

Перечеркнутая, пережитая,

распахнувшаяся наугад,

Книга? – нет, лишь рукопись рая.

Не строительство – но листопад.

Не раскраска – но фон миньятюры

золотой. И с той стороны

человеческие фигуры

проступают, почти не видны,

лишь угадываемы из пятен,

затемнений, трещин в сплошном

шуме Праздника. Разве схватим,

заливая творёным огнем,

свет, продавливаемый оттуда

головою, локтями, бедром?

эластичный замысел Чуда

как воздушную кожу несем

Декабрь

море – зритель – художник

Море не больше картины Магрита

море квадратно и ярко –

синей краской покрыто

море – и нарочная палка

рейка неструганая горизонта

держит раздвоенный занавес

глубоко расходящихся вод

море – и перспектива Леванта

Зритель перед картиной

изображающей море

он вырезан из картона

приклеенного к фанере

У него спина европейца

шаровидный затылок – и шляпа,

плавая как живая

по сцене морской

Художник нами незримый

с академическим глазом

с мозгом пространства заспинным –

художник не больше стены за картиной

нет, не больше стены за картиной!

Декабрь

1979

Из цикла «кто что помнит»

«свечение и обнаженье…»

свечение и обнаженье

сияние подземной белизны

лежит обмолвленная тайна

и мы широким снегом смягчены

и мы расширены до головокруженья

как под увеличительным стеклом

неузнаваемые наши очертанья

там выплывают буквы друг за другом

гигантские волосяные арки

там Слово строится по эллипсам и дугам

безуглый дом спасенья и письма

начертанного мелом на снегу

Февраль

«где трещина – там речь. расколотая глыба…»

где трещина – там речь. расколотая глыба

о камень голоса – античные черты

у гипсовой улыбки у изгиба

мелькает змейка темноты

волосяной источник смысла

летит мое лицо лишаясь высоты

подвижное но высохшее русло

в ненужной смене выражений

в морщинах мускульных гримас

летит лицо мое в безлучезарный диск

где маска высветляет нас!

Февраль

«Как потянуло друзей моих в ночь оккультизма!..»

Звездное небо надо мной

моральный закон во мне

Как потянуло друзей моих в ночь оккультизма!

Это беззвездное небо лишает надежды небесной

и человек повисает как призрак словесный

над голубой безлюбовной

над неожиданной бездной.

вместо хрусталика вот объективная призма

мир фотографии закрепощающий слово

вещи становятся знаками сердца немого

жизни чужой и бескровной

штанги железной

Февраль

Бахчисарай

и канючит и ноет и жилы по жилочке тянет

для стиха заунывного для паразита

есть венок из омелы гора из костей перемытых

есть источник исчерпанный несколькими горстями

археолог находит керамику и намогильные плиты

городскую больницу находит партиец и предисполкома

я живу как последний крестьянин

ничего не ища в теплоте краснозема

как мы, вечные дети, без деятельности бесцельной?

как мы здесь, без бирюлек, но высохшей глоткой

ловим пенье чужое и шум корабельный

в пальцах сложенных лодкой

дырявой щелистой?

Февраль 1979

«учись у изувеченной природы…»

учись у изувеченной природы

терпенью побежденному терпеньем:

Орлом искусственным и бронзовым Оленем

украшены картинные высоты

где Скульптор, подражатель твари?

сошел под землю так же некрасиво

как пожирал туман на перевале

оленье туловище, тучную поживу

где узнаватель живности железной –

Горняк из криворожья и учитель

из киева? – постойте замолчите!

Они действительно исчезли

Февраль

«со зрением своим недостоверным…»

со зрением своим недостоверным

с одним куском из тысячи возможных

уходишь отовсюду, говоря:

Я видел Я узнал Я стало быть художник –

и перед миром одномерным

душа склоняется твоя

Но знаю вспышки лучшего незнанья:

мы путешествовали как бы и не с нами

дрожали скалы на сетчатке

не мы их видели – невидимая трасса

сквозь нищету словарного запаса

сквозь оговорки через опечатки

в лицо вбегала вышибая прочь

глубокую затылочную ночь

Короткий свет и зрения короче

последняя попытка превозмочь

последнее из одиночеств

Февраль

«Слоновьими складками Книги Животной…»

вместо краски плотяной

исступление ума

графика – моя тюрьма

с расцарапанной стеной

Слоновьими складками Книги Животной

морщинами плавными – их шевеленьем

гонимый и движимый бесповоротно

о путник земли с неземным населеньем

ты чувствуешь ли опущенья и взлеты?

и среди островков красноствольной щетины

мелькает ли солнце желток лошадиный?

вниманье и дрожь и дрожание света

я чувствую кожей – и я беззащитен

и всадник преследует неуследимый

скользящую почву воздушные нити

ты всадник? Я только водитель машины

ты – всадник из Дюрерова офорта!

да что я на мертвой настоен природе

на превращеньи в пейзаж натюрморта

пейзажа – в портрет освященный любовью?

но – платье! но – складки, они достоверней

лица и руки треугольной

руки под затылком горы в изголовьи

мне ближе всего отдаленные склоны

и два огонька на шоссе неподвижном

Таврический сад зимой

Отчаянье честней. Тесней чего?

Отчаянье честнее, говорю,

чем зрительное волшебство

и луг во слуховом раю.

Два голоса? но здесь не диалог

ты слышишь, милая, – передо мною луг

открытый снегу легкому у ног

сквозному инею у разветвленных рук.

Когда умолк древесный человек –

он видимым молчанием молчит:

как празднично потрескивает снег

как россыпью крупитчатой блестит

перед пустым Таврическим дворцом!

и одинокой мысли темнота

меня прижмет негреющим лицом

к мохнатой наледи стекольного листа

Тогда отчаянье и комнаты твоей

почти что ученический пенал

обнимутся – но глуше и тесней,

чем все, что я когда-то обнимал.

Земная школа сделавшая нас

беспомощными слушать и смотреть

стоит в ушах или нейдет из глаз –

не говорить бы мне, но умереть

для разговора о земной любви!

Эротика, русалочья на треть

на две оставшихся – во снеге и крови,

как рыболовная опутывает сеть

оранжерею воли речевой –

Дворец Таврический и выставку цветов

и видит Бог, люблю тебя – но твой

стеклянен взгляд и холоден отлов

Одно отчаянье и сталкивает здесь

в одной и той же комнате, и ты

вдруг оживляешься, ты вся. Ты вся! Ты – весь!

зимой расцветшие цветы.

«с каждым августом смерти увечья ареста…»

с каждым августом смерти увечья ареста

праздник Преображенья все громче все ближе

и пожарное солнце в лесу духового оркестра

языками шершавыми лижет

все больнее и все оголенней

наши губы и руки

с каждым августом чехии пленной и польши наклонной

ты все выше в одном возрастающем звуке

если жизнь это стебель звучащий насыщенный светом –

созерцание смерти подобно цветку с лепестками

отягченными каплями в августе в Царстве Господнем!

«на широкое на круглое гулянье…»

на широкое на круглое гулянье

праздник бедных

оживает бог музы́ки для закланья

нищего созвучья собеседник

навсегда готовый к искаженью

репродуктором народным

дух мелодии плывет в изнеможеньи

перед слушаньем голодным

перед платьицем раскрашенным фанерным

за дощатою спиною

на цементную лужайку, на земное

веселение с трудом неимоверным

опускается перо из оперенья

ангельского – в пятнах опаленья

«из бездны Господи из немоты…»

из бездны Господи из немоты

воззвах! из рукописной ямы

из шороха и перестука

из давности двадцатилетней

летят подслеповатые листы

и открывается ночная панорама

скрывающая скудость и разруху

и ты уже история но ты

еще в дороге. станция. вслепую

ведя по столику невидимую руку

наткнешься на стакан ощупаешь пустую

бутылку из-под красного вина

услышишь дождь хлестнувший по стеклу

и дальше – в жаждущую мглу

со времени Радищева одна

дорога на пути из Ленинграда

в Первопрестольную – сопровожденье сна

стекольным дребезгом, резиновым растягом

воспоминаньем требующим платы

за каждую любимую черту

восставшую из бездны волосатой

на громыхающем мосту

над развороченным оврагом

Семь реплик

1

– ночь на часах Лобачевского млечных

в духе взмывающего геометризма

преобразованные города

распухают затекая под линзу

с отсыревших крыльев заплечных

каплет на пол светящаяся вода

– в каждой лужице по звезде!

шпалы синего света

– где могила Хлебникова? нигде

– где Малевич бинтующий пустоту?

– где-то наверное где-то

2

в окнах небо живет

в окнах небо живое

в окнах живое Боже!

3

это плач по людям чьи лица

подобны овальным торцам

бревен

в концентрических кольцах

коловращения черт

это вопль о СплошномЧеловеке

о Человеке-Пространстве

белые цирки часов

где каждую четверть востока

отмечал удар топора

и воскресший плакал малевич

4

их будущее стало

областью ностальгии

лотосом буддообразным

в озере синей стали

затененные облаками

лики озер духовных

высветляются изнутри

и над ними сирин-летатлин

с веткой хрустальной в клюве

5

не дело словесное дело не дело

но слово

о сказанном если и скажешь оно бессловесно

одно бессловесное белое

белое в белом

явление дыма в селении бедном

где сельский словесник

(полено в негнущихся пальцах, тетрадка

да несколько спичек)

низводит Огонь Гераклитов на хаос древесный

из Хаоса и беспорядка

и в дерево деревом тычет

6

– соловецкие розы безречья

поляны частой морошки

тяготное покрывало

мелкоцветная ткань

и фамилия эта «флоренский» –

чтобы цвести на снегу

в дантовом скрежете звезд

в режущих колющих брызгах

не орет бывший охранник

не вздрагивает озираясь

бывший философ бывший

узник небытия

соловей деревянный и роза

ледяная в горящих пятнах

крашенные анилином

роза и соловей

7

словоелье. ночь на снегу

в рождественской проруби

звезды парные

наклонился олень

убиенный в шестнадцатом веке

изображенный

мастером зимней охоты

в беге, в паденьи

в разделке тела на части

наклонился и видит

свое лицо человека

слепнущего с годами

рогового стрелка

«да нет же, не сюжет! но это рядом…»

да нет же, не сюжет! но это рядом –

и мгла и влага и огни

как разгораются – откуда ни взгляни –

перед мерцающим незакрепленным взглядом

мы, окруженные, мы, в каплях созерцанья

но рядом с будущим простым

где мгла и влажное холодное мерцанье

и в облако переходящий дым

мы, родовую память отрывая

на третьем поколеньи на четвертом

небесном Риме –

мы – настоящее как пауза живая

кружит и стелется над озером просторным

и нет истории не утонувшей в дыме

Вопрос и восклицание

«зачем?» зародыша и старческого «нет!»

герметизованное эхо

я вижу смерть как шаровой портрет

как то что остается после смеха

она, живейшая из нас

теплом и тлением дыша куда-то в спину

промеж лопаток выдышет рассказ

что потеряла-ищет сына

и с теплым воздухом, согретым

ее дыханием, ты поднят над собой

к таким же легким звездам и планетам

к такой же лампочке полуслепой

я свет пульсирующий рвущийся неровный

оранжевая кожура

у монгольфьера над жаровней

в солярных символах и отсветах костра!

«их переписка их заметки…»

их переписка их заметки

их дневники

на дне разрушенной беседки

на радужной поверхности реки

когда с господского обрыва

так выразительно горя

зрачки расширились и ткань заговорила

но беспорядочно и зря –

как раз тогда – при возгораньи сцены

любовной (разве только о любви

их разговор с оттенком социальным?

Такой филологической змеей

обвитый ствол? таким зеленым соком

напитанное соприкосновенье?) и тогда

я классика захлопнул я услышал

нездешний шум из траурной коробки

соприкасанье голоса и треска

как бы живые с мертвыми сплелись

и хрустнули и посинели пальцы

и можно долго всматриваться вниз

внимательно и медленно, пока

глаза не взмолятся и слух не отворится

но где-то сбоку, у виска

«и чудо взаперти, несомое враскачку…»

и чудо взаперти, несомое враскачку

на тонко тренькнувших рессорах

и скот жующий транспортную жвачку

и мебельный жучок живущий в разговорах

и даже «и» в простых перечисленьях

словесных обликов на фоне беловом

сознанья зимнего и жаркого сближенья

окраин полыньи, пылающей огнем

все это есть как если бы не стало

всего оставленного за неправильным окном

строфы из древнего простого матерьяла

строфы из дерева досмыслового

строфы узорчато-некрашеного слова

и чуда, чуда взаперти!

«перед агрессией беззвучья…»

перед агрессией беззвучья

ты отступаешь тишина

переступая сломленные сучья

входя в отравленные имена

в газеты зимние садов

где ветви срезаны и вдруг обнажено

в деревьях – состоянье литер

как бы свинцом подземных словолитен

оттиснув новости извечные давно

политика вошла в природу

и без того условную, в цитатах

и театральных перспективах

аллей упершихся куда-то

в какой-то скомканный отрывок

известного стихотворенья

сюда попавшего с кавказа

и вместе с местным колоритом

с дымком походного рассказа

с полком души полуразбитым

дожившего до сообщенья

о действиях за гиндукушем

где на гранатовых деревьях

живые распускались танки

перед афганкой благородной

«снова горы и воды и горы как воды и воды…»

снова горы и воды и горы как воды и воды

воздвигаются в перистый путь

возвышаются вдаль, удаляются кверху, под своды

что замкнуты – не разомкнуть –

за чертой восприятья за черной границей природы

снова чертишь почти бессознательно петли Омеги

наброшенные на пустоту

где кустарник тоньшает на склонах, теряясь во снеге

где нить водопада застыв на лету

обрывается где-то в затылке и в сердце и о человеке

ничего не известно: письмо сплетено из воды

а по залитой небом открытке

ползет оставляя следы

черепаха

«отечественный дождь и ветер материнский…»

отечественный дождь и ветер материнский

и отекшая влажная лапа небесного льва

на шаре катящемся шаре дробимом на брызги

и вся остальная – стального оттенка лихва

вся эта негодная форма, одежда с чужого

плеча – как черновик дырявый от помарок

сойдет на нет в огне единственного слова

влетит как шар в окно с померкшим видом

«на выбитое из-под ног…»

на выбитое из-под ног

невыразительное небо налегая

тяжелым боком – падающий бог

языческий; бог языка и лая

внезапно замолкает посреди

набитого людьми гремучего трамвая

и столько нас под грохотом моста

что никого – ни в небе ни в груди –

и никого (исчез. куда лечу? не знаю)

на золоченых перекладинах креста

плывущего назад из облачного рая

«беловолнистая штора, всюду рассеянный свет…»

беловолнистая штора, всюду рассеянный свет

слабо шевелится – тихо – воистину тихо

и тишина расступается словно бы книга раскрыта:

до горизонта степная дорога а дальше –

долгоживущая полуживая гвоздика

умерший но говорящий поэт

выше доступного слушанью крика

переступив пограничный фальцет

слух очищается от ощущения фальши –

чистый полет ультразвука

книга стихов перелистана брошена снова раскрыта

как ненадолго пронзает затишье и слабо! –

шороха власти достаточно для уменьшенья масштаба

до смертоносного тела до смертного бьгга

4́33́́

на диске – четыре минуты студийной

потрескивающей тишины

и шестидесятые годы слышны

как пауза из-за спины

в зигзагообразных разрывах холстины

мы были фигурами общей картины

краями одной композиции зыбкой

мы были частями – и счастьем

углы наполнялись как полуулыбкой

лицо выступающее из пелены

теряя портретное сходство

центральный разрыв превращается в эллипс

мы были краями, провинцией, были границей

дрожащей, мы были подполье и шелест

но если оглянешься – что за прекрасные лица

какая же в них тишина – тишина и господство

Короткое утро с Шёнбергом

С. С.

Начатое просветленной ночью

утро, как душа на фотопленке

легким затемнением легко

тенью барабанной перепонки

на линейках нотных – и воочью

стало пасмурно-светло

Над горою леса – над горою

разворачивается и развернулась туча

яркой кромкою обведена

города под картою летучей

облако европы грозовое

и густеющая тишина

Звуковой ландшафт перенасыщен

камень – музыка и черный камень слуха

друг от друга стукаясь гремят

транспорт оживающий от стука

шум воды и шелест по жилищам

прокатившиеся. Грозовой разряд

Утро изведенное из венской

школы – превращение артиста

в хаотическое дерево труда

в путь-на-службу, в мир-под-занавеской

приподнимешь: над горой чернолесистой

силовая мачта. провода.

Кто защитит народ

кто защитит народ не взывающий к Богу

непрестанно

о защите себя от себя же если ползут из тумана

болота

и кусты высыпают на слишком прямую дорогу –

кто же расскажет

в именах и событьях историю этого плоского блюда

с вертикальной березой

над железной дорогой над насыпью желтоволосой

в небе красного чуда

снова стянуты к западу сизые длинные тучи

и круглое солнце над ними

здесь на сотни поселков – одна синева и плывучий

гул, одно непрерывное Имя

для картофельной почвы, сплошная вибрация. Боже!

или силы подземной

напрягаются мускулы и на холмах бездорожья

вырастают вечерние синие стены

даль открытую сердцу замыкая в единый

щит невидимый – в незащитимый

диск печали

1980

«он пережи́л ты пéрежил теперь…»

он пережи́л ты пéрежил теперь

я избираю ударенье –

и мы одно тройное повторенье

одна тяжелая двустворчатая дверь

ее натужное со скрипом растворенье

ее сюжеты вдавленные в медь

плывут во тьму когда в центральном свете

слепяще-человеческая тень

возникла – поднята рука

и белая за неименьем

других эпитетов,

расправлены цветочные часы

изображение в проекции двухмерной

под иллюзорной каплею росы

изображает расширенье розы –

не выросшей, но обретенной сразу

из химии зернисто-серной

при свете лампы красноглазой

«словно бы Сталин воскресший, рябое…»

словно бы Сталин воскресший, рябое

солнце над лесом

пахнет грибами лекарствами ржавым железом

потом дождем ожиданьем покоя

кровью земной

кровлей щебечущей несотворенной

над головою

это восход или вечер? восторг или запад?

низко и кругло

солнце повисло похоже на голову куклы

скрытой за нижней границей за кедром

за горизонтом

розовый целлулоид

розовым светом подкожного слоя

озарено и вчера и наверное завтра

«в торжествах несоразмерных телу…»

в торжествах несоразмерных телу

человеческому, в экстренном убранстве

центра, сердца – сердце омертвело

кровь застыла словно транспорт

сдавленный толпой перед салютом

но трофейные буклеты из версаля

извергая в небо и бросая

разноцветные граничащие с чудом

отсветы на окна учреждений

словно в колесе перерождений

световая закружилась белка

и застыла кровь – и мелко-мелко

задрожала, выгибаясь, мостовая

сверху – взрывы света, а под спудом

сердце темное стучит изнемогая

«Рабин и Солженицын и каждый…»

Рабин и Солженицын и каждый

с номером на спине и груди

из героического «однажды»

вырвавшись, вы навсегда позади

себя, чьи судьбы окаменевают

в десятилетии месяце дне

звездного часа при мглистой луне

где одни облака проплывают

по неживым изваяньям – герои

скифских олимпиад

занятые неподвижной игрою

в изуродованный мраморный сад –

Рабин и Солженицын равнины

сложенной из песчаных имен –

и всегда под луною под явственный бег лошадиный

верст бегущих назад, на поклон

бледному саду камней типографских

грязно-коричневых полугазетных холстин

Господи! мы никогда не простим –

что руки – в чернилах и красках

что крови сквозь каменный эпителий

не проступило – не запеклись

черные сгустки сгоревшей метели

звездной – покинувшей высь!

«опушкинпушкинпушкин!..»

опушкинпушкинпушкин!

О Дельвиг, Дельвиг!

Кошкины дети играют на черном дворе

двое грузчиков тянут по лестнице шкаф

музыкальный

и всегда умирает живая старуха

умирает как на бумаге

под гаммы

О Дельвиг, Дельвиг

и все остальные и много всего – и такое

что становится тотчас же очень давно

из-под руки происходит

и снова прикрыто рукою

исправлено зачернено

и готово к изданью

и двое рабочих

закатывают рулон

типографской бумаги по скосу

в окно подвала

и дельвиг, дельвиг не дышит

что же делать? – не дышит

«что же в городе полуштатском…»

что же в городе полуштатском

ни одного содата на улице

ни одной машины

серо-зеленой

по утрам

не идет и не едет?

и только флажками

огражденная

полурота летных курсантов

материнскую выкрикнет песню

по дороге в баню

из бани

снова летние вечера

и мучительно припоминаешь

фамилью чекрыгина

пумпянского

пунина

и прямоугольная песня

как незакрытая форточка

тянет

воздухом душным

молочным паром

«поэзия черных беретов…»

– поэзия черных беретов

выплывающих из-за горы

и кренящихся набок

геликоптеров

– нету русскоязычного киплинга

афроафганского гумилева

с техникой вечноголодной

бок о бок

– нету растрепанной книжки

в кармане френча и/или рядом

с полупудовой игрушкой

на коленях

– нет ничего кроме карты

слишком цветной и лоскутной

слишком разноязыкой

кричащей

«изображенья божества…»

изображенья божества

на шелке и на льду

в январской полынье

на штукатурке

и что болтливое молчанье большинства? –

раскрашенное небытие

вещей живая скорлупа

с помойки старых разговоров

об урожае на слова

о всепарижском петербурге

в лесу когда-то лучезарном

в сосне испытанной сезанном

на платоническую твердь –

изображенье божества

изображающее смерть

смерть обозначенную словом

и словом побеждающую смерть

и словно удлиняется глагол

живут щебечущие суффиксы причастья

чьи действия – как зимние деревья

в пустых руках не держат ничего

и не растут но пристально лучатся

изображая Божество

«о Господи, с одним шестым…»

о Господи, с одним шестым

и то неверным и невероятным

и то не чувством даже – частью чувства

одной шестой –

с шестою частью света

как можно примириться и прожить

не до шестидесяти нет

хотя бы только

до тридцати шести

да как же можно

блуждая в уступительных союзах

не чувствовать мостков и ничего

не чувствовать

неужто воздух шаткий

дощатым деревом ложится под подошвы

бывалым деревом

архангельским настилом

Архангельским

и ничего не знать!

«где же я? там ну а где же я там…»

где же я? там ну а где же я там

между ребенком и стариком

как между строчек отчетливый шрам

фраза отчеркнутая ногтем

в раненой книге вороньей весны

среди летающих лошадей

где произнесенное «вы спасены!»

тонет в рыхлом снегу новостей

«эти русские рифмы на „ты“…»

эти русские рифмы на «ты»

как бы отзыв немецкому «ja!»

из безвиденья и немоты

бьет косая струя

воздуха – и разговор

задыхается возле окна –

о, не в сад, а во внутренний двор

где сомнительная тишина

поднимается из глубины

достигая до уровня губ

ты и я – и уже не слышны

звуковые простейшие швы

инфузории смысла – их нищий язык

вздрагивающих ресниц

эти рифмы всегда обращенные вниз

к первокорню общенья заглохшему в них

на ударном открытом последнем слогу

над обрывом каждой строки

задержу дыхание сколько смогу –

дно двора в усредненном снегу

дети и старики

за руки держатся – и скользя

по ледовому следу от колеса

исчезают за тенью руки

рисующей белым карандашом

зимний рисунок строф –

здесь были сараи, поленницы дров –

стали бедные рифмы где отражен

неразвитый и неумелый строй

жизни досмысловой

Совершенно неправильный сонет

навсегда – изумрудная крыша и невыразимо-песчаный

свет осеннего солнца на стенах

негреющий свет над вещами

свет вещей сокровенных

на глазах у меня почернели стихи и ветшает

словорукий тончайший собор

словно спятило зеркало жизни – и только одну отражает

изумрудную крышу

меж зеленью и желтизною

навсегда воскрешая из мертвых

осеннее солнце сплошное –

как развернутый свиток, расправленный слиток

как распластанный и распеленутый Лазарь

покрывает пространство доступное глазу

простирающееся все выше

Октябрь

«мимо окружной тюрьмы…»

мимо окружной тюрьмы

мимо областной больницы

мимо кладбища – и не остановиться! –

дальше, дальше вдоль ограды Рая

по окраинам рабочей тьмы

жить бессмертно умирая!

Октябрь

«нету ничего – а раньше?..»

нету ничего – а раньше?

раньше – лирика над лютней

и в толпе немноголюдной

с обезьянкой-музыкантшей

флейтица – змея прямая

раньше – все, а нынче нынче

безобразно половинчат

ничего не издавая

музыкальный агрегат

в зимнем заспанном пейзаже

за окном вагонной сажи

выгибается назад

женовидный стан виолы –

гимнастический, вполнеба –

как не вовремя, нелепо

врубленная радиола

«в торжествах несоразмерных телу…»

в торжествах несоразмерных телу

человеческому, в экстренном убранстве

центра, сердца – сердце омертвело

кровь застыла словно транспорт

сдавленный толпой перед салютом

но трофейные буклеты из версаля

извергая в небо и бросая

разноцветные граничащие с чудом

отсветы на окна учреждений

словно в колесе перерождений

световая закружилась белка

и застыла кровь – и мелко-мелко

задрожала, выгибаясь, мостовая

сверху – взрывы света, а под спудом

сердце темное стучит изнемогая

«в толпе с работы где-нибудь зимою…»

в толпе с работы где-нибудь зимою

и сам – толпа и сплавленный с толпой

подымешь голову, почувствуешь: под кожей

играет мышцей голубой

алкеево гражданственное море

на северные сумерки похоже

истощено как бы отбывши срок

в голодном лагере Худлита

оно просвечивает меж чугунных строк

и отражает облик Божий

неуследимый но размытый

в толпе – сограждане! товарищи! квириты!

каверны в зеркале кроваво-серебристом!

мы – отблики и близорукий блеск

на окулярах эллиниста

расколотых о камни и окрест

лица разбрызганных!

«скажешь – и светится каждое слово…»

скажешь – и светится каждое слово

словно бы куст на пригорке

стены вермееровой каморки

в картах ветвящихся мира чужого

в картах негаданных недокартинах

в трещинах паутинных

словно бы куст на пригорке ослепшем

рвется из рук, опаляет ресницы

и ни провинции ни столицы –

светится каждое слово и длится

столько же сколько дыхание держим

перед Его путешествием пешим –

не задохнуться б, не остановиться!

«позор юбилейного Блока…»

позор юбилейного Блока

я пережил – я не упал

с очистительной бомбой в обнимку

на пороге свиного потока

у дверей в уготованный зал

я не плюнул газетному снимку

в глаза, потому что сквозь них

оборотные буквы чернели:

ьнзиж читалось как жизнь

и визжал вырываемый стих

в хирургических пальцах всемирной метели

я пытался прогнать – отвяжись! –

этот визг этот вид поросячий поэта

в президиуме торжеств –

но и тенью руки не повел

чтобы все это кончилось полным затмением света

есть единственный все отменяющий жест –

просто перекрестить, а ладонь как чугунная

«и арфа африки с единственной струной…»

и арфа африки с единственной струной

и рваная гармонь россии –

все это музыка, вы музыки просили?

Одной лишь музыки? – услышите с лихвой

но арфа африки где нильская струна

последней лопнула, а звон ее пустынный

дошел до чехова до самой сердцевины

среднероссийского казенного сукна

но кожаной гармоники раздрызг

и до костей – визгливое (промозглей

чем дождь косой, водометанье брызг

в лицо летящих, мимо, рядом, возле)

пронзительное пение насквозь

земного шара – все оборвалось

и после музыки и после жизни после

самих себя, живем поражены

египетским ударом тишины

в саду вишневом вырубленном в камне

в оштукатуренном подкрашенном кой-где

то киноварью, то белками

замешанными на живой воде

Декабрь

Семь стихотворений Льву Рубинштейну

1

Чувствую, говорит, силу в себе непомерную,

а глаза, будто камушки за ресницами,

перекатываются. Наверное,

неба им не хватает, оживленного птицами.

Чувствую, говорит… Но, как мышь сутулая,

черной тенью взгляд его мечется

между совестью и литературою:

та – мещанка, эта – помещица.

2

и спрашивает меня

Лев Рубинштейн:

отчего это мы, евреи,

стали вроде бы как бы дворяне,

хранители чистых традиций,

львы у воды летейской

на берегах лицея

3

горька мне русский иордан

твоя подкаменная речь

под камою где мандельштам

хотел хоть что-нибудь сберечь

не та вода и вкус не тот

и если, черной, зачерпну –

она зачеркивает рот

но и пронзает тишину

слова как пар и воздух сер

и ты находишь, присмирев,

что караульный офицер

сияет, как солярный лев

4

и спрашивает меня

Лев Рубинштейн:

отчего бы нам не вернуться

к позабытому искусству силуэта:

специальный экран и свеча и лица поворот

обведенную тень зачерняешь углем

переносишь молчанье по клеткам –

получается очень похоже

5

хочется героя – оживленного, реального

с речью кружевной и в бархате поступка,

с тайною рождения и необъятной спальнею,

где всегда прохладно, сладостно и хрупко

офицер в отставке ставший вдруг философом

референт Зиновьева, депутат Конвента.

Вечностью покрытый как налетом розовым

благородный и высокий лоб интеллигента

Пригласят художника. Несколько застенчив,

я вхожу и кланяюсь. И ученой крыскою,

втиснутой в камзол, во фраке ли, во френче

по лицу прекрасному кисточками рыскаю.

полицейским шпателем, пальцами в белилах

до святой святых прикасаясь трепетно.

Если Он господствует на Фаворе – в – силах –

что я? инструмент его? тень великолепия?

Смутное сознание – будто свет рассеянный.

Да не перед ним ведь я! Прямо перед Вышним,

чья рука осыпана роскошью музейною

для раба и жертвы на закате пышном…

6

и спрашивает меня

Лев Рубинштейн:

это правда ли что в Ленинграде

все дозволено

как же тогда:

страшный суд и моральный закон

и главное – облако дружбы связующей нас

разреженный край

тучи Господней

7

читали одни и те же

книги

но хочется реже и реже

встречаться

чтобы кровинками земляники

утренней, свежей

россыпью речи нечастой

усыпанный вечер

был как последний выдох

после вздоха

поговорим же о видах

Венеции что ли

где лев залетный с Востока

и развитый свиток

со словом редчайшим

как царь на престоле

и наконец молчанье –

целое море

путеводителей и открыток

1981

«благополучие в работах…»

благополучие в работах

барочных раковин посмертные лучи

когда включают боль на малых оборотах

и звякают витиеватые ключи

когда кирпичные автомобили

светло и судорожно трогаются вверх

из масляного изобилья

где свет над колокольнею померк

любое мыслимое время

утоплено в цветах но тонет в полумгле

на тихой скорости сквозь парк миротворенья

мы проплываем по живой земле

по шевелящейся и мягкой –

в барочных сумерках мы слышим под собой

вздох пневматического вакха

и вскрик венеры спиртовой

«апокалипсис бумажный типографский…»

апокалипсис бумажный типографский

образ мира на форзаце

отпечатаны в четыре краски

флаги ста шестидесяти наций

божий мир спресованный в брошюрку

свет подсолнечный подлунный

сжавший горло петербургу

ленинград и венецийская лагуна

пирамиды и в раздавленном ангкоре

полумертвые с большими животами

ости революций и теорий,

словно бы они уже восстали –

умершие, словно бы охрипла

медная труба в устах посланца

заяц невзаправдашний и гиблый

отсвет пластикатового глянца

осеняет ангела, не то что

человека

«на востоке сердцебиенья…»

на востоке сердцебиенья

за чертой медицинской жизни

где превращается в марево в пену в шипенье

воздушный мрамор бетонных строений

где руина коммуникаций

напряжена до звучанья

эоловой арфы а ветер изображают

с лицом человека раздувшего щеки

на востоке дыханья

на самом восточном востоке

где жилище слов подымают высокие крыши

где жалюзи опускают –

столько света от моря и столько тепла от песка

что по решетчатой лестнице солнечных палок

по разграфленной беленой стене

можно взобраться пролезть на чердак

и смотреть

и увидеть

на востоке невероятного полдня

какого-нибудь человека

«если творчество слова и творчество изображенья…»

если творчество слова и творчество изображенья –

это победа над смертью

то все остальные мертвы и мертвы от рожденья

– Живы, Господи, живы

но живы как-то иначе, не так, по-иному –

в очередях и дешевых изданьях

в крестной дороге с работы к недоброму дому

в раненых семьях

я не могу ни понять ни усвоить язык демократа

жалость переходящую в зависть

творчество – это победа над смертью откуда возврата

не было для человека

это не бегство от жизни но это вторженье

в мир ограниченный смертью

за горизонт где сливаются слово, изображенье

и многоярусный грохот житейского моря

– Живы, Господи, живы!

«не благодушествует майков…»

не благодушествует майков

не благоухает фет

море опиумных маков

полоумных рукомашущих бесед

океан вечернего камина

утопая в креслах и в хандре

не переплывет шальная сонатина

шаль спадает на пол на ковре

словно горка письменного пепла

и по клавишам сгоревшего письма

не скользит рука – но как великолепна

как желанна захолустная зима!

ничего на целом свете кроме

вьюги пламени и лая со двора

даже будущее не ночует в этом доме

даже фортепьянная игра

не звучит, но впитана в обои

и в обивку мебели, живет

молча, пристально перед собою

глядя – глядя в точку в пустоту вперед.

«на выживание испытаны три поколения леших…»

на выживание испытаны три поколения леших

опухоль центра и метастазы предместий

даже цветы населившие Пригород взвизгивают и брешут

словно предчувствуя самые худшие вести

«февраль подоспеет – и я обнаружу…»

февраль подоспеет – и я обнаружу

новое небо а новую землю

наверное никогда

не увижу

«достаточно получаса…»

достаточно получаса

под озарением земных деревьев

деревьев со змеями солнца и снега

на юго-западных ветках

достаточно – и не надо

ни лета ни бестолковой поездки

по юго-западной ветке в одессу в аркадию

в байю

где солнцем торгуют

«реки мосты остальная природа…»

реки мосты остальная природа

от частого употребленья

стертая продранная на сгибах

автофургон загруженный бумагой

с ревом протискивается в ворота

оледенелого стихотворенья

площадь набережные и склады

сторожевая будка с поэтом

еле-еле рифмуется – связано слабой

связью – но рыжие псы на решетках

люков окутаны паром

прижимая впалое брюхо

к железным ребрам

ржавчина древних моторов

из-под льда проступает как пятна

прошлогодней горелой травы –

прошлая ржавчина и стихотворная форма

речи беспомощна и необъятна

воет буксует раскачивается на рессорах

тупорылый трейлер октавы

прямо – ворота и слева и справа –

вся остальная природа

«Что было открыто – пора закрывать…»

Что было открыто – пора закрывать

осиновый кол над могилой колумба

мы звездочкой сонной украсим

осталась березовая благодать

и профилакторий – звездчатая клумба –

и больше ни Запад ни Юг не опасен

что было – давно перестало бывать

что явится – это из области басен

сейчас – это вечность упавшая наземь

ничком на базальтовую кровать

послушай, да ты человек или тумба?

я житель земли занесенный в тетрадь

ее ученичества – и не прервать

старательный прочерк – не выйти бесшумным

из класса где нас разучают читать

«ах как надсонит апухтит лиловеет…»

ах как надсонит апухтит лиловеет

над поэтом-соловьем

сам фабричный воздух соловеет

воздух съеденный живьем

умер умер пушкин полевелый

тайный шум произведя

простыней покрыт зернисто-белой

труп весеннего дождя

кончился бретон со всеми в ссоре

черным кубом вознесясь

к облакам теоретического моря

к ливням рушащимся в грязь

рыхло стало, сделалось бумажно

вялою рукой ладонью влажной

правильный поэт оглаживает речь

больше нет несчастных и счастливых

и апоплексический загривок

залила бычачья желчь

«нету ничего – а раньше?..»

нету ничего – а раньше?

раньше – лирика над лютней

и в толпе немноголюдной

с обезьянкой-музыкантшей

флейтица – змея прямая

раньше – все, а нынче нынче

безобразно половинчат

ничего не издавая

музыкальный агрегат

в зимнем заспанном пейзаже

за окном вагонной сажи

выгибается назад

женовидный стан виолы –

гимнастический, вполнеба –

как не вовремя, нелепо

врубленная радиола

«веревка и пила, аэродром и верфь…»

веревка и пила, аэродром и верфь

строительный разгром – но где? в конце или в начале

великой нации?

империя сама себя развалит

сама себе и царь и червь

ей нечего бояться

заизвесткованный скелет Четвертого Ивана –

он больше остова галеры боевой

на стапеле где облачко меж ребер

где хлюпанье и хрип трофейного баяна

где обыватель пораженный с головой

ушел в историю и обмер

ее махину созерцая

под небом вечно-голубым

«разглядыванье слов настолько ни к чему…»

разглядыванье слов настолько ни к чему

что при неярком свете бытовухи

я радуюсь любой неграмотной старухе

как долгожданному письму

любому чтению губами шевеля

и вслух и босиком и в мареве белесом

когда лежит за типографским лесом

неразграфленная прекрасная земля

усвоенная с голоса, живьем

земля молитвы полувнятной

но свиток Мира ясен допечатный

в деснице ангела на фоне золотом

«что лицам лица говорили?..»

что лицам лица говорили?

меня обставшие портреты

столицы глаз, периферии

камчаточных ушей – земля родная!

на доску нескончаемого лета

трехъярусными веерами

наклеенные лики офицеров

симметрия и позвоночный сгиб –

страна родная! – реки и долины

быки разрушенных мостов

поддерживают нас как бы в полете –

военной косточки, армейской сердцевины

трехактное лицо при добром повороте

открыто словно проходная

без турникетов и барьеров

«немногорадостный праздник зато многолюдный…»

немногорадостный праздник зато многолюдный

пороха слаще на площади передсалютной

темный пирог мирового огня

и александровская шестерня

детство мое освещали надзвездные гроздья

зимний дворец озарялся и потусторонняя гостья

астра или хризантема росла и росла

гасла – и все выгорало дотла

помню ли я толкотню и во тьме абсолютной

свое возвращение к вечности сиюминутной

пересеченье потоков тоску по минувшему дню

и александровскую шестерню?

помню ли я разбеганье свистящих подростков

хаос какой-то из шапок обрывков набросков

цепи курсантов морских

помню ли я? – или полубеспамятный скиф

вместо меня это видел и вместе со мною забыл

черные руки отняв от чугунных перил?

«не поэзия в рифму – отрыжка имперского чрева…»

не поэзия в рифму – отрыжка имперского чрева

не латынь переклички латунной

легионеров равняющихся налево –

на венценосных летуний

но милиционер из металла

серо-синее национальное древо

Дерево права и воли – оно вырастало

из нефтеносных глубин вырываясь наружу, и брея

власть является снизу из недр остывающей магмы

нет, не солнце-правитель, не маршал-виолончель

но полуграмотный сизый громадный

червь земного ядра

жало земли –

обнаженная цель

зимнего неба – и вся цветовая игра

сыплется вниз, под сапог милицейский

еле слышно хрустя скорлупою лицейской

«Что вознесла дрожжевая народная мощь…»

Что вознесла дрожжевая народная мощь

из человеческих кирпичей –

каменноугольный сталинский хвощ

энергоузел нервных лучей

сколько лет казалось: она мертва

эта сила – а мы живем

но строительство исполинского существа

нас держало во чреве своем

Контуры тела зримые изнутри

туманных внутренних городов –

уничтожь их память о них сотри –

ничего не останется в нас!

Столько лет в ожидании жизни живя

внутриутробным светом светясь

Слышали крик надежды – но как же я,

не родился? – и родина ведь не родилась

всем чужая разрыхленная москва

окуджава с его грустцой

куда-то едет а голос едва-едва

внутренний голос, босой

соразмерен сердцу и так же слаб

в таком же драном пальто

нечеловеческий непредставимый масштаб

строющегося ничто

снова его поражает – и он

дородовым завитком

свертывается в нижайший поклон

с горечью горькою под языком

«погода возраст возрастанье злобы…»

погода возраст возрастанье злобы

в агонизирующем воздухе зимы

когда бы тьма! но тьмы и тьмы и тьмы

и темен транспорт узколобый

локтем подденет задницей раздавит

но я привык – не обижаюсь не верчусь

общение с народом не рождает

ни светлых мыслей ни высоких чувств

оно такое тесное – такое

телесно ощутимое, когда

когда повеет тютчевской весною

от человеческого тронутого льда

ведь ничего в ответ не встрепенется!

ничто не вспомнится в надышанной груди

и если будущее все-таки вернется,

то все в слезах и нет, не впереди –

оно тихонько станет за спиною

притиснутое бывшее иное

«Господь со знаменем – воинственный Господь…»

Господь со знаменем – воинственный Господь

Доспехи на святых, над ними – орифламмы

их копья прободающие плоть

их огнедышащие раны

приходит войско приступом беря

московский вавилон парижскую блудницу

содом нью-йорка и – по манию царя –

всемирный рим, последнюю столицу

ступает конь на выжженной земле

тягач ползет по застекленным травам

здесь люди жили в мерзости и зле –

и вот над нами – серп господней славы

«какое будущее вспыхнув озарится…»

какое будущее вспыхнув озарится

в цепях аллегорических картин

и разве будущего исподволь хотим

когда о будущем о будущем твердим

его разыгрывая в лицах

возможно все: и увяданье здесь

и очарованное бегство за границу

играют молча синие зарницы

но грянут фиолетовые птицы

прощальный гимн – и ты исчезнешь весь

ничто не погибает беспричинно

но выбирая между двух смертей

бубня о будущем – о будущем детей

и что вокруг пустее да пустей –

я вдруг почувствую: действительно пустынна

вся область голоса где эхо леденея

отскакивая от оконного стекла

стучит по мостовой (она белым-бела!)

и собеседники с которыми свела

судьба – не люди но идеи

живых людей, когда припоминая

их интонации, едва ли узнаю

знакомые слова – прозрачная, сквозная

беседа – как наверное в раю

текла река общенья неземная

но это не вмещается в мою

пустую речь которую пора

прервать – и верно! прерываю

«непраздничная праздность и свирель…»

непраздничная праздность и свирель

овечьи дни в затоне у недели

но есть ограда – и найдется щель

найдется щель – и полоснет по щели

звездообразно – солнечный клинок

преследованье дивной цели –

пускай земля не осязает ног

ступающих по безымянной цвели

ее болот, асфальтовый поток

пускай течет, пускай лежит маршрут

как мертвая земля, на службу и обратно –

душа взвивается захлестывая кнут

на шее петербургской акварели

над бывшим городом – но это высший труд,

предпраздничный, невероятный

«возможно ли? победа из побед…»

возможно ли? победа из побед

победою поражено

поколение послевоенных лет

железной кружкою никто не обнесен

пьют победители квадратное вино

стекающее со знамен

все меньше праздника все тише толчея

как бы сквозь вату бухнул барабан

и вот победа – словно бы ничья

мрачнее пьяного не пьющий ничего

но лучше бы он был смертельно пьян

о, лучше б вовсе не было б его!

«выберешься на пустырь…»

выберешься на пустырь –

взглянет из-под переплета

книга льдистые поля

что за грязная природа!

что за резкий нашатырь

обжигает ноздри! что-то

есть от обморока в том

как теплеет подо льдом

смертоносная зевота

светоносная земля

«не объехать на мистической кривой…»

не объехать на мистической кривой

холм годов безиллюзорных

с подпаленной кое-где травой

смотришь на небо – крупитчатое, в зернах

словно дурно отпечатанное фото

влажно шелестит над головой

смотришь на небо – откуда я? да вот он,

в толпах продуктовых сам не свой

в давке, в потеплении животном

около торговли угловой

разве жизнь действительно просторна?

разве жизнь действительна? работа?

развяжись! оставь ее, чего там:

лучше сдохнуть непритворно

чем прикидываться что живой –

смотришь на небо, и в ожиданьи горна

задран подбородок и развернут

треугольник локтевой

острием на радужные сосны

на закат порфироносный

«ты невнятно говоришь…»

ты невнятно говоришь

несколько друзей, и то лишь

года через два услышат

гул которому ты веришь

гром дождя на дальних крышах

или водопады с крыш

Я невнятно говорю?

да не говорю я вовсе!

я давно уже умолкнул

вся-то жизнь длиною в осень

в осень века – что в ней толку?

вся-то словно бы в раю

светится, голым-гола

с яблочком своим ядреным

с паутинно-слабым звоном

заглушающим колокола

«На помойке общенья стихи да холсты…»

на помойке общенья стихи да холсты

нарисованы плохо написаны вяло

но зато – партизанская щель красоты

в оккупированных нищетою кварталах

регулярная армия как-то внезапно слиняла

обыватели спят переулки пусты

но патрульное эхо еще сотрясает мосты

покрывая мурашками шею канала

в три погибели скрючась ползком из подвала

выползая крадется – но кто это здесь

с героической лампочкой в четверть накала?

свет – за пазухой, жаркий цветок алкоголя

шарф – как вымпел – великое дело, благое!

и горит в удлиненных бутылках горючая смесь

Пиранези

по медной пластине по дымно-коричневой тьме

гуляет со скрежетом коготь орлиный

гравер-итальянец полжизни курлыча в тюрьме

царапая доску растит крепостные руины

эскарпы и рвы равелины сухой водопад

разрушенных лестниц и волчьи замшелые своды

и как по камням неумолчно лопаты стучат

и что сумасшедший щебечет рассыпав крупицы свободы

по выступу – выступу в нише окна

откуда не свет – излучение пыльного знака

аршинная фраза на чадном листе полумрака

хотя поневоле но тысячу раз прочтена

железисто-слезным читанием, точно вслепую

молитву на воле звучавшую всуе

ведут, захвативши под руки, заводят

на зубчатый гребень а где оборвется стена

провалом сознания – заговорят о свободе:

свободна! ступай! И в плечо – отпуская – толчок

шагнет – и восхи́щенный будущею колымою

художник Тюрьмы разрывая с телесной тюрьмою

парит над веками и счастлив еще, дурачок!

«что же было?..»

что же было?

чего не бывало

точно в бочонках из-под лото

с бревенчатого причала

загружают игрушечное вино

в допотопные барки

катят по сходням и будущее спасено

от жажды, от мировой кочегарки

«симфония из бытовых разговоров…»

симфония из бытовых разговоров

та же музыка только словами

даже выключая звук

продолжается изображенье

птичьего человека

ищущего равновесия

взмахивающего руками

«темно, говоришь? безысходно? скажи: некрасиво…»

темно, говоришь? безысходно? скажи: некрасиво –

язык не поднимется, вкус не соврет

закрою глаза – и как будто шагаю с обрыва

лечу в молоко голубое ногами вперед

лечу и не чувствую ни облегченья ни бездны

одно любопытство и рвется незримая сеть

воздушных путей – и вплетается в контур телесный

ветвистая молния как семихвостная плеть

внизу пастернак или фрост на своих огородах

случайной лопатой червяк рассечен дождевой

и в тысячекратно воспетых природах

запахло землистою тысячепервой весной

глаза прикрываю – во тьме поэтической прорвы

ни отдыха нет, ни житья – но паренье одно

над почвой сырою где – до горизонта – просторны

простертые руки объемля простор иллюзорный

всего что со мной совершиться должно

«я не оглох но в голосе народа…»

я не оглох но в голосе народа

окрашенном природной глухотцой

иссякла музыка, слетела позолота –

и он остался красным и отечным,

язык отечества под кожей переплета

насквозь пробитого отточьем…

ведь жалко – не оглох над недоговоренной

судьбою – над любой страницей

написанной по-русски, по-людски!

все – за словами, от чего не заслониться

о чем не говорят легко и оживленно –

не прикусив язык и сжавши кулачки

«не японец я торчать на сливе…»

не японец я торчать на сливе

на слиянии листа

рисовой бумаги с белизною –

но и в новоэмигрантском чтиве

за разоблачительной стеною

разве истина и красота?

«всего лишь символика жизни – растенья…»

всего лишь символика жизни – растенья

пунктирны, очерчены ясно – проста

их схема – сквозимость и ясность осенья

стена сквозь деревья – сама пустота

пускай никого не спасла красота

но разве спасает спасенье?

стена за деревьями смерть за горами

но докрасна розовоствольные сосны

раскалены – и горят не сгорая

свечение бора сквозь религиозный

подъем на обрыв со свечами –

от солнца и сумрака загородясь

ладонью прозрачной, с каймой кровеносной

меж сомкнутых пальцев – я чувствую связь

больнее чем кровную – это зажглась

осмысленный жар излучая

душа вещества световая

«вижу березы у церкви, местную кошку…»

вижу березы у церкви, местную кошку

разлегшуюся посредине

асфальтированной неровно площадки

перед кафедральным входом

вижу березы у церкви, детской коляски

поскрипыванье слышу –

солнце в листве и трамвай за оградой

общий фон созерцанья

вижу березы у церкви и как бы не вижу

ничего достойного зренья –

вещи царапнув поверхность и не оставя следа

исчезают куда-то

мир над землею и даже березы у церкви

оцепенели – вчера приемник

через треск продираясь, шепча об аресте друзей

выключенным казался

«недостаток фосфора в костях…»

недостаток фосфора в костях

разлитýю в теле жажду света

разве утоляет пасмурное утро

даже если крыши влажные блестят

на зубах скрипят на деснах прилипают

островки яичной скорлупы

лопнул белый свет – и света не хватает

даже в желтизне полуденного сада

где полжизни – я надеюсь, половина –

выкачана в черную трубу

где ренгеново слепящая картина:

древо жизни бьющее из гроба

световой фонтан ветвей

что там жизни – вечности светлей

Октябрь

«на дне истории перед лицом войны…»

на дне истории перед лицом войны

стоит повсюду гул народной тишины

зуденье света звяканье портвейна

грохочут ящики и выскользнув из рук

звенит монетка в блюдце перед кассой

на дне истории над слипшеюся массой

цветовживотныхлицкаких-то-штук

«словно бы и у меня…»

словно бы и у меня

было холмистое детство купанье коней

в реке фосфорической

был подлунный шорох белых камней

было подпочвенное электричество

стрекотал травяной телеграф

не принося никаких новостей

с той стороны душевного опыта

откуда сейчас пишу

эта жизнь прошла по ребру страницы

отдавала жаром горелой травы

стала вымыслом чтением чтицей

паводок

слова теряются как бывшие крестьяне

ленивые рабы лукавого раба –

четверостишия, словесные гробы

от кладбища размытого дождями

несет поток по залитым полям

бок о бок с телеграфными столбами

дверьми, обломками оконных рам

валит поток по иртышу проселка

по каспию капустных гряд

здесь больше ничего не говорят

молчание огромное как волга

влечет остатки деятельных лет

в еще невидимую будущую прорву

не говорят но смотрят сверху вниз

откуда смотрят? вон он – вертолет

с мотающейся лествицей повис

над еле уцелевшей колокольней

спасенье с неба из тяжелых туч

спускается, да некого спасать

ревет и воет винт, пилот полуоглох –

пошел отсюдова куда-нибудь летать!

не дай надеяться не повисай не мучь –

лишь безнадежных посещает Бог

1982

Dubia. Из стихов Арно Царта (Таллин)

1. Сквозь стеклянное яблоко

Сухой тростник дождя.

Надломленный косой тростник.

Вечерний дождь, и отблески брусчатки,

И запах моря.

На Ратушную площадь

окно мое выходит.

Я смотрю

на танец белых капель

по животу змеи – на подоконник.

Я вижу яблоко шафранное, литое,

усеянное каплями тугими,

и каждое – как яблоко,

отлито в Кёльне.

Мастер Герхард Фукс.

И шум и запах моря.

И влажная бумага, и перо.

Летит перо само собою – чертит

готические башни, треугольный

старинный город, окруженный рвом.

Ворота крепостные. У ворот

Коня седлает муравьиный рыцарь.

Горбун присел на корточки и смотрит

коню под брюхо.

Пахнет свежей рыбой.

Служанка возвращается с базара,

оглядываясь и крестясь, как будто

за нею гонятся разбойники лесные –

корзину отберут, повалят наземь,

цветок, под юбкой пышущий, сорвут.

И прочий вздор.

Безлюдная бамбуковая площадь.

Она в дожде младенчески-зеленом,

у ног отшельника –

у ног моих лежит.

Два пьяных парня, выйдя из кафе,

спина к спине стоят посередине

безлюдной площади – ширинки расстегнули

две изумрудных изогнулись ветви,

плывут по лужам пузыри.

Гляжу на них и вспоминаю иву –

купальницу и плакальщицу – пруд,

где умершая поэтесса,

одежды сбросив, медлила войти

в хрустальное свое подобье.

Ах! зябко замирала. Собирался

над нею дождь, и покатились капли

по мраморным плечам, по животу,

по яблоку литому, что прижато

к бедру – и горячее льда.

Осенним вечером. Синдзянский колокольчик

темно-зеленой бронзы. Хрупкий звон.

Открыл. За дверью кланялся китаец:

«Плосила пеледать». Исчез. А я держу

шкатулку с желтым яблоком на дне.

2. Морская дева (эстонская легенда)

Яо и Шунь

собирали прибрежные камни,

строили эти отвесные скалы,

втыкали мох

в молниевидные щели

между камнями.

Наш замок

разрушен первой бомбежкой.

Русские? немцы? никто не помнит.

А кто и помнит – молчат.

Наш родовой замок –

руины, один фундамент,

беседка в китайском стиле.

Черное облако

выплывает из-за сосны.

Луна затмилась.

Меерпиче, дева морская,

все лето, каждую полночь

меня вызывала на берег,

тонко свистя,

дуя в игольное ушко.

Шептала на ухо что-то.

Разве тиной

губы утопленниц пахнут?

Земляничное поле ее поцелуев

на сыром песке задыхалось.

Тебе не жить бы – шептала – милый.

Все, меня любившие, – нынче

они в садах подводных рабами

Яо и Шуню служат:

моют ведра, в тачках железных

возят живую землю,

садовые ножницы точат.

Ты не такой, ты напишешь кровью,

неприступной для нас, духов ночи,

словно бы иероглиф бессмертья –

кроводвиженье твое.

Теряю силы, слабею.

Ты притягиваешь, как луна.

Тянет, как за волосы, к тебе.

В августе ночи стали длиннее –

приходила все реже.

В сентябре исчезла.

Сколько лет прошло!

Я давно покинул

родную Эстляндию.

Живу в Ленинграде.

Дом холостяцкий на самой окраине,

дальше пустырь бескрайний.

Друзья не приходят.

С недавних пор начались виденья –

каждое полнолуние, в полночь

с пустыря – тонкий свист.

Подхожу к окну – мерцают губы за стеклами,

губы, в игольное ушко

дующие, – и усыпан

линолеум – земляникой

3. Беседую с другом ранней весною

На створках шелковой ширмы

ночи золотого дракона.

Белые мухи, бумажные зайцы

снуют за ширмой.

Но здесь тепло от беседы.

Медный чайник

полон вином подогретым.

Приветствую друга.

Надолго ли к нам из Восточной столицы?

Несколько лет не виделись.

Не спрашиваю о новостях,

о казнях, о перемещеньях по службе.

О делах государства

я, недостойный провинциал,

судить не смею.

Иное дело – стихии.

– У вас, – говорит, – свирепые ветры.

Вчера в дороге пурга застигла.

Всегда ли ваша весна так медлит

перед Начальником года предстать?

В столице персиковые деревья

давно уже розовым пухом покрылись.

Дым сожженных жертвенных денег

овеял цветущую ветку сливы.

А у вас в уезде и народ какой-то

озлобленный, под стать непогоде.

Ездил с инспекцией по деревням –

разбегаются, завидя чиновничью шапку.

– Край суровый, – киваю, – но разве

знающий не радуется воде?

Разве Гуманный превыше всего не ставит

горы в тумане?

Разъединяя холодное с теплым, разве

мы не рискуем вызвать вселенскую смуту,

повредить Небесную музыку? Это такое мнение

вашего ничтожного друга.

– Лучше скажите… Мы наполнили чашки

теплым вином. Подобно хлопку в ладоши

лопается промасленная бумага

на юго-западных окнах.

Ледяная змейка

в рукав халата скользнула,

обвилась вокруг шеи,

фукнула на светильник.

В темноте улыбаюсь. Легко и пусто. И слышу

тихий смех моего гостя:

…лучше скажите, – смеется, –

не хотели бы вернуться в Столицу?

4. Разговор с ученым другом о природе инь – ян

Содержательную природу пустот –

белой и черной –

без толку пытаюсь пересказать

ученому другу.

– Ты, Арно, или совсем свихнулся,

или нарочно голову мне морочишь.

В Тарту, помнишь, не тому учили

в лучшие наши годы.

Ах, Тарту, от ночных факельных шествий

до сих пор огоньки по всему телу,

до сих пор пахнут бензином руки,

догорает латинская песня в небе!

А ты, Арно, как яблоко, высох.

Обезволосел, желтый, худой как палка.

Несешь околесицу – противно слушать

образованному человеку.

Говоришь, лисьи хвосты у бумажных котов?

Тухлые яйца катаются в брюхе дракона?

Съездил бы в Кадриорг, орехов

белкам ручным отвез бы!

Мы, эстонцы, народ спокойный,

и ты, Арно, почти в Европе родился,

а разговариваешь, будто вырос

на Дальнем Востоке, среди бурятов.

Мало нас. Ежели каждый

вообразит себя японцем, индусом,

негром или еще кем-то – все окончательно обрусеем.

– Что говорить об эстонцах, Келле?

Наши предки были даосы.

Некогда чудь низводила солнце, а нынче?

Национальное блюдо – студень!

5. Книготорговец оправдывается

Приехал хозяин печатни.

Книгу мою привез.

Где, говорю, двенадцать

видов горы Фу-линь?

Где стихи о 12 лисах?

– Почтенный… (а сам скукожился,

в глаза не смотрит, бормочет)

почтенный! доски испорчены.

Видно, бездельник-резчик

связался с лисою: торчит целыми днями дома,

ее дожидается,

лисоньку.

Дал ему связку монет.

Жалко парня: худеет

на глазах – Отправляйся в лавку!

Рису купи и немного меду.

Не могу, отвечает, ноги

не держат. И зырк на дверь.

Соседи видели:

как-то

стучится к нему такая

красавица, что страшно

и вслед посмотреть.

Вошла – и до утра оттуда

смех, завыванье, повизгиванье.

Крыша прыгает, как живая.

Запах паленой шерсти

по всему кварталу. Дышать

нечем. Гони, советую, в шею!

Только вздыхает:

вам бы

такую у изголовья.

Руки трясутся. Доски

взял да испортил.

6. Весеннее утро в родном городе

Нехорошо это, сам понимаю:

живу на улице Пик,

а вот выйду куда-нибудь – будто брожу по Китаю:

хрупкие люди, птичий какой-то язык.

Господи, думаю, и откуда!

Вроде ничто не взрывалось, не жгли архив –

одни китайцы в Таллине, желтое чудо.

Хожу среди них, об остальном позабыв.

У библиотеки Крейцвельда окружила толпа

гадателя в голубом халате.

Рядом жонглирует слепой

сырыми яйцами. Глянцевая скорлупа

высоко в небе сверкает,

как белок разгневанного глаза

Небесной Кобылы.

Ну и дела.

Зашел позавтракать – ни одного известного блюда,

ни одной официантки знакомой:

в синих стеганых ватниках снуют китайчата,

в мягких фуражках со звездою.

Подбегают, пятятся, щебечут,

за руки тащат: «Твоя-моя села!»

Принесли миску тухлятины. Воткнут бумажный столбик.

Вынимаю – на четырех языках названье:

«Молодой дракон. Печень. Юго-восточный кусок».

И стихи председателя Мао:

«Иду в пустыне

под зонтом дырявым».

– Кушайте, – кланяются, – на здоровье.

Название тоже съедобно… А меня воротит;

Около столика – зеркальце. Не узнаю себя.

Сидит китаец, голова – как редька,

бородка реденькая, взгляд мутный.

Не иначе, с рисовой водки начал

первый день весенний,

новой жизни первое утро.

7. Начальство увещевает

Улица Харью, 1.

Хотя по-русски пишу,

но в некотором роде

поэт не хуже других.

Поднимаюсь к начальству.

– Арно! – улыбается мне секретарша.

Новый халат надел и широкий пояс.

Не пояс – целая панорама

горной страны: водопады, лесистые склоны,

рыбак в лодке, лиса у заброшенной фанзы.

Из-под левой подмышки выезжает войско.

Справа за спину убегает

горстка разбойников. Утро. Горы в тумане.

– Арно, вы опоздали. Начальник

раз двенадцать выскакивал из кабинета:

«Царта не появлялось? Назначил

ему на десять явиться, как всегда,

к вечеру. Неуважение к старшим! Хватит!!

Не буду ждать!»

– И не дождался?

– Что вы, конечно ждет.

Дверь, обитую кожей,

приоткрываю. Из полутьмы навстречу

грохочут боевые колесницы.

Ржавье коней низкорослых.

Топот единорога.

– Да имей вы паспорт со столичной пропиской –

за этакое неуваженье к начальству,

хорошо еще, если всыплю палок

десяток-другой по пяткам.

А то – камчу на шею, и рабочим на стройку.

Знаете, что нравы у нас помягче.

Все-таки живем поближе к Европе.

Знаете – и в ус не дуете, спите,

когда другие спешат на службу –

я например. И солидней, и старше,

а встаю с рассветом, иду в контору.

Боюсь выйти из кабинета,

пока не стемнеет…

Кстати, ваша последняя книга

вызвала наверху неудовольствие.

Из Восточной столицы пишут:

«Арно Царту указать на ошибки.

Подражает португальцам и голландцам.

Древними образцами пренебрегает.

Держится чересчур свободно.

Вызвать. Поговорить. Рассеять

вредные заблужденья.

И пускай о лисах больше не пишет.

Не до чудес нынче. В городах голод.

Народ худеет. Становится неустойчив.

Наслушаются небылиц о нездешней жизни,

россказней о превращеньях –

захочется неизвестно чего.

Если желудок пуст –

наполняется ум желаньями.

Арно Царту предписывается особо

размышлять о природе желаний.

Хорошо, если в горах поселится,

форель половит, пустоту созерцая

мира, доступного чувствам».

– Простимся, Арно! Встретимся ль снова?

(Чуть не плачет, лицо рукавом отирает.)

Вы человек талантливый. Опустеет

казенный дом на улице Харью

без вашего пояса – дивной широты и красок.

Май 1982

«устал засыпать с одним и тем же вопросом…»

устал засыпать с одним и тем же вопросом

и просыпаться под ним, от него просыпаться и в нем

ватное «где?» – что же где? – я не знаю

если бы знал – непременно уехал туда

если бы чувствовал – тихо и счастливо помер

с легким сердцем с легкими полными солнца

как символисты любили

«бедный! историософствуешь! не задалась…»

бедный! историософствуешь! не задалась

легкая жизнь – и в тоске по великой

розу из рук выпускаешь

с ее духотою смирясь

фармацевтический дух над гвоздикой

социально-лекарственный стебель

к темной груди прижимаешь

отпои меня Боже от мягко-зеленого яда

от изветвлений и листьев его терапии

в лечебник общественной жизни

смотришь большими очами публичного сада –

оторопело расширенное, в атропине

изображенье мутнеет надеется плачет

Он у Которого не было жизни

учит бессмертью и от умирания лечит

мне ведь послушай хотелось как чище

как бы над клумбой охранной

над милицейской овчаркой

духом розария плыть

лодкой бездонной без отраженья и днища

в постромантическом зареве полночью жаркой

не получилось! и ты получается прав:

не выходит и к лучшему раз не пошло

как туман разойтись в исцеляющих травах

«когда опивки благородных вин…»

когда опивки благородных вин

добро недопитое в кельях и в парадных

на эллинских пирах и на латинских

в подвалах рейнских на террасах римских

в садах камней на водах и горах

сольют в одну зеленую посуду

закупорят поставят в магазин

когда мы всею очередью станем

и располземся по углам

когда появится аршинник косоротый

достанет из-за пазухи стакан –

тогда придет последний час Природы

и Первоокеан покроет нас

Май 1982

«Первосвидетельствует гром…»

Первосвидетельствует гром

во вспышке я узнал разлуку –

вооруженную пером

обезоруженную руку

теперь не поднести к листу

без риска ухнуть с головою

в бушующую пустоту

в безумье в небо грозовое

I. вот и кончается улица там

вот и кончается улица там

где утро

где непропорционально большое

банальное солнце

вытолкнуто на свет

без толку, ни для кого

нас ведь не видно

у последнего дома

на пустых перекрестках

за хлебным фургоном

II. в разрушенном карфагене

в разрушенном карфагене

юности нашей – нашей? –

вечное раннее утро

одна уцелела

улица розово-грязная птицы

милицейский рафик с мигалкой

скорая помощь. откуда

из кабины шофера

вылетает виллис канновер

труба эллингтона

«съеживается гвоздика…»

съеживается гвоздика

на моем столе в бутыли

что же надо вспомнить, подожди-ка

что-то мы с тобой совсем забыли

смотришь на цветы а мне деваться

некуда из темноты змеиной

бедного ума и черно-белых иллюстраций

пожираемых живой картиной

«одно прикосновенье – и прекрасна…»

одно прикосновенье – и прекрасна

тюремная пробежка в новостройках

и неба в нас не убывает

хотя его все меньше наверху

оно истаяло оно – смотри – смешалось

с очередями в каменных сорочках

в бетонных ватниках и чоботах лазурных

и что ему из лужи увидать

уже давно мы в будущем летим

в раю омытом облаками

и омут проволочный тела

давно уже звенит как заведенный

тихонько громыхая на ветру

а неба в нас не убывает

«полон зал земляничной поляной…»

полон зал земляничной поляной

с половиной незанятых кресел

он казался теснее чем тесен

гроб воскресный багровый

бергман. первое откровенье

зла нависшего зла не в шинели –

не военные стонут но послевоенные ели

от малейшего дуновенья

и над пропастью двадцатилетней

над обрывом предгрозовым

богоносная туча накрыла измены и сплетни –

воздух мелочной гибели воздух глотали

весь в узлах и затеках и ягодами кровим

и усеян искусственными цветами

«слишком дорогой ценой…»

слишком дорогой ценой

куплены – а спустят по дешевке

сами спустимся по возрастной

лестнице и подойдем к решетке

здесь тебе и львы и кованая птица

овцы бронзовые – целый зоосад

и восстанет сердце обомрет возвеселится

посреди библейских стад

но вретище советского иова

в символической свалявшейся шерсти

жалобно-звериное прирученное слово

не сумею правильно произнести

здесь бессмысленны и мудрость и отвага

и прикованного глаза не отвесть

от засетченных зрачков животного гулага

словно я живу уже не здесь

перед новоевропейской геральдической латунью

ни почтения ни трепета – одно

пристальное полнолунье

бесконечное – с намордником – окно

«вырезай, вырезай из газеты…»

вырезай, вырезай из газеты

из немилосердной ночи бумажной

вырезай уступчато, наспех

человеческие фигуры

обрученные кольцами ножниц

онемели пальцы – а я?

Доживу ли я до возраста смерти

до предпоследней заботы покоя,

с номером позавчерашним,

откуда умерших вырезаешь

непослушными пальцами? – то заедешь

на заголовок, а то и просто отхватишь

часть лица воротник барашковый честный орден

с борта невидимого мундира,

угол ризы незримой.

попаду ли сюда в чернорунное стадо,

искомой овцой последней

ко времени стрижки холодной?

или так останусь?

«вечно явится некстати…»

вечно явится некстати

сухонький пиджак сектанта

шея как песчаный спуск

речка делает колено

даль открыта скобяная

вид на бывший монастырь

что портрет его? не знаю

есть пейзаж неутомимый

речи тайная сибирь

видно буду я свидетель

повторенного раскола

двоеперстия во лбу

есть пиджак на спинке стула –

или он сутуло смотрит

из-под глыбы вековой?

«вон их, поэтов, куда занесло…»

вон их, поэтов, куда занесло

пекло словесное – в недрах котелен

гул – да не пчельник и луг – да не зелен.

Темное утилизованное тепло.

что ж! не такой ли работы хотели?

наперекор бытию, бытованью назло –

это ли не поэтическое ремесло?

это ль не Логос безумный в обыденном деле?

Нижние силы в жилища по трубам гоня

строчку за строчкой сжигая в журналах,

письмоводители, дети огня

наималейшие среди малых –

место нашли в теплотворных подвалах –

и захлебнулась горючая их болтовня

«тысячелетний флирт иконы с топором…»

тысячелетний флирт иконы с топором

беседа у окна – сердешная беседа

когда пространство между Павлом и Петром

как вздыбливаемая газета

стоит в огне – обуглясь по краям,

о чем-то вкратце повествует

и – вспыхнув наконец – ее словесный храм

летит по воздуху, ликует

«выплывут совсем не те…»

выплывут совсем не те

лица книги разговоры

жили, скажут, в нищете

были взяточники, воры

сбиты в тесные стада

мазаны единой краской

современники стыда

и какой-нибудь кампании афганской

может быть и среди нас

ангел проходил Господен –

не узнали, скрылся с глаз

там в одежду подворотен

чиркнул спичкою, погас –

и во тьме кромешной ходим

«под морозец мандаринный…»

под морозец мандаринный

и подарочный снежок

я на свечке стеаринной

все бы рукописи жег

убегая от ареста

или просто от тоски –

симпатическое средство

жечь свои черновики

пусть бела и невесома

им дорожка предстоит

с Гоголем второго тома

к Бабелю его молитв

«извивы Яузы я узнаю: в телегах…»

извивы Яузы я узнаю: в телегах

опять худой рассвет везут из темноты

где скошен дождь на вавилонских реках

где на горбатых мостиках зонты

зонты в предзаводском тумане

ты, отнятая жизнь, как новая спешишь

и если в проходной не отымают,

то значит жив Господь над океаном крыш

1983

«Молитва умаляется…»

Молитва умаляется

сжимаясь до мольбы

а слово так сваляется

от ног до головы

Что вестью без названия

висит касаясь губ

на средокрестьи сваренном

из водосточных труб

Другими глазами

Минул год. Как минута молчанья прошел.

Подбивает бабки по радио какая-то сука оттуда.

Слышно плохо. Бумага под карандашом

сухо скрипит и кашляет. На бюллетене. Простуда.

Простота отношений дыма дневного с душой

первобытная – только вдохнешь, и хватит

за горло. Некто слишком большой

в необъятном байковом сумасшедшем халате,

за спиною вопрос – и дышит, и дышит мне в спину.

– Что, – говорю, – не спится? А кому говорю – не знаю.

Сырые волны эфира пахнут служебной псиной,

лает собачья туча над песками Синая.

Слава богу, хоть Бог не уловлен, и даже церковь,

белая, как решето, от остатков муки

непросеянной, что-то бубнит не то. Наклоняется сверху

больной и лающий голос. Лицо появляется в люке

ноябрьского неба. Слышу: года как не было, а у нас наверху, не прошло

и минуты, и воздух настолько разрежен,

что не разрешено вздохнуть ни взглянуть на число:

числа всегда почему-то одни и те же –

третье, седьмое, десятое, и в периоде вечная тройка

с петлей посредине, с двумя парусами тугими.

В завтра всплывая, вижу: занесенная снегом стройка.

Все другое. Да и глаза мои стали другими.

«воды родниковой прозрачная горсть…»

воды родниковой прозрачная горсть

над постелью прибита карта раннего утра

и сверкает шляпкой серебряный гвоздь

как четверичная драхма которая смутно

помнит черты богини, в кружке водяном

отраженные… отчего-то все реже

вспоминается греции явственно-режущий Дом

раннего детства храм, корабельная радость прибрежий

с памятью, не отягченной ничем,

спать-то сладко – а тут проснешься будто впервые:

радость какая! ни прошлого, ни философских систем

разве что стены парят голубые

и ничего не понять и приходится вновь

оживлять пространство убитое за ночь

изобретать ремесла, топтать виноград, молодое вино

в удивленьи пригубить – оно действительно пьяно!

а потом до вечера как похмельный сократ

видеть вещей теченье в сомнительном свете –

пока не заснешь и ясности не возвратят,

сомкнувшись, тяжкие веки

«все чаще лицо застывает как маска…»

все чаще лицо застывает как маска

а ты и не замечаешь

кажется что одушевлен даже весел

а кожа мертвеет

«вот уже мы!» как бывало воскликнуть

не повернется язык

«я» говоришь осторожно стараешься не оступиться

но и я ненадолго

бранчливый зародыш который в тебе вызревает

он уродливей кукушонка

старик забывающий как забывают очки

имена и местоименья

сила памяти – силы ушли на усилье

что-то вспомнить такое

чему не найти соответствий

в памяти прежней земной

«горечь сухая миндальная горечь…»

горечь сухая миндальная горечь

можно и вдаль посмотреть, как бывало –

слаще не станет, как речью не стало

мыканье встреч, шебуршание сборищ

можно и глубже, со дна говорилен,

вытащить как бы античную штуку:

что-то ведь было! и, судя по звуку,

было не пусто – не просто коптили

небо. Хотя бы дурной, но образчик

нерасчленимого гула эпохи…

что-то (хотя бы обрывки и крохи)

существовало и в самых пропащих

из человеческих состояний

можно – уже ни на что не надеясь –

вверх обратиться (куда же мы делись?) –

в небо с оплавленными краями:

кто это нынче становится нами?

1984

«сезонный репетитор – я живу…»

сезонный репетитор – я живу

в утробе шепота казавшегося громом

средь Гоголя с его спаленным томом

и сизо-палевых плывущих на москву

огромных облаков Наполеона

покуда в телевизоре цветном

лиловый кремль дрожит как дальний гром

и брызжет позолота на погоны

когда подумаю о тех учениках

кого учу народностям и тройкам

ища крупицы искренности в горьком

и чувствуя: тупик. не сдвинуться никак

и вот когда подумаю о них

то вижу их одетыми в шинели

среди развалин, у костра из книг

похожего на кремль – но греет еле-еле

нас движет не история

давно уже нас не история движет

неприступные генералы

там, за спиною, считают и пишут

не оттого ли так воздуху мало

что весь он раскатан и переработан

на писчебумажные стопы –

и наше движение вместе с народом

это ли не поэтика прорвы

с мощной и ясной своей красотою?

цепи гекзаметра натиск проворный

снятое чувство шестое

23 февраля. Союз Марса и Аполлона

слишком холодно в месяце Феба

високосный февраль-костолом

высоко забирает под небо

но армейские тосты цветут за столом

и в искусственном резком сияньи

(о музеи фигур восковых!)

наши кадровые марсиане

мертвецов поминают своих

зажигается славы латунной

диск – начищенный мелом кругляш –

озаряя искусственный, лунный

обезлюженно-острый пейзаж

блеск не греет мундир не защита

но империя тем и крепка

что за общим застольем смерзлись квириты

в нераздельный кристалл ледяного полка

военизированный состав

военизирован самый состав

жизни твоей повседневной

словно к источнику силы припав

к центру энергии нервной

чувствуешь – не оторваться живьем

от убийственной сцепки

тела реального – с роевым

собственной хрупкости – с мертвенно крепким

строем

кто этот легкий?

кто этот легкий, все время вприпрыжку

прыскающий воробьишко?

я такого не знаю

движется как бы танцуя – с чего бы? –

все мы на улицах атомы злобы

а его природа – иная

перевелась – так я думал – порода

людей полуденного полета

средь оседлого быта

но вот он выпархивает из трамвая

полная солнцем душа кочевая

только распахнута шея раскрыта

и сразу же мне просторней, светлее

на дне городской траншеи

послушай, не появись он

мы никогда не узнали б что все мы

съедены стали горлом системы

лаем, тявканьем, ливнем

слышишь его человеческий возглас:

жалуешься? промозгло?

да не в этом же дело!

разве погода и власть не подобны бумаге

разрываясь при каждом танцующем шаге

перед радостью без предела?

Начаток свободы

пленной свободы первый начаток

росплеск ее виноградный

на гребне шестидесятых

на играющей грани

винного камня времен

что это было? оптический выверт

для удвоенья жилого объема –

зеркало в комнате с полуживыми

жильцами уже бездыханного дома –

нынче, отсюда, не разберем

что это было… ошибка сознанья?

или тогда-то и началось

тайное медленное прозябанье

в почве до времени зреющих лоз?

были игры

как бы ни были игры суровы

это игры всего лишь

ударяешь ли слово о слово

или словом по слову проводишь –

получается некий рисунок

на полях рукописных

состязанье ударных и струнных

двухпартийная музыка ныне и присно

и во веки веков не имевшая точек

общих с морем житейским

проиграешь посмотришь: горячий источник

бьет из почвы сплошным чернышевским

были игры вслепую, с духовною жаждой

победителей нет – их не судят

лишь по кипени серной кораблик бумажный

и швыряет и крутит

милицейский мех

с голубинкою милицейский мех

небеса умиленные под мостом

по ветрянке-весне помянуть бы всех

убиенных тогда и воскресших потом

ах, не хватит ни памяти ни любви

детская птичка, да что я мог!

молоко пузырится и вскипает в крови

ударяет в голову и сбивает с ног

так душа расхристана, так раскрыта всему

в пьяной радости ей никто не враг

даже страшно и страшно нам – почему?

только флаг и ветер – ветер и флаг

Февраль

Кинцвиси

в горных монастырях

Бог нелюдимый пастух

олеография в алтаре

вместо иконы

тихо!

молитва звучащая вслух

здесь неуместна

свечку поставили – тотчас потух

желтый огонь бестелесный

вера сама

не нуждаясь ни в ком

из приходящих

длится неявно и как бы тайком

каменный ящик

некогда праздничный, полный даров

стал наконец-то

гулко-пустым средоточьем миров

центром единственным сердца

верно и строили

с верой такой

что невероятен

дух разрушенья – небесный пробой

над абсидою где стоит Богоматерь

Зедазени

дыханье взрывчато. Разреженность и легкость

и радость, покрывающая страх

на склон горы в оливковых дымках

уступами нисходит Логос.

ловили слово. строили в горах

Монастыри, ловушки смысла

на высоте орлиной – только взмах! –

душа оборвалась. летит – над пропастью повисла

где высота господствует над страхом –

там и Господь. рука Его лежит

как на ладони со счастливым знаком

равнина дымчатая, камень-лазурит.

я прахом был я снова стану прахом

в развалинах одной из многих деспотий

но есть вершины явные монахам

спасительная даль способная расти

и всякого дыхания превыше

по смерти продолжающийся труд

когда взойдешь – и обомлеешь: тут

Он сам живет. Он действует. Он дышит.

Траурная музыка

Поэма в 7 частях в стиле траурной музыки

1

не обсуждается смерть. умер дядя. никто и не спросит: зачем? говорили.

молчали. руки заняты делом каким-никаким, голова независима как бы свободна: хочешь сети чини, хлопочи у лодочного мотора, можно свечу поменять, можно циклить шкурить и красить – одним словом, дрючить. и всё остальное что можно.

можно, их много, ох много. целые тыщи. столько что никого не узнаешь в лицо. люди, нелюди, звери и кто-то еще. кое-кто. кое-кто на закате дня черт его знает какого у ворот Зоопарка перед закрытьем. вздохнуть не успеешь – закроют, и громкая трубная музыка сдохнет, и кружек пивных запотелый звяк – тоже.

и дерево-человек, и дерево-зверь, и дерево-бог – всяко дерево голым костистым фонтаном воздвиглось над пивным ларьком.

всяко дерево в почву уходит обратно, шипя змеем платаемым,

ибо и мудрость мудрых мира сего попираю стопою, и во языцех рассеянных Ангел проходит Господен невидим, незряч.

было прорва народу – осталось пусто и тесно. пуще драного невода

в лапах чугунных чухонца, ловца человеков. они изнутри запирают ворота под рев изюбря осеннего – не по сезону, пташка, ревет,

самку взыскуя! Запирают ворота по случаю траура. умер еще один дядя. был бессмертен, а все-таки умер.

звери в клетках по-своему плачут, каждая тварь по-особому, особенно обезьяны. но вот усыпленные собственным ором уснули звери дневные в сараях своих сараюшках, уснули в слезах. грянул хор шатунов полночных, поднялся, окаянный, под небо.

а те – люди, нелюди, кто-то еще, и скорлупы, и луковая шелуха –

те говорили, молчали, курили, в клешнях разминая бумажную вату, крошево мужеской дури ссыпали в ладонь из карманов, сети рваные штопали, медные полосы гнули, брюха лодок смолили – готовились. редко смеялись, но зло.

скоро тронутся. экие викинги, дети гомеровы перед походом армейским на рай, на сицилью, на капри, где фазаньи стада

на свободе и ныне резвятся в заповедниках имени горького М.

где павлин, антиной безымянный, красавец электрическим криком кричит, соблазняя раскинуться в красном саду, раствориться.

ить! – подымали головы, ить! – уши вострили. ить, зверюга!

воет и воет. молчали и слушали и говорить забывали.

2.

их разговоры. послушаем. человека с нечеловеком гнедая беседа у входа

в зверинец: пошли пить пиво. ты не смотри, я разведчик бывалой, брюхом оползал европу, россию, Жуков сказал: на берлин! там зоопарк – это да! видел слониху, разорванную фугасом, пар валил из нее, как из кухни.

тогда не хуже кормили, нынче кормят похуже. пива – пива зато не выдавали. потом, говорили, когда. но от наркомовской нормы никто морду не воротил. пили и ели как люди.

был человек ненадолго – а где он теперь? всюду голуби галки вороны –

гадят галдят засирают пейзаж. все кругом голое серое мокрое ватное.

топливный кризис, и подогрев не фурычит. смотри-ка, пиво как лед! зубы ломает холодное пиво, и портится прикус.

кто я на холоде? кто я теперь? ну спроси у меня: кто ты, дядя?

и кто ж ты? ей-богу не знаю. был разведчик бывалой когда-то,

все прочее вышибло из головы. после припомню, когда-нибудь после, когда. некогда, время идти в магазин, до закрытия час.

час приходит портвейну, партейному в темных фугасах! час единства народного может быть, и навсегда. ну, простимся, товарищ! руку!

долго не отпускал мою руку, пока не напомнил: пора.

дружба – заторопился – высокое чувство, мужская, солдатская дружба! дружба великая сила, держись не грусти!

не навсегда расстаемся, быть может.

обнялись на прощанье по обычаю русских, утер скупую слезу.

впереди еще целая жизнь, чего там печалиться!

3.

на их молчанье посмотрим. младшие люди, двое недолюдей рядышком

крепко молчат призрачное молчание: пошли пить пиво! осень поздняя, пиво холодное, выключили зверей. тут хотя бы ворону в небе, дак нет – шагай и шагай по лужам журавлем голенастым, цапелькой стынь, качаясь на жестоком ветру, пену пивную сдувая. и – ни-ни. рот раскроешь – ворона влетит, сядет на яйцах сидеть, каркать и каркать. потом, после уже, голова от этого карканья, как сыр голландский, вся в дырках. но ничего, тоже терпимо, лишь бы войной не запахло повсюду. а то ведь перед войною, помнишь, рассказывал дядя: слон ленинградский ходил в зоопарке Василий, который курить научился и кольцами дым выпускать. хоботом вставит сигару небрежно и дым выпускает из пасти, как прачешная паровая. бомбой убили фугасной при первой бомбежке, у звери!

варежку лучше закрой и закрытой держи:

так, мол, и так, мол, держать, остальное приложится.

все остальное.

4.

и снова, о снова их разговоры. «бу-бу-бу!» – проносятся души хованские

низко во тьме низкорослой. пиво уж выпито, залив замерз. зверинец заперт. ларек забит, а к стенке его ледяной прислонилась нелюдь младая, нестарая, не то чтобы старая очень.

«чем же это нелюди не люди?» – моги она думать хоть как-то, думала б именно так. но: «дядя умер…» – шевелится в нелюди, в ней, самостийно, стихийным порядком, вслед за траурной музыкой с неба, – «умер наш дядя, и все прекратили, закрыли, паскуды, ларек, зоопарк опустел, заморозили воду».

репродуктор с крыши ларька вещает. мокрая музыка в траурной раме.

боком одним прислонился ларек к стене зоопарка – и оттуда,

из-за толстенной стены, в тон похоронной музыке невидимо воет шакал, голос обиженной твари. место мыслям о смерти разве в неволе?

ах ты шакал, сын шакала, шакалий внук!

«сукин сын!» – машинально проносится в нелюди, с восточного перелагаясь на

русский – «сукин ты сын!»

5.

или молчанье немолчное их разговоров с надеждою: не навсегда.

есть надежда, верный слушок протолкался в толпе: не напрасно стоим, хоть и вечер глухой, и цепкий замок на спине заведенья повис, как безумный. охранник, когда с карабином взобрался по скобам на заводскую трубу и оттуда целится вниз, электрическим криком крича, самку взыскуя. паровозным, павлиньим, фазаньим гудком, потрясая железную местность:

«стойте все! всем ни с места, даю предупредительный выстрел. дальше

в ноги стреляю, дальше – в голову каждому, кто шевельнется внизу, подо мною. всем немедленно руки держать на затылке и не шевелиться до прихода-приезда начальства большого, иначе стреляю!»

но вдруг телефонный звонок. сверху звонят, с наивысшего верху:

а подать-ка сюда филимонову клавдию ф., продавщицу, ларешницу после юрфака. отчего у тебя остаток народа не поен? отчего не уважен простой человек, у ворот зоопарка стоя темною лужей, тучей жаждущей в небе курясь над столицей? над столицей, опущенной в траур.

отчего эти слухи сочатся, ползут отчего? марш на место рабочее –

и всех напоить без разбора!

шире, настежь ворота зверинца! после желтого пива, окаймленного черной каймой, пусть развеселится народ. позвать музыкантов.

пускай посредине зверинца из ямы для белых медведей, из темноты

и светящихся глаз, встанет газовой музыки зданье, ударит в литавры дворец генеральский офицерского вальса! дует музыка вальс офицерский, приподымая добротные сукна и раздувая прозрачные материалы, когда кружатся верные жены и девы в нижних рубашках трофейных, перешитых под бальное платье татьяны у липы дуэльной – и заздравную чашу подъемлют.

говорю: есть надежда! не расходитесь, постойте.

полночь будет подобна полудню, субтропический возглас гиены, урчанье охотничей кошки, лай лисицы пускай никого не смущают.

мы стоим у закрытых ворот, у пока затворенных отверстий,

под погашенными фонарями – но стоим наготове. скоро объявят. оживет репродуктор над крышей ларька с левитановой твердью:

«вы – бессмертны, братья и сестры! все – бессмертны».

и – настежь ворота, и музыка хлынет сюда, и снова начнется продажа – чтоб никогда не кончаться.

6.

быдло они. что им, в сущности, нужно? пива глоток подтолкнуть

колбасой из бродячей собаки. спьяну пойти поглазеть на слона получившего орден из рук президента за вьючный свой подвиг на тропе хошимина. сколько мяса послали сюда в дар духовный голодному люду! миллионы калорий гуляют по кругу бетонному, рвом огражденному кругу – а дети их недоедают, выпьешь пива, прохрупаешь по санитарным опилкам у входа, окажешься в самом нутре. слон гуляет кругами, отделенный от публики противотанковой полосою надолбов и ежей. вот перегнулся один, пиво хлынуло вспять из желудка, в голову перелилось. голова перевесила все остальное – свалился в зеленую муть, в бассейн к медведям белесым. марш похоронный.

я музыкант. я служил дирижером военным, получил капитана,

горбом заработал, не прячась под артиллерийской шрапнелью, опоясанный геликоном стоял под бомбежками. рáструб направя

на смертоносное небо. я знаю и я говорю: быдло они, хоть и бессмертны! пускай их назначат богами – останутся быдлом, как были.

как собакам, швырну им свои стариковские кости, над пультом взлетая. пора уже, время. конец перекуру. время обратно, туда же, на тумбу. пора БОГАТЫРСКОЙ СИМФОНИИ стать над зверинцем, косную силу Природы одолевая, сгибая, глуша.

7.

музыка – это ворона, которая косо и тяжело пересекает экран

телевизора, вечно-зеленые крыши детинца внизу оставляя и сбоку.

детуся! если устали глаза у служебной собаки – желтые,

с чернотцой напряжения жизни

если гудит все что способно гудеть и молчит – что гудеть неспособно

если дядя опущен куда надлежит подыматься, а камеры задраны

в небо куда опускают его

музыка это, ворона

душа над зоопарком

душа, избегшая клетки случайно и только что в силу привычки

не ловят ее – потому что зачем?

если повсюду суется, в любой объектив попадает, нету глаз ею

не засоренных, нету ловчей сети не переполненной ею –

нету, значит, ловца, нет барыги, нет магазина «природа», печального птичьего рынка, театра зверей для нее

на воротах сидит Зоопарка, на ветке Публичного сада, на крыше Ларька – одушевленная гарь, оплотнелая сырость, прощальная музыка

просто ворона

всего-навсего птица ходячая, ветошка, вечная истина, ставшая рванью, ставшая смыслом летучим истории

когда внезапно смолкли оркестры

но хотя бы в молчаньи, хотя бы жестикуляторно, загребая крылами против потоков студеных, должна же хоть как-то музыка продолжаться

продлевая секунды жизни бессмертной, жизни за жизнью,

у самых ворот Зоопарка

где от вороны – куда бы ни поворотился – голову не отворотишь.

Комментарии

По неоднократным авторским свидетельствам – в интервью, эссе, в устных рассказах, – Виктор Кривулин вел отсчет своим стихам с 1970 года, когда он обрел собственный поэтический голос, а все, что было написано им раньше, не считал достойным внимания. Тем не менее из сохранившихся в записных книжках и машинописи стихов автор выбрал около десятка текстов 1965–1969 годов для парижского двухтомника [1], часть из них объединив в цикл «Узкий коридор со шпалерами для отдыха глаз», дополненный стихотворением 1972 года «Гобелены».

Первой публикацией Кривулина можно считать стихотворение, напечатанное в коллективном сборнике «Книга юных» в числе других участников кружка «Дерзание» ленинградского Дворца пионеров [2].

Спустя десятилетия поэт вспоминал: «В начале 60-х ‹…› ленинградская писательская организация пыталась создавать молодежный актив, и всех делили на чистых и нечистых. Передо мной был выбор: либо я принимаю правила этой игры, либо – привет. Я понял, что писать и играть по этим правилам совершенно для меня невозможная вещь» [3].

В том же 1962-м несколько стихотворений Кривулина появились в самиздатском сборнике «Лай», еще через два года – в машинописной «Антологии советской патологии», составленной К. Кузьминским и Б. Тайгиным. Стихи стали распространяться в маленьких сборниках – рукописных или машинописных, изготовленных автором в подарок друзьям, и в копиях в самиздате; Кривулин охотно читал их для сочувствующих слушателей [4].

Летом 1970 года, обретя за чтением Баратынского свой голос – но и, парадоксальным образом, растворив его в общем хоре живших и живущих поэтов, – Кривулин к написанному до этого времени практически не обращался. Хотя, разумеется, поэтика его не возникла одномоментно и внезапно как озарение, в предрассветный час 24 июля 1970 года*. В ранних стихах можно без труда проследить образы, мотивы, интонации и приемы, которые получили развитие в его зрелом творчестве.

Первой выстроенной автором поэтической книгой стали «Воскресные облака» – переплетенная машинопись вышла в приложении к журналу «Часы» в 1978 году.

В последующие годы наиболее органичным способом поэтического мышления стала для Кривулина именно «книга»: она могла состоять из десятка или из нескольких десятков стихотворений, объединенных общей интонацией, тональностью, внутренней темой. Новые стихи перепечатывались друзьями в нескольких экземплярах и получали хождение в узком кругу. Чаще всего это были сочинения, написанные на одном дыхании, в непрерывном поэтическом потоке. В конце работы они переписывались набело, подвергались отбору, и книга получала название.

При составлении печатных (машинописных) изданий, в «книги» – циклы могли включаться тексты прежде написанные, где происходило зарождение образов, раскрывшихся позже, а новые стихи подвергались более строгому отбору. Кривулина все больше стала занимать композиция, вслед за символистами он выстраивал стихи в целостное произведение, единое высказывание, связанное внутренними связями (как это предполагается в поэме, а не в цикле стихов). Таковы написанные в 1974–1978 годы «Композиции».

В дальнейшем отбор становился жестче, критерии отбора менялись: иногда удачные стихи не включались в книгу, если не отвечали общему замыслу или мешали прихотливому движению линии повествования. На вопрос, почему он не включил то или иное стихотворение, Кривулин отвечал: «Здесь нужен слабый стишок» (т. е. не перебивающий повествования, не отвлекающий образностью) или, напротив: «Сюда нужно дописать цветной» (т. е. стих-картинку, зрительно яркий). Таким образом, автор сознательно шел на жертвы, отсеивая стихи, не уступающие по качеству, а порой и превосходящие те, что были включены в цикл-поэму. Изредка в уже типографским способом изданные книги включал стихи прежних лет, хотя основная масса стихов 1970–1980-х годов не была опубликована и известна только в самиздате. Но если попадались на глаза машинописные сборнички 1960-х гг. (простодушные посетители порой приносили «раритеты») – огорчался и просил уничтожить.

Стихи 1970-х годов признавал «своими», но никогда не переделывал, не возвращался к ним, хотя и видел неудачные строки или грамматически неуклюжие формы слов и синтаксических конструкций. На поэтических чтениях предпочитал показывать новое, ему было интересно восприятие слушателей, он проверял стихи на слух и порой после этого вносил изменения. Тексты были только партитурами, к их бытованию на бумаге Кривулин относился достаточно равнодушно («текст записанный, произнесенный или помысленный – уже существует, разницы нет»). И терпеть не мог, когда при нем читали его стихи, поскольку непременно искажалось главное, чем дорожил, – интонация.

В 1970–1980-е годы Кривулин регулярно печатался за рубежом – в «Вестнике РХД», «Эхе», «Гранях», «Синтаксисе», «Континенте», «Апполоне-77», «Стрельце», в антологиях новой русской поэзии.

Первое, очень небольшое Избранное было составлено Василием Бетаки без ведома автора (как и многие другие первые книги поэтов неофициальной литературы, выходившие в 1970-е годы на Западе). (Чуть раньше Василий Бетаки опубликовал в журнале «Грани» несколько случайно попавших к нему из самиздата стихов «анонимного автора», снабдив их восторженным предисловием.) Факт обхода советской цензуры Кривулина обрадовал, но саму эту книжечку он никак не учитывал, всерьез не воспринял.

Парижский двухтомник, в составлении которого он принял участие, тоже оказался небезупречным из-за трудностей пересылки текстов за границу и невозможности следить за процессом. Так, из него выпали все стихи 1984 года, смешались циклы, часть из которых в результате была опубликована в разделе «Стихи подряд». Кроме того, наборщики, не знающие русского языка, допустили много смысловых опечаток. И тем не менее это было первым достойным изданием стихов Виктора Кривулина, на которое мы во многом и опирались.

В этом томе собраны стихи от самых ранних до середины 1980-х годов, когда началось новое время и появилась возможность публикации в России. В следующий войдут написанные после 1984 года. Такое разделение поэтического наследия Кривулина представляется нам оправданным не только по внешним причинам (отмена цензуры дала возможность самому автору выбирать, что и где печатать), это вытекает из эволюции его творчества. Зрелые стихи жестче и суше, возвышенная речь уступает место сдержанному мастерству, когда уже нет места экстатической глоссолалии и романтическим образам. В текстах последних пятнадцати лет, сохранивших тем не менее узнаваемую интонацию и музыку, все подчинено главному – мысли, максимально точному образному выражению. Составляя собрание стихотворений Виктора Кривулина, мы старались не нарушать существенное для него правило по возможности не дробить циклы. Любое «избранное» поэт воспринимал как хирургическую операцию, неоднократно отказывался от предложений издать подобный том в новое время, когда это стало возможным, и укрепился в своем решении после первого горького опыта вмешательства редакторов и рецензентов*.

Решаемся после двадцати с лишним лет представить читателю достаточный – хотя и далеко не полный – корпус стихов поэта, снабдив их пунктирными комментариями. Целью наших пояснений было дать читателю ключ к пониманию важных и характерных для поэта образов, сквозных мотивов, восстановить реальные впечатления, отразившиеся в стихах. Мы также считали нашей задачей восстановить контекст – указать на культурные источники, становившиеся основой поэтических построений. Наконец, существенным было обнаружить и продемонстрировать своеобразное отношение поэта к «чужому» слову, приемы органического усвоения и переосмысления поэтического опыта предшественников и современников.

Разумеется, и в двух томах невозможно уместить все написанное поэтом за сорок лет сочинительства. Надеемся, что это издание – первый шаг к Полному собранию стихотворений, работа над которым впереди.

Тексты печатаются по рукописям, машинописям и записным книжкам из домашнего архива Виктора Кривулина и архива, переданного наследниками в Рукописный отдел Пушкинского Дома (ИРЛИ РАН. Ф. 844), а в нескольких случаях – по материалам архива Исследовательского центра изучения Восточной Европы при Бременском университете.

[1] Кривулин В. Стихи: В 2 т. Ленинград – Париж: Беседа, 1988. Далее: С(П).

[2] «Тишина, тишина… Как последний разрушенный мост…» – о французском солдате, едущем воевать в Алжир; в разделе «Нам нужен мир!», за подписью: Витя Кривулин, 10-й класс. Здесь же состоялась первая публикация Сергея Стратановского, Миши Гурвича (будущего Михаила Яснова), Ольги Бешенковской и др. // Книга юных: Сборник стихов / Сост. Н. Грудинина и Е. Серова. Л., Лениздат. 1962.

[3] Шаповал С. «Я ищу возможности для выживания красоты…» Интервью с Виктором Кривулиным // Фигуры и лица. 2001. № 11. 14 июня.

[4] «…пришла, как говорилось, „широкая известность в узких кругах“. Когда появлялся в литературном кафе на Полтавской улице, ему кричали: „Витя, «Наташу Ростову», «Шахматы»!“» // Иванов Б. И. Виктор Кривулин – поэт российского Ренессанса // НЛО. 2004. № 4.

* Биографам не стоит относиться слишком доверчиво к названной им точной дате, поставленной под первым стихотворением, которое поэт признавал своим, – «Вопросы к Тютчеву». В первом машинописном собрании, где были переплетены под одной обложкой написанные им в конце 1960-х – начале 1970-х гг. тексты, под стихотворением стоит дата: ноябрь 1970. Позже в книге «Воскресные облака» появилась другая: май 1970, и только в начале 1990-х точное указание не только месяца, но и числа: 24 июля. Порой в текстах число было продолжением сюжета текста или значимых событий биографии, а не фактическим сведением (например, в поэме «Траурная музыка» стоит день похорон Брежнева, хотя написана она была двумя годами позднее).

* В 1986 г. Виктор Кривулин по предложению ленинградского издательства «Советский писатель» составил том Избранного, на который были получены несколько внутренних рецензий. Майя Борисова безоговорочно советовала издать книгу, два других рецензента придерживались иной точки зрения. Редактор издательства обвинил поэта в незнании правил пунктуации (в его собственном тексте Кривулин выправил красной ручкой многочисленные ошибки и вернул отзыв в издательство). Во внутренней рецензии А. С. Кушнер ставил невыполнимые условия собрату по перу (почти ровеснику), что означало бы отказ от индивидуальной поэтики, – призывал к исправлению всего, что показалось в ней неправильным: «Нет ничего проще, чем отклонить эту рукопись: у рецензента, надо признать, найдется для этого немало оснований. В самом деле, многие стихи написаны небрежно, смысловая невнятица – одно из преследующих поэта свойств. ‹…› невнятица многих стихов Кривулина объясняется, к сожалению, не особенностями его поэтической системы, а скорее отсутствием системы, языковыми, едва ли не грамматическими ошибками. Складывается впечатление, что автор плохо понимает значение слов. „Дом, исполненный гостей“ – это очевидная нелепица, сравни с выражением: исполненный отваги. Язык сопротивляется такому обращению с ним и мстит автору, превращая стихи в мертвую ткань не одушевленной поэзией полуграмотной речи» (РО ИРЛИ. Ф. 844). По сути, Кушнер не узнал не только церковнославянизмов и устаревших оборотов («единство, зовомое лес», «который человек не чувствовал родства» и проч.), но и не понял главного. То есть поэту, «чьими стихами он всегда восхищался» (так был подписан один из первых сборников Кушнера, подаренный Кривулину), предлагалось «отредактировать» самое существенное в системе его поэтики – обратить в воду «вино архаизмов». Столкнувшись с таким безнадежным непониманием, Кривулин забрал рукопись из издательства и отказывался от других предложений все годы, какие ему были отпущены.

Воскресные облака

Первой целенаправленно выстроенной, хотя и подвергавшейся впоследствии многократным композиционным перестановкам, сокращениям и дополнениям поэтической книгой Виктора Кривулина стали «Воскресные облака». Эта книга охватывает период работы с конца 1960-х до второй половины 1970-х гг. Впервые в составе, близком к воспроизведенному в настоящем издании, она была напечатана отдельным приложением (переплетенная машинопись) к журналу «Часы» в 1978 году. (Этот состав мы воспроизвели в книге «Воскресные облака» (СПб.: Пальмира, 2017).) В том же 1978 году Кривулин стал первым лауреатом премии Андрея Белого в поэтической номинации как автор этой книги стихов.

С. 9. «Кто видел ангелов, тот светится и сам…» Символический смысл пчелы, меда и уст, источающих мед, многократно варьируется в книгах Ветхого и Нового Завета. См., например: Иез 2, 3; Откр 10, 9: «И я пошел к Ангелу и сказал ему: дай мне книжку. Он сказал мне: возьми и съешь ее; она будет горька во чреве твоем, но в устах твоих будет сладка, как мед».

Облако воскресения

С. 9. Воскресение. Воскресение/воскресенье – многозначная осевая тема «Воскресных облаков», которая обретает здесь свои первоначальные контуры.

С. 10. «Где ты идешь – не движется ничто…» …С евангельским рассказом / не воскресают. – История воскрешения Лазаря (Ин 11, 38–46) в следующих стихах найдет продолжение, вплетаясь как постоянный мотив в петербургско-достоевскую тему книги.

С. 11. Городская прогулка. Эпиграф – неточная цитата из ст-ния Е. Баратынского «На посев леса» (1843): «Да хрящ другой мне будет плодоносен!»

Использование довольно редкого применительно к почве слова «хрящ» и мотив «другой почвы» позволяют предположить связь со ст-нием О. Мандельштама «Разрывы круглых бухт, и хрящ, и синева…» (1937), где читаем: «Что ж мне под голову другой песок подложен?»

С. 12. Демон. Да, я пишу, побуждаем / демоном черных суббот… – После введения в марте 1967 года пятидневной рабочей недели некоторые субботы оставались рабочими и были окрещены «черными». Сходящиеся воедино мотивы – воскресенье, пчела, мед, труд, почва – делают этот текст (и следующий за ним) кодой всех предшествующих ст-ний.

С. 13. Воскресенье. Вместе с предыдущим это ст-ние подчеркивает смысловое единство предшествующих текстов. Питейный человек, пьяница – Мармеладов – и вновь возникающая тема Лазаря (см. коммент. на с. 470 наст. изд.) – отсылка к «Преступлению и наказанию» Ф. Достоевского (Соня читает Рас-

кольникову этот евангельский рассказ).

Ангел августа

Необычные названия стихов и целых циклов, образы ангелов-покровителей, далеких от канонического православия, – Ангел августа, Ангел зимы, Ангел радуги и даже Ангел войны – отсылают не только и не столько к русскому фольклору, как, скажем, у Елены Игнатовой в ст-нии «Хлебный ангел, ангел снежный, ангел, занятый косьбой…» (1972), но объясняются жгучим интересом Кривулина к недавно открытым Кумранским рукописям, сведения о которых он получил из книг Иосифа Амусина и Генриха Штоля и из бесед со знакомыми учеными – востоковедами, библеистами и гебраистами. В расшифрованных свитках из пещер в районе Мертвого моря содержатся такие же имена ангелов и демонов (они вынесены переводчиками в названия разделов), что и в стихах Кривулина. Да и вообще ангелология представляет богатый материал для поэтической фантазии. К этому времени относится его ст-ние «Кумран» (РО ИРЛИ. Ф. 844).

С. 14. Ангел августа. О, зелени плесни мне вместе с пылью!.. – Возможно, этот образ зрелого лета навеян размышлениями П. Флоренского о символике цвета: «…Зеленый цвет, по направлению перпендикулярному, зеленоватость зенита, есть уравновешенность света и тьмы, есть боковая освещенность частиц пыли, освещенность как бы одного полушария каждой пылинки, так что каждая из них столь же может быть названа темною на светлом фоне, как и светлою на темном фоне. Зеленый цвет над головою – это ни свет и ни тьма» (Флоренский П. Небесные знамения (размышление о символике цветов) // Маковец. 1922. № 2.

С. 15. «Слышу клекот решетки орлиной…» – Ср. с пушкинским «Узником» (1822): «Сижу за решеткой в темнице сырой, / Вскормленный в неволе орел молодой…» Приоткрывшийся зев… вход в подземное царство Шеол. – Царство мертвых (Шеол в древней библейской традиции) в некоторых книгах Библии представляется как разверстая пасть: «За то преисподняя расширилась и без меры раскрыла пасть свою» (Ис 5,14).

С. 15. В цветах. Первое ст-ние, где возникает «мотив очевидца», впоследствии ставший в поэзии Кривулина одним из ключевых.

С. 21. Черника. Впервые: Грани. 1977. № 103. Эпиграф – из «Божественной комедии» Данте в переводе М. Л. Лозинского. В первой строке ст-ния автор несколько изменяет эту знаменитую цитату, тем самым извлекая ее из дантовского контекста.

С. 22. Вишни. Впервые: Грани. 1977. № 103. Двух черенков золотая рогатка… – Возможно, навеяно портретом Ласочки из цикла иллюстраций Е. А. Кибрика к повести Ромена Роллана «Кола Брюньон», переведенной М. Л. Лозинским.

С. 22. Виноград. Впервые: Аполлон-77 (Париж, 1977). Зрительным впечатлением, лежащим в основе ст-ния, является центральная часть триптиха Иеронима Босха «Сад земных наслаждений».

С. 23. «Прекрасно буршества пригубленное пиво…» Тема буршества, ученичества как состояния подготовки к будущей реальной жизни, в то же время противопоставленного ей, позволяет увидеть здесь отголоски предромантической литературы и ранних образцов романа воспитания, прежде всего романа И.-В. Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера» (1795–1796).

Вопрос к Тютчеву

С. 24. Вопрос к Тютчеву. Датировано так же, как в ПБ, ноябрем 1970 г. В Предисловии к книге «Охота на Мамонта» (СПб.: Русско-Балтийский информационный центр БЛИЦ, 1998) Кривулин пишет: «…На моем внутреннем календаре отмечена ярко-красным одна дата – 5 часов утра 24 июля 1970 года. Нет, в ту ночь я не писал стихов. Я читал Баратынского и дочитался до того, что перестал слышать, где его голос, а где мой. Я потерял свой голос и ощутил невероятную свободу, причем вовсе не трагическую, вымученную свободу экзистенциалистов, а легкую, воздушную свободу, словно спала какая-то тяжесть с души. Вдруг не стало времени» (С. 7). «Вопрос к Тютчеву» помещен в качестве эпиграфа к Предисловию и, следовательно, ко всей книге, но там текст датирован: «24 июля 1970 года, 5 часов утра». …в какое море гонит / обломки льда советский календарь… – Из ст-ния Ф. Тютчева «Смотри, как на речном просторе…» (1851): «Во всеобъемлющее море / За льдиной льдина вслед плывет».

С. 26. Путем обыденным. Зрительной основой является здесь топографически точно прослеженный путь на Большеохтинское кладбище и воспроизведенный многими русскими художниками вид на пятиглавый Смольный собор с Большеохтинской набережной.

С. 27. «Когда подумаешь, какие предстоят…» …представь тогда весну в обличьи отвлеченном… – Отсылка к «Весне» Боттичелли и другим его произведениям, возможно – «Клевете Апеллеса» и «Мистическому рождеству», которые, как утверждал Кривулин, повлияли на его размышления о метафизике добра и зла.

С. 28. «Где сердцу есть место? где сердцу-моллюску…» Где брезжит клочок неколеблемой тверди – / хотя б на секунду забвение смерти? – Отсылка к ст-нию О. Мандельштама «На бледно-голубой эмали…» (1909).

С. 28. «Блаженна рассеянность в бывшем саду…» …как скрыт механизм крепостного моста / под скользкой брусчаткой, под именем Бренны. – Архитектор Винченцо Бренна по заказу Павла I спроектировал в Павловском парке крепость Мариенталь (Бип), окруженную рвом, через который перекинут подъемный мост.

С. 29. О, сад. Название – первая строка ст-ния В. Хлебникова «Зверинец» (1909).

С. 32. «И никогда отраженью не слиться с лицом!..» К Белому разве Андрею, когда помирал / в кривоколенных своих переулках Арбата… – Рядом с домом на Арбате, где Белый родился и жил в юности, находится не Кривоколеннный, а Кривоарбатский переулок; свои последние годы поэт прожил на Плющихе, а умер в клинике на Девичьем поле. Эта топографическая «путаница» возникает как реакция на смещенную, «сновидческую» топографию Петербурга в одноименном романе. …тост / вспыхнет Кавказом… – Кривулин вторит О. Мандельштаму, написавшему в стихах на смерть Андрея Белого: «Он дирижировал кавказкими горами…» (1934).

Ангел зимы

С. 34. Ангел зимы. Андел – простонародное произнесение; Аггел – падший ангел, специальный грамматический искусственный термин для различения «вестников зла». Следует также учесть, что при написании на церковнославянском в сокращении слова «ангел» и «аггел» выглядели одинаково, различаясь только наличием знака титла над словом. Наличие титла свидетельствовало, что слово следует читать как «ангел», отсутствие – «аггел». При публикации в С(П) Кривулин снивелировал эти тонкости, везде стало: ангел. …с деревянным стуком крыл… – По всей вероятности, описана фигура ангела на крыше церкви Св. Екатерины на Кадетской линии Васильевского острова. Деревянная статуя была вырублена охтинским плотником и обшита листовым железом. Во время войны в нее попал снаряд, и крест, который был в руках, сгорел. В документальном фильме «Чхая о Сайгоне»(1992) на первых минутах можно услышать, как автор читает это ст-ние, отчетливо артикулируя разницу в произнесении согласных.

С. 35. Земной град. …голубая комета в готическом небе Гаммельна. – Средневековая легенда рассказывает о том, как некий крысолов, избавивший Гаммельн от крыс, не получил от горожан обещанной платы и в отместку увел их детей в глубину разверзшейся горы. Эта легенда легла в основу поэмы М. Цветаевой «Крысолов» (1925–1926), где зачарованные дудочкой Крысолова дети гибнут, входя в реку. Ср. в этой поэме: «<город> В ночь, как быть должно комете, / Спал без прóсыпу и сплошь…». …вечный луг Иокима дель Фьоре… – Иоким дель Фьоре (также Иоахим Флорский, 1135–1202) – средневековый итальянский богослов и мистик. Создатель учения о тысячелетнем Христовом царстве добра и справедливости на земле – хилиазма, позже названного милленаризмом.

С. 36. Остров Голодай. Прохладный Холидей / стал мерзлым Голодаем – Декабристов. – По одной из версий, остров, отделенный от Васильевского о-ва рекой Смоленкой, получил название «Холидей» по фамилии английского врача, владевшего здесь участком земли. В дальнейшем под действием народной этимологии стал зваться Голодаем. В 1926 г. переименован в остров Декабристов, поскольку здесь, как считалось до 1980-х гг., были захоронены тела казненных руководителей восстания.

С. 37. Пейзаж Дачного. Дачное, исторический пригород Петербурга,

в 1960-е годы активно застраивался пятиэтажками (так называемыми хрущевками).

С. 37. Обводный канал. Обводный канал в Петербурге всегда пользовался дурной славой, был пристанищем простонародья и бедноты. Промышленные предприятия, расположенные здесь во множестве, загрязняли и замусоривали берега и русло, поэтому канал называли Обвонным, или Канавой.

С. 38. В Екатерининском канале. …зыблется в желтом канале / шестиколонный ребенок… – Скорее всего, речь идет о Доме ордена иезуитов на канале Грибоедова (б. Екатерининском), 8, построенном Луиджи Руска в 1801–1805 гг. …взявши за образец дворец италийского князя… – Пышная постройка в стиле римских палаццо, предназначенная для самого аскетичного монашеского ордена, вызвала насмешки современников.

С. 38. Канал Грибоедова. Екатерининский канал был переименован в 1923 году в честь А. С. Грибоедова (1795–1829) и стал называться Каналом писателя Грибоедова, а с 1931 года – Каналом Грибоедова. Ст-ние, парное к предыдущему, развивает тему отражения/двойничества, важную для Кривулина. Указание не только года, но и месяца написания у поэта, как правило, не случайно и значимо (а в отдельных случаях может быть вымышленным – см. коммент. к поэме «Траурная музыка», с. 518 наст. изд.). В данном случае февраль – месяц гибели А. Грибоедова.

С. 39. Невский мыловаренный завод. – Невский мыловаренный завод (Невское стеариновое товарищество) во второй половине XIX века стал символом технического прогресса, а его здание, заново выстроенное после пожара 1855 г., – образцом передовой промышленной архитектуры.

С. 39. Предвестник. …пыльных дворов недоносок? – Слово отсылает к одноименному ст-нию Е. Баратынского «Недоносок» (1835), где оно использовано в значении отвергнутости, неполноценности бытия. Кто он – бомж или казни Господней / первый камень, залог? – Здесь одно из самых ранних употреблений слова/аббревиатуры «бомж» в литературном языке.

С. 40–41. Никольский собор. Часы Никольской колокольни. – Парные ст-ния, представляющие зрительно-пространственное и звуко-временное отражения религиозного переживания в гнетущем хаосе повседневной жизни.

С. 42. «Дети полукультуры…» – Впервые: Аполлон-77. Мы тоже повесим Бердслея… змеиноволосой пчелы Саломеи… – Обри Бердслей в 1893 г. создал цикл иллюстраций к трагедии Оскара Уайльда «Саломея» (1891). Эти иллюстрации, ставшие одним из символов наступающей модернистской эпохи, своей скандальной славой не уступали самой трагедии. В подвалах / дома, что на Гороховой, красная брызжет гвоздика… – В доме № 2 по Гороховой улице в Петербурге с середины XIX века располагались градоначальство и жандармское управление, а с декабря 1917 года – ВЧК. В подвалах здания во времена Красного террора производились расстрелы. М. А. Милорадович, санкт-петербургский военный генерал-губернатор, был смертельно ранен Петром Каховским на Сенатской площади 14 декабря 1825 года.

С. 43. Град аптечный. Вот элениум – воздух зеленый… – Таблетки элениума, обладающего в числе прочего снотворным действием, покрыты оболочкой зеленого цвета. Мы на рейде Гонконга / В бамбуковом городе джонок… Ср.: «Надо перебежать через всю ширину реки, загроможденной подвижными и разноустремленными китайскими джонками, – так создается смысл поэтической речи» (О. Мандельштам. «Разговор о Данте»). Завершает ст-ние мысль о том, что Кривулин позже назовет «сверткой исторического опыта в личное слово».

С. 45. Постоялец. Одно из самых длинных ст-ний Кривулина, построенное как многоголосая ораторию, в которой переплелись неизменно занимавшие автора темы: Петербург, его судьба, архитектура, его место в истории России и место человека в нем. …Какого Гангута / многолетнюю славу-гангрену? – Морское сражение 1714 года между российским и шведским флотами у мыса Гангут в Балтийском море. Считается первой значительной морской победой русского флота. В 1914 году в Петербурге на фасаде Пантелеймоновской церкви (Пантелеймоновская улица, ныне улица Пестеля) в память о Гангутском сражении были установлены мемориальные доски. В 1944 году (год рождения Кривулина) напротив церкви был построен монумент защитникам полуострова Ханко (новое название Гангута) в Великую Отечественную войну. …высвободиться из за-главья. – То есть из положения постояльца, нежеланного и случайного гостя.

…всей земли наготой ариманской! – Ариман в зороастризме бог зла, несправедливости, разрушительных сил природы, способных заронить свое зерно во всякое проявление добра – опустошить его.

С. 48. «Мне камня жальче в случае войны». – Это и два следующих ст-ния тематически и хронологически вполне могли бы стать частью идущего далее цикла «Ангел войны», но Кривулин никогда их туда не включал. Тем самым он как бы подготавливает плавный тематический переход и стремится создать ощущение смысловой и композиционной взаимосвязи частей поэтической книги.

С. 48.«Строят бомбоубежища». – …гигантских цветов асфоделей… – Древние греки представляли себе царство мертвых как поле асфоделей. Упоминание этого цветка и тема указывают на связь со ст-нием О. Мандельштама «Меганом» («Еще далеко асфоделей…», 1917).

Ангел войны

С. 50. Ангел войны. Слово «ангел» в названии этого ст-ния и всего цикла автор часто при чтении произносил как «аггел», подчеркивая тем самым противопоставление ангелов Божиих и падших аггелов Сатаны. Графически эту двойственность значений Кривулин никогда не оформлял. Выживет слабый… – Первое упоминание идеи из трактата Дао дэ цзин, приписываемого Лао-цзы: жизнь – мягкое и гибкое, смерть – жесткое и твердое. Эту мысль Кривулин много-

кратно повторял, она сопровождала его до последнего дня жизни. Ангел Златые Власы (архангел Гавриил) – новгородская икона XII века из собрания Государственного Русского музея.

С. 53. К портрету N. N. N. N. – Nomen nescio – имя неизвестно (лат.). Упоминание цареубийцы в данном случае позволяет предположить отсылку к истории последнего покушения на Александра II. Народоволец Игнатий

Иоахимович Гриневицкий (1856–1881), бросивший бомбу, взорвавшую его вместе с царем, перед смертью не назвал своего имени и звания. На процессе по делу о цареубийстве он фигурировал как «умерший 1 марта человек, проживавший под именем Ельникова». Подлинное имя Гриневицкого было установлено много позже.

С. 53. Дым камня. Словам вернулось Дело. – Слово и Дело – условная формула, свидетельствовавшая о готовности дать показания о покушении на государя или государственной измене. Законодательно оформлена при Петре I, отменена при Екатерине II.

С. 54. Флейта времени. Миф о флейтисте Марсии, сопернике Аполлона, для литераторов кривулинского круга был одним из самых продуктивных в осмыслении культурной ситуации современности и своего места в ней. Отсылки к этому мифу мы находим у Е. Шварц, А. Миронова, А. Ожиганова, Б. Останина. У Кривулина он становится еще и вариацией на тему музыки как гармонизирующего и разрушающего начала – ключевую для него в плане развития и преодоления традиций русского модернизма.

С. 59. Приближение лица. Ст-ние подводит итог нескольким, начиная с «Флейты времени», предшествующим, сводя воедино их мотивы. О, старчество ребен-

ка / на льду реки фламандского письма! – На картинах голландских и фламандских художников зимние игры на замерзшей реке принято рассматривать как аллегорию незаметно, словно вода подо льдом, текущей жизни, в которой радости и веселья оборачиваются печалями и опасностями. …и третьего не достигают года. – Отсылка к начальным и финальным строкам ст-ния Б. Пастернака «Так начинают. Года в два…» (1921).

С. 61. Подтверждение образа. Звучащие в этом и нескольких следующих стихах египетские мотивы при всей их кажущейся отвлеченности прямо, как это бывает у Кривулина, связаны с событиями международной политики. Начиная с 1956 года, Советский Союз оказывал Египту широкую военно-техническую поддержку. В 1967 году в ходе Шестидневной войны Израиля с Египтом и другими арабскими странами эта поддержка переросла в непосредственное участие в военных действиях. Активная фаза «египетского похода» Советской армии продолжалась до 1972 года, когда основные советские силы были из Египта выведены. В этом же году написаны и «египетские» стихи Кривулина.

С. 63. Процессия. Эпиграф представляет собой авторскую стилизацию, приписанную Конфуцию. Речь в ст-нии идет, видимо, не о полумифическом китайском царстве Шу, существовавшем с 111 г. до III века до н. э., а о государстве послед-

них веков до и первых веков нашей эры. Можно предположить, что источником для Кривулина послужила работа Л. Н. Гумилева «Троецарствие в Китае», опубликованная в «Докладах Отделений и комиссий Географического общества СССР» (Вып. 5. 1968). Там Гумилев, в частности, пишет: «Царство Шу было наиболее интересным и замечательным явлением. Принцип его – „Человечность и Дружба“ – не получил воплощения. Возникло Шу из соединения высокого интеллекта

Чжугэ Ляна и удальства головорезов Лю Бэя».

С. 65. «С вопроса: а что же свобода?» Русская религиозная мысль и прежде всего труды Н. Бердяева, стала для независимых интеллектуалов конца 1960-х – начала 1970-х гг. предметом серьезного изучения и осмысления. Сформулированный в первой строке ст-ния вопрос восходит к классической работе Бердяева «Философия свободы». Далее звучит отголосок его мысли о том, что классическая философия замкнулась в себе и утратила органическую связь с Бытием. Кружок меловой – меловой круг, внутри которого решаются самые трудноразрешимые проблемы и споры. Отсылка к пьесе Б. Брехта «Кавказский меловой круг», восходящей к средневековой китайской драме и основанной на легенде о суде царя Соломона. …под купол высоко взяла… Ср. у А. Блока: «Так пел ее голос, летящий в купол…» («Девушка пела в церковном хоре…», 1905). …где точка твоя воскресала, / В каком перепаде времен? – Проходящая через все творчество Кривулина мысль о переходе прошлого через настоящее, оказывающееся мнимым и пустым, в будущее – искаженный образ прошлого.

Радуга

С. 67. «Фарфоровая музыка раскроет…» Это ст-ние многими смысловыми и предметными деталями связано со ст-нием «Святая Цецилия», см. с. 78 наст. изд.

Композиции

Вторая тщательно и продуманно выстроенная поэтическая книга Кривулина. Общее название и названия разделов указывают на то, что пластические искусства, тема которых является одной из ведущих, непосредственно повлияли и на принципы ее выстраивания. Кроме сложной системы смысловых переходов, связей и отсылок, Кривулин ищет способы воссоздания визуального эффекта от разглядывания картины или скульптуры с разных точек зрения, при разном освещении, с возможностью не только последовательного движения вдоль экспозиции, но и движения возвратно-поступательного или даже хаотического. К этому располагают и структура книги, и последовательность текстов, и сложная система взаимосвязей между ними. Два ст-ния-эпиграфа знаменуют переход к новой книге и подчеркивают ее связь с предыдущей. При этом первое («Вечен Бог, творящий праздник…») звучит как смысловая кода «Воскресных облаков», а второе («Удлиненный сонет») – как знак преемственности и связи не только с «Воскресными облаками», но и всем формирующимся контекстом новой петербургской поэзии. Недаром это ст-ние так отчетливо, почти цитатно, перекликается с поэтикой, образами и мироощущением недавно погибшего Леонида Аронзона (1939–1970).

С. 70. Удлиненный сонет (воспоминание о «Воскресных облаках»).

Ст-ние посвящено Анне Кацман, первой жене Кривулина.

Музыкальные инструменты в песке и снеге

Большинство ст-ний этой композиции написано зимой 1972–1973 гг. – если не раньше, то одновременно с теми стихами из «Воскресных облаков», с которыми они вступают в очевидную перекличку. Сравнивая, например, «Истерзанное истерией…» и «Град аптечный» или «Крылья бездомности. Свист. Леденящий брезент…» и «Флейту времени», мы найдем многие объединяющие эти ст-ния мотивы и предметные детали. Отбирая стихи для новой книги, Кривулин следовал принципиальному замыслу создания таких сверхтекстовых единств, которые позволяли бы читателю, слыша звучание новых стихов, вспоминать отголоски прежних, по-иному звучащие в новом поэтическом пространстве.

С. 74. Aurea catena Homeri. Золотая цепь Гомера (лат.). См.:

Цепь золотую теперь же спустив от высокого неба,

Все до последнего бога и все до последней богини

Свесьтесь по ней; но совлечь не возможете с неба на землю

Зевса, строителя вышнего, сколько бы вы ни трудились!

(«Илиада». Песнь восьмая; пер. Н. Гнедича)

Этот образ в античной и христианской культуре стал многозначным символом небесного луча (света), управляющего миром, а в средневековой алхимической литературе – символом связи и взаимопроникновения природных начал. У Кривулина этот символ подвергается скептическому переосмыслению.

С. 75. Песочные часы. Этот диптих в 1970-е годы, когда единственным способом публичной репрезентации литераторов круга Кривулина были камерные квартирные чтения, стал одним из самых часто исполняемых «номеров» в программе его выступлений. Так случилось, видимо, потому, что в «Песочных часах» сведены важнейшие темы поэзии Кривулина, и потому еще, что взаимодополнительность частей диптиха позволяет этим темам раскрыться в новом и неожиданном ракурсе. Обитый пробкой Пруст… – Легендарное затворничество Марселя Пруста, обусловленное его болезнью, становится для Кривулина метафорой культурной и социальной изоляции людей его круга. …Что стóит человек – течению времен / единая, струящаяся мера? – Кривулин вмешивается в спор М. Монтеня с Протагором: «В хорошенькой небылице хотел уверить нас Протагор, утверждавший, будто мерой всех вещей является тот самый человек, который никогда не мог познать даже своей собственной меры» (Мишель Монтень. «Опыты». Том 2. Гл. XII), одновременно опровергая и подтверждая оба мнения.

С. 78. Святая Цецилия. Святую деву-мученицу Цецилию Римскую с XVI века принято считать покровительницей церковной музыки. Тэ Дэум – «Te Deum – христианский гимн, созданный в IV–V вв. …консерваторских зал… – Фойе

Большого зала Московской консерватории украшено панно с изображением святой Цецилии.

С. 79. Комета. В марте 1873 года чешский астроном Любош Когоутек открыл новую комету, приближавшуюся к земле. Ее объявили кометой столетия, обещавшей превратиться в ярчайшее небесное тело. В связи с появлением кометы Когоутека распространялись слухи о планетарной катастрофе и «конце света». В 1910 году, когда к Земле в очередной раз приблизилась комета Галлея, это взволновавшее общество событие отразилось в стихах русских поэтов: А. Блока, К. Бальмонта, Н. Гумилева, М. Цветаевой и многих других.

С. 80. «Вечера под Крещенье, клянусь, поросли…» Валом валит народ, и распарен и хвор / с кинофильма о звездах… – В начале 1970-х годов в СССР с сенсационным успехом шел научно-популярный фильм «Воспоминания о будущем» (1970), снятый по книге рьяного сторонника теории палеоконтакта Эриха фон Дэникена. Что ли время приспело взмолиться: врачу! – Звательный падеж призывает вспомнить восклицание из ст-ния О. Мандельштама «Куда мне деться в этом январе…» (1937): «– Читателя! советчика! врача…». …но овчины своей, человекоартист, / сколько жив, не заложишь! – Здесь Кривулин впервые вступает в полемический диалог с А. Блоком, который будет продолжаться на протяжении всей его жизни. Вспомним слова из статьи Блока «Крушение гуманизма» (1919): «…уже намечается новая роль личности, новая человеческая порода; цель движения – уже не этический, не политический, не гуманный человек, а человек-артист; он, и только он, будет способен жадно жить и действовать в открывшейся эпохе вихрей и бурь, в которую неудержимо устремилось человечество». Снижая пафос блоковских пророчеств, Кривулин не опровергает их, но прослеживает путь их возможного осуществления.

С. 81. Четвертая эклога. По мнению средневековых комментаторов, Публий Вергилий Марон в IV Эклоге, входящей в его «Буколики» (39 г. до н. э.), предсказал рождение Христа. Буколическая традиция прочно укоренилась в европейской поэзии начиная с эпохи Возрождения, IV Эклога заняла в ней особое место. Ст-ния с таким названием мы находим и у современников Кривулина: О. Седаковой (1976) и И. Бродского (1980).

С. 83. Не пленяйся. Вдохновившись пушкинским словом: «Не пленяйся бранной славой…» («Из Гафиза», 1829), Кривулин неформально завершает первую часть «Композиций» этим «программным» ст-нием. Тема свободы и тема выбора сведены здесь осознанием необходимости выбора свободного, но подсказанного истинным пониманием своего предназначения.

С. 84. Послесловие. Название этого ст-ния, условно завершающего первую часть «Композиций», – не столько прощание с читателем, сколько приглашение к продолжению разговора. Некоторая расплывчатость предметно-образного строя «Послесловия» живейшим образом передает особенности бытования поэтического слова в кругу поэтов – современников Кривулина, разделявших его судьбу. Поэт, не имеющий возможности и даже надежды вручить читателю книгу, способный поделиться с ним только звучанием своих стихов, сознает, как туманны и зыбки его отношения с этим читателем/слушателем, строящиеся только на вере в возможность понимания и встречного движения.

Композиция с городом на побережьи и морем

С. 85. «Помимо суеты, где ищут первообраз…» Впервые: Грани. 1977. № 103. В этом ст-нии резко противопоставлены деятельная жизнь и жизнь созерцательная, что, кроме личных и социальных обстоятельств, подсказано, с большой вероятностью, тем интересом к гностическим учениям, который был свойствен Кривулину и людям его круга. Интерес этот был вызван, в частности, открытием Кумранских рукописей и появлением научных исследований в этой области на русском языке (см. работы И. Д. Амусина, И. С. Свенцицкой. М. К. Трофимовой). В частности, важным для Кривулина был трактат Филона Александрийского «О созерцательной жизни», сокращенный комментированный перевод которого опубликован в книге: Амусин И. Д. Тексты Кумрана. М.: Наука, 1971. Там, к примеру, читаем: «…И вот, отказавшись от имущества, ничем больше не прельщаясь, оставив братьев, детей, жен, родителей, многочисленных родственников, друзей, родину, где родились и выросли, они бегут без оглядки, так как привычка (к прежней жизни) влечет и соблазняет сильнее всего ‹…› Они проводят жизнь за пределами городов, в рощах, либо ищут уединенные места, не вследствие какого-то закоренелого человеконенавистничества, а потому, что видят бесполезность и вредность общения с непохожими на них».

С. 86. Категорический императив. Тема ст-ния – философ Кант и его путь сквозь вереницу множества умопостигаемых, с точки зрения философа, объектов – вещей-в-себе. Представлена попытка подхода к критике кантовской теории поэтическими средствами, противопоставляющими инструментарию чистого разума инструментарий эмоционального сопереживания и переключения философских категорий в план категорий этических и психологических.

С. 88. На крыше. В № 97 журнала «Грани» за 1975 год были опубликованы три ст-ния, представленные как «Стихи анонимного автора». Публикации был предпослан весьма хвалебный, хотя изобилующий множеством смысловых клише отзыв жившего в эмиграции поэта, переводчика и литературного критика В. П. Бетаки (1930–2013). Этим анонимом был Виктор Кривулин, три ст-ния которого – «Форма», «Пью вино архаизмов» и «На крыше» – появились в этом номере журнала. Мы не знаем (можем только без уверенности предполагать), при каких обстоятельствах эти стихи попали в «Грани». Причиной сокрытия имени автора было то, что «Грани» хотя и не являлись формально органом «Народно-трудового союза русских солидаристов» (НТС), но прочно ассоциировались с этой антисоветской организацией, и публикация в журнале могла

иметь для автора тяжелые последствия. Впрочем, в 1977 и 1978 годах Кривулин публиковался в «Гранях» уже под своим именем. Тема онтологической бездомности, условности социального и культурного существования объединяют это ст-ние с другими, входящими в цикл «Композиции с городом на побережьи и морем», такими как «Форма», «Обряд прощания», «Натюрморт с головкой чеснока». Все они несут в себе образы брошенного, проницаемого, хрупкого дома – условной замены изначальной природной среды, из которой человек вытеснен по причине обретения им сознания и языка, которые позволяют ему строить «вторую», рукотворную природу, но лишают органического единства с первой. Главной причиной разрушения этого единства становится осознание своей смертности, и смерть в разных ее обличьях (под разными именами) в названных выше стихах Кривулина выступает в качестве главного действующего лица.

С. 89. Гобелены. Впервые: Континент. 1981. № 28. Написано, по-видимому, под непосредственным впечатлением от Темного коридора Эрмитажа, в котором экспонируется коллекция шпалер и гобеленов разных веков и школ.

С. 91. Обряд прощания. Впервые: Континент. 1981. № 28.

С. 92. Хетт. Впервые: Аполлон-77. Памятники хеттской письменности, открытые в конце XIX века, и последующая дешифровка этих надписей положили начало изучению языка и культуры хеттов. В 1960-е гг. хеттологией активно занялся Вячеслав Вс. Иванов, личность и труды которого неизменно привлекали к себе внимание культурного сообщества. Древние культуры, и хеттская в частности, привлекали Кривулина возможностью проследить проникновение, скрытое присутствие архаических форм и образов в зримой картине современности. …что за линолеум шахмат? – Хеттской архитектуре было свойственно правильное чередование черных базальтовых и белых известняковых плит.

С. 94. Форма. Впервые: Грани. 1975. № 97. …лестница Якова снится, железная снится дорога… – Библейский сюжет, неоднократно использованный в стихах Кривулина. Здесь: сравнение железной дороги с «лестницей ангелов», преодолевающей горизонтальную линеарность вертикалью в «точке скрещения рельс, к переменному символу Бога. / Кажется, выше и выше и выше… – Ср. Быт 28, 16–17): «„Истинно, на этом месте Господь, а я и не знал“. Ему было страшно, и он сказал: – Как устрашает это место! Не иначе, как здесь дом Бога, и это – врата небес». Да, книгу он отложит. Окунет / в небытие расслабленные кисти. – Сентиментально-ироническая отсылка к стихам и песням Б. Окуджавы. Ср.: «Мы успели сорок тысяч всяких книжек прочитать / И узнали, что к чему и что почем и очень точно» («Песенка о Надежде Черновой», 1959); «Живописцы, окуните ваши кисти…» (1959). …Он примет форму… дохлой кошки. – Отсылка к вышедшему в 1965 году на русском Дж. Сэлинджеру: «Я ответил, что сейчас мне кажется, что войне никогда не будет конца и что я знаю только одно: если наступит мир, я хочу быть дохлой кошкой» (Д. Д. Сэлинджер. «Выше стропила, плотники». Пер. Р. Райт-Ковалевой).

С. 95. Пью вино архаизмов. Кривулин свидетельствовал, что главной опорой и источником незамутненного советизмами языка стало для поэтов его круга обращение к книгам Священного Писания, а главным проводником в этих поисках был поэт Олег Охапкин (1944–2008), с детства воспитывавшийся бабушкой-ионниткой. …в объятия Логоса брата. – Авторское примечание в записной книжке: «Отчего же, следуя за св. Франциском, не распространить ощущение братства не только на птиц, травы, солнце и пр. предметы, а и на понятия отвлеченные? Тогда отчего мне не назвать братом Логос?» Через Франциска Ассизского возникает и перекличка с названием книги Бориса Пастернака «Сестра моя жизнь» (1917–1922). Кто сказал: катакомбы? – См.: «…в мире того времени действовала уже другая сила, новая культурная сила, хранившаяся до времени под землею, в христианских катакомбах, а затем – вступившая в союз с движением, пришедшим на смену культуре античной, выродившейся в римскую цивилизацию» (А. Блок. «Крушение гуманизма», 1919). …отдающее оцетом оцепенелой Любови… – Оцет (уксус, устар.) – конечная стадия брожения вина (жизни).

С. 97. Неопалимая Купина. Впервые: Аполлон-77. Художник слеп. Сорокадневный пост… – По преданию, монахи-иконописцы перед тем, как приступить к работе над иконой, держали сорокадневный молчаливый пост. В православии Неопалимая Купина является символом исихазма – практики православного аскетизма, выражающейся в молчаливом затворничестве. Ст-ние становится еще одним образцом свойственного Кривулину поэтического созерцания сведенных воедино эпох и культур, временная пропасть между которыми преодолевается общностью их бытийного трагизма.

С. 98. Натюрморт с головкой чеснока. Впервые: Аполлон-77. В архиве Кривулина один из машинописных списков этого ст-ния имеет посвящение итальянскому художнику Джорджо Моранди (1890–1964). Аскетичная живописная манера этого художника вполне могла стать зрительным импульсом для поэтической фантазии Кривулина. Два натюрморта Моранди хранятся в коллекции Эрмитажа, и там же в 1973 году, когда написано ст-ние, прошла большая выставка работ художника. Близкий друг Кривулина художник Анатолий Васильев (1940–2020) утверждал, что ст-ние было написано в его мастерской по мотивам его же натюрморта и позже ему подарено. …блуждающим островом Парос… – Один из островов Греческого архипелага, где добывают знаменитый паросский мрамор, но блуждающим, согласно греческим мифам, был остров Делос, где родился Аполлон.

Композиция с комнатным растением в углу

Завершающий раздел трехчастной, согласно первоначальному замыслу, книги «Композиции». Впоследствии ее состав расширился, но этот раздел сохра-

нил ключевое значение как своего рода поэтический и жизнетворческий манифест, продолжающий и переосмысляющий опыт предшествующих традиций – прежде всего символизма и акмеизма с их пониманием соотношения искусства и реальности.

С. 102. Встреча. Эпиграф из ст-ния И. Бродского «Теперь все чаще чувствую усталость» (1960). В начале 1970-х гг., когда эмиграция из СССР приобрела массовый характер и поток «отъезжантов» с каждым годом увеличивался, это стало важной приметой социальной жизни. Соответственно, возникла потребность культурного освоения этого нового опыта и даже его мифологизации, которую демонстрирует ст-ние. Отчетливо прослеживается и его перекличка с пастернаковским «От тебя все мысли отвлеку…» (1919).

С. 104. «Не без лукавства – не бойся – не без лекарства». В основе

ст-ния – притча о пастыре и овцах (Иез 34, Ин 10), в толкование которой привнесена тема искусства, гармонии, рождающейся в боли, но способной боль исцелять.

С. 105. «Ты говоришь об истоках. Я верю…» – Кривулин верил в то, что растения обладают психикой. Отсюда мысль о растительных истоках слова/сознания, о пире природы, на котором оно рождается и обретает пророческие черты. С этим связана и отсылка к пушкинскому «Пророку» (1828) в последней строке ст-ния.

С. 106. Комнатное растение. В смысловом отношении является продолжением предыдущего ст-ния и становится центром всей композиции, своим названием возвращая читателя к названию всего цикла. …где зеленые зубы вгрызаются в кружку, / где безумствуют корни цветов евразийства… – В машинописных копиях встречается вариант: «но казенную подать подушно / кто заплатит за чудо российства…»

С. 107. «Где-то поезд безлунный». – Биографической основой ст-ния является то, что Кривулин часто ездил в Москву, и эти поездки по железной дороге стали одной из привычных примет его образа жизни. Кривулин создает свою вариацию на тему железной дороги, широко и разнообразно представленную в русской поэзии. Имени По, Эдгара, / где-то поезд незримый… – Помимо многозначного и смыслообразующего созвучия, эти строки связаны и с одной из легенд об американском писателе. В автобиографии он рассказал полностью вымышленную историю о своем путешествии в Европу, окончившуюся скандальным эпизодом в Петербурге, за которым последовала якобы высылка из России. Хотя эта история довольно скоро была опровергнута биографами, ее отголоски повлияли на многих русских литераторов. Например, К. Бальмонт в своем очерке о жизни Э. По писал: «И если легенда, которую можно назвать

Эдгар По на Невском проспекте, есть только легенда, как радостно для нас, его любящих, что эта легенда существует!» Есть свидетельства, что новеллу на тему встречи Э. По с А. Пушкиным планировал написать Ю. Н. Тынянов. Отголоски этой легенды звучат и в романе В. Катаева «Время, вперед!».

С. 108. «В паутинном углу затаясь…» Все-то Гофман с его пауками нейдет… – В сюжетах рассказов Э. Т. А. Гофмана «Зловещий гость» (1819) и «Магнетизер» (1814) ключевой темой является психологическое воздействие героя на сознание других людей. Эти «демонические личности» как будто сплетают паутину, в которую улавливают души и волю своих жертв, чтобы повелевать ими. Что же празднует память, пия… – Эту грамматическую форму Кривулин впоследствии обыграет в романе «Шмон»: «…пия – что за дивная деепричастная форма – «пия»! помнишь это великолепное опущение диафрагмы в конце пушкинского «…тихие слезы лия… и улыбалась ему, тихие слезы лия…?». …с шаровидным маэстро в углу, / с композитором всех геометрий… – Эта характеристика относится, видимо, к Гофману и определена разнообразием его творческих талантов.

С. 110. «Заслонясь прозрачною ладонью…» …вижу демократию воронью, / что книгосожжением согрета, / пеплом шелестящим на лету. – Ср. у Е. Шварц в поэме «Черная пасха» (1974): «Сожженными архивами кружится воронье». Это сходство объясняется не заимствованием и не сознательным цитированием, а родством поэтического зрения и тем, что зовется genius loci. Ст-ние Кривулина и написанную двумя годами позже поэму Шварц сближают также причудливо преломленные темы храма и церковной службы.

С. 111. Круг Антонена Арто. Представления Кривулина об эстетической теории и творческой практике Антонена Арто в момент написания этого ст-ния были достаточно поверхностными и сводились в пониманию «театра жестокости» как одного из изводов европейского сюрреализма. Но интуитивно стремление вывести искусство и его зрителя из круга социальной обыденности в иной мир (мир за углом), где человек и художник способны воплотиться во всей своей полноте, было Кривулину вполне понятно и близко. Мир, или круг, или цирк жестокости, который очерчивает Арто, в понимании Кривулина жесток потому, что более реален, чем реальность, видимая всем, реальность повседневная.

…холм совершенного мела… – Тема мелового круга, магического пространства, в котором таится недостижимая истина, см. также в ст-нии «С вопроса: а что же свобода?» (1975, с. 65 наст. изд.)

С. 112. Сон и дождь. Словно умирающий Некрасов, / приподнявшись на локте, / некрасив и одноразов / день, забытый в пустоте. – Картину «Н. А. Некрасов в период „Последних песен“» И. Крамской писал по частям: при жизни поэта была написана только голова, а уже после смерти дописаны фигура и интерьер. Обстоятельства создания портрета определили и данную ему здесь характеристику.

Полуденная композиция

Цикл объединяет стихи, написанные в 1975–1977 гг. В это время началось активное движение в среде независимых художников и литераторов, состоялись многочисленные официальные и неофициальные выставки, была подготовлена антология неофициальной ленинградской поэзии «Лепта», возникли самиздатские литературные журналы «37» и «Часы». Эти и многие другие инициативы, возникавшие в среде непризнанных художников и литераторов, но далеко не всегда осуществлявшиеся, создавали ощущение бурной, но в то же время и мнимой отчасти жизни – ощущение, отразившееся в стихах этого цикла. Другой приметой времени стала эмиграция многих близких Кривулину людей его круга – ленинградцев и москвичей.

С. 114. Еще Орфей. Название ст-ния является отсылкой к одной из ведущих тем европейской и русской поэзии, но прежде всего к собственным вариациям этой темы, например в ст-нии «Натюрморт с головкой чеснока» (с. 98 наст.

изд.). Сюжет ст-ния можно схематично описать как столкновение клубящихся, словно на картинах Эль Греко, образов, воплощающих миф об Орфее, и подлинностью индивидуальной жизненной трагедии, которую знаменует собой Эвридика. …мир семейных альбомов… – Искусство со всеми его грандиозными средствами не в силах воспроизвести узнаваемый, устойчивый, повторяющийся в формах и деталях мир обыденной жизни. Жизнь мифа и жизнь его бесчисленных художественных воплощений, в которых «Орфей – механизму родная пружина…», существуют по разные стороны границы, отделяющей искусство «современности» от Эллады-Эвридики с ее «больным отношеньем источника с тенью».

С. 115. Тринадцать строк. Прочитанное через несколько десятилетий, это ст-ние воспринимается не только как запечатленный образ своей эпохи и своей страны, но и как осуществившееся предсказание их судьбы. …Паскалев тростник. – Новейший ко времени создания ст-ния перевод «Мыслей» Блеза Паскаля издан в 1974 году и принадлежит Э. Л. Линецкой.

С. 116. Яблоневый сад. Полдень. Воспоминание о лете, проведенном в Старом Крыму, в доме Валерия Всеволодовича Зеленского (р. 1944), психолога и писателя, ленинградского приятеля К. …где человек не сам – но яблоневый сад, но двухэтажный дом, / исполненный гостей, а сам себе уже никто не нужен… Архаическое употребление слова расширяет его значение, отсылая к Библии на старославянском: исполню душу мою; исполнен дней и проч. Сравни также в ст-нии «Рай» (1972) Анри Волохонского: «вол, исполненный очей».

С. 117. «Все оставили нас. Даже сами себя оставляя…» Эмиграция мыслится в ст-нии не только как отъезд в другую страну, но и как замыкание в себе, отказ от всяких попыток встроиться во «внешнюю» жизнь. Тема Иеремии… – Тема Плача пророка Иеремии – разрушение Иерусалима Навуходоносором II. Эта библейская книга породила жанр ламентации, скорбного плача, в европейской литературе и музыке. Все оставило нас, как на старофранцузской гравюре… – Имеется в виду одна из многочисленных гравюр, иллюстрирующих евангельскую притчу о сеятеле (Мф 13).

С. 118. «Ждали пропасти – но трещина ползет…» Ницше проклянет не оценивших тело… – Ср.: «Некогда смотрела душа на тело с презрением: и тогда не было ничего выше, чем это презрение, – она хотела видеть тело тощим, отвратительным и голодным. Так думала она бежать от тела и от земли. О, эта душа сама была еще тощей, отвратительной и голодной; и жестокость была вожделением этой души!» (Ф. Ницше. «Так говорил Заратустра»).

С. 120. «В космос тела, в живую воронку…» Зловещая пугающая рутина государственных торжеств – осеннего парада в ознаменование революции – переосмыслена и прочитана как символическое доказательство неизменяемости, неподвижности мира. …в яме лотоса над виноградной улиткой… – Поза лотоса в буддизме и индуизме – классическая поза для медитации, а раковина улитки символизирует неподвижность времени.

С. 120. «Голос беднее крысы церковной…» Написано под впечатлением посещения обезьяньего питомника в Сухуми, где обезьяны служили подопытным материалом для медицинских исследований.

С. 121. Смерть Бакста. Древний ужас – одноименное полотно Льва (Леóна) Бакста, впервые выставленное в 1910 году. На полотне изображено апокалиптическое видéние гибели древнего города. В центре его находится архаическая статуя богини Афродиты. Кривулин увидел в сюжете картины пророчество о будущих ужасах войны, свидетелем и жертвой которых мог бы стать художник, если бы не его смерть в 1924 году.

С. 123. Дом поэта. Название ст-ния повторяет название ст-ния М. Волошина, в котором описан его коктебельский дом. …помнит чучело крымское, лоб оставляя открытым… – Абрис скалы, ограничивающей часть Карадага, обращенную к дому Волошина, по его мнению, напоминал его профиль: «…И на скале, замкнувшей зыбь залива, / Судьбой и ветрами изваян профиль мой» («Коктебель», 1918). …Возрожденья /, как сказал бы Зелинский, «славянского» – полная липа!.. – Столь жесткая характеристика относится к выдвинутой филологом-классиком Ф. Ф. Зелинским (1859–1944) идее третьего, после романского и германского, славянского возрождения. Главным воплощением его Зелинский считал творчество поэта и философа Вячеслава Иванова. В 1960–

1980-е гг. дом Волошина был пристанищем для многих художников и литераторов, в том числе и неформалов из кривулинского круга.

С. 124. «Лишенная взрыва трагедия – лишь нарастанье…» Еще одна вариация на эмигрантскую тему в тот момент, когда представители новой волны эмиграции уже успели сформировать определенные нравственные и культурные воззрения, отличные от взглядов оставшихся. …ведущие в баню с цыганами и пауками… Ср. в «Преступлении и наказании» рассуждения Свидригайлова о вечности как закоптелой деревенской бане с пауками по углам.

С. 125. Сон Иакова. Импульсом для этого псевдоэкфрасиса послужили две картины Бартоломе Эстебана Мурильо «Сон Иакова» и «Благословение Иакова», хранящиеся в Эрмитаже. Кривулин смешивает детали двух полотен, воссоздавая переплетение сюжетов из Книги Бытия, послуживших темой для испанского художника. Лестница, приснившаяся пророку Иакову, уже упоминалась Кривулиным в ст-нии «Форма» (с. 94 наст. изд.). Заслуживает упоминания и то, что И. Анненский, творчество которого было темой дипломной работы Кривулина в ЛГУ, в своей автобиографии говорит: «…я все-таки писал только стихи, и так как в те годы еще не знали слова символист, то был мистиком в поэзии и бредил религиозным жанром Мурильо, который и старался „оформлять словами“». Эта ироническая автохарактеристика могла стать одной из причин, заставивших Кривулина по-своему взглянуть на эрмитажные полотна Мурильо.

С. 126. Латур. О. А. Седакова в «Очерках другой поэзии» (1989–1999) по поводу этого ст-ния пишет: «Искажение небесного образа (замысла) Кривулин описывает в оптической метафоре желтого и голубого освещения („эффект свечи“ Латура)» (Седакова О. Проза. М., 2001). К этому можно добавить только, что если голубое освещение поэт упоминает только косвенно, то желтый цвет для него неотъемлемая физическая и метафизическая характеристика города, в котором только это освещение предоставляет возможность преображения. Вспомним также выявленную многими исследователями символическую и физиологически значимую роль желтого цвета в романах Ф. Достоевского, прежде всего в «Преступлении и наказании».

С. 126. «Уголья смысла. От синего жара не скрыться…» Если видеть в этом ст-нии мысль о движении сознания внутрь себя к докультурному состоянию, то появление в концовке первобытных людей, стоящих у истоков души, окруженных мифами, вполне оправданно. К приему внутренней рифмы Кривулин прибегал нечасто, но здесь эта сложная рифмовка как формальное усложнение релевантна смысловой затрудненности текста. …дерева-самоубийцы… – Некоторые виды австралийских эвкалиптов свойствами своей древесины провоцируют лесные пожары, которые, в свою очередь, стимулируют их рост и размножение.

С. 127. «В любви шифрующей – с расцветшим языком…» Ст-ние может быть истолковано двояко: существующий во многих культурах, как восточных, так и западных, символический язык цветов, служащий для обмена знаками любви, здесь приравнен к языку искусства, также позволяющему обмениваться тайными знаками и вести диалог.

С. 128. Финал. Лексическое сцепление с концовкой ст-ния «В любви шифрующей…» – язык цветов – деревянные розы – усиливает эффект смыслового итога, а усеченная нерифмованная последняя строка становится финальной каденцией цикла. Резные двери в деревянных розах. – Комментарий Михаила Безродного: «Корневые согласные первой строки образуют симметричную композицию: РЗ ДВР В ДРВ. Тяготение звуко-буквенной фактуры стихотворной строки к палиндрому – явление известное („Мороз воевода дозором“), но

в данном случае симметричность мотивирована предметом изображения: это складень. РЗ и ДВ отзовутся в следующей строке: ДВойное РаСтворение. Другая часть „растворения“ – расТВОРЕНие – перетекает в ВОВНУТРь и ВУТРЕННий, а ниже во ВТяНУТы и УТВаРь. Затягивание в воронку не только описывается (словами), но и инсценируется, разыгрывается для органов зрения и речи – путем перетекания слов одного в другое и нагнетения „у“ как графического аналога воронки и артикуляционного аналога трубообразного потока:

сверху рáструб, затем сужение, снизу „узел“. Слово, которое со многими в тексте перекликается и ни с одним не рифмуется, т. е. ни одному не равно, ибо единый и единственный источник всего. Источник, точка, узел, завязь (цветов, что на створках складня)» (Безродный М. Короб третий. СПб., 2019).

Композиция посвящения

Цикл объединяет стихи осени – зимы 1974–1975 гг., написанные в Крыму и в Москве. Единственный у Кривулина слитный цикл любовной лирики, обладающий отчетливо прочерченным эмоциональным и развивающимся во времени и в пространстве сюжетом.

С. 131. «Пучки травы и выцветшие стебли…» Эмоциональный и образный строй этого ст-ния разительно отличает его от других стихов цикла. Резкость и даже гротескность контрастирует с трагической, но все же благостной в основе атмосферой других ст-ний, как будто фиксируя внедрение чего-то прежде знакомого и близкого, но ставшего чуждым.

С. 132. «Не отдашь никому и ни с кем…» Общий смысл ст-ния прочитывается так: истинное понимание и сочувствие в своем сущностном виде рождается как чудо, подобное таинству Евхаристии. Посвящено М. М. Шварцману.

С. 133. «До неприличия прекрасны до оскомы…» Написано под впечатлением от изображения двух архангелов (Михаила и Гавриила), вышитого золотом Ираидой Александровной Шварцман по росписи ее мужа, художника Михаила Матвеевича Шварцмана (1926–1997), многолетнего друга и крестного отца поэта. Чета Шварцман отнеслась к этому тексту критически, признавая его безусловную словесную выразительность, но отрицая присутствующую в нем апологию красоты как самодостаточной ценности. Слова «артист» и «артистизм» применительно к искусству Шварцман употреблял в значении почти ругательном, понимая это как профанацию истинного смысла искусства, который, по его любимому выражению, заключался в «свидетельстве о Духе».

С. 134. Благовещение. Описана фреска Фра Беато Анджелико (1450) в монастыре Сан-Марко, где у архангела Гавриила радужные крылья.

С. 134. «Паденье синевы на светоносный снег…» – Еще одно обращение к «железнодорожной теме», знаменующее возвращение в мир, оставшийся, казалось, за порогом пережитого, но «внезапно хлынувший извне».

С. 135. «Что увижу – все белое…» – С возвращения в Ленинград зимой 1975 года начинается новый период жизни Кривулина, многое изменивший в его личной, социальной и творческой жизни. Финальное ст-ние композиции несет в себе предчувствие этих изменений. Название лежащего за окном спального района Москвы (Беляево) приобретает здесь дополнительное символическое звучание.

Холодное утро пира (детали композиции)

Подзаголовок цикла отражает принцип его составления. Среди вошедших в этот раздел стихов многие могли бы найти свое место в других циклах, но оказались собраны здесь, став как будто их отголоском (или предчувствием).

С. 136. Утро пира. Посвящено петербургскому живописцу и графику Валентину Исааковичу Левитину (р. 1931), с которым Кривулин дружил и часто бывал в его мастерской. Четыре ст-ния Кривулина включены в книгу офортов В. Левитина «Сны: Поэтическая метафизика Петербурга» (СПб., 1995). Ср.: «…адекватное представление о поэтике Левитина может дать, скорее всего, сопряженная с ней лирическая суггестивность. Потому что в основе его живописного строя она и лежит, выражая ценности внутреннего мира художника. ‹…› Аналог этой живописи – поэзия» (Арьев А. «Осветленная тьма» Валентина Левитина // Звезда. 2020. № 3).

С. 137. «Речь муравья эдемского полна…» Написано под впечатлением совместного с М. М. Шварцманом посещения Русского музея, во время которого в залах древнерусской живописи художник прочел импровизированную лекцию о своем понимании иконописи и искусства вообще.

С. 138. Книга в сумерках. Перекликается с написанным ранее ст-нием «Форма» (с. 94 наст. изд). Ср. также с переводом Б. Пастернака из Р. М. Рильке («За книгой», 1966).

С. 139. «Я начал – и оборвалось. И пауза настала…» Парадоксальным образом эти стихи о паузе, промежутке, остановленном (оборванном) движении возникли в тот момент, когда в жизни Кривулина, личной и творческой, происходили важные события и перемены.

С. 140. Ерикъ. Ерик – небольшой речной проток, соединяющий два водоема; также старое русло реки. До начала XVIII века Безымянным ериком называли реку Фонтанку в Петербурге.

С. 141. «Бес тела моего и тонкий бес души…» Новый вариант пушкинской «Сцены из Фауста» (1828), где все смысловые акценты переставлены, но раздвоенность сознания остается главной темой, решаемой в свойственном Кривулину духе метафизической телесности.

С. 144. «Одиноко в небо грозовое…» Карандаш Ильи-пророка… – Имеется в виду часто встречающееся на иконах изображение Ильи Пророка с поднятым вверх пальцем. Есть мертвенность в разлитии равнин… – Грамматическая конструкция, отсылающая ко многим образцам русской поэзии: «Есть наслаждение и в дикости лесов…» (1819) К. Батюшкова, «Есть упоение в бою…» (1830) А. Пушкина, «Есть в осени первоначальной…» (1857) Ф. Тютчева. …где только образ Божий сохраним. – Отсылка к последней строке «Последнего катаклизма» (1829) Ф. Тютчева: «…и Божий лик изобразится в них».

С. 145. Песня равнины. Тема равнины, безжизненной плоскости связывает это ст-ние с предыдущим, написанным тремя годами ранее. Ямы толкуют о ямах… – Парафраз псалма 41: «Бездна бездну призывает голосом водопадов Твоих».

С. 146. Чаша. Многие смысловые мотивы и предметные детали объединяют это ст-ние с двумя предыдущими, что позволяет рассматривать их как сознательно выстроенный триптих.

Переход и отдых. Шесть стихотворений на случай

С. 149. Сто лет без Тютчева. Эта «эпитафия» в год столетия смерти Ф. И. Тютчева как бы распутывает клубок пантеистических и христианских мотивов в его поэзии. Первоначально три ст-ния из многих, обращенных к Тютчеву, были объединены в цикл «Из „Круга памяти Тютчева“». Кроме данного ст-ния, в него входили «И ритм покинул руку…» (другое название «В Чудовом монастыре»), «Чего душе недостает…» (с. 340 наст. изд.). …сосредоточится на праздном волоске, на блестке паутины… – Ср. у Ф. Тютчева: «Лишь паутины тонкий волос / Блестит на праздной борозде…» («Есть в осени первоначальной…» 1857).

С. 150. Автомобиль начала века. К 60-летию приезда Маринетти в Россию. Приезд в Россию создателя футуризма Филиппо Томмазо Маринетти состоялся зимой 1914 года. Об этом событии подробно рассказал Б. Лившиц в своей мемуарной книге «Полутораглазый стрелец» (1929). Эпиграф – контаминация разных высказываний Маринетти, в частности из его «Манифеста футуризма» (1909). Не быть пассеистом… – В одном из интервью Кривулин говорил: «Я не считаю себя пассеистом. Вообще мне кажется, что мы живем во времена эклектики, когда сам художественный язык в его специфике и стилистической замкнутости несуществен. Когда стих образует метастилевые закономерности. Хорошо это или плохо? Может быть, и плохо. Но я с равным раздражением отношусь и к авангардизму, и к пассеизму ‹…› для меня они в одинаковой степени архаичны. На мой взгляд, сейчас нет стиля, который мог бы претендовать на универсальность. И универсальность достигается лишь в рамках взаимоотнесения совершенно разнородных элементов, за счет эклектичной перенасыщенности. Само это понятие (пассеизм) стало распространяться по всему миру после „Манифеста против пассеизма“ Маринетти. По Маринетти, пассеизм – это искусство домашинной эпохи, до символизма. ‹…› Поскольку возникли отношения человека с машиной, то произошли изменения в оценке формы и, соответственно, изменилась функция художника. Под этим знаком и прошло все искусство XX века» (Митин Журнал. 1985. № 6). …не сеять гнедого зерна… – то есть не предаваться патриархальным занятиям.

С. 150. Стихи на День колхозника 11 октября 1970. День колхозника, переименованный в 1966 году во Всесоюзный день работников сельского хозяйства, отмечался во второе воскресенье октября – в 1970 году 11 октября. …и Летний сад, убежище Камен… – В Летнем саду установлены скульптуры трех Муз (Камен): Эвтерпы, Терпсихоры и Талии. Но дочери-душе двурукий труд неведом… – Персефона, дочь богини плодородия Деметры, в древнегреческой культуре стала символом бессмертия души.

С. 151. Стихи на День Победы 9 мая 1973. Клейкой – как говорится о зелени мая… – Аллюзия на строки О. Мандельштама: «Я к губам подношу эту зелень – / Эту клейкую клятву листов…» («Я к губам подношу эту зелень», 1937). Для Кривулина, обращавшего внимание на всякого рода «нумерологические» совпадения, значимой была и зеркальная датировка этих ст-ний.

С. 153. Стихи на День авиации и космонавтики. Впервые: Континент. 1976. № 10. Посвящено В. И. Левитину (см. коммент. на с. 489 наст. изд.). При публикации в журнале название было изменено: «Стихи на день авиации и астронавтики». В С(П) возвращено прежнее название.

Чаша

В начале 1970-х гг. Кривулин близко общался с учеником К. Малевича и М. Матюшина, теоретиком искусства Владимиром Васильевичем Стерлиговым (1904–1973) и художниками его круга. Был увлечен идеями чаше-купольного пространства («И после квадрата я поставил чашу» – В. Стерлигов), «пошатнувшегося пространства», создающего картину мира в движении, взаимопроникновении пространств, неожиданных превращениях, отсутствии верха и низа – «безвесии». В поэтике Кривулина нашли прямое отражение декларируемые Стерлиговым идеи «единовременного бытия самого далекого и самого близкого», зеркальности и «обратности» мира. См. также ст-ния «Форма» (с. 94 наст. изд.) и «Пусть пустующей формы еще не нашло…» (1974, с. 175 наст. изд.), где эти идеи нашли наиболее полное и последовательное выражение. Образ чаши у Кривулина учитывает всю многозначность христианской литургической символики, ср. далее: Сколько света излито из чаши / и сколько начертано рыб / на песке и на стенах! («Обстоятельства смерти обстали», с. 162 наст. изд).

С. 156. «На Патмосе острове спал Иоанн…» – На греческом острове Патмос сосланному туда Иоанну Богослову явилось Откровение (Апокалипсис). …снится – что видеть не в силах… – Традиция гласит, что Иоанн получал вдохновение в страшных снах, которые приходили через три трещины в потолке пещеры – символы Троицы: Отца, Сына и Святого Духа.

С. 158. Кто переплыл. …но крик подобен краю… – Макаронический каламбур, Кривулиным вполне осознанный: в слове «край» фонетически присутcтвует английское cry – крик. Сложная символика этого ст-ния определена суммой переживаемых в это время событий и перемен: духовных, творческих, личных.

С. 160. Пророк. Этим ст-нием Кривулин стремился продолжить традицию русской поэзии («Пророк» (1828) А. Пушкина, «Пророк» (1841) М. Лермонтова, «Безумие» (1829) Ф. Тютчева), тщательно избегая повторения мотивов, звучавших в стихах его великих предшественников.

С. 161. 13 февраля 1974. В название ст-ния вынесена дата высылки из Советского Союза А. И. Солженицына.

С. 162. «Обстоятельства смерти обстали…». В 1974 году православная Пасха пришлась на 14 апреля. Сколько света излито из чаши / и сколько начертано рыб / на песке и на стенах! – Написание по-гречески слова «рыба» («ихтис») можно прочитать как аббревиатуру «Иисус Христос, Сын Божий, Спаситель»; рисунок рыбы был визуальным знаком христианства. Сквозные образы аквариума и чаши умножаются новыми религиозными смыслами.

Эдем

С. 163. «Белизна и дремота…» …я работал в какой-то конторе… – В эти годы Кривулин работал редактором в Доме санитарного просвещения на углу Садо-

вой улицы и Апраксина переулка. …Если не падало черной субботы… – См. коммент. на с. 470 наст. изд. То бытие Баратынского, что безымянно… – См. в ст-нии Е. Баратынского «Последняя смерть: «Есть бытие; но именем каким / Его назвать?..» (1828). Я работал в конторе о красных крестах, / о змее и о чаше… – Дом санитарного просвещения находился в ведении Министерства здравоохранения.

С. 165. «О вечера светлы! как будто пыль изгнанья…» …кристальный круг печали семигранной. – Возможно, аллюзия на ст-ние Черубины де Габриак (Е. И. Дмитриевой) «Моей одной» (1909), где есть строки: «Есть два креста – то два креста печали, / Из семигранных горных хрусталей…». …издалека прозрачнее цитаты / из Тютчева. – Имеются в виду «вечерние» стихи Тютчева «Вечер» (1826) и «Осенний вечер» (1830).

С. 167. Большая элегия. Ст-ние посвящено Анатолию Николаевичу Васильеву (1940–2020) – художнику, другу Кривулина.

Деревенский концерт

Первые три ст-ния этого цикла, в особенности самое раннее из них, «Серебристый колокольчик врет недорого…» предвещают рождение того нового

стиля или, говоря шире, поэтики трагического гротеска, которая начнет последовательно формироваться в поэзии Кривулина в конце 1980-х – начале 1990-х годов.

С. 176. «И когда именами друзей, именами любимых пестрят…» В ст-нии звучит важная для Кривулина тема поиска читателя и собеседника (см. также «Вечера под Крещенье, клянусь, поросли…», с. 80 наст. изд.).

С. 180. Два отрывка. Ст-ния представляют собой два обращения: явное и скрытое. Первое – к прямо названному Ф. Тютчеву с его «Весенней грозой» (1828), «Смотри, как роща зеленеет…» (1857), «Эти бедные селенья…» (1855). Современный пейзаж представлен как опустевшие декорации исчезнувшей жизни. Второе обращение многими деталями указывает на ст-ние О. Мандельштама «Не мучнистой бабочкою белой…» (1935–1936), посвященное похоронам погибших летчиков. У Кривулина похоронная процессия унылая и равнодушная, летчики, те, что провожали погибших, теперь «бывшие и смешались с народом, пьют на углах…». Былой трагический пафос обращен в «праздничную, золотую, драгоценную» пыль.

С. 180. «Нет ничего не сказанного. Нет – …» …собственный Индокитай / с Камбоджей смерти. – С 1975 по 1979 год в Камбодже, государстве на полуострове Индокитай, свирепствовал геноцид собственного народа, приведший к гибели от одного до трех миллионов жителей страны.

Баллада

Три ст-ния, которые Кривулин счел нужным свести в единый раздел формально по жанровому признаку, но, как представляется, прежде всего по причине общего для всех трех творческого состояния, в котором они созданы. В этом смысле, несмотря на разновременность их написания, ст-ния можно определить как триптих.

С. 182. Запись видения (фрагмент баллады). Авторский комментарий в записной книжке: «В ночь на 14 февраля (вторник), после собрания у Ю. Н., был толчок: образ или видение, очень отчетливое, слишком отчетливое, чтобы быть плодом воображения. Я увидел место: шоссе под Лугой и стал свидетелем ситуации – в колонне эвакуированных из Ленинграда (новая война) встретил знакомого баптиста. Мы отделились от запрудившего шоссе потока беженцев и сошли с откоса к канаве, проложенной вдоль шоссе. Вели какой-то бессвязный (символический?) разговор. В эту ночь закончить ничего не смог, вышло полторы строфы (работы часа три), но „виденье“ врезалось, и следующей ночью, после того, как с мукой и ужасом минут сорок шел какую-то сотню метров от бывшего физфака до остановки троллейбуса на Биржевой, – после этого, преодолевая боль в правом боку и руке, – к утру дописал. Впервые за долгое время – доволен». Юрий Владимирович Новиков (1938–2011) – искусствовед, деятельный представитель ленинградской неофициальной культуры, лауреат премии Андрея Белого 1980 года.

С. 184. Посылка баллады. Вероятнее всего, ст-ние посвящено Леониду Аронзону (1939–1970), поэту, творчество которого Кривулин ставил очень высоко.

Самоубийство Аронзона (именно так была воспринята его трагическая гибель) было знаковым событием для литераторов его круга. …Я бы хотел умереть за чтеньем Писанья… – Кривулин, по всей видимости, перефразировал слова Фр. Петрарки, который не раз в своих канцонах утверждал, что хотел бы, чтобы смерть застала его за чтением и письмом. Знать об этом Кривулин мог от своей близкой приятельницы Елены Георгиевны Рабинович, филолога-классика, переводившей, в частности, Петрарку. …две несказанные вести сегодня со мною, / одна из них самоубийство. – Эти строки отсылают к финалу ст-ния Ф. Тютчева «Близнецы» (1852):

…И кто в избытке ощущений,

Когда кипит и стынет кровь,

Не ведал ваших искушений –

Самоубийство и Любовь!

Одна и единственная жизнь

В записной книжке Кривулина 1978 года есть запись: «9 стихотворений написано в два дня – тоска и надежда, очень простая человеческая надежда – как разряд в туче. Это было 10 и 11 мая. Некоторые стихи были начаты раньше, в конце мая, одно написано год назад. Получился маленький „роман в стихах“». Цикл обращен к Марии Юрьевне Ивашенцевой (1942–2000).

С. 188. «Хиромант, угадавший войну…» Историю о хироманте, заметившем обрыв линии жизни у многих молодых людей и предсказавшем на основании этого войну, рассказывал своим студентам литературовед, профессор ЛГУ Виктор Андроникович Мануйлов (1903–1987). Сам Мануйлов был выдающимся хиромантом и славился своими удивительными пророчествами.

С. 189. «Ты, убогий мой дар, ты мой голос негромкий!..» Почти дословное повторение первой строки ст-ния Е. Баратынского «Мой дар убог и голос мой негромок…» (1828). При этом адресуется и к статье О. Мандельштама «О собеседнике» (1913), где поэт, цитируя Баратынского, высказывает близкие Кривулину мысли.

С. 190. «Где трещина змеилась на стене…» …Я думал о герое для романа, / о героине, преданной ему… Как будто в шутку напоминая о «Евгении Онегине» («Я думал уж о форме плана / и как героя назову…»), Кривулин неожиданно меняет интонацию и весь сюжетный поворот, но затем снова возвращается к нему. Этот прием ложно традиционного хода будет впоследствии появляться в его поэзии все чаще.

С. 191. «Если еще не зажглась над Китаем гремучая точка…» Несомненная отсылка к второму четверостишию ст-ния Ф. Тютчева «Два единства» (1870):

«Единство, – возвестил оракул наших дней, –

Быть может спаяно железом лишь и кровью…»

Но мы попробуем спаять его любовью –

А там увидим, что прочней…

Аквариум

Все стихи этого цикла, за исключением одного зимнего, написаны в конце

весны – начале лета 1978 года. Книга построена на столкновении нарастающего внимания к внешнему миру с напряженным интересом к тайнам внутренней жизни. Это столкновение подчеркивают сквозные темы и присутствие в нем стихов с одинаковым названием.

С. 191. Аквариум. Это чрезвычайно важный и многозначный образ лирики Кривулина. Образ стеклянной тюрьмы, где воздух замещен водой и населен тенями прошлых жизней, смутный «мир, отрезанный от слуха», «стеклянный ящик заднего ума» и кунсткамера «прошлого столетья», куда перемещается сознание поэта и где он чувствует себя свободней, чем в духоте современной жизни, неоднократно возникает в стихах 1970-х гг. См.: «Град аптечный» (1974); «Стихи на день авиации и космонавтики»(1975); «Все оставили нас. Даже сами себя оставляя…» (1976) из цикла «Эдем» (с. 163 наст. изд.).

С. 192. Сестры («Тишина ожидания, и тишина, когда»). Кроме очевидной отсылки к пьесе «Три сестры» А. Чехова, сквозь текст ст-ния просматриваются еще два «подмалевка»: «Александрийские песни» (1904–1905) М. Кузмина («Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было…»), и нерифмованный стих, ритмически близкий к стихам этого цикла: «Когда утром выхожу из дома, я думаю, глядя на солнце…» (1904), и реальный пейзаж парка Александрия между Петергофом и Стрельной (в частности, существовавшая в парке детская водяная мельница). Видимо, в этих окрестностях Петрограда – Ленинграда и жили тоскующие по «настоящей» Александрии сестры.

С. 193. Город бездомных людей. Тему этого ст-ния в 1990-е годы Кривулин развернет в своем эссе «Петербургский дом как почва бездомности» (см.: Кривулин В. Проза. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2023). Ангел на шаре и полупроваленный купол… – Имеется в виду фигура ангела на куполе собора Святой Екатерины, см. также ст-ние «Ангел зимы» (с. 34 наст. изд.). …плоское облако над кубистическим клубом… – Скорее всего, имеется в виду конструктивистское здание ДК Ленсовета на Кировском (Каменноостровском) проспекте.

С. 195. Не для излития. Тема оклика и отклика среди всеобщего отчуждения, важная для поэта, становится смысловым центром не только этого текста, но и всего цикла. Если цветы умирают, как люди, – то люди / не умирают, не дышат, не требуют песен… – Отсылка к ст-нию В. Хлебникова (1912):

Когда умирают кони – дышат,

Когда умирают травы – сохнут,

Когда умирают солнца – они гаснут,

Когда умирают люди – поют песни.

С. 198. Четыре отрывка о природе летнего света. В тетраптихе исследуется не столько природа света, сколько природа того и тех, кого он освещает. 1. «Светло. Но самый свет несозерцаем». Я сделался литературной тенью… – Ср. в письме О. Мандельштама к Ю. Тынянову: «Пожалуйста, не считайте меня тенью» (21 января 1937). Так души смотрят с высоты / на помещенья прежние свои. – Ср.: «…Как души смотрят с высоты / на ими брошенное тело…» (Ф. Тютчев «Она сидела на полу…», 1852).

Зеркальные грани счастья

1970-е годы – время увлечения китайской и японской классической поэзией. Массовыми изданиями выходят антологии и сборники переводов, выполненные на высоком профессиональном уровне, многократно превосходящем средний уровень печатной продукции разрешенных советских поэтов. Закономерно, что язык и образный строй средневековых классиков, таких как Басё или Исса, в переводах Анны Глускиной или Веры Марковой значительно больше повлияли на творчество Е. Шварц, Л. Рубинштейна, Дмитрия Александровича Пригова и В. Кривулина, а переводные книги были более актуальным и значительным явлением, чем рифмованная макулатура советских стихотворцев. Проявление интереса и влияния были разнообразными: от открытой игры с чужим материалом (стилизации, подражания, даже мистификации, такие как Арно Царт Е. Шварц) до более прикровенного использования приемов – не только в форме коротких безрифменных пейзажных стихов, но и на глубинном уровне, ослабление цепочек согласования, замена их простым перечислением видимого. Кривулин и в зрелых стихах не раз возвращался к этому опыту, используя омонимические метафоры, заменяя сравнение простым соположением объектов, описание – фиксацией и перечислением. Цикл представляет собой один из первых опытов преодоления классической просодии, к которому он будет возвращаться в дальнейшем.

Короткие нерифмованные наброски сочинялись 1981 году в Крыму. Кривулин подолгу жил там, чаще осенью и зимой, в доме Волошина, близко общаясь с его вдовой и хранительницей дома, Марией Степановной, или у приятеля Владимира Зеленского, купившего в Старом Крыму татарскую саклю, а также у знакомых в обсерватории в Ялте. Пейзажи и реалии Крыма – горы и море, яшмовое яйцо и софора – способствовали сочинению созерцательных стихов, освобожденных и от ленинградской серости, и от классической просодии (см. в ст-нии «дул ровный ветер…»: «как мертвецы / слова завезенные мною / из литературной столицы…» Вернувшись в Ленинград, Кривулин продолжил и закончил цикл. Переписывая его набело в записную книжку, пронумеровал тексты от 1 до 12, и затем в обратном порядке. При издании машинописного сборни-

ка скрепил листы в той же последовательности, с двумя обложками в начале и в конце. Надпись на них одинаковая: «Зеркальные грани счастья. 24 стихотворения. Ленинград. Октябрь 1981». Дочитав до середины, книжку следовало перевернуть на 180° и читать с другой стороны, пока «крымские» и «ленинградские» ст-ния опять не встретятся.

С. 204. 12. «окончены стихи – три, девять, сорок дней» Кривулин почти физически ощущал отчуждение написанного текста от автора, момент, когда разрывалась связь между словами и тем, кто их написал, и ст-ние начинало жить по своим законам, подчиняясь воле читателя в той же мере, что и поэта. Отчасти из-за этого он никогда не правил старые стихи, не переделывал их, и в очень редких случаях возвращался к текстам, оставшимся недописанными. когда никто не помнит ничего – Еще одна ключевая мысль, к которой поэт неоднократно возвращался (см. цикл «Кто что помнит» (1982), ст-ние «Никто ничего не помнит за давностью лет» и др.).

С. 205. 9. «мало времени» пасхальные красные яйца / где акварелью / синий очерчен кремль / белые серп и молот – Отсылка к чрезвычайно популярной в кругу диссидентской среды песне Юза Алешковского «Советская Пасхальная» (1961).

С. 207. 6. «встретимся на углу» встретимся на углу / Дзержинского с Гоголем / около дома / Пиковой дамы / говорят / там-то их лечат / там лечат –

В доме княгини Н. П. Голицыной (ул. Гоголя, 10) – прототипа Пиковой дамы А. Пушкина – после октябрьского переворота размещались различные медицинские учреждения: в 1920-е гг. здесь обосновался Ленинградский комитет Красного Креста; в справочнике «Весь Ленинград» за 1926 год по этому адресу указана Лечебница комитета по оказанию помощи бедным евреям; с конца 1930-х гг. и все советское время в доме на углу Гороховой (в советское время – Дзержинского) и Гоголя была ведомственная поликлиника ГУВД.

С. 208. 4. «элегический мусор шевелится» Скверы между домами в сплошной застройке старой части города не были предусмотрены, они появились на месте пострадавших зданий, или деревянных построек, которые во время блокады решено было разобрать на дрова. «Элегический мусор» стихов – заполнение пустот на месте утрат и несчастий.

С. 209. 2. «наши проблемы» – ночное племя / победители солнца / пожиратели видимого излученья – «Победа над Солнцем» – футуристическая опера М. Матюшина и А. Кручёных. Кривулин не раз возвращался к мысли о том, что футуристы и вслед за ними фанатично устремленные в будущее энтузиасты 1920-х гг., как вампиры, выпили реальное будущее из следующих поколений, оказались виновниками бессобытийной пустоты застойных лет.

Стихи на картах

Кривулин неоднократно свидетельствовал, что большее влияние на него оказали художники, среди его друзей их было не меньше, чем поэтов. После разгрома Бульдозерной выставки в Москве стало очевидным, что никаких точек соприкосновения у официального и неформального искусства практически не осталось. Художники и литераторы, не согласные жертвовать свободой творчества, собирались на «квартирниках», где создавалась традиция литературных чтений в пространстве, организованном картинами левых живописцев. В дружеском общении усилилось взаимопритяжение искусств – существование на равных в картине изображения и текста (как у И. Кабакова) и даже изобретение нового направления в поэзии, которое полушутливо было названо Генрихом Сапгиром «вещизмом». В предисловии к изданной много позже книге он вспоминал: «Осенью 1975 года на ВДНХ была вынужденно организована выставка левых художников, где участвовали и мои друзья. Нашей – во многом еще неискушенной – публике мне захотелось показать образцы визуальной поэзии. Две моих старых рубашки пошли в дело. Красным фломастером на их полотняных спинах я начертил два сонета: „Тело“ и „Дух“. Так мои рубашки и повеси-

ли – на плечиках в павильоне – одна над другой. Но перед самым открытием выставки начальство (высокое) повелело снять их под тем предлогом, что стихи не залитованы, т. е. не прошли цензуру. Третий сонет „Она“ таким же образом экспонировался на московской квартирной выставке весной следующего года. На этот раз все прошло благополучно. Я считаю, что стихи могут быть наглядны и написаны на одежде, тазах, корытах, простынях, чемоданах и т. д. В том числе и сонеты, как форма торжественная. В этом случае такое направление поэзии можно было бы назвать „вещизмом“» (Сапгир Г. Сонеты на рубашках. Франция: Издательство «Третья волна», 1978). На этой квартирной выставке в Москве побывал Виктор Кривулин, он восторженно вспоминал о работах Сапгира и даже выражал сожаление о том, что его собственные стихи ни по форме, ни по содержанию не подходили для размещения «на тазах и корытах». Но все же Кривулин нашел свой подход, больше ориентируясь на опыт футуристических книг, где материал не спорил бы со словом, не разрушал текст, а дополнял его. Книгу «Стихи на картах» автор хотел издать напечатанной не на белой бумаге, а на контурных картах. Но даже такая на первый взгляд несложная задача оказа-лась технически неразрешимой при скудных возможностях самиздата, автор-

ская идея не была осуществлена. Отчасти по этой причине цикл в полном составе отсутствует в С(П), лишь некоторые ст-ния включены во 2-й том в раздел «Стихи подряд» под проясняющими смысл названиями. В одной из записных книжек сохранился перебеленный автограф: «Стихи на картах (в порядке написания)» – пронумерованные римскими цифрами 18 ст-ний. По нему и воспроизводится цикл.

С. 211. «в дудочку спинного мозга» В С(П) первая строка вынесена в качестве названия.

С. 212. «Карты и календари и карты» В С(П) с названием «карты и календари» со строчными буквами во всех словах, кроме: Схема.

С. 212. «Бескрасочье. Одни узорцы» В С(П) с названием «Дневной зимний экспресс» взамен уточняющей место подписи.

С. 213. «Всю весну осыпаются стены» В С(П) с названием «всю весну». фиолетовый читан Флоренский; захлопнут черно-пурпурный Розанов – Кривулина чрезвычайно занимали работы Павла Флоренского о символике цвета (см., например, ст-ние «Паденье синевы на светоносный снег…», с. 134 наст. изд.).

С. 216. «как некогда поэт именье родовое» В С(П) с названием, дающим ключ к прочтению: «Восстановление октавы». Первая строфа состоит из 6 строк (секстина), вторая из 7 строк (септет), третья из 8 строк (октет, или, при нестрогом употреблении термина, без учета способа рифмовки, – октава). Аллюзия к известному ст-нию А. Пушкина «И вновь я посетил…» (1835), написанному торжественным 5-стопным ямбом, белым, т. е. нерифмованным, стихом, с концовкой:

«…Но пусть мой внук / Услышит ваш приветный шум ‹…› / И обо мне вспомянет». Снижение пафоса, заданного темой, достигается и формальными средствами: «октава» Пушкина вызывает в памяти его шутливую поэму «Домик в Коломне» (1830).

С. 216. «Не трожь писательским крючком» В С(П) с названием «Дидактические стихи».

С. 217. «Но какая тоска – и такая тоска по черченью!» В С(П) с названием «тоска по черченью». Восьмиуглые звезды – они управляли но грели – Имеется в виду компасная роза, иногда называемая розой ветров, или компасной звездой, – восьмилучевая фигура на компасе, старых картах, морских картах, используемая для отображения ориентации сторон света.

С. 219. «где сиреневая мрела» В С(П) с названием «синий мост». По

устному комментарию, в основе лежало личное наблюдение: постоянный маршрут из Апраксина переулка, где находилась контора издательства областного ленинградского Дома санитарного просвещения, в котором Кривулин работал редактором в течение 17 лет (1970–1987), через Синий мост в Мариинский дворец, где в одной из комнат сидел цензор Главлита, визировавший печатную продукцию, т. е. просветительские медицинские брошюры и тексты для плакатов в поликлиниках.

С. 220. Бегство в Египет. Описана картина Тициана, находящаяся в Эрмитаже.

С. 220. «раздавшаяся между двух» раздавшаяся между двух / больниц – расправившая стены / темно-кирпичная тюрьма ‹…› соседствующий с ней концертный зал – Имеются в виду знаменитая тюрьма Кресты, примыкающие к ней Детская областная и тюремная больницы на Арсенальной и Концертный зал возле Финляндского вокзала. После закрытия старых Крестов (новая тюрьма построена в Колпине) здание собираются приспособить для культурно-развлекательных и музейных объектов.

Корона из дубовых листьев

С. 222. «короны из листьев дубовых светильники спуска в метро» – Имеется в виду помпезный интерьер станции метро «Автово».

С. 223. Я не услышу чтенье. я не услышу чтенье Мандельштама / в амфитеатре тенишевки – сцена / лицейской клюквою обвита / и Царскосельский парк построенный из хлама / и пушкин бегающий среди реквизита… –

В первоначальном варианте ст-ние называлось «В старом ТЮЗе», и ему был предпослан эпиграф: «В нынешнем сезоне школьники увидят новый спектакль ТЮЗа – «В садах Лицея». Газ <ета> «Смена», март 1958. Старый ТЮЗ до переезда в 1962 году в новое здание на Пионерской площади находился в доме № 35 по Моховой улице, в стенах бывшего Тенишевского училища. Видимо, в это время Кривулин читал «Петербургские зимы» Георгия Иванова, к этой книге отсылок в ст-нии не меньше, чем к стихам Мандельштама («Я не увижу знаменитой Федры…», 1915). Пушкинская тема возникает из нередко отмечаемого мемуаристами сходства молодого Мандельштама с Пушкиным. Георгий Иванов в «Петербургских зимах» приписывает открытие этого сходства своей старой горничной, которая приняла портрет Пушкина за портрет Мандельштама. …и я не слышал как рукоплескали… – Г. Иванов рассказывает, как публика свистела и смеялась, когда Мандельштам читал это ст-ние в зале Тенишевского училища. …какой-то истопник – лицо народа… – В «Китайских тенях» Г. Иванов вспоминает о том, как они с Мандельштамом по дороге

в журнал «Гиперборей» встретили человека в мужицкой одежде, спросившего, к их крайнему удивлению, где помещается журнал «Аполлон»: «Практический Б. Эйхенбаум решил, что это просто швейцар или истопник шел в „Аполлон“ наниматься».

Антологические стихотворения

С. 230. «едва ли россия – иная земля» мы ждали мы видели: выйдет нагая / свобода – но вышла подол заголя / какая-то баба с тоской продуктовой / во взоре – Отсылка к ст-ию Хлебникова (1917): Свобода приходит нагая, / Бросая на сердце цветы, / И мы с нею в ногу шагая / Беседуем с небом на ты.

С. 231. «лица троллейбусов помнишь ли прежних?» Одна из старых моделей портативного приемника «Телефункен» была поразительно похожа на «лицо» старого троллейбуса, которое напоминало очкастого интеллигента, по ночам слушающего «вражеские голоса» западных радиостанций.

С. 232. «лица любимых и любящих наши пиры освещали» первохрущевская лента – ее карнавальная пьянь – Имеется в виду музыкальная

комедия «Карнавальная ночь», советский «оттепельный» фильм (1956) реж. Э. Рязанова.

С. 236. «истиной? добром ли? Красотой?» мы в петрополе предсмертном не умрем / мраморной не захлебнемся кровью – Ср. у О. Мандельштама:

«В Петрополе прозрачном мы умрем, / Где властвует над нами Прозерпина ‹…›» (1916).

С. 238. «душа конечно воскреснет» и прах отовсюду слетится / сваляется в ком и заново слеплено тело – Скептическое изложение теории Николая Федорова о возможности научного воскрешения.

С. 239. «он моего я» Город Будущего – таким он открылся / пятикрылому Хлебникову когда-то / на сороковое утро пекла и жажды – Наложение поэтического образа биографии будетлянина Хлебникова («степь меня отпоет») на библейскую историю пророка Исаии (шестикрылый серафим Писания заменен «пятикрылым», как шестиконечная звезда Вифлеема в большевистской мифологии была заменена на красную пятиконечную).

С. 240. «ни страха ни особенного морозца» волчий платок навалился кусает ей шею – Не век-волкодав, как в ст-нии О. Мандельштама 1931 года, а лишь колючий волчий платок. Ср. также: «В лицо морозу я гляжу один» (1937) О. Мандельштама.

Март (10 стихотворений марта 1982)

Печатается по машинописному сборнику в архиве Исследовательского центра изучения Восточной Европы при Бременском университете. Фонд Виктора Кривулина.

Время женское – время мужское

25 декабря 1979 года СССР ввел в Афганистан ограниченный контингент войск. Изменилось и само время и самоощущение человека во времени. Если до этого можно было, приложив определенные усилия и приняв для себя ряд ограничений, дистанцироваться от советской действительности, воспринимать «генеральную линию партии и правительства» как параллельную своей частной жизни, то в новых условиях государство обнажило свою агрессивную сущность и вызывало уже не только брезгливость или насмешки, но полное отторжение. Тема неприятия войны и агрессии, всегда присутствующая в стихах Кривулина, с этого времени становится самой важной, основной в данном и следующих циклах.

С. 251. Почти героическое вступление. вороненый или хромированный стих – Кривулин придает здесь новое звучание идущему от Пушкина («Домик в Коломне») к Маяковскому («Первое вступление к поэме «Во весь голос»», 1929, 1930) сравнению стиха с воинским строем и даже с оружием. хромовый скрип ледяного похода – История Гражданской войны знает два «ледяных похода»: первый в начале войны, совершенный Добровольческой армией генерала Л. Г. Корнилова зимой 1918 года, второй – поход Добровольческой дружины генерала А. Н. Пепеляева по Якутии зимой 1922–1923 гг. Второй поход принято считать последним военным эпизодом Гражданской войны. тысячный дробот сарматской лавины – Сарматы – ираноязычные кочевые племена, в последние века до н. э. и в первые века н. э. населявшие степные районы от Дуная до Аральского моря и совершавшие набеги на прилегающие территории. На мысль о них Кривулина могла натолкнуть широко известная песня А. Волохонского и А. Хвостенко «Прощание со степью» (1966), посвященная Л. Н. Гумилеву.

С. 251. Мифологическое обоснование (вместо предуведомления). дали книгу – дочел до цены… – В советское время цена книги указывалась на четвертой стороне обложки или на спинке переплета. сквозь дельфийский промышленный дым – Здесь обыгрывается многозначность слова «промышленный», производного от «промысла», который может быть хозяйственным или божественным. Ленинград в его скудном обличии дымного заводского города, на взгляд Кривулина, таит в себе память о Петербурге с его мистической судьбой.

С. 252. Когда полугероями. когда слова стояли как мужчины / (охота, битва – прочее ничто) / в накуренных курятниках лито / на состязаниях блошиных – увлечение в отроческом возрасте стихами Э. Багрицкого, В. Луговского, М. Светлова, которое коснулось практически всех, пришедших в литературу в начале 1960-х гг., увлеченных энергичным ритмом, подавляющим смысл. По воспоминаниям С. Стратановского, Кривулин получил первое место в конкурсе ЛИТО при Дворце пионеров за сочинение об Э. Багрицком.

С. 253. В тоске по имперскому раю. недостаточно еще остервенели / но кругом тоска по сталинской струне – С концом хрущевской оттепели на властном уровне была остановлена волна разоблачений культа личности и началась постепенная реабилитация имени Сталина, все чаще появлявшегося на страницах военных мемуаров, в кадрах кинохроники, во время празднования 9 мая. Аморфная жизнь брежневского правления стала ужесточаться с началом военной кампании в Афганистане, когда голоса генералов армии и КГБ получали больший вес в правительстве.

С. 255. В парке ливрейном. в парке ливрейном чего ж не гулять гегемону? – шутливая отсылка к ст-нию А Пушкина «Мирская власть» (1836): «…Иль опасаетесь, чтоб чернь не оскорбила / Того, чья казнь весь род Адамов искупила, / И, чтоб не потеснить гуляющих господ, / Пускать не велено сюда простой народ?

С. 256. Весна по старому и новому стилю. Для Кривулина числовое различие между юлианским и григорианским календарем всегда воспринималось символически: см., например: «Куда нам европейский календарь? По юлианскому вокруг жива природа…» («Куда нам европейский календарь…», см. с. 322 наст. изд.); «…не лучше ли старый стиль / по которому все еще длится Апрель / пока ты маешься в мае отыскивая Итиль («Первая бабочка», 1990). среди фортепьянных вакхических лестниц / пускай не хватало девичьего «ах!» / огромного неба в укромных ветвях / помещичьей грезы высокой болезни… – Сложносоставная отсылка к Б. Пастернаку: сначала к ст-ниям «Рояль дрожащий пену с губ оближет…» (1919) и «Музыка» (1956), а затем к циклу «Высокая болезнь» (1923–1928).

С. 258. Териоки. Старое (до 1948 г.) название курортного города (ныне Зеленогорск) на берегу Финского залива под Петербургом. До Советско-финляндской войны 1939–1940 гг. входил в состав Финляндии, затем присоединен к СССР. В 1941–1944 гг. снова находился под финским контролем. Окончательно стал советским в 1947 году. С берега Финского залива отсюда виден купол Никольского морского собора в Кронштадте.

С. 259. Время женское – время мужское. сколько из него пошито гимнастерок сколько воинских штанов – не сосчитать – Ср.: «Сколько бы вышло портянок для ребят, / А всякий – раздет, разут…» (А. Блок. «Двенадцать», 1918). Тито или Даллес – Ср. в эссе «Холодная война как борьба за мир»:

«…знали не только имена Трумэна и Даллеса, но и фамилии министров из правительства какого-нибудь запредельного Мендес-Франса» (Кривулин В. Проза. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2022).

Адам и Ева. Тетраптих

Два взгляда, со стороны тыла и фронта: женский (романтизированный) и мужской (натуралистическо-описательный) одинаково далеки от понимания сути происходящего, противоестественности войны, которая по самой природе – явление антигуманное и античеловеческое.

С. 262. I. Гражданская война. Адам. О. Седакова писала об этом ст-нии: «В этих стихах („Гражданская война (Адам)“) я нахожу самое поразительное по точности, самое летописное и провидческое обозначение того, что в самом деле произошло с нами. Вот она, кровоточащая разгадка, третья от конца строка: сердце Мира – сердце вырвано в сердцах. Такого рода разгадками оправдывается для меня само существование поэзии. Можно по-разному комментировать и истолковывать, что именуется здесь „сердцем Мира“. Можно принять соединение двух этих слов без толкований. Сердце „нового человека“ – то, из которого вырвано „сердце Мира“. Древний и сказочный и библейский образ. Сердце плотяное и сердце каменное. Или стеклянное сердце из сказки Гауфа. Или могучее механическое из бодрой песни: „И вместо сердца пламенный мотор“» (Седакова О. Возвращение тепла // Седакова О. Проза. М., 2001).

С. 263. II. На параде. Ева. См. об этом: «…иногда ирония столь тонка, что и сейчас трудно собрать здравый смысл и отрешиться от соединения с привычным, вошедшим в обыденность потребительским отношением к процессу насильственного захвата чего-нибудь не своего, к мелким потерям и неудобствам, связанным с этим. Дуэт двух особей, представляющих тыл и фронт, не очень слажен (одна сторона слишком увлечена выпавшими ей, по ее мнению, благами, другая сетует на некомфортность среды временного пребывания), но все же объединен тем, что никто из действующих лиц не представляет всей катастрофы положения, в которой находятся» (Симоновская В. Вертикали света –

https://obtaz.com/es-01-01.htm).

С. 264. III. Когда-то в Голландии. Ева-Мария. Несмотря на постоянно ведущиеся войны, Нидерланды в XVII веке были центром торговой экономики Европы. Процветание обеспечивалось развитым мореходством и экспортом колониальных товаров. Основанная в 1602-м и просуществовавшая до 1795 года Голландская Ост-Индская компания продавала корабли, пряности, «москат и парусину» в Россию, Францию, Германию и др. страны. Ст-ние, помимо прочего, представляет собой экфрасис картины Яна Вермеера «Женщина, читающая письмо». Висящая на стене карта, по мнению искусствоведов, может указывать на то, что письмо получено от странствующего мужа.

С. 264. IV. Война в горах. Новый Адам. Случается, придет приказ / об усиленьи воспитательной работы. / Читаешь, радуясь: пока что не про нас. – Вместе с 40-й армией в Афганистан вошли особые отделы КГБ, надзиравшие за морально-политической обстановкой среди военнослужащих, каравших шпионов и дезертиров (по законам военного времени допускался расстрел на месте).

Парадигма

С. 287. «бледные керенки» Майтрейя – грядущий Будда, преемник Гаутамы Будды. Рильке изданный в Ярославле – Три сборника переводов Р. М. Рильке вышли в Москве, Киеве и Одессе (последний в 1919). Видимо, аберрация памяти Кривулина, уверенного, что держал в руках изданный в русской провинции во время Гражданской войны «Часослов». Этот недостоверный факт отразится позже в ст-нии «Последняя бабочка» (1990). футуристы жизни в Иркутске – Скандальная гастроль, организованная в 1919 году Давидом Бурлюком. нашу кровь сосали энергию нашу – …трудно поверить / но было достаточно / мысли о Будущем – / дабы его не стало / достаточно умереть за него / чтобы его убить – Повторяющаяся в разных стихах мысль о том, что фантазии о будущем убили реальное будущее, лишили настоящего потомков революционных мечтателей. См. далее в ст-нии «ученицы Малевича»: «по кости составляя скелет / пережитого в прошлом Грядущего».

C.289. «под портретом подписано БЛОК» двадцатый год Наппель-

баум-фотограф – М. Наппельбаум сфотографировал А. Блока 25 апреля 1921 года, после литературного вечера в Большом драматическом театре: это оказалась последняя фотография поэта. Ср.: «Когда я приступил к портрету А. Блока, меня взволновало его лицо, исхудавшие черты были обострены, особенно нос, глаза огромные, полные страдания. Меня привлек блеск его глаз, в них было горение мятущегося поэта. Мне хотелось запечатлеть этот фосфоресцирующий, устремленный внутрь себя взгляд его расширенных, блестящих зрачков. Я подвел аппарат близко к его лицу и сфотографировал, по существу, глаза поэта, вернее, один глаз, так как второй тонет в тени, подчеркивающей остроту черт лица. Привлекла мое внимание и рука Блока – узкая кисть, тонкие длинные пальцы художника; в руке заметна болезненная чувствительность» (Наппельбаум М. С. От ремесла к искусству. М., 1958).

С. 291. «ученицы Малевича» женя ковтун – Евгеений Федорович Ковтун (1928–1996) – искусствовед, один из первых специалистов по русскому авангарду.

С. 293. «сотоварищей моих веселых» ведра полные крови / таскает клюн из колодца… / – любишь Красную Землю? – Иван Васильевич Клюн (1873–1943) – художник-супрематист и теоретик, создатель «Трансцендентных пейзажей», беспредметных композиций; в числе его самых известных картин – «Красная сфера».

С. 295. Чехов. За это ст-ние Кривулин получил второе место на втором Конкурсе верлибра в Калуге в сентябре 1989 года, несмотря на то что текст верлибром отнюдь не является.

С. 299. Рассказ отца Алипия. Алипий (Воронов; 1914–1975) – архимандрит, наместник Псково-Печорского монастыря. Кривулин вместе со своим другом, художником Анатолией Васильевым, неоднократно ездили к нему в 1970-х гг.

С. 302. «помнишь Алеша дороги смоленщины». Первая строка ст-ния далекого Кривулину военного поэта К. Симонова, отталкиваясь от которой он создает противоположный по смыслу текст. полет крученый визгливый – Поэт Алексей Kрученых обладал высоким визгливым дискантом и потому словно бы «кричал» свои стихи. полевая сумка суркова / газетной набитая глиной – См. воспоминания С. Стратановского о знакомстве с Кривулиным во Дворце пионеров в 1960 году: «…попал первоначально не на занятие кружка, а на вечер, посвященный победителям литературной Олимпиады. Победителем в этот год и был Витя Кривулин, написавший олимпиадное сочинение об Эдуарде Багрицком. Он читал избранные отрывки из этого сочинения, причем изюминкой были известные строки Багрицкого из „Разговора с комсомольцем Дементьевым“: „А в походной сумке Спички, табак, Тихонов, Сельвинский, Пастернак“. Имя

Пастернака тогда было не то чтобы запретным, но полузапретным. Именно поэтому в чтении Витя его выделял, произнося по слогам, как бы вдалбливая в сознание» (электронный журнал «Полилог». 2011. № 4. Номер посвящен Виктору Кривулину, приурочен к 10-летию со дня смерти). игра в аду – одноименная совместная поэма А. Крученых и В. Хлебникова (1912).

III. Стихи подряд

С. 307–308. Два стихотворения на фоне осеннего пейзажа в Ленинграде. 1. Тучкова набережная. Кривулин чувствовал себя не просто жителем Ленинграда – Петербурга, но и более конкретно: старожилом Петроградской стороны. Вокруг дома родителей на Большом проспекте, недалеко от Тучкова моста – его самые родные и обжитые места в городе. 2. Иностранка. Ст-ние обращено к Элен Анри-Сафье (Hèlén Henry-Safier), близкой подруге Кривулина со студенческих лет и до конца жизни. В семинаре Д. Е. Максимова Кривулин занимался поэзией Ин. Анненского, а Элен – его переводами французских поэтов. Общение и многолетняя переписка с ней раздвигали культурное пространство поэта, были важной частью его жизни. В ее переводах вышел двухтомник стихов и эссе Кривулина на французском: Krivuline V. Poèmes après les poèmes: poésie, 1970–2001; Ville-songe. Dix essais des années 1990 / Trad. Hèlén Henry-Safier. Paris: Les Hauts-Fonds, 2017.

С. 309. Мураново. В первой перепечатке ст-ния в машинописи сделано авторское примечание: «„Сумерки“ – название последнего сборника Е. А. Баратынского, связанное, по преданию, с речкой Сумерь, что протекала неподалеку от подмосковного имения поэта Мураново, где теперь находится литературный музей, в котором автор вышенапечатанного стихотворения работал экскурсоводом два года назад».

С. 309. «Чехословакия, мой друг…» Кривулин считал водоразделом между поколением «шестидесятников» и «семидесятников» август 1968 года, ввод советских танков в Прагу, после чего не осталось никаких иллюзий насчет возможности найти общий язык с властью.

С. 310. «Открыта зорь немая желтизна…» «Фикус» – партийная кличка Сталина.

С. 311–312. Триптих о воде. Впервые: Новые голоса: Стихи молодых ленинградских поэтов / Сост. В. С. Бахтин. Л., 1973. С цензурным изменением: похабель на: канитель.

Узкий коридор со шпалерами для отдыха глаз

Стихотворный цикл – первый опыт мнимого экфрасиса, описание воображаемых картин, не существующих в действительности арт-объектов, который в дальнейшем получит воплощение в книге «Галерея» (1985).

С. 314. Князь (русский гобелен). Князь Голицын-Беспалицын, угасающий род… – Дворянская фамилия Беспалицын – вымышленная.

C. 317. Шпалера по несохранившемуся рисунку В. Конашевича «Кентавры». Художник Владимир Михайлович Конашевич (1988–1963) – автор многочисленных гравюр, цветных литографий и акварельных пейзажей Павловска. 25 произведений вошли в изданный в 1925 году тиражом 25 экземпляров альбом «Павловский парк. Рисунки на камне». (Ныне библиографическая редкость.) Ст-ние описывает условный, сконструированный в воображении рисунок по мотивам реальных работ художника.

С. 319. «Когда сухой старославянский хворост / аориста и вереска хрустит…» Аорист – одна из форм прошедшего времени в старославянском и древнерусском языках. Пласт архаического языка, связанный с высоким стилем, и само наличие сакрального (церковнославянского) языка в русской культуре примерно в это время стало осознаваться Кривулиным как богатый ресурс, позволяющий расширить стилистические границы высказывания, дистанцироваться от «среднего штиля» советской речи.

С. 320. «Не уводили в плен. Но сызмальства в плену…» В цикле стихов о времени и слове, несущем отпечатки губ и дыхание всех, кто его произносил, Кривулин впервые нащупывает важные, ставшие для него ключевыми вопросы. Нет, не плен – скорее пелена. / Не я их выбирал – но время и страна… – Важным инструментом его поэтики становится использование омонимии и слов, сохраняющих в своих корнях дальнее родство: плен-пелена; вещей-вещество-вещий.

С. 322. «Куда нам европейский календарь?..» В ст-нии обозначена разница между юлианским и грегорианским календарем (новым и старым стилем), понимаемая символически, как историческое и даже природное отставание во времени. Вруцелетие – устный счет в Древней Руси для определения дней недели по числу месяца в году с помощью пальцев рук.

С. 325. «Мгновение полупрошло…» Эпиграф из ст-ния А. Пушкина «Бесы» (1930): «Мчатся тучи, вьются тучи…», заключительная строка Где время – червь, где в тучах – бес! отсылает к ст-нию Г. Державина «Бог» (1784).

С. 325. «Отступничество. Дом его пустой…» Отступничество здесь понимается как апостасия, необходимый период сомнений в вере, через который прошли и многие ученики Христа.

С. 326–327. Два варианта. Способ, который Кривулин использовал и в дальнейшем: два высказывания, расходящиеся из одной точки – начальный импульс, порождающий иные цепочки образов.

С. 327. Все, что может. …беспредметно блуждающий стыд. – Стихи сочинялись Кривулиным в любое время и в любом месте, часто – в гостях и во время дружеских застолий. Иногда эти наброски на клочках бумаги сохранялись «для потомков», а после смерти автора их даже стали публиковать. Так, последняя строка этого ст-ния была обнародована Ю. Динабургом в его мемуарах, и ее позаимствовали составителя антологии, посчитав за моностих. См.: Русские стихи 1950–2000. Т. 2. М.: Летний сад. 2010. С. 175.

С. 328. Окно. Окно – один из ключевых образов поэтических книг. Одной из самых важных вещей, формирующих характер человека, Кривулин считал то, какой вид из окна был у него в детстве, каким впервые предстал перед ребенком большой внешний мир. Потому ли, что нет за спиною / итальянского полуовала окна – Венецианское окно в архитектуре чаще всего трехчастное, разделенное колонками и с полукруглым верхом.

С. 330. Крот. Летучая мышь. Два этих ст-ния входили в триптих, из которого только третье, «Крыса», было включено в состав «Воскресных облаков».

С. 332. Прощанье. Тема отъездов – постоянная в стихах 1970–1980-х гг. Решение уехать за границу, которого добивались годами, означало в совет-

ские годы разрыв всех прежних связей, и проводы были похожи на похороны, когда с друзьями и родными прощались навсегда, без надежды увидеться. Ср. в ст-нии «Встреча» из книги «Композиция с городом на побережьи и морем» (1973):

…Все чаще встречаю на улицах (обознаюсь)

уехавших так далеко, что возможно

о них говорить, не скрывая неловкую грусть –

как мы говорим об умерших: и бережно, и осторожно.

С. 333. Очередь. …Как не любить это серое море, / где иссеченный плетьми / дух нищеты восстает непритворен… – Персидский царь Ксеркс во время похода на Грецию разгневался на морской пролив Геллеспонт и приказал высечь море плетьми и бросить в его воды цепи.

С. 334. «Кто рифмовал народ с его свободой?..» Образы бури и метели в русской литературе, начиная с «Капитанской дочки» (1936) А. Пушкина до «Двенадцати» (1918) А. Блока и школьного М. Горького, неизменно «рифмовались» со стихийным восстанием угнетенного народа. Мятущаяся борода сплеталась ли с пургой седобородой?/ Очесок седенький – он чей? / Бунтующее слово кому принадлежит, слетая с губ?.. – шаржированный портрет треснувшего «зеркала русской революции», графа Льва Толстого.

С. 335. «И старость занята изобретеньем клея…» Эпиграф из Б. Пастернака предваряет отсылку к другим образам поэта. Словно в пасть, / впадают в ересь, падают в постель. – Ср. «Зимняя ночь» («Мело, мело по всей земле…», 1946) из романа «Доктора Живаго»; …где воздух нарисован углем / из Воркуты, подъятым на-гора / или добытой новой верой. / Он тот же лагерник, он тот же – в амальгаме / духовный образ рабского труда… – Ср. «Уральские стихи» Бориса Пастернака, 1918–1919).

С. 337. «Жить на закате глаз, в изнеможеньи гласных…» Обводный канал (он же «Канал самоубийц» в городском фольклоре) – в мифологическом сознании жителей города был границей не только парадного Петербурга и заводских окраин, но и границей реального и потустороннего мира; в стихах Кривулина ему отведена роль загробной реки Леты.

С. 337. «Ожидание. Свинцовый карандашик…» Свинцовый карандаш, позволяющий выполнить тонкую штриховку, обычно применялся старыми мастерами для подготовительных набросков.

С. 338. Троица. Первое ст-ние триптиха, отброшенное при составлении С(П) (II. Форма. III. «Пью вино архаизмов»). В записной книжке Кривулин формулировал технические задачи, которые он перед собой ставил (это было время увлечения теорией музыки и использование приемов музыкальной композиции в стихотворчестве): «1-я композиция – аналог трехчастной форме концерта. Соответственно: Троица – начальное энергическое развитие темы (теза). Форма – медленное„полуденное“ линеарное движение, и третье стихотворение – сплавленные воедино вихрь и поползновение, с преобладанием тутти над голосом. 3-е стихотворение трехчастно в свою очередь: 1-я часть – септа плюс следующая канта (Гибнет каждое слово и пр.) 2-я септа плюс канта в форме псевдосонета и т. д. 3-е стихотворение не что иное, как огромный сонет (по последовательности и развитию поэтической мысли)».

С. 339. Станция метро «Кировский завод». Павильон станции «Кировский завод» «подражает» Парфенону расставленными по периметру сорока четырьмя дорическими колоннами с каннелюрами.

С. 340. Из «Круга памяти Тютчева». I. «И ритм покинул руку. И безлиствен…» В окончательном варианте, в машинописном сборнике Избранного, где были переплетены под общей обложкой стихи начала 1970-х, с названием «В Чудовом монастыре» и по памяти процитированными строками из ст-ний Ф. Тютчева «17-е апреля 1818» («На первой дней моих заре…», 1873) и «Памяти В. А. Жуковского» («Я видел вечер твой. Он был прекрасен!», 1852), взятыми в качестве эпиграфа:

На ранних дней моих

младенческой заре

в Чудовом монастыре…

Я видел твой закат –

он был прекрасен

Ф<едор> Т<ютчев> о Жуковском

Аллюзии ко многим ст-ниям Ф. Тютчева, от школьного «Люблю грозу в начале мая…» («Гроза», 1828) и хрестоматийного «Лишь паутины тонкий волос / Блестит на праздной борозде» («Есть в осени первоначальной…», 1857) до заключительной строки, отсылающей к последней строке ст-ния «Когда пробьет последний час природы…» (<1829>). Уподобление ткани тютчевского стиха плащанице нитке полотна, где Бог изображен – отсылает к ст-нию «День и ночь» (1839):

На мир таинственный духóв,

Над этой бездной безымянной,

Покров наброшен златотканый

Высокой волею богов. ‹…›

С. 340. II. «Чего душе недостает…» Здесь нет поминок – мертвых никого… / Лишь ты, лишь ты, лишь ты! – Отсылка к ст-нию Ф. Тютчева «День вечереет, ночь близка…» (1851):

…Но мне не страшен мрак ночной,

Не жаль скудеющего дня, –

Лишь ты, волшебный призрак мой,

Лишь ты не покидай меня!..

Третье ст-ние, «Сто лет без Тютчева», позже вошло в книгу Кривулина «Переход и отдых» (1973).

С. 346. «Отшельник царскосельский не затем…» Посвящено поэту Василию Алексеевичу Комаровскому (1881–1914), с юношеских лет вызывавшему особый интерес и сочувственное внимание Кривулина. Он говорил о близости их судеб: забвении всеми, кроме друзей, и в особенности их обоих страстном увлечении Италией, где им не удалось побывать.

Пять неправильных сонетов

С. 346. 1. «Служение не служба: ни заслуг…» Через тексты этого цикла просвечивает не только школьная цитата А. Грибоедова – Чацкого («Служить бы рад, прислуживаться тошно»), но и личные биографические факты (что редкость для Кривулина): в эти годы он служил редактором в маленькой конторе Областного санпросвета; служба не столько обременительная, сколько унылая, главным достоинством которой было абсолютное дистанцирование от официальной литературной жизни и некоторое незаполненное время для главного дела – стихов, приватного «служения».

С. 350. «Городом заданы ритмы, и нет разрешенья…» Протопоп Авва-

кум так именует в своем «Житии» (1861) внешнюю суету и пустые занятия: «Дитя, али не разумеешь, яко вся сия внешняя блядь ничто же суть, но токмо прелесть и тля и пагуба? аз проидох делом и ничто ж обретох, но токмо тщету» (Авв. Ж., 55).

С. 350. «Не жил я в условном пейзаже…» – Ср. со ст-нием «Окно» (с. 328 наст. изд.) и постоянной темой оконной рамы – и рамы картины, куда переселяется взгляд заключенного в четырех стенах невольника.

С. 352. «Если бы зло обитало вокруг!.. Ср. в рецензии: «Поэт, в отличие от идеолога, не склонен к хирургическим экспериментам с живой тканью времени. Его активность по сути своей пассивна, жертвенна, причем поэт выступает как жертва и по отношению к языку, на котором изъясняется» (Каломиров А. [Кривулин В.]. «В однообразном нористом пейзаже…» (Кублановский Ю. Избранное. Ардис, 1981. 116 с.) // Обводный канал. 1983–1984. № 5. С. 167–168.

С. 355. ВМП. Всероссийский музей А. С. Пушкина в Санкт-Петербурге на наб. Мойки, 12, где работали друзья Кривулина – С. Стратановский, Т. Буковская-Мишина и другие, был постоянным местом встреч и поэтических чтений.

С. 358. Стихи нефтяного кризиса. Входило в цикл «В полях Эдема (книга стихов)» («Эдем», «По дороге туда», «Пригородные стихи», «Стихи на День авиации и космонавтики», «Наследующему 9.5.75», «Медь – воск», «Град аптечный», «Мясная звезда», «Нимфа речи», «Элегия А. В.», «О счастье быть ничем», «Белизна и дремота»). Опубликованы в самиздатском журнале «Часы» (1976, № 2).

С. 366. Устроение. Авторское примечание в записной книжке: «…написано в начале февраля (до 10<-го>). Один из толчков – встречи со Шварцманом (горечь на себя же). Так может действовать только присутствие читателя – в самом высоком смысле этого слова».

С. 368. «Все, что сберечь мне удалось…» Авторский комментарий в записной книжке: «15 лет назад мне подарили книжку с надписью, то было тютчевское четверостишие, посланное им в письме к своей жене, мучимой ревностью и отчаянием, впрочем, вполне светскими и переносимыми. Сейчас все всплыло. Ст-ние – развертка тютчевской цитаты написано помимо желания писать – результат бессонницы и душевного ужаса, может быть, частично измышленного за счет принципиально „литературного“ характера моей жизни». Имеется в виду ст-ние Тютчева (1856):

Все, что сберечь мне удалось,

Надежды, веры и любви,

В одну молитву все слилось:

Переживи – переживи!

Из цикла «Еще полет». Стихи осени 1978 года

С. 370. Петербург. Авторский комментарий в записной книжке: «Записано в ночь с 19 на 20 <ноября> (после выставки с «сюром петербургским» и посещения Тони Дз.)». Тоня Дзивановская – приятельница Кривулина со студенческих лет, жила в коммунальной квартире в доме № 26–28 на Кировском проспекте, где часто собиралась компания друзей-однокурсников.

С. 371. Три голоса. В этом ст-нии Кривулин решает формальные задачи, сравнивая, как меняется текст в зависимости от разных способов написания. Авторский комментарий в записной книжке: «Записано 24<-го>, а написано 16 ноября. Трижды повторен один текст, написанный 17 ноября – перед появлением Алейникова.‹…› Идея повтора – при перепечатке возникла, тогда же – идея упорядоченного интервала – золотое сечение. Схема такая: текст записан без разделения на двустишия, но со всеми знаками препинания; текст записан без знаков препинания и без расчленения двустиший». Владимир Дмитриевич Алейников (р. 1946) – поэт и художник, один из основателей московской группы СМОГ.

С. 372. «В сердце – узел болевой…» Разговор с Пушкиным ночью во время болезни и бессонницы задан эпиграфом и продолжен растворенными в ткани стиха образами. Словно ветхий Данте, выпав из десницы восковой – ср.: «Зорю бьют… из рук моих Ветхий Данте выпадает…» (1829); и воскресли среди мышачьей возни – ср.: «жизни мышья беготня» в ст-нии А. Пушкина «Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы» (1830). В машинописи эпиграф снят. Авторский комментарий в записной книжке: «Текст записан 19 ноября, начат гораздо раньше (начальный образ) – когда, не помню».

С. 373. Пора несочинительства. Авторский комментарий в записной книжке: «Записано ночью 22 <ноября> на память (Ожиганову)». Александр Федорович Ожиганов (1944–2019) – поэт; в 1970-е годы жил в Ленинграде, печатался в самиздатских журналах; позже переехал в Самару, поддерживая связь с Кривулиным в переписке. В новое время Кривулин, высоко ценивший стихи Ожиганова, прилагал старания, чтобы напечатать его книги и вытащить его из безвестности. А. Ожиганов оставил воспоминания о Кривулине, мемуарный очерк, опубликованный в самарской газете «Цирк Олимп» 27 января 2013. № 6 (39).

из цикла «Кто что помнит»

Цикл, состоящий из стихов и прозаических набросков, связанных между собой сложными ассоциациями. В основе были короткие комментарии к стихам в записной книжке, из которых выросли более подробные объяснения образов, послуживших импульсом к написанию ст-ний. В машинописном сборнике прозаические заметки напечатаны на обратной стороне листков со стихотворными текстами. (Попытки объединения стихов и прозы Кривулин предпринимал неоднократно в 1990-е гг. в сборнике «Купание в Иордане» (1998), книге эссе «Охота на мамонта» (1998) и др.) Цикл неоднократно перекомпоновывался, пока не был окончательно рассыпан; часть стихов вошла в книгу «Время женское – время мужское» (сентябрь 1983). Эти прозаические фрагменты далее приводятся в комментариях.

С. 375. «свечение и обнаженье» безуглый дом спасенья и письма – Авторский комментарий в записной книжке: «Относительно „дома письма“

известно только, что это термин, обозначающий или школу, где обучались писцы, или хранилище манускриптов, нечто вроде государственной библиотеки, но, может быть, и просто учреждение, ведавшее изготовлением и хранением книг».

С. 376. «Как потянуло друзей моих в ночь оккультизма!..» Авторский комментарий в записной книжке: «Звездное небо нам, Сынам Севера, ничего или почти ничего не говорит. Белые ночи летом, холодные ночи в прочие времена года делают наблюдение неба невозможным или неудобным. Оно большинству из нас представляется набором светлых точек, в которых мы не видим и не желаем видеть ни порядка, ни смысла. Бог благ, человек зол, что касается мира, то он, занимая среднее положение, поневоле должен был оказаться нейтральным, не благим и не злым. Но что же он тогда? Тут, наконец, греческая мысль познала себя и ответила: „он прекрасен, но он не благ и не зол!“ Подхватила эту мысль „ДУША МИРА“: „Бог улыбнулся и своей улыбкой создал прекрасную природу…“ Бог смеется семикратно и каждый раз своим смехом создает Начало или Божество природы, но в седьмой раз Бог засмеялся и, среди смеха, вздохнул и пролил слезу: возникла Человеческая Душа».

С. 377. Бахчисарай. Авторский комментарий в записной книжке: «Отнесение этих стихов к 1820 году позволяет связывать их с именем Марии Николаевны Раевской – П<ушкин> был влюблен в нее тогда. Вместе с ее сестрой Екатериной Николаевной поэт посетил Бахчисарай. Ей посвящен эпилог поэмы „Бахчисарайский фонтан“, где мы встречаем и розы, и оковы, и виноград, и ключ, и деву, однако начальные строки известного ст-ния „Провинция справляет Рождество. Дворец наместника увит омелой…“ переносит нас из Бахчисарая в Гурзуф, если не в саму Ялту, где П. прожил всю зиму того богатого событиями года».

С. 377. «учись у изувеченной природы» – Авторский комментарий в записной книжке: «Наиболее живописные утесы в окрестностях Ялты украшены зооморфными скульптурными изображениями. Это образцы романтических животных, давно исчезнувших отсюда, чтобы освободить место для художественно-ностальгической деятельности человека. А в нескольких километрах от Симеиза расположен санаторий „Криворожский горняк“, где еще до последнего времени сохраняются отчетливые следы росписей Врубеля и около полудюжины неплохих копий со скульптур Матвеева. Почти все повреждены, однако производят должное впечатление».

С. 378. «со зрением своим недостоверным» Авторский комментарий в записной книжке: «Император Иоанн, либо не решаясь на вражду с Мурадом по причине бессилия, либо из-за недостатка понимания, ибо был весьма легкомысленным человеком и не глубоко интересовался иными делами кроме хорошеньких и красивых женщин и которую и как поймать в свои сети, приказал ослепить Андроника, а также своего внука, младенца Иоанна. Мурад у своего сына вырвал глаза. У Андроника же, согласно Дуке, один глаз оставался зрячим, а у его сына оба глаза продолжали видеть, хотя моргали и косили».

С. 378. «Слоновьими складками Книги Животной» вместо краски плотяной – Эпиграф принадлежит Кривулину. Авторский комментарий в записной книжке: «Для Флоренского станковая живопись чересчур чувственна, слишком плотска („Иконостас“). Мягкая кисть, наносящая на упруго натянутый холст масляную краску, – от католичества. Графика же соотносится с протестантизмом: образы ее умозрительны, она „зеркальна“ (отношение доски и оттиска) и равно (иерархично) обращена к каждому зрителю. Движения гравера должны быть предельно точны, малейшая ошибка испортит доску. Точность – профессиональная этика гравера. Все подчинено ремесленной необходимости и предопределенному замыслу. „Solo fide“ Дюрера есть первый толчок к искусству офорта, где лишенные цветовой глубины и символики предметы и фигуры равны перед однородной и бесцветной плоскостью листа, как равны люди пе-

ред судом смерти, когда между их грехами и зеркалом, где эти грехи отразились, нет посредника, чье заступничество могло в какой-то мере смягчить личную ответственность, заслонить… Но тело человека вплотную прилегает к телу смерти. Офорт Дюрера „Рыцарь и Смерть“. „Животная книга“ – главное сочинение духоборов, русской секты, близкой английским квакерам и особенно распространившейся в царствование Александра I в Притаврии. Духоборы жили общинами, где строго соблюдался принцип социального равенства, что, однако, привело к выделению из их среды „12-ти смертоносных ангелов“, в функции которых входило физическое уничтожение членов общины, совершивших какую-нибудь „ошибку в вере“. „Рай и мука“ – так называлась особая клеть, где производилось дознание и, вероятно, самая казнь отступника. Стихи – о смерти и о надежде, что ее нет».

С. 382. Семь реплик. Впервые: Эхо. 1980. № 3. С названием «9 Реплик. Двухчастная композиция 1980 года». В состав цикла включены ст-ния «– поэзия черных беретов», «что же в городе полуштатском» (с. 396 наст. изд.) Во вторую часть – «Четыре примечанья» – ст-ния «о Господи, с одним шестым» (с. 398 наст. изд.), «их переписка, их заметки» (с. 386 наст. изд.), «перед агрессией беззвучья» (с. 387 наст. изд.), «„зачем?“ зародыша и старческого „нет!“» (с. 385 нас. изд.). Состав, подготовленный для этой публикации, больше нигде не повторялся: ни в машинописных перепечатках, ни в С(П).

С. 388. «снова горы и воды и горы как воды и воды» В китайском языке письменное обозначение пейзажа (шаньшуй) состоит из иероглифов «горы» и «воды». Это ст-ние художник Александр Аксинин вписал в офорт-экслибрис Кривулина.

С. 390. 4́33́́. Название концептуального произведения Джона Кейджа, состоящего из пауз без единой ноты.

С. 390. Короткое утро с Шёнбергом. Посвящено Сергею Михайловичу Сигитову (1940?–2020), музыковеду и пианисту, легенде ленинградского авангарда 1960-х, почитателю и популяризатору Арнольда Шёнберга. Одним из учеников Шёнберга был Д. Кейдж.

С. 391. Кто защитит народ. Написано ночью в поезде по дороге в Белоруссию, куда Кривулин ездил на родину родителей, вдвоем с братом. Проезжая в районе Чернобыля, следил взглядом из окна вагона за черными ветками деревьев, словно в немой мольбе поднятыми к небу, и испытал необъяснимую тоску и предчувствие катастрофы.

С. 395. «опушкинпушкинпушкин!» Ст-ние отсылает не только и не столько к ст-нию В. Кюхельбекера «О, Дельвиг, Дельвиг! Что награда…» (1820), сколько к вокальной 14-й симфонии Шостаковича, где на текст Кюхельбекера положена одна из центральных частей этого музыкального произведения.

С. 400. Совершенно неправильный сонет. Ст-ние написано в день, когда родился сын, Лев Викторович Кривулин (17 октября 1980 – 8 марта 1998).

С. 403. «позор юбилейного Блока» Отвечая на вопросы «Блоковской анкеты», составленной и распространенной среди деятелей неофициальной литературы, Кривулин писал: «Фигура Блока стала частью массовой культуры. Юбилей должен только кодифицировать то, что уже произошло. Омерзительные юбилейные программы по телевидению. Одна черника и клюква, раздавленные на постели сгоревшего поэта. ‹…› Если развивать метафору Блока, сопоставившего музыку с историей, то имеет смысл, наверное, говорить об оркестре оглохших музыкантов, под руководством глухого дирижера пытающихся исполнить смесь из увертюры „Кармен“, Девятой симфонии Бетховена и Тринадцатой Шостаковича, исполнить так, чтобы глухие от роду слушатели получили впечатление о подлинном Духе Музыки и о рождении трагедии – из упомянутого духа» (Блоковская анкета. 1980 // Диалог (Ленинград). 1980–1981. № 3. С. 83–86.

С. 404. «и арфа африки с единственной струной» В ст-нии отразилось визуальное восприятие континентов и стран по их изображению на картах: так, абрис Африки вызывал образ арфы (сравнение, подкрепленное созвучием), а рисунок страны, занимавшей шестую часть суши (чем предполагалось гордиться) напоминал кровавую кляксу. «Единственная струна» Африки – экватор, находящийся почти посередине материка, отзывается лопнувшей струной в пьесе Чехова. Все расстояния условны; равновесие и гармония в мире держится на более сложных, верховных законах.

Семь стихотворений Льву Рубинштейну

Лев Семенович Рубинштейн (р. 1947) – друг и многолетний соратник Кривули-

на, стихи которого он любил и ценил, несмотря на непохожесть поэтики и творческого метода. «Как ни парадоксально, но термин „Московский романтический концептуализм“ впервые прозвучал не в самой Москве, а в конкурирующем с нею Ленинграде, на страницах самиздатского журнала „37“, где в 1978 году были опубликованы произведения Некрасова, Рубинштейна, Пригова, предваренные большой теоретико-философской работой Бориса Гройса, который и сформулировал основные принципы московского постмодерна и соцарта

‹…› Лев Рубинштейн написал немного. Несколько (не более полутора десятков) обширных композиций, состоящих из фраз-сегментов, каждый из которых занесен на отдельную библиотечную карточку и представляет собой сепаратное высказывание – реплику, цитату, просто бланкированный кусок картона, без единого слова, но иногда со знаками препинания. Эти типовые карточки в строго определенном порядке предъявляются читателю. Или слушателю, поскольку лучшая форма знакомства с опусами Рубинштейна – концертно-камерная, а сам автор, обладающий абсолютным музыкальным слухом, особо акцентирует не столько слова, сколько паузы между ними, задавая, таким образом, не только ритм высказывания, но и как бы выстраивая немой гиперсюжет, который держит внимание аудитории по всем законам драматургии, хотя никакого видимого или словесно обозначенного действия в самих квантах-высказываниях не содержится. Впечатление разорванного и заново насильственно скрепленного мира – мира, где поэту лучше и честнее молчать, нежели говорить, провоцирует главный эффект текстов – их одновременную трагедийность и ироничность. Ничего всерьез – но все более чем всерьез. Пауза у Рубинштейна способна улыбаться, рыдать, обличать и успокаивать» (Кривулин В. Полвека русской поэзии [Предисловие] // Антология новейшей русской поэзии. Милан, 2000).

С. 411. «февраль подоспеет – и я обнаружу». Ср.: «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет» (Откр 21, 1).

Dubia. Из стихов Арно Царта

Dubia (от лат. dubius – сомнительный) произведения, предположительно приписываемые тому или иному автору. Арно Царт – мистификация, придуманная Еленой Шварц и подхваченная В. Кривулиным, С. Стратановским и А. Мироновым. См. об этом: Шварц Е. Происхождение Арно Царта // Шварц Е. Собр. соч.: В 5 т. Т. 3. СПб.: Пушкинский Дом, 2002. С. 325–329. Стихи «Арно Царта-младшего» публиковались в самиздатских журналах «Обводный канал» (№ 3, 1982) и «Часы» (№ 41, 1982). Литературные споры о праве на вымышленное имя нашли отзвук в «Повести о Лисе» (1987) Елены Шварц:

– Еще болтают – здесь объявился некий

Поэт, стихи подписывает Арно Царт.

– Вот самозванец! И хорош собой?

В нем силы много жизненной?

– Не знаю, все недосуг

Мне было повидать,

А прозывается

Как будто Кри-ву-лин.

– Уж не китаец ли? Я навещу его.

К поэтам я питаю с детства слабость.

С. 448. «под морозец мандаринный» и примыкающее к нему ст-ние

«извивы Яузы я узнаю: в телегах» объединены общими образами московских прогулок. Иронический взгляд на себя со стороны – когда петербургскому поэту опять «дарят Москву»: извивы Яузы я узнаю: в телегах / опять худой рассвет везут из темноты – отсылает к ст-нию «На розвальнях, уложенных соломой…» (1916) М. Цветаевой, а ритм и интонации первого стиха к ст-нию О. Мандельштама: «Как подарок запоздалый / Ощутима мной зима…» (1936). Дом Бабеля в Николоворобинском переулке рядом с Яузой и ее заводами и горбатыми мостиками – тот самый дом, где стоял сундук с его рукописями, сожженными потом на Лубянке. Фамилия Бабель происходит от еврейского названия Вавилона, а тот, в свою очередь, означает «врата Бога». Фамилии писателей, написанные с маленькой буквы, снижают их упоминание до нарицательных, растворившихся в сером пейзаже фигур, заставляют вспомнить лежащий на поверхности анекдот (не отличить Гоголя от Гегеля, Гегеля от Бебеля, Бебеля от Бабеля и т. д.) или увидеть лежащую чуть глубже травестированную цитату: редкая птица-гоголь долетит до середины рек Вавилонских. На этимологии фамилии Бабеля целиком держится цепочка второго ст-ния: узки врата рая = проходная = врата Б-га = Бабель.

С. 450. Другими глазами. Подбивает бабки по радио какая-то сука оттуда ‹…› Сырые волны эфира пахнут служебной псиной / лает собачья туча над песками Синая… – Возможно, Сергей Владимирович Михалков (1913–2009), постоянно звучавший из радиоточек с детскими стихами («Мы сидим и смот-

рим в окна. Тучи по небу летят. На дворе собаки мокнут, Даже лаять не хотят») и в политических передачах с антиизраильскими лозунгами («К ответу! Возмущены народы всей планеты! Позор агрессорам! Преступников – к ответу!»).

С. 453. «сезонный репетитор – я живу» Основной заработок Кривулина – работа сезонным репетитором, подготавливающим абитуриентов для поступления в университет. С некоторыми учениками это общение переросло в многолетнюю дружбу.

С. 453. Нас движет не история. Входило в машинописный сборник «Кто что помнит», основной состав которого был объединен в книгу «Последнее лето империи», составленную Кривулиным зимой 2000 года из стихов, написанных в 1984 году и по техническим недочетам пропущенных в С(П). Впервые опубликован в вышедшем посмертно сборнике: Кривулин В. Стихи после стихов. СПб.: Петербургский писатель – Русско-Балтийский центр «БЛИЦ», 2001.

С. 454. 23 февраля. Союз Марса и Аполлона. Ст-ние входило в машинописный сборник «Кто что помнит». слишком холодно в месяце Феба / високосный февраль-костолом / высоко забирает под небо… – Авторский комментарий в записной книжке: «Отдаем февраль – фэб-раль – Аполлону, Фебу, но что изменится? ‹…› Нет никаких оснований предполагать, что жизнь в обозримом будущем может повернуться иначе, по-новому. Говорю это с горечью, был бы рад оказаться неправым. Пo-новому откроется, может быть, лишь Родина Небесная».

С. 457. Милицейский мех. Ср. реплику Кривулина: «Советский человек не боится ни Бога, ни чёрта, только милиционера».

С. 457. Кинцвиси. Из письма Кривулина (сентябрь 1989), в котором он прислал грузинский цикл: «Эти стихи мало кому нравятся, они – последние, где я пытался сохранить высоту видения и говорения. Они написаны в Грузии, в сентябре 1984 года. ‹…› В грузинской церковной традиции есть странная классификация культовых сооружений: храм-голова, храм-сердце, храм-живот, в зависимости от высоты расположения на горе. ‹…› в Кинцвиси монастырь, заложенный, по преданию, самим Давидом-строителем (мне показывали огромную каменную плиту, которую якобы принес из долины на своих плечах легендарный царь и лично заложил в основание монастырской стены. Огромная, в человеческий рост высотой, плита). Кинцвиси – это сердце-монастырь, там два храма, один – конца XII века, другой, меньше и без полета, построен уже после монголов, веке в XIV. Первый уцелел, второй полуразрушен, видна часть абсиды с изображением Богоматери. Роспись первого храма или сбита, или ее вообще не было. Когда мы вошли, в алтаре стояла незажженная свеча и бумажная иконка. Нет, вспомнил: роспись кое-где уцелела, на самом верху, на парусах и в тех темных углах, куда сквозь узкие окна не проникал свет».

С. 459. Траурная музыка. Текст поэмы напечатан на машинке и сброшюрован в августе 1984 года, как указано на титульном листе самиздатской книжечки. Однако в конце поэмы стоит дата 15 ноября 1982 года. Как нередко это практиковалось Кривулиным, цифры означали не время создания, а время действия произведения, указывая на описываемое событие: день похорон Брежнева и объявленного государственного траура. Из телевизоров и радиоприемников раздавалась траурная музыка, из вещательной сетки убрали развлекательные передачи. По многочисленным свидетельствам, это были самые помпезные похороны после Сталина, частично копирующие их сценарий. С 1982 по 1985 год наступил период советской истории, который в народе цинично окрестили «гонкой на лафетах». Годы правления Андропова, по неоднократным свидетельствам Виктора Кривулина, самое темное и тяжелое время для него и близких друзей. Обыски, аресты, политические убийства диссидентов, высылки за границу, ужесточение режима. Ничего хуже «твердой руки» чекиста во главе государства нельзя было представить, и единственное, что вселяло надежду, что это правление не будет долгим. Страна замерла в постыдном, но вполне объяснимом ожидании смерти тирана как единственного реального механизма смены власти в тоталитарном государстве. Поэтому и поэма «Траурная музыка», как это ни парадоксально, была музыкой надежды. Надежды на близкое будущее, избавление от морока ночного зоосада и железных прутьев клеток. Для разговора о близком будущем использовано ст-ние в прозе В. Хлебникова «Зверинец» (1911): «…нетопыри висят опрокинуто, подобно сердцу современного русского». С поэмой тематически связано написанное в то же время ст-ние, первоначально названное «Музыка на прощанье» (позже название было снято):

с утра беспрерывно играют по радио

одну серьезную классику

шостакович шуберт шопен чайковский

даже брукнер

По воспоминаниям С. Стратановского, это сочинение Кривулин прочитал в начале февраля 1984 года на заседании «Клуба-81», чем вызвал тревогу у присутствующих: провокативный текст мог повлечь за собой недовольство надзирающих органов. Но на следующий день объявили о смерти Андропова, и КГБ стало не до них.

Content

Виктор Кривулин
Стихи. 1964–1984

I. Воскресные облака

«Кто видел ангелов – тот светится и сам…»

Облако воскресения

Воскресение

«Где ты идешь – не движется ничто…»

Городская прогулка

Демон

Воскресенье

Ангел августа

Ангел августа

«Слышу клекот решетки орлиной…»

В цветах

Пир

«Когда в руке цветок, то пальцы неуклюжи…»

«Лепесток на ладони и съежился и почернел…»

«Здесь ум живой живет, но полудремлет…»

«Раздет романтизм до последних пустот…»

«Для неродившейся души что горше похвалы?..»

«О, расскажи мне о ничто…»

Черника

Вишни

Виноград

«Прекрасно буршества пригубленное пиво…»

Вопрос к Тютчеву

Вопрос к Тютчеву

«Во дни поминовения минут…»

Смерть поэта

Путем обыденным

«Когда подумаешь, какие предстоят…»

«Где сердцу есть место? где сердцу-моллюску…»

«Блаженна рассеянность в бывшем саду…»

О, сад

«Кто знает, какой из ничтожных забот…»

«Прекрасен лоб, когда обезображен…»

«Есть пешехода с тенью состязанье…»

«И никогда отраженью не слиться с лицом!..»

«О, как печаль себялюбива!..»

И правда…

Ангел зимы

Ангел зимы

«Сребристых сумерек река, тускнея, гаснет…»

Земной град

Остров Голодай

Пейзаж Дачного

Обводный канал

В Екатерининском канале

Канал Грибоедова

Невский мыловаренный завод

Предвестник

Лимфа

Никольский собор

Часы Никольской колокольни

«Этот внутренний дворик…»

«Дети полукультуры…»

Град аптечный

Постоялец

«Мне камня жальче в случае войны…»

«Строят бомбоубежища…»

«И убожество стиля, и убежище в каждом дворе…»

Ангел войны

Ангел войны

«Горят безлунные слова…»

Крыса

К человеку подполья

К портрету N. N.

Дым камня

Флейта времени

Клио

Кассандра

Град

Летописец

Инок

Приближение лица

Подтверждение образа

Хор

Бени-Гасан

Процессия

«С вопроса: а что же свобода?..»

Радуга

Ангел радуги

«Фарфоровая музыка раскроет…»

«Незаживающий повтор…»

Обращение

«Во дни, когда стихам и странствовать и течь…»

Композиции

«Вечен Бог, творящий праздник…»

Удлиненный сонет (воспоминание о «Воскресных облаках»)

Музыкальные инструменты в песке и снеге

«Истерзанное истерией…»

В больнице

«Внутренне готовимся к зиме…»

Почта

Aurea catena Homeri

Песочные часы

I

II

«Крылья бездомности. Свист. Леденящий брезент…»

Три месяца в Вене (прощание)

Святая Цецилия

Флорентийская икона

Комета

«Вечера под Крещенье, клянусь, поросли…»

Четвертая эклога

Беззвездная ночь

Не пленяйся

Послесловие

Композиция с городом на побережьи и морем

«Помимо суеты, где ищут первообраз…»

Категорический императив

На крыше

Гобелены

Обряд прощания

Хетт

Форма

Пью вино архаизмов

Неопалимая Купина

Натюрморт с головкой чеснока

Композиция с комнатным растением в углу

«О художнике вспомню, когда невозможно представить…»

«Синей ткани лоскут на полу…»

Встреча

«Который человек не чувствовал родства…»

«Не без лукавства – не бойся – не без лекарства…»

«Ты говоришь об истоках. Я верю…»

Комнатное растение

«Где-то поезд безлунный…»

«В паутинном углу затаясь…»

«Вспомнишь ее такою…»

«Кликнет меня – я услышу…»

«Заслонясь прозрачною ладонью…»

Круг Антонена Арто

Сон и дождь

Полуденная композиция

Еще Орфей

Тринадцать строк

Яблоневый сад. Полдень

«Все оставили нас. Даже сами себя оставляя…»

«Ждали пропасти – но трещина ползет…»

В провинции

«В космос тела, в живую воронку…»

«Голос беднее крысы церковной…»

Смерть Бакста

«Бритва. Кожа. Надрез…»

Дом поэта

На пути к дому

«Лишенная взрыва трагедия – лишь нарастанье…»

Сон Иакова

Латур

«Уголья смысла. От синего жара не скрыться…»

«В любви шифрующей – с расцветшим языком…»

«О ясность на глазах, как белая повязка!..»

Финал

Композиция посвящения

Гимнические строфы

Посвящение

Болезнь

«Пучки травы и выцветшие стебли…»

«Не отдашь никому и ни с кем…»

Пейзаж

«До неприличия прекрасны, до оскомы…»

Благовещение

«Паденье синевы на светоносный снег…»

«Что увижу – все белое…»

Холодное утро пира. Детали композиции

Утро пира

Катулл

«Речь муравья эдемского полна…»

Книга в сумерках

«Я начал – и оборвалось. И пауза настала…»

«Точка. Прокол. Полнота бытия и покоя…»

Ерикъ

«Бес тела моего и тонкий бес души…»

«Прикосновенье холода ничье…»

«Низменный рот. По запекшейся вишне дрожу!..»

«Одиноко в небо грозовое…»

Песня равнины

Чаша

II. Переход и отдых. Шесть стихотворений на случай

Сто лет без Тютчева

Автомобиль начала века. К 60-летию приезда Маринетти в Россию

Стихи на День колхозника 11 октября 1970

Стихи на День Победы 9 мая 1973

Наследующему – 9.5.75

Стихи на День авиации и космонавтики

Чаша

«Плоская чаша. Вода…»

«На Патмосе-острове спал Иоанн…»

«Дар молитвы отобран…»

Кто переплыл

Кликуша

Пророк

13 февраля 1974

«Обстоятельства смерти обстали…»

Эдем

«Белизна и дремота…»

«О, вечера светлы! как будто пыль изгнанья…»

Эдем

Пригородные стихи

Большая элегия

Нимфа речи

Пейзаж в пейзаже

Деревенский концерт

Деревенский концерт

«Тусклое ухо уловит голос далекий…»

«Серебристый колокольчик врет недорого…»

Святой Георгий

«Поле небесное! сей обозримый кусок…»

«Пусть пустующей формы еще не нашло…»

«И когда именами друзей, именами любимых пестрят…»

Старик

«Сострадание издали – как наблюдение нравов…»

«Так прекрасно их лицо живое…»

«Удаляется берег зеленый…»

«Над запрокинутым лицом…»

«Во дворе с журавлями горит неусыпная ночь…»

Два отрывка

I

II

«Нет ничего не сказанного. Нет…»

«Холодное зеркало шили подруги…»

Баллада

Баллада

Запись видения (фрагмент баллады)

Посылка баллады

Одна и единственная жизнь

«Как же их не любить и не стлаться во прахе…»

«Что за полет невозможности жить!..»

«Тонко с бритвой бумажной и шелестно жить!..»

«К ним – какое сочувствие? К нам…»

«Хиромант, угадавший войну…»

«Какая злая связывает связь…»

«Я – что я вижу? да что и другие…»

«Ты, убогий мой дар, ты, мой голос негромкий!..»

«Где трещина змеилась на стене…»

«Если еще не зажглась над Китаем гремучая точка…»

Аквариум

Аквариум

Сестры

Садовник тишины

Город бездомных людей

Остаться бы

Среди раздавленных

Не для излития

Закат в Гавани

Двойная тюрьма

Сестры

Сад из двух деревьев

Четыре отрывка о природе летнего света

1

2

3

4

Зеркальные грани счастья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

12

11

10

9

8

7

6

5

4

3

2

1

Стихи на картах

«в дудочку спинного мозга…»

«Есть и у целого народа…»

«Карты и календари и карты…»

«Бескрасочье. Одни узорцы…»

«Всю весну осыпаются стены…»

«Немногие из голосов…»

«что весна? воспаляется кожа земли…»

«Лимонно-кислый край заката…»

«Бог погребенный – Бог воскрес…»

«как некогда поэт именье родовое…»

«Не трожь писательским крючком…»

«Но какая тоска – и такая тоска по черченью!..»

«доходят новости. Я вижу из окна…»

Бегство в Египет

«где сиреневая мрела…»

«раздавшаяся между двух…»

«торговый гомон у ларька…»

«на созерцание чудес…»

Корона из дубовых листьев

Пять стихотворений, написанных в октябре 1979 года

«где сны с марширующей каской катящейся штукой…»

«короны из листьев дубовых…»

«слепяще-либеральный ужас…»

«неправильная музыка в костях…»

Я не услышу чтенье

Антологические стихотворения

«время твое вырастая к полудню…»

«было – быльем поросло а словно впервые…»

«в мягком и сложносоставном гробу одежды…»

Старуха

Ножницы

«так я завидую чуду своих состояний…»

«вид образованный выходом силы подземной…»

«многовиденье и многословье…»

«едва ли россия – иная земля…»

«лица троллейбусов помнишь ли прежних?..»

«естественное чередованье…»

«лица любимых и любящих наши пиры освещали…»

минотавр

купанье младенца

Глазами Эдипа

«победим непременно…»

«теперь никто уже, когда по дну кастрюли…»

«ну хорошо, еще осторожней и тише…»

«истиной? добром ли? красотой?..»

«не только сердце – все готово разорваться…»

«плотнее и ближе! дыхание чаще короче…»

«душа конечно воскреснет…»

«дни и дети…»

«он моего я…»

«ни страха ни особенного морозца…»

Март (10 стихотворений марта 1982 года)

«я их любил – ну и что? – я люблю их…»

«как читаешь толпу, а потом нараспев наизусть…»

«и лишь только первые прольются…»

«Ты посещаешь нас как родственники с воли…»

«чем ни слушай – не уловишь…»

«Слезная правда – иной не бывает…»

«правда, нечем гордиться: пережиты вожди и студенты…»

«радовались – чему бы?..»

«никакого повода к веселью…»

«всегда одно и то же состоянье…»

Пение вспять. Семь стихотворений (апрель 1982 года)

1

2

3. Обратный сонет с надеждой на возвращение

4

5

6

7

Время женское – время мужское

Почти героическое вступление

Мифологическое обоснование (вместо предуведомления)

Когда полугероями

Нет не выходя из речи

В тоске по имперскому раю

Десятилетьем позже

Что можно было построить

В парке ливрейном

«времена изменяются друг мой любезный…»

весна по старому и новому стилю

почерк девичий

Териоки

время женское – время мужское

близорукие дали

махаон вдали и рядом

есть новое

был один

Адам и Ева Тетраптих

I. Гражданская война. Адам

II. На параде. Ева

III. Когда-то в Голландии. Ева-Мария

IV. Война в горах. Новый Адам

Последнее лето империи

Золотая эпоха

Одна минута в полдень

«с утра беспрерывно играют по радио…»

Кошка и Голубь

Флаги над пионерлагерем

Прибалтийский детектив

Судебный сад

Кто что помнит

Сторож

Старик

Праздник юношей

Рождественская распродажа

Утро памяти

Боцман

Парусник-дитя

Январская программа

В руинах Гатчины

Империя перед занавесом

Он берет

Жестокий романс

Будущее будет нашим

По сердцу мне ткань

Парадигма

«бледные керенки…»

«трезвленье до предела до границы…»

«под портретом подписано БЛОК…»

«подруга моя в больнице…»

«ученицы Малевича…»

«не здесь литературною столицею…»

«сотоварищей моих веселых…»

«скашивая натюрморт…»

Чехов

«истина во что бы то ни стало…»

«ждали чего?..»

«на языке великого народа…»

«тогда – в библейские большие времена…»

Рассказ отца Алипия

«нашего чтения жалко до слез…»

«помнишь Алеша дороги смоленщины…»

III. Стихи подряд 1964–1984

1960-е

Наташа Ростова

«Воспитанные в годы послабленья…»

Горожане

«От фабричного запаха серый…»

Два стихотворения на фоне осеннего пейзажа в Ленинграде 1. Тучкова набережная

2. Иностранка (район Михайловского замка)

Мураново

«Чехословакия, мой друг…»

«Были дни в начале сентября…»

«Открыта зорь немая желтизна…»

Воздухоплавание

Триптих о воде (солнечный день в Петергофе)

1

2

3. Фонтан «Тритон»

Узкий коридор со шпалерами для отдыха глаз. Просвещение (шпалера в октавах на светскую тему)

Князь (русский гобелен)

Лето сорокового года в Крыму (надкроватный коврик)

Пейзаж (попытка советского гобелена)

Шпалера по несохранившемуся рисунку В. Конашевича «Кентавры»

Дверь в конце коридора

1970

«Мой голос вернется из Леты…»

Перемена (сонет)

«Когда сухой старославянский хворост…»

I

II

«Не уводили в плен. Но сызмальства в плену…»

«Европа явится. Но явится вдовою…»

1971

«Куда нам европейский календарь?..»

«Друзья, чьи тени мостовую…»

«Бездомным временем, голубоглазым дымом…»

«Мгновение полупрошло…»

«Отступничество. Дом его пустой…»

1972

Два варианта

I

II

Все, что может

Окно

«Мешает говорить не бандитизм…»

Крот

Летучая мышь

Каждой грусти

Прощанье

Очередь

«Кто рифмовал народ с его свободой?..»

1973

«Остается жалеть о желаньи остаться вдвоем…»

«И старость занята изобретеньем клея…»

Свидетельство

«Жить на закате глаз, в изнеможеньи гласных…»

«Ожидание. Свинцовый карандашик…»

Троица

Станция метро «Кировский завод»

Из «Круга памяти Тютчева»

I

II

Из цикла «Избранные стихотворения шестидесяти дней» Апрель – май 1973 года

«Детство отброшено. Вроде бы не было. Где…»

«С каждым отъездом…»

Звезда Вифлеема

Одиссей, возвращаясь

Бесы

Иона

«Отшельник царскосельский не затем…»

Пять неправильных сонетов

1

2

3

4

5

«Во благе бедствует и, подставляя лоб…»

«Городом заданы ритмы, и нет разрешенья…»

«Не жил я в условном пейзаже…»

«Не знаю ни одной судьбы…»

«Несовершенство грусти…»

1974

«Если бы зло обитало вокруг!..»

«Пророчества стареют, исполняясь…»

«Ороговение ткани сердечной…»

На пути в Пушкин

«На границе полночи и плача…»

ВМП

«Что помешало превратиться в лес?..»

1975

Мода

«Визга мне, визга!..»

Стихи нефтяного кризиса

«Что вместе пережили – выстрадано врозь…»

1976. Из цикла «Весна високосного года»

«О высоком поэт и о низком…»

Памяти янтарного Гуттенберга

1977

«Свет висит на ветвистой стене…»

«Жили в позолоченной тревоге…»

«Проясненное смыслом чело…»

Венера и Марс

«Среди сознательных предметов…»

1978

Как зачарованный

Устроение

«Уйми, говорю, бесноватых…»

«в мае в Давыдкове там на краю…»

«Все, что сберечь мне удалось…»

Из цикла «Еще полет». Стихи осени 1978 года

Отзывается болью

«Еще полет – но ты уже вполжизни…»

Петербург

Три голоса

«В сердце – узел болевой…»

Пора несочинительства

Черновик

море – зритель – художник

1979

Из цикла «кто что помнит»

«свечение и обнаженье…»

«где трещина – там речь. расколотая глыба…»

«Как потянуло друзей моих в ночь оккультизма!..»

Бахчисарай

«учись у изувеченной природы…»

«со зрением своим недостоверным…»

«Слоновьими складками Книги Животной…»

Таврический сад зимой

«с каждым августом смерти увечья ареста…»

«на широкое на круглое гулянье…»

«из бездны Господи из немоты…»

Семь реплик

1

2

3

4

5

6

7

«да нет же, не сюжет! но это рядом…»

«их переписка их заметки…»

«и чудо взаперти, несомое враскачку…»

«перед агрессией беззвучья…»

«снова горы и воды и горы как воды и воды…»

«отечественный дождь и ветер материнский…»

«на выбитое из-под ног…»

«беловолнистая штора, всюду рассеянный свет…»

4́33́́

Короткое утро с Шёнбергом

Кто защитит народ

1980

«он пережи́л ты пéрежил теперь…»

«словно бы Сталин воскресший, рябое…»

«в торжествах несоразмерных телу…»

«Рабин и Солженицын и каждый…»

«опушкинпушкинпушкин!..»

«что же в городе полуштатском…»

«поэзия черных беретов…»

«изображенья божества…»

«о Господи, с одним шестым…»

«где же я? там ну а где же я там…»

«эти русские рифмы на „ты“…»

Совершенно неправильный сонет

«мимо окружной тюрьмы…»

«нету ничего – а раньше?..»

«в торжествах несоразмерных телу…»

«в толпе с работы где-нибудь зимою…»

«скажешь – и светится каждое слово…»

«позор юбилейного Блока…»

«и арфа африки с единственной струной…»

Семь стихотворений Льву Рубинштейну

1

2

3

4

5

6

7

1981

«благополучие в работах…»

«апокалипсис бумажный типографский…»

«на востоке сердцебиенья…»

«если творчество слова и творчество изображенья…»

«не благодушествует майков…»

«на выживание испытаны три поколения леших…»

«февраль подоспеет – и я обнаружу…»

«достаточно получаса…»

«реки мосты остальная природа…»

«Что было открыто – пора закрывать…»

«ах как надсонит апухтит лиловеет…»

«нету ничего – а раньше?..»

«веревка и пила, аэродром и верфь…»

«разглядыванье слов настолько ни к чему…»

«что лицам лица говорили?..»

«немногорадостный праздник зато многолюдный…»

«не поэзия в рифму – отрыжка имперского чрева…»

«Что вознесла дрожжевая народная мощь…»

«погода возраст возрастанье злобы…»

«Господь со знаменем – воинственный Господь…»

«какое будущее вспыхнув озарится…»

«непраздничная праздность и свирель…»

«возможно ли? победа из побед…»

«выберешься на пустырь…»

«не объехать на мистической кривой…»

«ты невнятно говоришь…»

«На помойке общенья стихи да холсты…»

«что же было?..»

«симфония из бытовых разговоров…»

«темно, говоришь? безысходно? скажи: некрасиво…»

«я не оглох но в голосе народа…»

«не японец я торчать на сливе…»

«всего лишь символика жизни – растенья…»

«вижу березы у церкви, местную кошку…»

«недостаток фосфора в костях…»

«на дне истории перед лицом войны…»

«словно бы и у меня…»

паводок

1982

Dubia. Из стихов Арно Царта (Таллин)

1. Сквозь стеклянное яблоко

2. Морская дева (эстонская легенда)

3. Беседую с другом ранней весною

4. Разговор с ученым другом о природе инь – ян

5. Книготорговец оправдывается

6. Весеннее утро в родном городе

7. Начальство увещевает

«устал засыпать с одним и тем же вопросом…»

«бедный! историософствуешь! не задалась…»

«когда опивки благородных вин…»

«Первосвидетельствует гром…»

I. вот и кончается улица там

II. в разрушенном карфагене

«съеживается гвоздика…»

«одно прикосновенье – и прекрасна…»

«полон зал земляничной поляной…»

«слишком дорогой ценой…»

«вырезай, вырезай из газеты…»

«вечно явится некстати…»

«вон их, поэтов, куда занесло…»

«тысячелетний флирт иконы с топором…»

«выплывут совсем не те…»

«под морозец мандаринный…»

«извивы Яузы я узнаю: в телегах…»

1983

«Молитва умаляется…»

Другими глазами

«воды родниковой прозрачная горсть…»

«все чаще лицо застывает как маска…»

«горечь сухая миндальная горечь…»

1984

«сезонный репетитор – я живу…»

нас движет не история

23 февраля. Союз Марса и Аполлона

военизированный состав

кто этот легкий?

Начаток свободы

были игры

милицейский мех

Кинцвиси

Зедазени

Траурная музыка Поэма в 7 частях в стиле траурной музыки

1

2.

3.

4.

5.

6.

7.

Комментарии

Воскресные облака

Облако воскресения

Ангел августа

Вопрос к Тютчеву

Ангел зимы

Ангел войны

Радуга

Композиции

Музыкальные инструменты в песке и снеге

Композиция с городом на побережьи и морем

Композиция с комнатным растением в углу

Полуденная композиция

Композиция посвящения

Холодное утро пира (детали композиции)

Переход и отдых. Шесть стихотворений на случай

Чаша

Эдем

Деревенский концерт

Баллада

Одна и единственная жизнь

Аквариум

Зеркальные грани счастья

Стихи на картах

Корона из дубовых листьев

Антологические стихотворения

Март (10 стихотворений марта 1982)

Время женское – время мужское

Адам и Ева. Тетраптих

Парадигма

III. Стихи подряд

Узкий коридор со шпалерами для отдыха глаз

Пять неправильных сонетов

Из цикла «Еще полет». Стихи осени 1978 года

из цикла «Кто что помнит»

Семь стихотворений Льву Рубинштейну

Dubia. Из стихов Арно Царта