Виктор Кривулин

Проза

* * *

© В. Б. Кривулин (наследники), 2023

© О. Б. Кушлина, М. Я. Шейнкер, составление, послесловие, комментарии, 2023

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2023

© Издательство Ивана Лимбаха, 2023

Шмон[1]

Роман

Время наступило – такими словами три года назад началась эта книга, повествующая о бесконечном сидении пяти безымянных собеседников[2] в тупичке коммунального коридора, и тогда, три года назад, само начало казалось единственно возможным выходом из бесперспективного разговорного лабиринта, где мы кружим уже много лет (два последни х десятилетия по крайней мере), но вот – наступило время, пришли к нам люди с обыском, всем сказали: сидеть! – и мы сидим, потому что насту пило время, слава Богу, время наступило, может ведь ненароком и раздавить нас, но пусть! лишь бы не стояло на месте, лишь бы сделало хоть шаг вперед, а не топталось, не пятилось, пусть кончают они скорее свое дело, и методические их усилия пусть вознаградятся редкой находкой – рукописью в машинописном исполнении, начинающейся словами:

время наступило не то что тяжелое – бесконечное какое-то, сплошные разговоры в одной и той же ноюще-вопросительной тональности, как разговаривают «здесь-и-сейчас» четверо мужчин, от 30 до 40 (акмэ!)[3], кучно сидя в тупичке широченного коридора коммунальной квартиры[4] и пия – что за дивная деепричастная форма – «пия»! помнишь это великолепное опущение диафрагмы в конце пушкинского «…тихие слезы лия… и улыбалась ему, тихие слезы лия…»?[5] – и пия чай, разговаривают приглушенным разговором на виду (отчасти на слуху) многочисленных жильцов соседей-соквартирников, попробуй посиди так на виду лет даже двадцать назад, попробуй поговори так на темы отвлеченные – завтра же все четверо, по одному окажутся в другом месте, приспособленном для другого сидения и для другого, более напряженного, может быть, и творческого в смысле фантастичности – диалога, но не будет разговора вчетвером, не будет предмета, достойного собеседников, – это «сейчас-и-здесь» можно вечерок-другой скоротать за пустым разговором, не рискуя навсегда исчезнуть из виду, навсегда затвориться от соседей, исчезающих неслышно за дверьми своих комнат, где течет загадочная, своя жизнь, неслышно они возникают снова, чтобы исчезнуть за дверью общей ванной, общего туалета, общей кухни, не то что тяжелое время, конечно, и не чтобы они стали добрее за эти двадцать лет, да и нас не умудрило течение времени, просто все – и они, и мы – обмякли как-то, приустали, бесконечно тянется вяловатый разговор, истины, которые открываются через него, не будут уже оплачены жизнью и благополучием – так мизерны и робки эти истины, время вечернее, похожее на долго засыпающего ребенка, то и дело за дверьми какой-нибудь из комнат раздается ноюще-вопросительный тоненький голос, требовательно-зависимый голосок, тупые гаммы просеиваются сквозь музыкальное решето, разговор все более подпадает под обаяние вопросительной интонации – жалующийся отдаленный разговор, и тупиковый не только по месту и времени, но, главное, – по теме, так сказать, – по предмету: обговаривается тупик современной прозы (русскоязычной)[6], хотя тупик – только одна из точек зрения, крайняя, принадлежащая хозяину комнаты в конце коридора; но ему как хозяину позволено иметь крайние взгляды, это вроде бы одно из условий игры, где он играет роль хозяина – роль достаточно условную в условиях мало соответствующих уровню его интеллектуально-пространственных притязаний, и в самом деле, кто может окончательно быть уверенным в том, что он – хозяин в доме своем, в доме, где живет, в комнатке, где приходится жить, в растущей тесноте мира, когда самое время вспомнить начало послания Климента Римского, третьего папы после Петра, первые же слова звучат так: «Церковь Римская, странствующая в Риме…»[7] заметьте: не находящаяся, не пребывающая – но странствующая, все равно что сказать об уехавшей в штаты приятельнице и осевшей там: она «странствует в нью-йорке» – ага, тут-то он и возникает – образ полуголодной, изможденной женщины, с выразительными глазами и растрепанными волосами, в джинсовом рубище, бедная, лихорадочно листает записную книжку с адресами и телефонами таких же странников, составивших странную общину, где известие о том, что кто-то получил от фонда помощи бывшим политзаключенным месячный абонемент на бесплатный проезд в метро, воспринимается как жесточайшая обида, как трещина в хрупком, яичном универсуме каждого беженца, которому русский язык – не чужой, и если язык, как говорит немецкий философ, – это дом бытия[8], то бытие дома, где живет (странствует) любой из моих героев (героев? переспросите вы, ладно: пусть будет нейтральное – персонажей, фигур условно-литературных), язык их, повторяю, – вещь еще более условная, чем разговор, который (пока пишутся эти строки) не может сдвинуться с мертвой точки, не может набрать силу и скорость, заговорить языками человеческими и ангельскими, как не может и вдруг прерваться внезапным обрывом, молчанием, звонком телефона или в дверь, шоком от моментального сознания обретенной истины, мхатовским выражением удивления при виде приятеля, стоящего на пороге; классическая сценка для бытового театра – человек «после-столь-долгого-отсутствия»[9] на пороге, хозяин (условно говоря) дома при дверях, в дверях, и стоит на порог е человек, о нем (пока еще третье лицо) ни слова не произнесено, до «ты» еще доли секунды, о «нем» уже полгода известно, что он то ли сиди т, то ли сослан (кажется, все так и сидит), – однако нет, вот он – здесь, не сидит и не сослан, а стоит на пороге, из горького приехал, имеется в виду город, а не писатель, но это сообразишь много позже, когда новый гость, снимая пальто, оживит замолкший разговор историей о проводнике общего вагона[10], который, закупая водку для ночной торговли, отстал от поезда в кинешме, непонятным образом вернулся в тот же горький, как-то добрался до военного городка, там его брат служил начполитотдела в лётной части, уговорили двух молодых ребят всего за пару полбанок взлететь и посадить бомбардировщик на военный аэродром под В., где он и догнал странствующее по стране место своей службы как ни в чем не бывало, никто из бригады не спохватился, думали: напился пьян и спит где-нибудь в мягком вагоне, запершись с дамой, всю оставшуюся до ленинграда дорогу не мог изжить головокружительного чувства скорости и полета, нашел двух собутыльников, в том числе моего приятеля, показал, как нужно поднимать военный самолет в воздух и, показывая, увлекся: ударился виском о железный угол, потекла кровь, потерял сознание, на московском вокзале вагон уже встречала медсестра с чемоданчиком и ждала у грузового лифта в начале платформы скорая помощь с шофером и врачом – и когда окончательно поймешь, что здесь никаким писателем не пахнет, окажется, что разговор перекинулся на Сахарова (только-только выключено радио, повествовавшее об условиях жизни ссыльного академика в горьком) и что новый гость, будучи сослан в горький за тунеядство перед олимпиадой, попал на четверть часа к тому же Сахарову, он и раньше поговаривал о каком-то сахарове, но разве могло прийти в голову, что подразумевался не известный московский детский писатель сахаров, нарком и алкоголик[11] (некоторые почему-то считают алкоголизм и наркоманию несовместимыми), буян, клептоман и скандалист, морганатический муж любовницы вернувшегося из горького приятеля – той самой, что сейчас в нью-йорке что-то пишет о русском феминизме[12], что-то вроде книги в жанре новой журналистики[13] – с документами и яркой личностью автора, а точнее, авторши, хотя присутствие женского рода в русском языке, в отличие от безродного английского, должно бы служить серьезным аргументом в пользу противников женского движения в России; пишет, кажется, по-английски – вот что странно по-настоящему: года три назад все ее попытки освоить разговорный английский были плачевны, и будто бы даже написала, только никто ее (книги) не видел, не могла же она (книга), появившись, исчезнуть бесследно, как появляются и исчезают жильцы огромной квартиры – бесследно, как исчез полгода назад приятель, только что вернувшийся из горького, и никто не знал, где он, думали: исчез навсегда, ухнул в неву с железнодорожного лифляндского моста, укатил в крым расписывать пляжную гальку видами карадага, уехал спасаться от китайской войны в деревню вознесение на онеге, куда в случае чего приглашал всех нас набирающий силу писатель, набравшийся черных пригородных впечатлений и подозрительно русских идей в москве, во время кухонных, тайком от жены, сидений у критика кожинова[14] и перебирания имен, когда срабатывала полускрываемая обида, как пружина, похожая на часовую, в детской сломанной игрушке – в заводном автогонщике с магнитом и специальным жестяным полем, с которого, по условиям, не должен был съезжать, но ездить кругами, пока не кончится завод, вокруг эмблемы олимпийских игр с кругами, все-таки – это довольно определенная цель в тумане повседневности – возрождение русской прозы, пускай проза будет более русской, чем прозой, но здесь заманчива четкость позиции, чего не скажешь о двойственности кожиновского собеседника: покидая гостеприимную кухню и унося в себе часть выпитой бутылки, он существовал двояко – отчасти русским, отчасти писателем, и, налаживаясь примирить одно с другим, как бы проваливался в щель (отношение «автомат-монета») между литературным штампом и штампом бытового языка – нырял в зияющую расщелину и исчезал на несколько месяцев, а то и на год, чтобы снова ненароком вынырнуть, как ни в чем не бывало вытаскивая из портфеля свеженький молодежный журнальчик со своим старым, новонапечатанным рассказом; его рассказы были литературной записью анекдотов, бытующих в пригородах больших городов, – там жили полусельские-полугородские одичавшие люди, много и тяжело пили, часто вскрикивали: «и-эх!» – толпились у привокзальных пивных ларьков, ханыжили, разливали явившийся на халяву портвейн, ночевали в холодных вагонах электропоездов, отогнанных на ночь в такие тупики, откуда ночной город виден лишь как мутный световой пузырь внизу неба, кричали, дрались, поминали сталина и американцев в неподцензурных вариантах, а в подцензурных – сталина меняли на калинина, американцев на немцев (давешних немцев – не нынешних), что ж, входящий горьковский приятель явился именно из неподцензурной версии: его, оказывается, отпустили на несколько дней в отпуск – без паспорта, с какими-то тюремными бумажками, – такое допускается, хуже было бы если б он бежал сам, безо всяких бумажек, а вот он появился и вписывается в общий разговор о тупике современной прозы, разумеется русскоязычной, но пока молчит – осваивается, потому что разговор этот в щели между двумя спецкомендатурами, в коммунальной пропасти после рабочего общежития, звучит за пределами акустической реальности, и ему приходит в голову мысль потусторонняя – что он попал на тот свет, вернее, на этот – на свою досознательную прародину, где существовал доутробно, в одном из прежних воплощений, если условно считать его работу – по 10–12 часов без выходных – на штамповальном станке, производящем деталь «УГОЛОК» – такие разглаженные жестяные пионерские галстуки, норма 5000 за смену днем и 3500 ночью в колесном цехе автомобильного завода, откуда автомобили увозят, ставя друг на друга, в развивающиеся страны африки и азии, где уже все в порядке или почти все, – а ведь это его первая служба за тридцать один год жизни и сразу же – на штампах – вот не знает еще, что, когда вернется из отпуска, его переведут на конвейер: нечего, мол, посещать бывших друзей, когда у них в квартире идет обыск, и ничего, не умер даже, просто потерял право жить в столицах, утратил комнатку в центре, все вещи пропали, дали в жилконторе бумажку с размытой печатью: «…стол старый, приемник старый, стул старый и всякий старый хлам…» – все его картины исчезли как не было, краски, холсты, картон, книги, фирменная одежда – всякий старый хлам, и незаметно для себя самого упустил он право жить где бы то ни было, кроме тех мест, где будет вынужден жить, и теперь даже коридор коммунальной квартиры – для него тот свет, тем более что с его приходом разговор принимает новое направление; человек, условно обозначенный как «хозяин угловой комнаты», отворив дверь и пропуская его к другим гостям, продолжает прерванный резким (ребенок спит, господи, тише!) звонком пересказ не то романа, не то повести или просто «записок местного автора»[15], применившего к пошехонскому нашему культурному бытию прием «остранения», словно описывает нас серапион какой-то[16], выкормыш виктора борисыча шкловского, брито наголо и стрижено лево-правое и сыро-вареное варево литературы, не то роман, не то мемуары с того света, куда герой попадает после легкой условно-литературной смерти, и Тот-Свет – все тот же зимне-осенний, насквозь облитературенный ленинград, попытка заглянуть в нашу жизнь с той стороны жизни, через замочную скважину смерти: герой умирает в ленинградской комнате, лежа рядом с женой и одновременно вылетая в приоткрытую форточку, попадает на те же прославленные улицы, только несколько пообветшалые, чуть более тускло-туманные, чем в реальности, – такой теплый молочный пар над рекой, у мостов те же синие таблички с официальными названиями рек и ручьев, литературно закрепленная «нева», «фонтанка», «мойка» и пр., а рядом с казенными – само дельные, выдранные из кашеобразных блокнотов листки в клетку, подпольные интерпретации водных наименований в духе ложноклассической эстетики, сделаны химическим карандашом, нельзя от них высвободиться человеку из писательского подполья, летописцу, замешенному на кваренги и росси, древнеримских стасовских арсеналиях, руинах екатерининских помпей – нельзя – и вместо «невы» курицыной лапой накарябано: «лета», вместо «мойки» – «стикс», «ахеронт» или что-то еще более неразборчивое – так самоопределяется засмертная интеллигенция в молочном тумане мировой культуры, да и тот ленинградский свет имеет собственное подполье, тайные семинары и университеты, дискуссионные клубы и церкви, куда проникаем через люк канализации, короче «всюду жизнь», воют поэты и разглагольствуют политические деятели незримой оппозиции – следует пародийное изображение знакомых авторов романа (или повести, или мемуаров), немного эротики, булгаковски-прекрасная нагая ведьма в дверях коммунальной квартиры прикрывает темнеющий треугольник под животом между ног, – прикрывает свою вульву веером из карт, отпирая дверь герою, это – ведьма вероника, тень в его потусторонней жизни, по ту сторону смерти – она главная героиня, и невозможность их любви, когда они лежат в постели и пытаются… и соблазнительные американоподобные девки, чьи головы держатся на шеевом шарнире, а голливудские молочные железы прикреплены к корпусу болтами – такие изящные крепежные гайки в виде сосков, она невозможна, любовь, раз они умерли, и герой не выдерживает, соглашаясь на новое рождение в старый, покинутый через форточку мир, должно ли это решение означать, что автор морально приготовился к эмиграции? или – один из литературных приемов? все слишком прямолинейно: разве можно этак сиамски совокупить писателя с литературным персонажем, ведь возвращение героя в старый свет – это возвращение к любимым книгам: замятин и оруэлл лежат, как транспаранты под белым листом профсоюзного опыта: массовая сцена, собрание, скажем, сотрудников потусторонней академии наук, единогласно избран новый действительный член-водопроводчик (на место еще живого Сахарова, вероятно), и куда теперь без него? – славное «приглашение на казнь», иначе откуда бы взяться в современной нам прозе таким лощеным тюремщикам, такому изысканному другу-палачу, настолько аристократическому судилищу, отстраненному процессу судопроизводства, но еще – не забудьте! – судьба г-на К, профетически прочерченная когда-то кафкой: смотри, милый, какая кафка по стене ползет! и этой кафке-косиножке, кафке-мухобойке снится, что ее судят… судят судом литературным, какому полностью подсуден (подпадает под юрисдикцию) общий герой русской новейшей прозы – оборонец, подпольный человек во враждебной лингвистической и метафизической среде, консистенция всех возможных маленьких людей-жертв общества (жива ли, интересно, парижская достоеведка доминика арманд[17], обнаружившая пристрастие великого романиста к угловым комнатам?) – позиция пулеметчика – «пулеметчик узколобый» в случае безнадежной круговой обороны, загнанный в угол герой, порфирий, например, из набокообразной повести коли бокова[18], порфирий стоический борец с нашествием насекомых: жара, зной, каленая выжженная земля – условия жизни тараканов-завоевателей, тогда как последние люди загнаны в прохладную щель эдем – вопль о безнадежности исхождения из материнского чрева на сей душный, душный свет, и здесь возникает достойный повод затронуть глобальную насекомую тему в двадцативечной литературе – тему, опять же производную от лебядкинского таракана, но, вслед за анри бергсоном и вопреки ему, поминая того же кафку, олдоса хаксли (гексли)[19], минуя мучительнокрылых мух[20] иннокентия анненского, мы примемся обстоятельно обсказывать самый факт открытия человека как насекомого – открытия пророческого, сделанного накануне эпохи безошибочных многочеловековых механизмов, относительно которых одно только и имеет смысл – тупо повторять общеизвестные упреки и предостережения, высказанные накануне нового (ха-ха-ха) века, но с каждым повторением все меньше остроты в обличениях, все примирительнее и глуше тон повествования, так лампочка тускнеет, не теряя внутренней силы света, а лишь оттого, что пыль скапливается на внешней поверхности, копоть отовсюду обседает стеклянную грушу, образуются материки мути, темноты все больше, отступает, шипя, кромка каспийского моря, и голландцы милю за милей вырывают из спины атлантического океана, ставя свои насосные станции, внутри которых сияют фрески à la стены – несбыточный пейзаж дна, гобеленовые морские звезды, солярные и лунарные значки, радостно-эротические символы, и синий цвет, насыщаясь, переходит в пурпур, в кармин, в бисер, как на филармонических концертах, если смотреть вверх, ведя голову по звуковой дуге фугообразного музыкального движения и – тогда какая-то бесцветная висюлька, какая-то фиговина в люстре переживает целую гамму ярчайших цветовых состояний – от светло-зеленого до кроваво-черного, богатая, бесконечная жизнь, жить можно – только нужно медленно описывать головой замысловатую мелодическую фигуру – и все тусклее свет коридорной лампочки, где четверо ослепленных разговором собеседников и пятый (почти освоившийся), не обращая внимания на таракана, который в позе напряженного вслушивания застыл на стене, продолжают бесконечное обсуждение невыносимой уже насекомой темы, кто-то вспоминает предисловие некоего п. в роскошном, как «золотое руно», альманахе «аполлон», правильнее было бы окрестить эту трехкилограммовую херовину «меркурием», кто такой п.? ага, был здесь такой, в кафе торчал, как же его звали? никто не знает, впрочем… впрочем, прозвище помню: «мандавошка», но как его звали-то? один пассаж из его писаний задел всю первую эмиграцию[21] – абзац о том, откуда (не с генерал-губернаторского бала же!) занесены переселенцы «третьей волны», нет, они явились из «квартир-клоповников» – и это сущая правда – чего же тут обидного, правда, все клопы в тот год, когда вышел «аполлон», куда-то бесследно исчезли, а было их такое множество летом накануне выхода альманаха, что стены, украшенные расплющенными шкурками, пришлось завесить множеством репродукций Миро – на желтом фоне человекоподобные фигуры, составленные из насекомых ниток с черными шариками на концах – шевелящиеся живые локаторы, и красное, кроваво-солнечное пятно, и условная, нарочито детская (дада) морская звезда, и запах гниющих водорослей, и шипение песка, и много-много светлой приморской поэзии – ее скрадывает тусклый свет коридорной лампы, застилает табачный дым, заносит пеплом общекультурный разговор, самое время некстати припомнить недавнюю историю[22]: правнук, что ли, бакалейщика елисеева прибыл, возят по городу: здесь была контора предков, теперь театр комедии, а магазин по-прежнему торгует, зато не частная лавочка – крупное предприятие при главном управлении торговли ленгорисполкома, и вот, полюбуйтесь, революция ничего не сломала – все та же знаменитая сплошная стенка винного отдела, площадь 400 метров, те же электрические дуги и роскошные, дутой бронзы, люстры, а сколько народу толпится! теперь это – народное достояние, но что елисееву-то молодому от этого? я, говорит, чужд родовой гордости, обидно, конечно, но не обижаться ведь приехал, не то чтобы из ностальгии, некогда, – прибыл по делу: у вас есть закон, не знаю, как формулируется точно, а смысл такой, что каждому нашедшему клад государство оставляет четверть, сколько бы это ни стоило и кто бы ни нашел, так вот: перед революцией мой, что ли, прадед или, может, дед, кто их там помнит? здесь спрятал золото, клад, – место знаю и могу указать с условием, что мне выплатят причитающуюся четверть в твердой валюте, минутку, нужно проконсультироваться – сопровождающий к телефону, возвращается, сокрушенно разводя руками: видите ли, к сожалению, вы не гражданин нашей страны, на вас не распространяется закон о кладах, ничем не могу помочь, а вечером того же дня бывший елисеевский магазин на ремонт закрыли, десять месяцев все ломали изнутри, стены по кирпичику перебрали, зеркальную стенку винного отдела вдрызг расколотили, нету ничего, никакого клада нету, – что ж это вы? – спрашивают елисеева при очередной торговой встрече, – вредительство какое-то получается: вы нас, простите, дезинформировали насчет золота, ага, это у вас сыск такой – но вот мои новые условия: выплачиваете пятьдесят процентов стоимости в долларах – и золото ваше; несколько дней утрясали, согласовывали, наконец подписали соответствующую бумагу, поехали, вошли в бывший магазин: кругом кирпичный лом, мусор – где же оно? – да вот она люстра висит, голубушка, в пыльном чехле из мешковины, нетронутая, 200 с лишком пудов червонного золота 96-й пробы, хитер был дед, чуяло сердце: приказал еще в январе 1916-го отлить новую люстру и повесить у всех на виду в торговом зале – патриоты тогда возмущались, даже заметку тиснули в газете «копейка»: дескать, страна воюет, солдат на фронте кровь проливает, вшей кормит, а елисеев-де от армии, от победы отрывает сотни пудов бронзы, сколько орудийных стволов вышло бы! таковы у нас столпы общества, люстра в купеческом стиле модерн – где она теперь? говорят, будто и не было ее вовсе, – я-то вот помню, что висела, и тысячи людей, кроме меня, помнят, но кто мы все-таки? мы – недостоверное статистическое множество, нам веры нет и самих нас почти что нет, а есть начальство, которое ни о какой люстре знать не знает, стало быть, ее, люстры, не висело, никакой стенки стеклянной не стояло, магазин открыт после модернизации интерьера, восстановлен первоначальный вид, а все остальное – обман, так сказать, чувств, злонамеренные слухи и клевета, помните заметку в «ленинградской правде» от 8 марта 1980 года? – раз в проекте архитектора туган-барановского 1907 года не предусмотрено люстры, значит ее и не было, да и сам купец елисеев не очень чтобы был – тоже сомнительная полумифическая личность, и зря только его бывший уродливый торговый дом разрушает гармоничность ансамбля невского проспекта – если бы не знаменитый театр комедии, давно бы снесли выродка, жирный пудовый модерн, нет, сейчас так уже не говорят, потеплели как-то сейчас к модерну, попривыкли нынче, и модерн как бы искусство, а ведь еще в 1959-м, помню, маргарита николаевна фигнер[23], дочь певца-эмигранта и племянница верки-топни-ножкой[24], говорила: ну поглядите же, прямо комод с аполлоном, торжествующая безвкусица – и где? – напротив россиевой александринки, а мы, пятнадцатилетние ее воспитанники из кружка западной литературы, смотрели, воочию убеждаясь в ее аристократической правоте, двадцать пять лет прошло – когда что-то нравится, то кажется: будет нравиться всегда, пока жив, – ан нет, иллюзия молодости, год в горьком пролетел незаметно, как дурной сон, только «кресты» буду вспоминать, а никакого горького для меня не останется, если бог даст, вернусь живым оттуда, – вернешься? – и кто-то высказывает резонное опасение: вдруг не пропишут в Ленинграде, с 209-й статьей теперь не прописывают, проклятая статья, прежде только поэты были проклятые, – ерунда, может, и пропишут, все меняется, а мы перемен не замечаем, сидя в коридоре, – ложное ощущение: мы сами за это время стали другими – мы другие, чем в начале разговора, мы – все четверо, нет, пятеро – изменились, и когда только это бессмысленное сидение кончится? ну и уматывал бы отсюда, если на месте не сидится! – да кто меня выпустит-то? – это там, за границей, они мобильные, а здесь сиди и не рыпайся, пока тебя не послали, как вон его, – в горький по казенной надобности за общественный счет, да и насчет тех, на западе, – тоже иллюзия, что они в движении, – они, как мы, тоже не очень-то подвижны, путешествуют меньше, не до туризма – инфляция у них, деньги стали дороже, мир сузился, пути укоротились и ведут вместо чехословакии или черного моря в тэзе[25], в альпы, на многочасовые молчаливые молитвы, экуменические семинары, ах, и ношение на груди серебряной цепочки с голубым, неправильной формы, камушком, где выдолблено как бы естественное углубление, лунка для духовного гольфа – и туда, как капли в единую чашу, стекают и слезы, и вера людей-христиан… да, они не такие активные, но, по крайней мере, не делят мир надвое, нет, они ищут за пределами, от старших братьев и отцов их отличает глухота: жить, не слыша грохота мегафона, когда с крыши партийного микроавтобуса волосатый толсторожий парень орет, выкрикивает по слогам, демократически скандирует лозунги 68 года: «Будьте реалистами! Требуйте! Невозможного!!!»[26] – необъятные, в манере кастро[27], промежутки между словами, эти сосущие под ложечкой пустоты не завораживают их, не наполняют блаженным ожиданием, что вот-вот обнаружится последний смысл и все сразу станет ясно как на ладони – совсем они, бедные, оглохли для лозунгов и митингов, и заезжий индус собирает их в чистой, хорошо проветренной комнате с окном на море, и там они учатся осмысленно молчать и лишь изредка, редко-редко, еле слышно задают тихие вопросы – и слышат в ответ новую, внезапную, неожиданную, ошеломляющую интонацию в молчании учителя – и бесконечно открывают все новые и новые фразы, куски и целые тексты немоты, – о эти летние каникулярные месяцы на юге франции, это бесконечное, с мая по октябрь, хождение в свете истины и красоты, чудотворно правильное глубокое дыхание, я не говорю уж о волшебной рождественской неделе, о золоте пасхальных праздников, о легионе национальных красных дней, когда не нужно по утряни тащиться ни в университет, ни на службу, и никаких тебе трудсеместров, никаких прод– и стройотрядов, но вечно юное, беспечное шатание по миру, где с каждым годом все труднее и труднее жить, все голодней и беспредметней, – не потому ли с каждым годом их приезжает к нам все меньше, больше нет социальных иллюзий, мир совершенно определенно лежит во зле, и местная фарца вынуждена пробавляться одними финнами – благо, тем все равно, куда ездить, лишь бы напиться в лёжку, – но как они замечательно приспособились друг к другу – финны и фарца – прямо-таки один народ, шепотный взаимовыгодный бизнес, конъюнктура десятилетиями не меняется: джинсы, авторучки, электроника – это вам не «коньяк-чулки-презервативы»[28], как в 20-е годы, – куда уж мы свидетели небывалого прогресса, листаешь рекламный каталог – и на каждый известный предмет – пять вещей неизвестного, загадочного назначения, черт знает что – низкорослый, бедный вещами быт, а ведь скоро и он канет в прошлое, и коммунальный коридор с его бесконечной культурно-ностальгической беседой станет, наподобие платоновской академии, предметом духовного вожделения, но пока… пока мы вчетвером наглухо запаяны в консервной банке халдейской эры, и уже поздно ехать отсюда туда, как совершенно бессмысленно без дела приезжать оттуда сюда – как нельзя бычку, гоголевскому лабардану, невской корюшке, тяпушке или ряпушке, кильке или салаке выпрыгнуть, разбрызгивая томатную жидкость из только что открытой банки, нырнуть в ближайшее отверстие, через канализацию войти в мойку, фонтанку, невку, неву, попасть в прославленную маркизову лужу, проплыть на расстоянии пушечного выстрела мимо кронштадта, бастующего гданьска, бывших ганзейских городов, на траверзе пристроиться в кильватер контейнеровоза, следующего из ленинграда в лондон, на миг потерять сознание в гавани роттердам-европорт, чудом выплыть оттуда, не расставшись с последней искоркой жизни, увернуться от кашалотовой глотки насосной станции на зейдер-зее, благополучно миновать па-де-кале, оглохнуть и всплыть брюхом вверх, испытав убойную силу воздушной подушки железнодорожного парома брест-брайтон, но, очухавшись, снова поплыть как-то боком и, медленно теряя нить путешествия, отклоняясь вправо в сторону воспетых батюшковым меловых откосов южного вэлса[29], пройти, трепеща, ревущие 40-е широты, расслабиться и разомлеть в субтропическом бульоне у трафальгарского мыса – и вдруг окончательно прийти в себя среди другой мелкой и крупной рыбешки, вывалясь на скользкую палубу крошечного баскского траулера, впереди консервная фабрика, две недели на складе, месяц в супермаркете (бильбао, испания), четыре часа в поезде тулуза – мадрид, четыре в самолете мадрид – москва, наконец – над головой московское небо, раскачивается до боли знакомая консервная банка, лежа на дне элегантного и старомодного «дипломата», что в руках энергичного руководителя молодежной секции ЭТА[30] взлетает и опускается, как бомбометательный прибор, гость одет по-летнему, а здесь уже осень, как всегда, ветер, пересекающий поле электрокар с багажом, зеленого цвета дождевая вода в щелях между бетонными плитами, еще раз ветер, как всегда, и наконец – едут, до отхода поезда на горький 40 минут, еще можно успеть, поезд через петушки и владимир, вагон «св» – и вот курский вокзал, успевают, до отхода две минуты, гость и двое встречавших в штатском – все трое одновременно, по-военному, выскакивают, хлопая дверцами, из машины, тем временем как ее огибает высокий седой человек с нарочито-твердой походкой, отчетливо направляясь к стоянке такси через дорогу – благородное лицо, прямой взгляд великоросса, банный фанерный чемоданчик послевоенных времен в его руке выглядит как подчеркнуто аристократичный камердинер портфеля-дипломата: бакенбарды, фрак, медлительность слуги, знающего цену каждому движению, и держатель чемоданчика становится в очередь, а те трое исчезают за стеклянной дверью – собственно, им нужен не сам горький, но какой-то не нанесенный ни на одну карту поселок[31] рядом: полигон, фанерное сооружение, напоминающее перевал в пиренеях, – и в натуральную величину модель небольшого испанского городка с главной улицей, банком, местными отделениями соцпартии, партии центра, католическим собором, с двумя десятками автомобилей европейских марок перед ратушей, с баром и финской баней-сауной, не считая двух пивных ларьков ленинградского типа – один на въезде, у КПП, другой за углом здания мэрии – сюда-то и возвращается окончательно наша невская рыбешка, стоило ради этого оплывать пол-европы! – и дальнейшая судьба ее тонет в международном тумане… впрочем, все перечисленное занимает весьма немного места, такое игрушечное поселение для хомо люденс – оно может вполне уместиться, не будучи замеченным, у подножия горы игрушек в углу коммунального коридора, где разговор только-только миновал опасную фазу «москвы – петушков», причем, как водится, обговаривалась не сама книга, а личность ее автора, портрет которого мелькнул на оставленной позади странице: помните высокого седого господина с банным чемоданчиком? он и есть веничка, автогерой алкогольной собственной повести, советский рабле, через жену свинофила кожинова[32] познакомленный с бахтиным, нет, подымай выше: бахтин познакомлен с веничкой[33] и признал за лучшую постгоголевскую прозу это еще одно русское путешествие – извечная русская метафора духовного продвижения, сведенного к продвижению в пространстве, – метафора, обыгранная веничкой в виде круговой электрички москва – петушки – москва, силовая сцена в конце повести: следует злодейское убийство героя, приведенного к лобному месту обстоятельствами чрезвычайными… а его знаменитая люстра! люстра в ресторане курского вокзала – люстра, из-под которой поутру выпархивают ангелы и ангельскими голосами возвещают феерическое явление хереса – неподалеку, верстах в трех, в ресторане вокзала ленинградского… а его почти борхесовский каталог балдежных напитков! а его прекрасная, быстро и недолго ранимая душа! – все переведено на 11, кажется, языков, тогда как сам веничка в дубленке, меховой шапке и эскимосских сапожках, дрожа неизвестно по какой причине, возлежит под белоснежным пододеяльником, на хрустящих простынях, белый как лунь – поседел, говорят, когда в него выстрелила из охотничьего ружья монте-кристо влюбленная и ревнующая женщина – кандидат химических наук[34] – такие ружья всегда стреляют вовремя и мимо, да стреляла-то она не в москве, а в названных уже петушках, – и тогда, в самый миг выстрела, веничке пришла в голову генерал-полковничья мысль замкнуть круг российского исторического процесса, что такое круг, круг – это стакан в проекции, эллипс, что остался от оттиснутого на газетке донышка, – прежде, давным-давно, в золотом или темном прошлом, дно было математически круглым, теперь – сплющено, вот она, память о нашей жизни, неуничтожимый розовый след от стакана, не смываемый ничем, – похмельное решение проблемы: взять и соединить в одну геометрическую фигуру две исторические дуги – радищевскую поездку из петербурга в москву и ракоход пушкина из москвы в петербург, в питер… но пал уже питер от великого труса, и если петербург не столица – то нет петербурга, а есть одни родные петушки по дороге во владимир (не от петра ли петровича петуха / второй том «мертвых душ» / произошедшие?), есть изначально несуществующая точка петушки, благообразный, близкий народу автор, одаренный цепкой памятью на слова (на пари за вечер выучил тысячу латинских выражений подряд из недавнего двухтомного словаря – проверяли: за четверть часа не только все прочел, но, действительно, запомнил… по крайней мере до момента проверки), а за спиной у него наклонная плоскость люмпен-интеллектуала: московский университет, пединститут во владимире, педучилище в петушках, наконец – самое дно: тянет с работягами кабель, как александр невский тянул вместе с рыбаками (первые кадры фильма времен войны) – тянет веничка электрокабель в аэропорту шереметьево[35], куда разрешена посадка «каравелле» мадрид – москва, на ней-то и прилетел знакомый нам активный персонаж ненаписанного детектива, борец, ежеминутно чующий дыхание смерти в спину, свистит, подгоняя, резкий осенний ветер, бьет промеж лопаток, человека несет по бесконечному бетонному, перспективно, в манере калло[36], расчерченному полю, гонит, как зеленую обертку от антирвотных воздушных пилюль, уносит за горизонт, прибивает к подножию эвереста игрушек, сваленных кучей в углу изначального коридора коммунальной квартиры, – и мое зрение, как объектив кинокамеры, начинает медленно ползти вверх, от подножия к вершине: гора детских игрушек, ребенок спит, обладая потенциальной способностью проснуться и подать голос в любую секунду, на любой фазе разговора, сквозь сонную пелену проступают далекие контуры предметов, гора все явственней становится кучей, выступают углами кузова грузовых машин, торчат тонкие дула зенитных установок, мельтешит радарное решето на мачтах пластмассового крейсера, ядовито-зеленая лопасть вертолета, приклады и патронные рожки АКС, овал башни танка Т-34 и кусок гусеницы новейшего – Т-80, крест на броне подбитого тигра, сплющенный бензобак тропического леопарда, уткнутая в пол пушка самоходного орудия, вездеход, тягач с двумя ракетами, бронетранспортер, лазерное устройство в виде герметической запечатанной наглухо металлической груши на колесах, бетонированная шахта с торчащей ядерной боеголовкой индивидуального наведения, Г-образная антенна парапсихологической пушки, способной парализовать волю и самостоятельное мышление двух франций и полутора германий[37], не считая стран бенилюкса, оранжевые химбаллоны, где под неподвижной оболочкой творится черт знает что – во все возрастающем темпе плодятся и множатся, кишат, напрягая внешние стенки, новосозданные бактерии – симпатичный свердловский штамм сибирской язвы: передвижные климатические станции, предназначенные для внезапного резкого изменения температуры воздуха в районе, равном по площади пустыням гоби, калахари и сахара, вместе с тем исключая, впрочем, наши каракумы: гарантирована пляска ртутного столба от –45 до +50 градусов каждые четверть часа, самолеты, крылатые ракеты и прочий воздухоплавательный хлам разных марок – от легендарного «ильи муромца» до суперсекретного миг-28, известного на западе под названием «бэкфайер», от летающей этажерки фурмана до гуляющих ракет системы МХ, непроходимый хвойный лес на склоне горы, сельва сельваджо[38] крылатых ракет типа «земля-земля-22», а на вершине горы, вместо традиционного елочного шпиля или кремлевской звезды – последний, после краха цивилизации уцелевающий памятник героям решающего танкового броска через ла-манш и альпы – так на вершине ярко-фиолетовая, как собравшиеся в одну огромную каплю чернила из разбитой банки – чудом собравшиеся чернила – (и действительно, одна у нас у всех надежда – чудо!) – ярко, феерически-фиолетовая, марсианского вида, с несколькими десятками фар различной формы и цвета на квадратно-овальной груди, на покатых боках и хвостатом заду – чудовище, усеянное огнями, одетое в бугристо-жабью тусклую кожу, без видимых признаков орудийных стволов, без пулеметных рылец – безоружная? нет, все вооружение внутри, под кожей, способная переваливаться на паучьих ходулях, прицепленных к гусеницам, – вот она, вершина горы, вот она – просматривается со всех мыслимых и немыслимых точек зрения гигантская ДРАП-МАШИНА – машина, чтобы драпать (народный юмор рабочих спецмонтажного цеха) – необъятная, идеальная подвижная нора, где в случае чего готово спрятаться самое большое начальство, спасительная мать-утроба посреди огня, крови и радиации, экологический коллапс, черная дыра чистой неги в самом центре орущего и мрущего мира: сортир с душем шарко, ванна для сидения и ванна для лежания, текинские ковры на стенах и цветная фотография бездонного, многооблачного неба над аустерлицем во весь потолок, система рефрижераторов с водой, азовскими осетрами, десятками сортов черной и красной икры, ветчины, колбас на несколько месяцев, прибор, вырабатывающий горный воздух над ялтой в начале мае, полная, загадочная тишина ритмически нарушается лишь романтичным и сладостным падением очередной кристальной капли из меньшей в большую, потом в еще большую раковину-гребешок – несколько увеличенная металлическая копия фонтана слез (оригинал утрачен вместе с бывшим эрмитажем в бывшем ленинграде), великолепная библиотека, где на почетном месте «лолита» и «дар» набокова, экспортный сборничек фета – некоторые страницы закапаны воском… «когда красавица, прорвав кристальный плащ[39], вдавила в гладь песка младенческую ногу…» запас свечей кончается – распорядиться, чтобы возобновили, рядом – иерусалимское издание «москвы – петушков», читанная не однажды, потрепанная книжонка, хаотический рисунок славы калинина на обложке[40], обложка и обрез книги чем-то залиты – водой или вином, – бумага пообрюзгла… читали, видно, в ванной и не без гедонизма, о чем свидетельствуют многочисленные «?» и «!», проставленные жирным красным фломастером, неразборчивые расплывшиеся собственные мысли, почему-то следы губной помады на полях – безличная, но магическая власть противоположного пола, незачехленный японский кинопроектор и косо натянутый пластиковый экран… отчего же мы так мало пишем о любви и красоте? – вопрос вряд ли приличный рядом с «москвой – петушками»… но смешно было бы искать любовные сцены в сочинениях, подобных, скажем, «невскому проспекту»; «любовь», «красота», «добро», «вдохновение», «творчество», «истина», «справедливость» – все это легко и с удовольствием произносится, хотя нет-нет и какой-нибудь режущий голос полоснет по драгоценной словесной парче: «не говори, что Бог справедлив: если бы Он был справедлив – ты бы уже давно был мертв!»…[41] но, слава богу, у венички нет мата, не впадает он в аэротическое сквернословие, движется по гребню языковой пропасти, не оступаясь там, где оступается бóльшая часть московской богемы, – шествует вдоль последней кромки словоуважения, и это – одно из несомненных достоинств книги – сохранение языковой кристальности, обретаясь в нечистой среде, выполняя двусмысленную (термин «амбивалентность» неприемлем – стал понятием внекультурным, бытовым, даже торговым, я бы сказал) – выполняя двухсоставную смысловую задачу: взглянуть на современников пьяным глазом сократа – так взглянуть, чтобы язвы и незаживающие зловонные раны нашего общественного уродливого тела превратились в зияющие светопроводные отверстия, памятные нам по Евангелию, – в светоносные дыры, откуда льется свет и свет и свет, и заливает все видимое пространство и высвечивает все невидимое – вот он, триумф зрения, когда пространство обращается во время – чистое пространство в чистое время, а время тут же отменяется мановением руки, как отменяют экспресс № 1 ленинград – москва, получив экстренное известие о необратимых событиях на границах огромного двухголового государственного тела[42], – и вот когда зазвучит замечательная фраза из замечательного начала когда-то научно-популярного сценария, слова поэта Лени Аронзона, вынужденные заботой о хлебе насущном: «есть мир в нас и есть мир вне нас, и есть граница между ними – кожа»[43], – потрескалась и обветрилась, местами воспалилась и вздулась, а в других местах истончилась до сукровицы – кожа, этот разговор в тупичке жизни, неравномерный, многослойный: то говорят все четверо собеседников разом – никогда, господи, не научимся говорить по очереди! – то никто, никто не может прервать неловкую пленку молчания, становится неудобным и тесно сидеть в коридоре коммунальной квартиры, и уже бросает косой взгляд кое-кто из жильцов, ворчат соседи, просыпается ребенок, и хозяин скрывается за дверью, а гости все молчат – пора, кажется, расходиться по домам… но нет – то, ради чего они собрались, еще не кончилось, даже и не началось-то по-настоящему, еще только-только брошена жирная курица всеобщего смысла в кипящую воду общения,[44] и никакого общения-то еще нет, одна психологическая несообразность сидения вместе, все чувствуют ее – все, пожалуй, кроме пятого, новоприбывшего собеседника, нашего горьковского гостя, – ему предстоит несколько дней жить здесь, уходить он и не собирается, его разморило от тягучего отвлеченного разговора, ни «москвы – петушков», ни фета не читал он – и, сидя на кор точках (не хватает стульев на всех), засыпает и спит с открытыми глазами, будто внимательно и любопытно слушает напряженную паузу в разговоре, – так он спит и видит во сне коридорного сна[45], как выходит из легкой сельской утренней реки – выходит не шевелясь, но приближаясь (наезд съемочной камеры), – выходит на искристо-песчаный пляж фетовская красавица в недоуменном исполнении конашевича[46], он, спящий, кожей ощущает, как прорвала пленку воды ее совершенная лодыжка, как ослепляет, вырвавшись из-под воды, ее влажная ступня (замедленная съемка): капля крупным планом – сгибается, набухает, светлеет, становится тяжелой, образуется тончайшая перемычка между розовой подушечкой под большим пальцем и пустым голубоватым воздухом внизу, перемычка разрывается – и капля, отделенная от ступни, медленно, как огромное водяное яблоко, летит вниз, за ней другая, третья… капли тяжело падают на песок и тают, всасываясь – остаются только круглые темные пятна, цепочка совершенных следов на песке ведет к кустам (камера снова отъехала, средний план), совершенные следы девичьих ног, пропорции почти античные – второй палец длиннее остальных, плавная волнистая дуга повторяет очертания песчаной косы, миниатюрные миндалевидные лунки столь же невероятны, как играющий в гольф персонаж «тысячи и одной ночи»… «когда красавица, прорвав кристальный плащ, вдавила в гладь песка младенческую ногу» – тогда можно, присев, как клетчатый детектив викторианских времен, на корточки и доставая откуда-то внушительных размеров лупу в медной военно-морской оправе, бесконечно, забыв о времени и пространстве, рассматривать эти слепки небесной красоты, эти мимолетные оттиски, оставленные навечно афродитой-уранией, – и все прочее несущественно, тленно, гибло, перед нами и не следы вовсе, а серия, дышащая цепь живых картин в рамах неправильной формы – в рамах, отдаленно напоминающих влажные следы купальщицы на кварцевой россыпи, – можно проследить развитие сквозного сюжета: мирный, не прерываемый истериками и битым стеклом поток времени: гармоническое, почти античных пропорций детство в панталончиках, в хрустальных вазах, наполненных райскими яблоками, в ослепительных тарелках с ослепительно-кровавой парой вишен посреди немецкого рисунка, изображающего виноградную беседку, в плюшевых портьерах, в зачехленной тяжелой мебели, возле отцовского письменного стола, под барометром, оправленным в военно-морскую медь, – прокуренный ноготь постукивает по стеклу, дрожит стрелка, в южные окна вплывают тучи, входит, снимая жесткий фартук, садовник, перед летним дождем вдруг просыпается во всем доме таинственный запах кресельной кожи, керосин заливают в настольную фарфоровую лампу, поправляют фитиль, извлекается китайская рабочая коробочка, ноготь снова стучит по стеклу барометра – стрелка вздрагивает, первая капля падает в жестяную бочку у крыльца, гул катится по анфиладе второго этажа, мокрая ветка сирени, хлестнув по стеклу, растворяет окно – ах! забыли как следует затворить! – раскрыта китайская из гамбурга жестяная коробочка, льется крученая ниагара разноцветных ниток-мулине – разноцветные подушечки с иголками разной длины и формы, набор серебряных наперстков, трогательная вселенная шитья, нежнейшие лоскутки материи, растрепанные по краям, – как тут не стать матерьялисткой! взлетает длинный, как чулок, флаг по свежеструганой мачте, только что врытой в самый центр клумбы перед фасадом: брат приехал из петербурга на каникулы, вечером будет фейерверк, огненные колеса, дуги, версальские вензеля – ожившие – светло-цветовое мулине, а наутро – нарциссы в длинном высоком и узком богемском стакане, на рассвете срезанные братом, рядом со стаканом – след полумесяца, полувысохший след – видно, стакан переставляли, чтобы отворить окно, и в отворенное окно всунулась ветка сирени, городской запах от одежды и книг брата в полдень, в ожидании обеда, заглядывание, замирая, ему через плечо, когда он читал «женщину и социализм», – ну как тут не стать матерьялисткой! – полулежа в запущенной, кишащей безобидными насекомыми траве, звон комаров вечерами: кажется, было в нашей истории такое время, когда и комариные укусы не нудили чесаться, не вспухали волдыри и полосы расчесов на лодыжках и запястьях, не будили по утрам мухи, обседая и щекоча вылезшую из-под простыни ногу, не катали бревнообразных предметов на верхнем этаже, круглый день пели зоологические птицы, радио молчало, не ржала неумело запрягаемая лошадь, не трещала сенокосилка, не взывала электропила на недалекой лесопильне, парное молоко по утрам вставало в бутафорской кринке рядом с нарциссами, белели чашка с блюдцем, при пробуждении блаженно вплывая в область утреннего сознания, – какое же это несказанное наслаждение – переход дрожащей границы сна с явью, будто переходишь границу государственную, и расширяется мир, высвечиваясь все шире, все ярче, включили невидимый реостат, как в начале киносеанса, только здесь наоборот: не от света в темноту, а из темноты на свет, из бытия в бытие, впереди – жизнь в чужой семье, институт истории искусств, лекции матюшина о цвете и свете, ироничный эйхенбаум, достоевед долинин на колбасе трамвая, сворачивающего с геслеровского к малому проспекту[47], молью изъеденная муфта при походе в театр комедии, акимовский «гамлет»[48], знаменитая сцена: уличенный во время «мышеловки» клавдий бежит вниз по специальной винтовой конструкции и порфирный алый плащ вьется вслед за ним, как кровавый след, как водопад крови, – соображал ли акимов, что делает, и насколько рискованным становилось шутить таким образом с царями, лисий человек театра, вечно удивленные брови, маленькие сонные глаза, спит, сидя на корточках, горьковский возвращенец, возвращается хозяин от затихшего ребенка, был полустанок в разговоре, теперь медленно трогается поезд, ползет назад клумба с гипсовой вазой посредине, несколько колхозниц, одетых как бы специально в самую грязную и бедную одежду, с кукурузой, с какой-то мелкой ягодой в бумажных кульках, с зелеными крепкими грушами, разговор едет на юг, две минуты стоянка в мелитополе, уже дыни, южное вокзальное утро, человек из купейного вагона в синих тренировочных штанах и домашних тапочках прогуливается по платформе, кучки проводников, фетовская красавица в ситцевом халатике ставит ногу на высокую ступеньку вагона, стараясь не распахнуться сверх меры, поезд трогается – стой, это же крым! туда нам еще рано!.. прежде будет кавказ – место действия новейшего романа, который сделался очередным предметом коридорного разговора, настоящий роман, такие давненько не писывались, – так сказать, широкое социальноисторическое полотно, тонкая психологическая проза, начинается с совершенной растерянности героев, беспрерывное чередование взвинченных внутренних монологов, не поток сознания – но неисчислимое множество слоев досознательной реки: нижние движутся медленнее, верхние несутся с сумасшедшей скоростью, будучи стиснуты каменистыми высокими берегами, иногда сверху мелькнет нитка висячего моста, где двоим не разойтись, и тогда на воде запляшет комариный пунктир тени, вода мутная, ледяная, в пене и бурунах, проскачут справа грязные корпуса курортного комплекса «спутник», закружится слева горнолыжная база, болезненно красный анилиновый свитер, сверкнувший на солнце полый металлический колышек, воткнутый в снег, автобус, некоторое время бегущий параллельно реке, отстает и сворачивает по невидимой дороге, обстановка действия располагает к моментальным и ярко-фотографическим впечатлениям, сюжет набирает скорость, герой вылетает из ленинграда и тотчас оказывается на летном поле в адлере (можно вспомнить пришвина: пешеход создает пространство – самолет пожирает)[49], на площади перед аэровокзалом встреча с героиней, высоченные, квадратом посаженные платаны, кубами подстриженные кусты барбариса, обилие цветов и красного перца, медленный кинематографический ветер в верхушках вокзальных тополей, тепло, но не жарко, ничего не означающий разговор о погоде с тонким лирическим подтекстом, чеховские нюансы в жестах героини: привычка машинально и бегло проводить кончиком указательного пальца по безупречно-античной линии носа и привычка странным, завлекающим манером сужать глаза, щуриться, как на яркое солнце, даже если темно, несколько инфантильный разговор: растягивается середина слова и съедается, словно стыдясь произнесенного, конец, общие историко-географические сведения о черноморских курортах союза, история смерти Иоанна Златоуста на пицунде[50] (никогда бы не подумала! неужели так близко?.. совсем рядом), автобус на гагру, некоторое время бегущий вдоль горной речонки псоу (вино такое есть), собака, только что спящая посреди дороги, с лаем шарахается в сторону, разговор о прекрасном в природе и прекрасном в искусстве – их соотношение, дача сталина под обрывом и монолог героя о вождях, разговор приобретает социальную окраску, героиня смотрит в окно сквозь желтую пыльную занавеску, натянув краешек на южную половину лица, спокойная половина улыбки на фоне морского пейзажа, внезапно хлынувшего справа, рассказ героя о поваре маршала конева – поваре, который варил спецколбасу для начальства, страдающего язвой[51] и отказывающегося перед почетным штурмом лечь в госпиталь, – спецколбасу, где не содержалось ничего вредного, теперь этот повар завстоловой в гантиади, героиня вспоминает, что ее родной дядя служил в дачной охране сталина именно, именно здесь, кажется, именно здесь, и они с мамой осенью в посылках из свежей, пахнущей смолой и морозом фанеры получали яблоки, каждое завернутое в красную шуршащую кальку, чуть давленные груши, переложенные ватой, персики и хурму, в разговор вмешивается классический южный дед – сивоусый, сухонький, с хохолком на затылке – дед с переднего сиденья, оказывается, он грузчик в той самой столовой, какая помянута героем, дед принимается тихо ругать абхазцев, так любили своего лакобу, пока того не расстреляли, когда же расстреляли, то: «какой лакоба! никакого лакоба не знаю!»[52] – злились, хватались за то место, где должен был висеть кинжал, они, абхазцы, вообще народ трусливый: когда он отступал с деникиным, сидели смирно в горах, и только по ночам над биваком – «ж-ж-ж» – летали самодельные, тяжелые, как шмели, пули, летали без толку, но громко и страшно жужжа, гудя, взвывая, спать уж точно мешали, а в добровольческой он был офицером, потом крым, галлиполи, вернулся в середине 20-х («григорий мелехов», – шепчет героине герой)[53] и сразу сел, теперь все равно, плевать на любую власть, тем более теперешнюю, власти-то все одно никакой нет, править некому, взятки все берут, а толку не видно, в гантиади вот кинотеатрик строили, так у половины поселка сараи и заборы кафелем крыты с декоративным узором, понятно, лет двадцать ведь строили, кинотеатрик-то так себе, мест на сто с небольшим, зато никто и не ходит: вентиляции нет, забыли, сволочи, но снаружи посмотришь – красиво, европа тебе, больше чем райком и поселковый совет, а ему плевать, он и телевизор-то покупать не собирается – скоро помирать пора, а как же иначе, да и завстоловой нашей подлец и первый вор, при сталине хоть какой-то порядок был, воровали, воровали понемногу да незаметно: страх есть – совести не надо, это теперь обнаглели и тащат все, вот… помидоры везу, купил, думаете? кра-аденые, мы что делаем: покупаем гниль на базаре, полтинник, к примеру, ведро, а свежие разгрузят – делим… и спохватился: «ццс», курортник все съест: деду трудно остановиться, пол-автобуса начинает прислушиваться с интересом, дед пьян, раньше это не так было заметно, развезло на жаре, в сетке его на коленях действительно помидоры, но все мятые, полувытекшие за время путешествия, штаны в полоску перепачканы пятнами томата, светлыми точками на бордовом фоне выделяются зернышки, в сетке еще газета, тоже в пятнах и две бутылки портвейна «апсы абукет»; дурацкий язык – ругается дед, у него кавказский акцент, фразы посередине стянуты, как джигиты, наборным придыхательным пояском, что за язык такой дурацкий! рынок у них а базар, улица не улица, а аулица[54], сам я родом из нижнего, отец-казак осел, женился на мещанке, тогда там никакими горькими и не пахло, нижний был, из нижнего родом я – и отворачивается, и здесь-то романист применяет художественный прием ретроспективной интроспекции: мы видим кордон из двух офицеров-дроздовцев[55], стоят рядом с двухвесельной лодкой, полувытащенной на песок, проверка документов, на рейде французский пароходик, сонный казак, подвернув лампасные шаровары, лениво входит в воду и, держась за борт лодки левой рукой, медленно заводит правую за голову, принимается чесать затылок, долгое сосредоточенное чесание затылка, стоя лицом к востоку и потному морю, между тем как один из офицеров набрасывается на пытающегося перешагнуть борт лодки человека (бесцветные бегающие глаза, усики, потные ладони): «как вам не стыдно! вы же присягу давали… изменник!» человечек делает вид, что не слышит, и лезет в лодку, казак чешет затылок, потом неторопливо вытаскивает из воды ледяную ногу и наклоняется, накреняя лодку, чтобы рассмотреть что-то укусившее его, офицер хватает человечка за плечо и пытается оторвать от борта, другой офицер вдруг остервеняется, подскакивает и, чересчур эффектно размахнувшись, закатывает человечку пощечину, «господин лейтенант! господин лейтенант!» – кричит человечек, казак брезгливо опускает ногу в воду и отбрасывает лопнувшую пьявку, с кормовой скамьи лодки нехотя поднимается французский лейтенант – «господин лейтенант! я имею разрешение от генерала штиллинга» – «qui» – кивает француз и брезгливо протягивает человечку перчатку, зажатую в руке, – жест символической помощи, человечек делает движение схватить целиком протянутую руку, резкий рывок, треск, накладное плечо и четверть рукава остаются дроздовцу, человечек падает на дно лодки, слышно, как голова его стукнула по доскам, казак тотчас тяжело отводит лодку от берега, влезает в нее, крякнув и переваливаясь через борт садится на весла, пароход гудит, офицер-дроздовец еще некоторое время держит в руке ватное плечо и кусок рукава, как бы рассматривая, его товарищ поворачивается спиной к морю, не оглядываясь, уходит, скрипит песок мраморного моря под сапогами, на краю широкого пляжа виден длинный зеленый барак, поодаль – высокая мачта без флага, хрустят под сапогами песок и обломки раковин, второй дроздовец бросает на вылизанную кромку плечо и обрывок рукава, сразу же туда подбегает волна, хватает, начинает трепать, тащить, пароход гудит, слышны звуки полкового рожка, на корабле ударяет рында, лодка сливается с серым бортом корабля, пляж пуст окончательно, только у воды остаются забытые казаком сапоги, две корабельные трубы стоят носками врозь, отбрасывая две совершенно разные тени, та, которая короче, – лиловее, та, что длиннее, – более синяя, поднимают якорь, и звенит якорная цепь, и не знаешь, кому сочувствовать, совсем непонятно; дед засыпает, выпустив сетку из рук, вываливается бутылка и катится гремя по проходу, никто не пытается поймать ее, и она катится обратно к кабине водителя, уже не тепло, а жарко по-настоящему, душно, невыносимо душно, верхние стекла в автобусе не сдвигаются, кондиционер не работает, герой впервые чувствует, что устал от дороги, героиня слишком уж заинтересованно принимается рассказывать что-то из истории нового афона, куда они едут: монастырь, царь, оружие, пещеры, они будут жить у небольшого водопада, курортное продолжение длиннейшего северного романа, как бы печорин и вера, только нет знаменитой ночной скачки по кремнистой дороге, нет мужа, от которого нужно скрываться, нет чеченцев и абхазцев с самодельными пулями в кремневых ружьях, нет ничего – даже тишины нет на афоне – из монастыря каждый вечер до полуночи орет на всю округу танцевальный репродуктор, лебеди под вечер вылезают из прудов и стоят неподвижно, убрав голову под крыло, чтоб ничего не слышать, у самого моря идет грязное строительство, висят тучи цемента и валяются бетонные балки, герой пишет пространные письма друзьям с пересказом читаемых книг, с яркими описаниями южной природы, на базар приезжают горные эстонцы, белокурые люди в допотопных черкесках и бешметах, с кинжалами, старуха, продающая билеты в кинотеатре «апсны», выходит из помещения кассы, садится на бетонную скамейку и внимательно изучает этнический и социальный состав очереди перед окошечком, а потом, обращаясь к герою, говорит, что абхазцы и баски – это один народ, разбросанный по углам средиземноморья, вот ее фамилия кодуа встречается в басконии, были еще этруски, но исчезли бесследно, говорят, переселились на кавказ, вытесненные латинянами, в тбилиси вышла книжка об этом, лет двадцать ее не печатали, держали в денежном сейфе издательства сакартвело под замком, она знает точно, у нее сын профессор, и его друг эту книжку написал, тогда хрущев посадил друга якобы за взятки на экзаменах, при сталине он сидел за национализм еще студентом, а ее сына выгнали из университета, но теперь-то, при шеварднадзе, книжка вышла, лежит у нее дома, может показать, читаете ли вы по-грузински? нет? а на вид вполне интеллигентный; героиня сидит рядом на ступеньках, читает только что изданного сашу соколова[56], из-за поворота показывается автобус с туристами, некоторое время едет вдоль горной речонки псырцха, где летом нет воды, одни белые камни, шофер не справляется с управлением, автобус боком задевает огромное дерево грецкого ореха, еще долго на шоссе будут валяться раздавленные зеленые шары, сплющенные ветки, осколки обзорного зеркальца, отражающие безоблачное тропическое небо с редко набегающим желто-зеленым цементным облачком, – если ветер дует от моря, отражается перевернутое лицо героини – не все лицо, не полностью, но узнать можно, героиня одна – герой уехал раньше в ленинград, неотложные дела, начнется война с ираном, потом с турцией, закавказье объявлено прифронтовой зоной, никого оттуда не выпускают, героиня на несколько лет отрезана от героя, оседает в тбилиси, выходит замуж за мужественного деятеля национального движения, того самого профессора истории, о котором мы уже знаем из рассказа старухи, продававшей билеты, выучит грузинский, займется переводами джойса, кафки, набокова и беккета (впоследствии ее грузинский «моллой»[57] станет классическим памятником новогрузинского языка), потом ее вместе с мужем вышлют в норильск, где она, вылитая грузинка, встречает героя, сосланного туда раньше, среди полярной ночи произойдет эта встреча под декоративным органоподобным северным сиянием, на остановке автобуса, что-то слишком медленно возникает человекоподобное лицо машины из снеговой мути, полон народу – не сесть, скученная тишина давит на уши, молчаливая встреча героя и героини, ее муж целыми днями лежит в постели, встает лишь поесть и по нужде, зубы шатаются, вчера достала гранат и полкило грецких орехов у азербайджанцев на рынке, выдающих себя за грузин в кепках, писать ничего не может, да и негде, нет стола – в их комнате только кровать, шкаф старый, приемник старый и всякий старый хлам… что делают? слушают ночи напролет радио: 21–30 «немецкая волна» из кёльна, 23 и час ночи – ВВС, два часа ночи и три – «голос америки», передача для полуночников, с трех до полчетвертого «радио швеции», под утро заканчивают «свободой» – слышно плохо, качество передач низкое – повсюду читают одно и то же – прогремевший роман «побежденные»[58], изданный героем на западе – роман о русском и грузинском освободительном движении, о мировой солидарности интеллектуалов и христиан, роман с бурным полудетективным сюжетом, с погонями и обысками, арестами и побегами из лагеря, роман с философской подоплекой: маленькие люди перед лицом торжествующей машины зла, обескровленные суховатые борцы за свободу с грузом несвободы внутренней, религиозные активисты, мучимые сводом социальной несправедливости, нарождающееся нацистское движение в россии, разрывы между людьми, прежде близкими: одни остаются евреями, другие осознают себя частью общеславянского дела, национальное возрождение на окраинах, армянские террористы, грузинская истинно-марксистская партия, художники, спешно уезжающие в париж целыми кланами, новая генерация художников, ученики учеников, чающие остаться и стать чем-то здесь, тотальная проблема выбора, гибель и разложение гигантского организма подпольной культуры, гибель и разложение гигантского организма культуры официальной, гибель и разложение героя романа: уцелевает только побочная сюжетная линия – любовь героя и героини, сентиментальные встречи рук, когда едут в автобусе, жаркая желтая занавеска на лице героини, язык взглядов и цветов, язык морской гальки, подкинутой в воздух, язык изумрудных и лиловых брызг, изогнутое тело героини на песке – плавное тело над водою и плавное тело в воде, обнаженные герой и героиня плывут рядом ночью под неподвижными звездами, вечный конверт с письмом Ориона, недвижимая небесная почта, световой телеграф Сириуса, дрожащий ключик Плеяд, неподвижные звезды, планеты и световая точка спутника-шпиона, потерянный из виду берег – куда же плыть, милая, ни одного огня, темный шум со стороны близкой турции, стало быть, обратно, ни одного огня, тусклые подъезды с полудетским бездомным стоянием вдвоем у еле теплой батареи, у северного сквозящего окна в черный двор-колодец, внезапные, томящие встречи в библиотеке, характерный жест героини: легкое касание кончика носа кончиком указательного пальца – и еще раз дотронуться до ее запястья как бы случайно, электрически коснуться узкого серебряного браслета, передавая книгу воспоминаний дочери лоренса стерна о папеньке[59], – воспоминаний, написанных в стиле папеньки, каждое второе слово – французское, длинные, с обязательной музыкально-риторической каденцией в конце предложения, длинный, весь в папеньку, нос на сеточкой гравированном портрете с форзаца – все это каждую ночь слушают героиня и ее муж, и муж устало, скорее по привычке, принимается ревновать, обрушивает с койки целый кавказ обид, вспоминает мать-билетершу, своего учителя, убитого берией лично, в кабинете рюмина на лубянке, своего деда-князя, не пожелавшего (истины ради) после революции возвращаться из берлина, где он учился у гуссерля феноменологической редукции[60] и попал в концлагерь при нацистах за отказ отказаться от учителя, ворчит и ворочается муж героини – она же не слышит, ловя ускользающий неприятный голос диктора: читает медленно, с правильной расстановкой знаков препинания (слава богу, без выражения) – читают роман о ее жизни, так странно, она совсем не похожа на себя, как можно быть таким слепым, таким… нечутким, стучит в дверь соседка, нет ли подсолнечного масла: утром купила рыбу в центре, жарить не на чем, часа полтора стояла, палтус, сами знаете, какой мороз – почему она постучала только теперь? ведь полчаса уже стоит под дверью слушает, может быть, у них нет приемника? да нет – муж прораб на прииске, цветной телевизор, мотоцикл, транзистор, японский конечно, не включают они никогда, ничего, кроме телевизора, так орет, особенно на фигурном катании, стенки-то – прессованная бумага, почему же все-таки она стояла под дверью? непонятно разве? муж смолкает и сопит, соседка уходит, оглядываясь на прощание, волна съехала, верньер настройки ломается и свободно снимается со стержня, сюжет теряет почву под ногами, и последним вспоминается молчаливая встреча с героем в автобусе, в тускло освещенном автобусе среди метели и тьмы, короче говоря, взаправдашний роман с романом внутри, опять же без влияния упомянутого уже «дара», роман с непременными элементами социальной антиутопии, с необычными заведомо политическими прогнозами, автор не поскупился на цвет и горные пейзажи, вся основная деятельность героев как бы за кадром, можно догадаться, что герой – лицо автобиографическое, не только писатель, но и активный деятель оппозиции, героиня со всей семейной жизнью вышла схематично, много диалогов с многозначительной философской претензией; из пяти коридорных собеседников роман читали трое, хотя еще не опубликован: автор явно человек тщеславный, для перепечаток денег не жалел, и роман получил хождение еще в рукописи, вот-вот выйдет не то в «ардисе», не то «имке»[61], слухи противоречивые, автор не препятствует их распространению, но держится крайне необщительно, мало кого принимает, говорят, не пьет и не курит, на чем же, интересно, он торчит? – тут нет ничего удивительного, оживляется горьковский возвращенец, проснувшийся на «не пьет и не курит…», ничего странного нет, пильняк тоже не пил и не курил – торчал на молоке (см. сб. «как мы пишем?», прибой. Л., 1928)[62], странная форма кайфа, но ведь и на кумысе торчали целые орды казахов – чего же здесь удивительного? конечно, роман никому по-настоящему не нравится, но, говоря объективно, вещь значительная, а формально просто-таки небывалая в русскоязычной литературе: состоит из одной фразы, первая достойная внимания попытка применить европейскую технику сплошного письма, а роман мартынова как же? сорок страниц сплошного текста[63], простите, там чистый эксперимент, а здесь хоть и запоздалые, но плоды сорротогриевского огорода, я ведь году в 63-м видел натали соррот, сам видел: по слухам, очаровательная наташенька сорокина, приезжает в комарово пятидесятилетняя француженка[64], по-русски ни бум-бум, был международный симпозиум по роману, эти все говорят, что роман умер и его воскрешать надо, а наши им в одну дудку – ничего подобного, эти говорят: роман умер, а те – живет, да еще как! социальная сила! диалог востока и запада, весьма продуктивный диалог, кстати, забыли про апдайка, маркеса и прочих американцев – вот чье влияние ощутимо, хотя плоды все-таки запоздалые, похоже, роман действительно умер, можно, конечно, и здесь и там сочинять кирпич за кирпичом – издавать будут и переиздавать, читать будут и покупать будут, но перечитывать – вряд ли, такое интеллектуально-ярмарочное чтиво, по сути, ни ярмарки настоящей, ни интеллекта, уж лучше прямой детектив или сейнс фикшн, прав был горье, когда предпочитал скрибу цирковой балаган[65], подлинная элитарность всегда враждебна средней культуре – смыкается с ее якобы низами, а вокруг обескровленная средняя идейно-культурная литература без грубой и свободной игры, где же энергетическое светящееся поле между двумя полюсами – реальностью и вымыслом? Где же электролитический раствор чисто эстетического наслаждения, ионизированный воздух бумажного чуда, падающие жалюзи, всадники в золотых кирасах и жаднодышащая смуглая грудь под корсажем, с таким сладостным трудом высвобождается из прорези нижняя пуговица платья, холмы, откуда открывается впечатляющая панорама сражения и ход сражения, восстановленный из подлинных документов эпохи (у кого, любопытно, сейчас есть возможность держать подлинные документы), выхваченные наугад эпизоды решающей битвы века – над сотней квадратных километров парит орлиное зренье писателя, верша судьбы тысяч сотен тысяч людей, управляя не только их действиями, но и помыслами, – куда подевался мощный марионеточный народ литературы? кто изъял из бытования эти яркие и значительные фигуры – народных мудрецов, ведающих язык зверя лесного, пичужки болотной и рыбы озерной? в дачном сортире сложены аккуратной стопкой страницы, полные гусар и улан, толчея и хаос в начале главы обретает стройность к концу отрывка, выделяются два беседующих лица, и каждое – словно анфилада комнат в помещичьем, только что выстроенном доме, окна по обе стороны зал, крестьяне строгую мебель строгали по рисункам поэта-помещика, поэта прекрасного и умного, прослужил всю молодость не то солдатом, не то юнкером[66], и на сумеречном высоком лбу отпечатляются тени листьев, природное кружево молоденького липового парка, – куда же делось все это? и коридорный разговор снова повисает в воздухе, в неловком и постном молчании, всем одинаково неприятно нерусское слово «ностальгия», затем и сидят здесь, а не в русском баре латинского квартала – затем и сидят, что боятся самого слова, только слова – и ничего больше, слова-пугала, выставленного презрительно какой-нибудь со мнительно-дипломатической шавкой из союза, из тех, кто не кажет носа дальше порнотеатра в аэропорту орли, стараясь заглотнуть побольше воздуха телесной свободы, – порнотеатра, здание которого есть архитектурный первообраз кинотеатрика в гантиади, там проект уменьшенный раз в пять, и матерьял поплоше, не тот матерьял для литературы теперь, нет уже того матерьяла, как говаривал еще лао-цзы, узнав о смерти конфуция, остается ждать, что вот-вот появится множество сочинений в историческом роде, нависает над словесностью тень всемирного жидомасонского заговора, трудолюбивый пикуль поднимается в цене на черном рынке: сомнительной подлинности документы, взрывы неяркой фантазии, топорно стилизованный синтаксис – открытие петербургского периода русской истории похоже на спуск петровского фрегата, слаженного из гнилых досок[67] и отягченного дюжиной плохо отлитых орудий, но зато выписанный оркестр полячишек и декоратор-итальянец наводят церемониальный лоск, гирляндами дубовых роз увита корма, неслыханным карминным виноградом из левкаса, фигура под бушпритом позолочена и таращит огромные неаполитанские глазищи на рассекаемую реку, впереди студеное море, жаркие объятия шведского брандера, и вот загадка для экономиста-историка – откуда Петр брал деньги при постоянном торговом дефиците платежного баланса, при катастрофической нехватке всего, за исключением человеческого матерьяла – неподатливого, ломкого, плохо переносящего килевую качку, висенье под потолком со связанными за спиной руками и табак? кто снабжал его золотом и зачем? грузины говорят, что Петр не был сыном Алексея Михайловича кротчайшего, а в ту пору, как царица Настасья понесла, жил на москве грузинский царевич, статный, страстный, с огромными черными глазищами, и стареющий Петр после этих рассказов никого так не напоминает, как стареющего грузина, старость возвращает нас к родовым корням, к роковой предопределенности генетического вектора, уходит все личное, историческое, собственное, остается чужое и глубокое, так сквозь лица немецких стариков, словно сквозь позднейшую живопись, если смывать слой краски за слоем, проглянут тюркские черты[68], достаточно вспомнить предсмертную фотографию аденауэра: монголоидный разрез глаз, расширившиеся скулы, подбородок, способный переносить лишь реденькую казахскую бородку[69] джамбула, которого, рассказывают, вообще в природе не существовало, а были два еврея, сосланные в среднюю азию, нашли бормочущего старика, по-русски ни бум-бум, нашли и начали переводить как бы народным стихом с местным колоритом подвалы из центральных и республиканских газет, говорят еще, что одним из двух евреев был арсений тарковский[70], замечательный русский поэт, разве из этого следует, что после его смерти город джамбул переименуют в тарковск? и во всяких разговорах, даже в самых бессмысленных и пустых, есть частичка абсолютной истины, что еще обеспечивает нам элементарную возможность понимать друг друга? не следует ли отсюда, что, когда джамбул переименуют в тарковск, угроза нависнет над последними писательскими городами – горьким, пушкиным (над обоими пушкиными – что под москвой и что под ленинградом[71], плюс еще пушкинские горы, б. святые, – а ведь действительно пушкин свят!) – это в россии только, а селение маяковски в грузии? а ивано-франковск на украине, куда на моих глазах дошло письмо, адресованное в сан-франциско[72], улица ленина, 32, с обратным адресом: тбилиси, ул. я. николодзе, 18, кв. 3, кодуа э. ш., а корсунь-шевченко? а бездна полустанков, соцгородков, райцентров, несущая имена представителей нацлитератур, – те, кто называли, знали, что делают: в реальности исторического существования, по меньшей мере пушкина и горького, уже у нынешнего молодого поколения есть серьезные сомнения, а будущий историк просто-таки окажется в недоумении: если пушкин – несомненно солярное божество, то горький, видимо, выполнял роль культурного героя, ритуального похитителя божественного огня и покровителя землепашества, второе менее очевидно, однако существует целый ряд этнолингвистических данных, указывающих на бытование ежегодного ритуала в месте слияния вод волги и оки, ритуала, который заключался в массовом соитии местных жителей с Матерью-Землей и долженствовал способствовать усилению плодородия почвы; косвенным аргументом является и грамматическая форма эпонима селение «горький»: это субстантивированное прилагательное мужского рода не имеет характерных для патергенетического имени собственного суффиксов -ов, -ин или  -ых, что дает возможность реконструировать первоначальный миф, по всей вероятности представляющий из себя вербальную параллель описанному выше ритуалу, – широко распространенный в разных частях света миф о безотцовском чудесном зачатии, что же касается маяковского, шевченка и франка, то это, скорее всего, были мелкие демоны, сопутствовавшие солярному божеству в его триумфальном движении по небесному своду, менее вероятно, что речь идет о планетарных божествах, поскольку уровень астрономических представлений в разбираемую эпоху за редчайшим исключением был крайне низок, – таков, несомненно, будет естественный итог русской литературной географии, а пока желающим оставляется благодатная возможность искать за спиной пушкина, горького и других – искать и доискиваться, до двух-трех, до сотен и тысяч оборотистых евреев, которые вместе с армянами и грузинами соткали паутино-полумасонскую сеть русскоязычной светской словесности, медвежью нору русской истории, начиная со времени петра, да какого петра! подымай выше! ведь свидетельствует же летописец о том, что зверь-царь иван васильевич начал именно с той минуты, как сочетался вторым браком с черкешенкой марией – читай грузинкой… а после елизаветы горсей с непременным иностранным недоброжелательством приводит странную на его вкус фразу царя: «все мои русские – воры»[73], – следует недоуменное молчание, однако, будучи по государственной нужде собеседником проницательным (чтобы не сказать: мнительным), царь предложил невысказанный но естественный вопрос: «а сам-то ты кто?» – и продолжал, давая иностранцу опережающее (упреждающее) компетентное разъяснение: «Сам я немецкого рода. Меня титулуют Белый Царь. Это потому, что род наш восходит к венгерцу Бэлу»[74] – и так, кровь отцов, кровь и почва, блад унд боден, теперь-то вы понимаете, откуда у предсмертного конрада аденауэра тюркские черты? венгерцы смешались с гуннами и около 1000 года разлились по южной германии – все не так, оказывается, просто: родовая предопределенность становится предопределенностью исторической – и, как меж двух скалроков, меж двумя этими неизбежностями жалкий ничтожный человечишка, раб, червяк, захлебываясь, с жаром кипятится вокруг достоинств, к примеру, прозы пушкина, в высшей степени актуальное времяпрепровождение, крайне огорчительно, что историческая повесть в наши дни так с-пикулирована, да-да, не спорьте, отвратительная писанина, не читал, но знаю, чувствую, насколько плохо, стану, как же, читать всякие там черносотенные измышления – тут-то выясняется, что никто из спорящих пикуля не читал, о чем тогда спорим? неужели так-таки и никто? – а зачем, спрашивается, задымленный коридор, осевшие и хриплые голоса – трудно, трудно дается обнаружение истины: как-то проглядывал уличительную статейку в русской, кажется, мысли о романе «на задворках империи»[75], кто-то видел самую эту книгу, но в руки не взял – непостижимо, обложку вот хорошо помню: на желтом фоне коричневый падающий орел двуглавый, символ царизма, а третьего дня попалась на глаза в мороженице, рядом со сломанным кофейным аппаратом «моонзунд», если правильно прочел название, – серое, коммерческого формата и объема чтиво, ну конечно, эта пикуль выпускает книгу за книгой, как машина работает, а про «моонзунд» я даже не слышал – знаю, что есть «пером и шпагой»[76] и еще полдюжины такого же, на черный рынок не хожу, с мясниками-бакалейщиками незнаком, это их автор – эквивалент копченой колбасе, да и вообще в наши дни бессмысленно пытаться собрать библиотеку – все равно что коллекционировать фирменные автомобили, тут на еду денег не хватает, а вы говорите: «библиотека» – книга теперь как бы и не книга, но предмет, вещь, товар, мясо… духовное – и вы считаете, что ваша позиция чем-то отличается от снобизма нуворишей? вы ведь сейчас тоже ставите себя вне общей сети, дескать, я-то начитал нужный минимум, пусть в читальных залах, но прочел, а дальше хоть трава не расти, мы-де с вами культурные люди, а они, быдло, пикуля читают, на книгу как на вещь смот рят – не рецидив ли это подпольного сознания? они воры в магазине, – вторая экономика, а мы, честные интеллектуалы, мы вторая культура, внешне вроде бы ничего общего, а по сути дела – и то и то – подполье, один общий подвал и крысиный писк, только мы – крысы библиотечные, они же – амбарные, откормленные, нам есть хоцца, им же – подавай духовную пищу, вот и вся разница, пора понять, что библиотека не нам и не им нужна – кому же? только для того, по-моему, стоит домашнюю библиотеку собирать, чтобы потом, много после, спустя три-четыре поколения, кто-то трех-четырехлетним ребенком засыпал среди книг, разбросав по наборному паркету циклопические тома первого издания знаменитой «энциклопедии», а за неимением оной – птичьи суперобложки двухсоттомника бэвээл[77], но легче представить, как четырехлетний муравей ценой титанического напряжения, по одному, стаскивает с полки кожано-бумажные плиты, каждая высотою в два его роста, ин-фолио, он еще не понимает значения этих одинаковых магических штук, что-то в них есть слишком парадное, гвардейское, а главное, когда три-четыре таких уже скинуты с полки на пол, – образуется черное прямоугольное жилище, теплая, пахнущая кожей нора, куда можно влезть, поместиться, где свернешься калачиком – и словно бы ты сумчатый кенгуренок письменности в кожисто-молочной питательной сумке – опять нора? да, нора, гнездо, если угодно, утроба, материнское чрево, ты защищен, упакован, ты сплошное тактильное наслажденье, да и сейчас, когда я вижу полки, забитые книгами, весь мой организм, вся его хитрая физиология отзывается как лесное эхо – спазмы в горле, тошнота, подозрительная возня внизу живота, как у беременной женщины – не так ли, только острее, чувствует себя трех-четырехлетний наследник отцовой недвижимости, когда вечером под далекий прибой голосов, доносящихся из гостиной, проникает в специальную комнату, полную книг, прикасается к позолоченным корешкам, всею душой осязает теплую нежную кожу – тогда и душа его словно отлетает… отлетает душа, страдальчески-световая спираль бьет из распятого на операционном столе тела (встреча зонтика со швейной машинкой), буравит известку, ввинчивается в перекрытия, пронзает кровлю, уходит в небо – знакомая винтообразная конструкция («гамлет» акимова): вниз летел театральный плащ вины и крови, но уносится вверх, роняя последние кровинки, искупленная душа, отлетает – как лопнувшая скорлупа, валяется внизу беломедицинское стерильное скопление, меловой архипелаг синих и белых халатов, крапинки хирургических шапочек (сыпи на коже от стрекучей крапивы) – рванул сюжет вверх, высвобождается из-под телесной тяжести, небо дрожит, будучи соединено с землей бесчисленным множеством пружинных рессор, раскачивается небо, и звенит под периною панцирная сетка кровати – власть земли и чрева, удобная власть утробы, смертная материнская тяга слабнет, объятия размыкаются, она отпускает и вот: 1 марта 1800 года, ранней весной нарождающегося века рождается малоизвестный русский поэт евгений абрамович баратынский[78] – не слишком ли спиритуальное начало для исторического романа, для беллетризованной биографии в серии «жизнь замечательных людей» (издательство «молодая гвардия»)? должно было выйти легкое возвышающее чтиво, по зубам подростку, избирающему жизненный путь, вот именно – по зубам! ишь ты, путь жизненный, хрен вам – трассирующий взлет поэта к вдохновенной итальянской смерти, будто вдох полной грудью – грудь полна неаполитанского воздуха, и пусть пунктирная трасса свяжет первое детское впечатление – тамбовскую италию папенькиного кабинета – с мокрыми досками кричащего, поющего, смеющегося, цепляющегося за панталоны, рукава и фалды, повязанного красным шейным платком, белозубого и курчавого причала в неаполе[79], зрительное изобилие и воздух счастья, ночной чай, в остии в эмигрантской гостинице, трудный нескончаемый разговор о будущем россии[80], когда напряженнее прислушиваешься в непривычные, стрекочущие шорохи южной ночи, чем в слова друга – изгнанника, заметьте – добровольного изгнанника, иными словами, невозвращенца, доводы его, впрочем, достаточно слабы и зыбки, и я вовсе не хотел бы возвращаться к трагическим событиям двадцатилетней давности, оставим это, говорю не из ложного патриотизма, слава империи не очень-то занимает меня – разговор прерывает служанка, прибежав от жены настасьи львовны: боже, опять припадок, она такая хрупкая, последнее время почему-то боится холодного взгляда из-за спины, нюхательную соль? доктор? к доктору уже послали, все мне кажется, что на меня кто-то смотрит, за спиной стоит и через плечо заглядывает: вязанье падает из рук от этого взгляда, руки цепенеют, ледяные, как мертвые, спи, милая, здесь нет никого, все давно спят, пятый час утра – и тот же пятый час утра на пять тысяч верст северо-восточнее оборачивается седьмым часом: кристальное утро в царском, начало седьмого, василий андреевич отставляет стакан с молоком недопитый[81], бутафорская кринка рядом на скатерти, чухонка-молочница точна, как немецкие часы, – каждый день с восходом солнца оставляет эту посудину у порога, колокол к ранней обедне, нет, сегодня, пожалуй, другое: работа, следует поторопиться с переизданием, отложим свое, худо, худо, худо, слов нет, издал смирдин, «маленькие трагедии» – и вот она рукопись авторская «моцарта и сальери», с нее и тиснем[82]: вчера просмотрена, кажется, с цензурой осложнений не должно быть, но поторопимся, надо для верности перечесть еще раз, ведь обещано вернуть графу алексею федоровичу[83] не позже понедельника, жемчужина, через наследника неплохо бы обратить внимание государя: истинный перл, пусть перечтет тоже… и как сам он похож на моцарта! ах, жаль, жаль… был, был похож, нынче уж пассивный перфект, милое прошлое, и да, и сальери – фигура знакома; подозрительно знакома: суховат, математический склад ума, будто с ним когда раскланивался и сиживал в одной комнате, вели общий прерывистый разговор о прекрасном, эти узнаваемые слова – взгляд в окно, на кусты сирени: сколько ее в этот год, стоит крепкая, свежая, хотя давно бы пора осыпаться, застоялась долгонько, середина лета как-никак, вот и память удерживает то, о чем помнить не хотел бы: как-то князь петр, петинька, показывал письмо баратынского – жестокие и несправедливые строки о «евгении онегине»: где ему там примерещился «пошлый голос всеобщего любимца»?[84] уж не зависть ли заговорила этак, сальери, тот же освистал моцартова «дон жуана», помню, баратынский с улыбкою говаривал: «человек, который способен был, будучи прирожденным музыкантом, ошикать „дон жуана“, способен и на худшее – убить, например, соперника самым подлым образом»[85] – и улыбку эту понимающую помню, впрочем, глупости, бог знает что в голову лезет поутру, безумье какое-то; право, но до чего же все-таки похож сальери на баратынского: помню его всегда вдвоем с сашей, всегда рядом, осьмнадцать лет минуло, а тогда, в дни коронации, появлялись всегда вдвоем, неразлучны перед всей москвой – один только-только из ссылки и негаданно прощен, обласкан, приближен, другой – весь в предсвадебных, да и дошло ли до пушкина это желчное письмо? – знал же евгений, что до пушкина его слова дойдут непременно, – и что же? словно бы нарочно, словно бы вызывая ответную на резкость, писал – это нервное, вам надлежит отсюда уехать как можно скорее, немедленно, куда? могу порекомендовать висбаден, на худой конец швейцария, монтре, к примеру, но, поймите, здешний климат убийствен для нее, уехать отсюда? нет, никак не возможно, я не думаю, что виною климат, хотя и сам чувствую себя здесь неважно, конец первой главы, экспозиция, так сказать, но если бы цензура не изъяла из авторского текста этой главы последний абзац, то и сама глава и книга в целом вышли бы гораздо стройнее, законченнее, речь шла о владимире соловьеве, который один из всех писавших в позднейшее время о пушкине понял: последние годы жизни поэта есть чистейшее и чуть не запланированное сознательно самоубийство, а из современников разве что только баратынский понимал это, даже не столько понимал, сколько чувствовал – и отшатывался в ужасе, потому что с ним происходило нечто похожее, вот чего он боялся – по-настоящему, короче говоря, пассаж о самоубийстве вымаран, однако по непонятным причинам оказался восстановлен в экспортном варианте книги, в переводе на английский, книга вышла слишком выстроенной – не биографический роман, а прямо-таки словесная шахматная партия, с серией жертв, не оставшихся невознагражденными, с ложными отвлекающими ходами, а в целом – классическая проясненная композиция – и хорошо, и правильно – тому порукою антично-отчетливая пластика стихов самого баратынского, их струганая стройность, прозаические проекты, планы, чуть не чертежи для каждой значительной стихотворной вещи, схематические графики будущих поэм, мебели и парковой разбивки деревьев, дом собственной архитектуры с романтической башней в три этажа, взвешенная и рассудительная планировка зал и бытовок, рабочий кабинет, к примеру, выходит окнами на север – случайность? нисколько: здесь и память о сумеречной финляндии, и – что существеннее – аллергия на яркий свет, патологическая светобоязнь – вот где корень тяготения к итальянскому югу, несчетное число раз близок был к тому, чтобы (еще в отрочестве) лишить себя жизни, страшно открывать в себе преступника – холодность натуры? маловероятно, просто светобоязнь, преодоленный страх перед светом, созревает в душе италия смерти – зыбкие и сомнительные домыслы, полудогадки – такова вторая глава книги, и вроде бы нет никакой веры этому стороннему додумыванию чужой судьбы, этому произвольному достраиванию жизни, скудной на достоверные свидетельства о себе, – так-то оно так, но, странное дело: ясно выстраиваются на манер сквозной помещичьей анфилады сугубо-смежные помещения в единственно возможном порядке: передняя, гостиная, спальня, кабинет, лестница на второй этаж, где располагаются детская комната, другая спальня, – и все из первого под руку попавшего материала, из разновременных и разнохарактерных эпизодов, из оглушительной стилистической какофонии – что поделаешь? чувство стиля и строгость вкуса – ахиллесова пята наша, мы-то населяем конец, а не начало века, а что ждать от конца, кроме эклектического нервного смешения имен и времен, кроме лилового налета на вещах и на веках? но хоть и негодными средствами, а все же задача выполнена: сквозь фиолетовую дымку легковесного изложения определенно очерчена человеческая фигура, повествование достигает не фактической, нет, гораздо существенней – онтологической, бытийственной точности, посрамляя научную корректность специалиста-филолога, да что там здешний выученик-неудачник! – немца, играючи, затыкает за пояс автор «евгения баратынского», норвежца, то бишь, с фамилией великого британского или ирландского поэта[86], парадокс, однако норвегия оказалась единственным местом, где отпечатана единственная заслуживающая серьезного внимания монография о баратынском, пожалуй, даже слишком серьезная: скажем, ничтоже сумняшеся пишет наш норвежец (все так пишут, принято так писать), что родился поэт 19 февраля 1800 года, художественному же биографу традиционная дата показалась недостаточно символичной (о какой уж тут научной достоверности может идти речь!) – и сдвинул ее на 11 дней поближе к нам, явное передергивание фактов? конечно, кто спорит, однако зато забрезжило магическое для русской истории ПЕРВО Е МАРТА: годовалый поэт переваривает молочную весть о далекой смерти царствующего царя[87], далее – первомартовская гибель александра второго освободителя, гриневицкого и мальчика с салазками, дальше больше: царский поезд, мечущийся между бологим и дном, утро первого марта: шульгин окончательно склоняет царя подписать отречение[88], слабое и уже бесполезное сопротивление министра двора графа фредерикса, ноготь стучит по стеклу военно-морского барометра, дрожит стрелка, не обещая хорошей, ясной погоды, не имеющий определенного направления ветер в голых кустах, плачевный пейзаж в окне вагона, конец второй главы, самой короткой в книге, – что и говорить, значительное число ПЕРВОЕ МАРТА – волосяная связь приватной человеческой судьбы с грозовыми роковыми часами империи, кто-то, помнится, заметил, что всякий мыслящий русский тайно или явно, но всегда историософствует, о чем бы ни размышлял, каковы бы ни были его взгляды – правые, левые, средние, полусредние, будь он марксист или хилиаст в духе бердяева[89], масон или православный подвижник, монархист или революционер – он всегда обращается к истории как к последней инстанции: она рассудит, но как не забежать вперед в надежде предугадать ее суд? – и не столько приговор предсказать (тут как бы все очевидно), сколько дату суда, не «что», но «когда», вот в чем шутка, а раз так, то, стало быть, и писатель, и поэт, и всякий, кто имеет дело со словом, – это всего лишь отгадчик сроков, назначенных для родного языка и родной страны, а автор биографии баратынского тоже поэт, бывший поэт, вернее: суховато-рассудочный строй лиры, что-то школьное наблюдалось в его стихах, деньги зарабатывает частными уроками[90], педагог, говорят, высокого класса – два месяца занятий с ним, и круглый болван абсолютно грамотен, шпарит наизусть первую страницу «войны и мира» с парижским, не без шарма, прононсом, «полумертвых душ» декламирует по памяти, избавясь наконец от украинского акцента, – точно воспроизводит финал романа «мать» в лицах, на разные голоса, словом, что и говорить, репетитор запредельной квалификации, но поэт… трудно оценить так сразу, что-то выспренне-туманное, малопонятное, две-три строки резанут читателя откровенной и пронзительной болью, остальное – лоскутно-цитатный цветной туман – и вдруг выходит его роман и сразу по выходе становится бестселлером – сложно, витиевато, даже кое-где слишком вычурно написан, но выстроен, честное слово, мастерски, у автора звериная литературная интуиция, вот и обращается с фактами как власть имеющий, с неким естественным правом сильного, этакий словесный раскольников, убивец старушки-достоверности, и, главное, безнаказан! все искажения азбучных истин сошли с рук, потому что служат познанию Истины, игра подмигивающих цифр, имен, отношений, радуга, луг после дождя, влажная блестящая трава, не то что профессор-норвежец, который год не отрывал жопы от архивных стульев ЦГАЛИ или пушдома, обедал и ужинал, не выходя из книгохранилищ, на подоконнике возле мужской уборной (заготовленные с вечера бутерброды с ветчиной и сыром, кофе в термосе), ночами в аспирантском общежитии обрабатывал переписанное, обнаружил около 400 неизвестных писем баратынского, докопался до цвета глаз его прабабки-датчанки, в москве и питере общался только с местными коллегами по пушкинской эпохе, ни разу не задрал голову, не прищурился, чтобы рассмотреть желтоцементное облачко над шпилем университета на воробьевых горах, где некогда герцен клялся огареву в любви до гроба, не опустил, проезжая по грохочущему дворцовому мосту, свой светлый северный взгляд на рыбачий баркас, внизу, у мостового быка, на человека в баркасе (брезентовая роба с капюшоном, лица никогда не разглядишь, крабьи рукавицы, профессия: матрос рыболовецкого совхоза, хобби: история русской литературы XX века, образование: высшее, филологическое, соученик и близкий друг поэта – биографа баратынского, неторопливые движения, полусогнувшись перебирает руками у кормы баркаса, тогда как мысли заняты тем же, о чем сейчас меланхолически размышляет норвежец: почему же все-таки баратынский нередко допускал одну и ту же синтаксическую промашку – ставил запятую, а не точку в конце стихотворения[91], небрежность? осознанный прием? если прием – то почему при публикациях ошибка выправлялась и стихотворение завершалось как положено? если небрежность – то почему, каллиграфически переписывая в альбомы любительниц, когда, казалось бы, исключена любая описка, он с удручающим постоянством оставлял своего червонного вибриона-головастика, вместо того чтобы более достойным и светским образом завершить какую-нибудь словесную и вполне светскую рифмованную виньетку?) – но долго думать не приходится, жизнь берет свое, норвежца сбил с мысли шум в середине троллейбуса, у кассы, где армейский пенсионер уличил подростка, начинающего жить, в попытке надуть государство, бросив вместо четырех копеек одну и оторвав билет, куда уж тут, конечно, с такой молодежью коммунизма не построишь, учишь их учишь, а они, бездельники и лоботрясы, норовят на дармовщинку, потом удивляемся, отчего товаров не хватает – работать не хотят! трудно сосредоточиться и матросу рыболовецкого баркаса: прошел прогулочный метеор, длинная волна качнула лодку, на секунду он теряет равновесие, а когда восстанавливает – уже никакого баратынского в голове, застыли над ним, на мосту, любители-рыболовы – здесь промышленная путина, лов прославленной корюшки, тяпушки и ряпушки, там – одно дилетантство, занудное стояние с надеждой – клюнет, взметнется в воздух кобзда или салака, попав на крючок, проблещет узкое, в палец длиной, серебристое тельце, бездарная ловля бездарной ненужной живности, попала на крюк – и летит обратно с разорванной губою, снова мелькает в воздухе, отшвырнутая за ненужностью рыбка-филолог, славистская тварь, ни разу не становился норвежец в раздумье у памятной доски с именами крылова и сатирика щедрина, не поехал на экскурсию в город пушкин (б. царское село) смотреть дортуары лицеистов, не застыл, изумлен, пред позолоченными медными пламенеющими мечами: барочная постройка на садовой дворец елизаветинских времен, затем пажеский корпус, ныне суворовское училище[92] – именно отсюда, из этого дома, с позором был изгнан будущий поэт, а пока – пятнадцатилетний вор и транжира, ребенок сомнительных моральных качеств, но не выдумка ли – кража, в которой он участвовал? существовала ли и в самом деле изначальная тяжесть вины, железнодорожная стрелка на паровом пути в неаполь счастья, болезни и смерти, роковая роль случайности – с кем не бывало? подросток, дурья башка ума необычного, едва ли чрезвычайного, тогда еще на месте грядущей николаевской железной дороги рос низкорослый кустарник – это потом уже, двадцать лет спустя, об ноготь царя запнулся, дугу выписал любовно заточенный карандашик[93], тьфу ты господи! неловко придерживал линейку, размахнувшись кратчайшей прямой между двумя столицами, новою и старой, куда пропала юношеская сноровка, а ведь когда-то именно он, николай павлович, впоследствии николай палкин[94], самолично обнаружил отсутствие фундамента у почти законченного исаакиевского собора[95] – как прохлопали! уму неведомо, года через два все рухнуло бы спохватились – старик-монферран-де виноват, государь сам вооружился принадлежностями, чертить любил с детства, великолепно заточенный серебряный, в палец длиной, карандашик сообщал торжествующее состояние власти над собственным телом, спортивной отлаженности, осмысленности жестов – а тут, надо же, подвел – и надолго на природном пергаменте осталось тепло человеческого тела, надолго, пока ходят поезда из ленинграда в москву, пока не отменили мановением руки тысячелетнего расписания, не сожрали весь уголь, не выпили всю нефть, не высосали из вещей все электричество – до тех пор, может, и не столь отдаленных времен, будет красоваться на картах и схемах дрогнувшая дуга, суставчатый металлический червяк не устанет огибать дактилоскопическую вмятину, и гуляка праздный вряд ли найдет покой, прогуливаясь по отдаленным полям и вздрагивая всякий раз, как за лесом прокатится железная перистальтика дневного экспресса, ах, не увидел себя гулякой праздным[96] вечно занятый норвежец, не замешкался возле узорной решетки, по ту сторону которой выстроились в две шеренги дети-краснопогонники, не заскочил, держа путь к сенной площади, в богом забытую медицинскую шарагу, где до сих пор служит мелким чиновником автор «евгения баратынского»[97], это всего в квартале от бывшего пажеского корпуса, не вышло у них задушевно-профессионального разговора на обоюдно-интересную тему: почему баратынский, а не кто-нибудь другой? трудно так сразу ответить… что-то северное, что ли, есть в нем, связан с финляндией[98], мои предки оттуда, через финские стихи, наверное, и возник интерес, начал заниматься – оказалось: отличный материал, нет однозначно ответить, почему именно баратынский, не мог бы, отчего русский язык? почему бы и нет? я неплохо знал латынь, изучал в католической школе, понимаете? семейная традиция, родители готовили к церковной карьере, но когда он поехал в рим, был разочарован: они гомосексуалы; попы, так показалось тогда, очень циничные, теперь – не знаю – смотрел бы иначе, взрослее, снисходительнее, а тогда, в тринадцать лет, меня поразило – и порвал с церковью, тогда многие… бунтовали, католиков у нас, в норвегии, мало, тесная община, каждый на виду, порвал, но в пятнадцать лет влюбился в королеву кристину, вы, наверное, о ней слышали, жила в семнадцатом веке, тайная католичка среди протестантского окружения, смотрел старый фильм о ней с марлен дитрих[99], фотография, кадр оттуда, над письменным столом до сих пор висит: руки, перебирающие четки (крупным планом), узкие запястья, неправдоподобно, фантастически длинные пальцы, да, еще в пятнадцать лет я, хотя и перестал ходить в церковь, но верил, верил в бога, может, и сейчас верю – не задумывался, не то чтобы вера исчезла; другое: иногда вроде бы и верю – да как-то вяло, нет, не молюсь, давно уже не молился, а тогда, как снежный ком: россия, новые возможности, неоткрытый мир, наши газеты о вас все врали, буржуазная пресса… так казалось тогда, что врали, теперь – не знаю, думаю, что нет, но тогда хотелось самому проверить, сделать наоборот общепринятому, а когда прочел «идиота» достоевского в немецком переводе – просто влюбился во все русское, зато теперь ничего не понимаю, сплошное недоумение, стараюсь не думать на общие темы, бесполезно, ну так и покатилось; славистская кафедра в осло, докторантура, как-то помимо воли вышло, что выбрал для диссертации баратынского, цепь случайностей, что вы, не жалею, конечно, первоклассный материал – не произнес норвежец всего этого вслух, повышая голос, чтобы перекричать шум транспорта за раскрытым окном – не произнес, а вполне мог бы, может быть, даже хотел, может быть, даже мучился тайной невыговоренностью, ведь единственно мелодической ниткой была прошита вся жизнь его в развернутой симфонии мира, отучился-таки ставить вопросы самому себе, засыпать с надеждой; ощущая себя некой биологической машинкой, получившей очередное задание, чтобы наутро, проснувшись, обнаружить готовый недвусмысленный, непротиворечивый ответ, как рождественский чулок под подушкой – не вышло ничего похожего, вообще ничего не вышло из его поездки в ленинград, не посоветовал писатель-дилетант профессионалу-норвежцу перечитать мемуары князя кропоткина – то место, где описан пожар апраксина двора летом 1862 года[100]: сам петр кропоткин – в роли офицера-воспитателя при пажеском корпусе – с пожарной кишкой стоит на крыше правой от двухэтажной пристройки, где и при баратынском находились квартиры корпусных офицеров, отсюда и деньги украдены, и судьба поэта пошла зигзагом, наперекосяк, а кропоткин, примерный паж-воспитанник и отменный офицер, ясный прямой путь в будущее, на крыше нервничает: огонь вот-вот перекинется сюда через узкий чернышев переулок, чад, гарь, внизу панорама стихийного бедствия, выделяются два длинноволосых студента, с помпою пожарной, сгибаются-разгибаются поочередно, как ошкуренные резные медведи крестьянской игрушки, ах да не долго им качать – окружает их толпа приказчиков и мелкого складского сброда, энергетическая жестикуляция, клочья мундиров в воздухе, долго и неслышно, подпрыгивая на брусчатке, катится форменная пуговица – университет, угроза государству, заглушаемые шумом огня крики: поджигатели! поджигателей поймали, бей, где? да вот они, бей этих, волосатых, тащи веревку, вязать будем! – и тихий душный вечер того же дня: обезумевший достоевский, обращаясь к ровному чернышевскому[101]: конфиденциально, умоляю вас, только вы могли бы прекратить поджоги, вам слово достаточно сказать, вы понимаете? наемная пролетка ждет внизу окончания разговора, кучер втягивает носом воздух – шумно, с прибульком, как это случается, делают лошади, щекотный, вызывающий першение и неудержимое желание чихнуть запах гари, из подворотни выходит кособокая баба, волочит за собой пустое ведро на веревке, вытаскивает на середину улицы, перевертывает, садится на ведро, рваная юбка натягивается на коленях, лицо в оспинах, тяжелые руки провисли между колен, маленькие глазки мутно уставились в мутное небо, где нет-нет и мелькнет черный паленый клок чего-то, извозчик наконец чихает и удовлетворенно поеживается, лошадь фыркает, дергается, шатнув экипаж: из-за угла слышны удары колокола, то ли пожарного, то ли к вечерне, – этакое, знаете, удовольствие доставил: прекратите, кричит, свои поджоги и пожары, будто я с факелом по ночам в торговых рядах бегаю, имейте совесть, помилуйте, говорю, да и куда нелепее ситуация, совсем он катковским охвостьем сделался[102], предупреждал ведь николай алексеич, что он самолюбив до безумия, лучше не задевать, писатель – нет, вся эта картина не встала перед мысленным взором крупнейшего зарубежного специалиста по баратынскому – не его эпоха, не его страна, не его собачье дело, не заглянул он и в бывшую раскольниковскую пивную, где убивец сиживал с разговорчивым пьяницей-чиновником, они скандинавы, молчуны, их не разговоришь с полуоборота над стаканом водки о самых существенных основах бытования, сидит, как нечто прилагательное, перед тобой и никак не реагирует на заманчивое предложение махнуть в «березку» за фирменным джином и тоником, а потом закатиться на ночь к гаррику левинтону помандельштамствовать[103], давно все это было, тогда никакого гаррика левинтона в природе еще и не существовало, а наличествовали только мм. бахтин, топоров, иванов (кома) да лотман – и никто из них, к сожалению, по баратынскому не интересовался[104], хватило ему по горло встреч с коллегами-пушкинистами два геронтологических объекта окончательно добили его веру в здешнее прилитературное человечество, вот они аблеухоподобный начальник над всей русской литературою прошлого века – член корр. б., известный как лицейская сволочь[105] и гонитель марселя пруста из соображений нравственной гуманности, несколько бесполезно вежливых бесед – и исчерпан кладезь русского общения, в остальном же: по-западному организованная работа в библиотеках, крайняя спешка, вызванная жесткими сроками защиты докторской диссертации, первоначальная растерянность, обусловленная хаосом, царящим в советских архивах, лихорадочное состояние в последние три месяца: обнаружены неопубликованные документы чрезвычайной важности – если бы удалось хотя бы скопировать их! итог: неподъемный кирпич, изданный в осло на русском языке, тираж 150 экземпляров, – книги – те же люди, и грустна судьба экземпляров на русском языке, грустна, хотя и не лишена авантюрности: из 150 экземпляров 80 разослано по крупнейшим книгохранилищам мира, 2 даже угодили в такое место, о котором во всей россии и слышали-то человек пять, смутно представляя, где это находится, – в фундаментальную библиотеку университета империи тонга, между прочим, благословенный край, эдем земной, четыре вуза на девяносто тысяч жителей, обязательное высшее образование, платит государство за все, две русские кафедры – от безделия и преизобилия плодов, 7 – подарены автором лично шведским и немецким коллегам, пятеро добросовестно прочли и письменно выказали свое восхищение с некоторыми малозначительными замечаниями, двое прочесть не успели, потому что один из них попал в автокатастрофу, и с тех пор всякое чтение вызывало у него тошноту, врачи запретили, пришлось сменить профессию, другой же скоропостижно женился на известной московской инфернальнице, так что теперь все его интеллектуальные и душевные силы, не говоря уж о физических, сконцентрированы на внутрисемейной любви, любви-ненависти, на изматывающем поединке двух личностей, и в результате бóльшую часть времени проводит он не над книгами, а на кушетке психоаналитика, такое нередко случается, 25 экземпляров труда до сих пор хранятся у автора – на всякий случай, хотя маловероятно, что случай когда-нибудь представится, впрочем, чего не бывает, судьба же остальных 38 просто-таки трагична: 30 арестовано таможней при пересылке советским славистам пять почему-то дошло, из них три навсегда канули в спецхранах, одна книга оказалась в тарту на свободном доступе и впоследствии использована студенткой-третьекурсницей, прошедшей курс подготовки у неизвестного нам поэта-педагога, для курсовой работы по теме: «мелодика стиха баратынского», еще три экземпляра оптом закупил ленинградский скандиновед, шатаясь как-то утром, с похмелья, по стокгольму и переживая после вчерашнего банкета с национальными песнями состояние, схожее с острой ностальгией, – по возвращении в питер раздарены друзьям, из этих трех: одна книга конфискована во время обыска по нехорошему делу, в протокол не внесена, забыли про нее, другая утоплена в ванной (следствие полусонного сибаритского чтения) и после неудачной попытки высушить на батарее центрального отопления передарена гошистке-парижанке, сдуру избравшей пушкинскую эпоху для магистериума, наконец, третья чудом очутилась на рабочем столе художественного жизнеописателя в разгар труда над романом из жизни баратынского, откуда явилась, неизвестно, просмотрена, отложена, исчезла из поля зрения неизвестно куда – вот оно, краткое человеческое существование меж двух неизмеримых бездн, робкий стежок явленной жизни, опускаем главы с четвертой по восьмую, последовательно повествующие о службе поэта рядовым солдатом в гельсингфорсе с 1817 года, о приезде в петербург в 1819-м, знакомстве с пушкиным, дельвигом и вяземским (вялые, вымученные страницы), первые стихотворные опыты, первые успехи (пятая глава так и названа: «первые вершины»), производство в офицеры и последующая отставка, москва, балы и женитьба, нарочно тихое семейное счастье в муранове (главы седьмая-восьмая),

тьма мелких хозяйственных забот, заслоняющая от внутреннего взора полуденное горючее солнце, и вдруг, в главе девятой, – негаданное возвращение к началу, снова всплывает миг появления поэта на свет, первое марта, да-да, именно ПЕРВОЕ МАРТА, не будем верить всезнающему норвежцу, для которого наш числовой символизм – нечто антинаучное, пустой звук, не подтвержденный документально, но как быть, если произвольно, казалось бы, измышленный факт не просто подтверждается новейшими находками – нет, самым невероятным образом вынуждает реальность отозваться на свой зов, и вот я держу в руках брошюру на итальянском языке – можно дать руку на отсечение, не ведал ничего о ней наш беллетрист-биограф – отпечатана на военной бумаге в 1944 году в неаполе, ровно через сто лет после высадки на эту землю евгения баратынского, реверанс в сторону союзного сталина: «итальянцы в россии. первая часть XIX века, неизданные материалы», издательство и составитель не указаны, почти половина брошюры – письма из россии на родину, пишет некий жьячинто боргезе[106] – боргезе! – воспитатель будущего автора «последней смерти»[107], ироничный, вприпрыжку несущийся словесный поток, букет нелепейших историй из тамбовской русской жизни, царство абсурда и хаоса, приобретающее под романским пером масштаб воистину дантовский, и среди прочего – анекдот о том, как боргезевский питомец был крещен за 12 дней до рождения, еще будучи в утробе матери, по рассеянности местного священника: вышла ссора между супругами – как назвать новорожденного, который родился 1 марта, накануне великого ортодоксального праздника, для петра-и-павла[108], стало быть, барыня, посоветовавшись со священником, решила: мальчик будет либо петр, либо павел, лучше все-таки павел, набожная тетка и священник к отцу: так и так, выбор между петром и павлом, как вашей милости угодно? а барин ни в какую – ни о том ни о другом слышать не хочет – тезоименитство государя как-никак, ах, какой он государь! как какой? богом данный – вот какой (это тетка) – ну что ж, бог его дал, бог и возьмет, а я хочу сына евгения, священник снова наверх, теперь уже к старой барыне – что делать? да что там, батюшка, сын у меня упрям, мне-то что – будь у меня внук павел, будь евгений – все добро, лишь бы здоров и ладен был, святцы-то ваши где? принесли святцы, ага, вот: мученики евгений и евстафий – 19 февруария, бог в помощь, пускай будет евгений, но так эта путаница с именами засела в голове престарелого попа, что спустя две недели, в середине марта, когда младенца крестили, снявши облачение по окончании обряда, в ризнице священник продиктовал дьячку для внесения в церковную книгу: «19 февруария… крещен», спохватился, да справлять поздно, «пиши… крещен тако же и урожденный раб божий кавалера, генерал-майора авраама баратынского сын…» – и пошла гулять описка по всем бумагам, следовавшим за поэтом в его странствиях, но, ей-богу, ничегошеньки не знал автор романа о письмах боргезе, сам дядька-итальянец скользнул по страницам книги бледной тенью, краешком плаща – шустрый насмешливый человек, южная обезьянка со смутными представлениями о нравственности – уж не ему ли обязан евгений баратынский той легкостью, той шаловливой уголовщинкой, когда, много не рассуждая, становится возможным изыскать остроумный способ проникновения под крышку секретера, где деньги лежат, одно ловкое движение – и дальнейшая жизнь решена, страдательно, случайно ли, что память призывает из царства теней прозрачную клубящуюся фигурку, начало десятой главы застает нас там же, где мы были и в первой – в италии: скоро, скоро настоящая встреча, радостная ли? сегодня мне дядька снился мой итальянец – подзывает, а я не могу с места стронуться, руки-ноги как спеленутые, но не чувствую никакого страха – легкость, скорей, – пошевелив ни единым членом, у него в руках скрипка, глаза грустные, а ведь отчетливо помню: никогда он при мне не играл, ни на каком инструменте не играл, и глаза всегда веселые были у него, но снится, будто скрипка у него в руках, правая рука со смычком опущена: что же ты, мой мальчик, идешь так медленно? хочу ответить – никак: челюсть подвязана, и сверху, над собою, слышу свой же голос, не из уст моих исходящий, но мой, преображенный, не сразу и узнать-то можно, но все-таки мой голос, чугунный, литой, тяжкий – но мой: иду, дяденька, скоро дойду, – и от звука этого неподъемного просыпаюсь, первая мысль при пробуждении: надо записать (следует пересказ предсмертного стихотворения баратынского «дядьке-итальянцу»), отвлекает шум в соседней комнате: с настасьей львовной опять худо – третий приступ за неделю, послали за доктором, горничная осторожно приоткрывает широкую дверь, втаскивает в нумеро медный таз с горячей водой, расплескивая, на полу – смятые влажные простыни, в приоткрытую дверь символически стучится хозяин траттории справиться о здравии – все так, и все началось много раньше – когда

1 марта 1800 года в имении мара кирсановского уезда тамбовской губернии появился на свет божий тот человек, который через 28 лет, находясь, что называется, в расцвете сил, счастливый в супружестве, не обделенный кое-какой литературной известностью, вполне самостоятельный, крепкий телом и возвышенный душою, если не считать редких (с годами все реже) приступов полночной меланхолии, – в июле, душной ночью 1827 года, этот человек обратится к незримому читателю с экологической апологией смерти: смерть дщерью тьмы не назову я![109] – и проницающий до костей гимн во славу безносой отзовется спустя еще 158 дней, 1 марта 1976 года, в б. царском селе (ныне город пушкин ленинградской области), в комнате на первом этаже бывшего дворцового флигеля, где когда-то живывал жуковский, а теперь квартира татьяны григорьевны гнедич[110], правнучки другого, не менее славного переводчика гомера, голые кусты сирени за окном, ветки их снаружи стукают по стеклу, окно опечатано с прошлой осени, в комнате тяжелый дух, смешанный запах лекарств и шоколадных конфет, старуха гнедич, прижав к груди забинтованные руки, внезапно, без всякой видимой причины прерывает сугубо литературный разговор, а ведь собеседник ее лицо, подозрительно знакомое: хотя он и на пять лет моложе своего будущего романа, но облик почти таков же, как сейчас, после выхода книги, разве что борода без седины да все зубы целы – эти пять лет будут стоить ему двух передних потерянных зубов, отсюда – малоэстетичная щербатость впоследствии и новая, осторожная улыбка, которую его друзья, склонные к поспешным выводам, объясняют ухудшением социального климата, неприятностями, семейными неурядицами – словом, всем чем угодно, но никак не выпадением зубов, – и старуха гнедич, внезапно оборвав какую-то его никчемную фразу, вклинившись в очередную писательскую сплетню, произносит без выражения, монотонно, безо всякого объяснения почему

О дочь Верховного Эфира!

О светоносная краса,

В твоих руках олива мира,

А не губящая коса…

произнесет не своим – чугунным, литым голосом – ситуация неловкая, чересчур выспренняя, ее собеседнику становится неуютно, как если бы он влетел в незапертую ванную, где в этот миг голая старуха выбирается из мыльной воды, с трудом перенося венозную ногу через чугунный эмалированный борт, однако, простите, это я к тому вспомнила, что думаю о ваших стихах, которые вы только что прочли мне, – в них господствует философская истерия, паника мысли, возьмите баратынского, его оправдание смерти страшно и справедливо, это спокойное мужество стоика перед бездной небытия, а вы нервничаете, кричите, размахиваете руками – так по меньшей мере некрасиво, – и лишь много позже выяснится, что же произошло в этот день: утром 1 марта старуха гнедич, обычно полуглухая, проснулась с обостренным слухом – так хорошо, так отчетливо она и в детстве не слышала, за дверью голоса, пришел врач, муж отвечает, спит она, ладно, тогда я зайду попозже, не надо, не будите – ей легче: чем больше спит, тем меньше мучений, сон теперь единственное средство от боли, я уже ничем не могу помочь, никто не может, жить ей осталось максимум месяц, да, кстати, вот рецепты на морфий, понадобится много, у нас в аптеке нет, так что постарайтесь достать через писательскую поликлинику, хлопает дверь, разговор перемещается на лестничную площадку, врач ошибся, она протянет еще восемь месяцев[111], но вечером 1 марта ее литературный гость, прервав разговор о спасительной смерти, выйдет в уборную, а оттуда в кухню вымыть руки, на кухне тепло, теплей, чем в комнатах: зажжены все четыре конфорки на газовой плите – четыре голубых лотоса, четыре холостых вечных огня, окно наглухо затянуто желтой занавеской, в углу, положив голову на невытертый кухонный стол, недельной щетиной возя по грязному пластику, беспокойно спит пьяный (притча во языцех всех интеллигентных знакомых дома – опять пьяным явился) – пьяный муж старухи гнедич, нестарый еще человек, отопление отключили, в комнатах холод собачий, март для них календарная весна – можно уже и не топить, хозяин тяжело просыпается, разбуженный шумом воды, неразборчиво матерится, черно, по-лагерному, заворачивая обрубку слов в пустой кухонный воздух – в лагере-то они и познакомились; уголовник, вор и правнучка кривого гнедича, «преложителя гомера», в конце сороковых она сама себя, по интеллигентским слухам посадила, – явилась в мгб с самодоносом; я должна быть наказана по всей строгости, жила с немецким офицером, не по принуждению, а по любви жила во время оккупации, и даже то обстоятельство, что всю войну промыкалась она в блокированном питере, немцев-офицеров видела только пленными, в унылых колоннах, да на литографиях из томиков, изданных не ранее середины прошлого века, – даже это, ставши известным следователю, не вызвало ни облачка сомнения, полное доверие к показаниям раскаявшейся, разговорит, тем более – раз пишет, значит, так оно и было, не в больницу же ложить, несерьезно как-то, да и план есть план, пошла по 58-й статье, а там невероятный лагерный роман, микроскопические записки из женской зоны в мужскую, дубинные каракули из мужской в женскую, перевод байроновского «дон жуана», сделанный по памяти, и бóльшая часть, около 200 строф, втиснута муравьиным парадом в один-единственный лист, в осьмушку, разграфленную с лицевой стороны под протокол, – упругие звонкие октавы, совершенное метрическое освобождение и весна словарного счастья, возвращение вдвоем с мужем в бывшее царское, тревога, страх, решимость на лице простецкого мужа, когда на невытертый кухонный стол лег первый гонорар: таня! пойди отнеси эти деньги туда, где взяла, нам чужого не нужно – и все остальное, включая подслушанный разговор мужа с врачом, нет, что бы вы ни говорили, а все-таки есть невыдуманная связь между датой рождения давно умершего поэта и днем, когда старуха гнедич услышала о своей скорой смерти! иначе как чудом трудно объяснить тот факт, что в самом черносотенном издательстве вышла книга, повествующая об этой связи: проглядели оба рецензента, редактор и старший редактор, куратор издательства от органов пропаганды и завотделом, ответственное лицо из госкомитета по печати и чиновники книжной палаты, автор аннотации в «литературном обозрении» и критик из «вопросов литературы», по счастью, болел и доктор филологических наук п.[112], дальний родственник баратынского и блюститель семейной чести, когда ему прислали экземпляр романа на отзыв, – книга прочитана и высоко оценена его аспиранткою, своего рода крепостной ключницей при впавшем в детство барине, – старик не глядя подмахнул пять страничек машинописного текста, где автору предлагалось: несколько расширить общественно-исторический фон повествования, встретить баратынского в париже с декабристом николаем тургеневым, при переезде из марселя в ливорно усадить в один пароход с германцем, огаревой-тучковой и выводком детей от смешанного брака[113], под неаполем, во время прогулки к везувию, столкнуть с юным гарибальди, добрым словом помянуть некоего путяту, прямого п-ского предка[114], прочее оставить без изменений, автор романа скрепя сердце внес требуемые коррективы – и потом жалеть ему об этом не приходилось, да и нам тоже – вот она, книга, тираж полмиллиона (первый завод 150 тыс.), права на перевод проданы в штаты, индонезию, бутан и скандинавские страны, в германии вышло сокращенное издание, французов товар не заинтересовал, англичан тоже – там само слово «поэт» звучит сейчас столь же оскорбительно, как звучало в устах адмирала нельсона, скажем, 1 марта 1800 (!) года, когда абукирский герой[115] диктовал письмо в лондон из палермо: дескать, на итальянцев нельзя полагаться ни в чем, они только уличные певцы и поэты, несерьезная публика, особенно в неаполе, откуда пришлось спешно эвакуироваться, спасаясь вместе с двором короля фердинанда от полчищ обезумевшей черни, на сицилию, богом благословенный остров, земной рай, фейерверки, вы знаете, никто не умеет так веселиться, как итальянцы, – балы, маскарады, но клянусь честью, не это меня задерживает здесь – рана заживает медленно и есть надежда, что действия британского флота нанесут сокрушительный и последний удар по морским коммуникациям первого консула именно здесь, у берегов калабрии, нет, от книги просто-таки не оторваться – раскрываю, как при гадании, наугад, снова глава девятая, незнакомое место: об отъезде из италии ни слова, россия подождет, давно уже меня занимает мысль о невидимом источнике, дарующем человеку внутренние силы, кажется, живешь на последнем дыхании, еще день-другой – и ты камень, родовая могила, но проходит каких-нибудь полчаса, белка спрыгивает с дерева в световую пролысину среди сплошной лиственной тени, сидит мгновение, быстро-быстро перебирая передними лапками возле мордочки, будто умывается, из-за дома несется лай, дурной охотничий щенок выкатывается туда, где только что сидела белка, крутится, ловя ускользающий хвост свой, возбужденно повизгивает – и всю тяжесть как рукой сняло: природа, сама природа, как пиявки у висков, удаляет из размышлений тяжелую историческую кровь, италия же – италия само бездумье, фар ниенте, целый день перед глазами фисташковые затемнения видимых предметов, людей, давних событий, здесь история и природа одно: никакие злодейства борджиев, никакие кондотьеры и савонаролы не могли расторгнуть любовный союз римских развалин с диким виноградом, в недоумении остановишься: что это, одиноко уцелевшие колонны или одинокие пинии на прославленных холмах, а это хромовая роща человечества, когда земля и небо уравновешены, как чаши флорентийских весов для размена монет в ломбардах парижа и лондона, – отсюда чувствуешь, как в россии неравновесны гигантские блюдца земли и неба, как тяжело падает и взлетает стрелка, трудное дыхание бегуна в марафонском финише, задышка любовников, толчками раскачиваемых между землею и небом, – через постель, только через постель, – убеждает слушателей некая страстная поэтесса с мясистой и круглой фамилией[116], – иначе баратынского не поймешь, но целомудрие автора и дамоклов меч моральной цензуры не позволили ему детализировать романтическую обстановку александрийских ночей в гельсингфорсе[117]: (глава третья) смутно белеют грудо-бедренные формы закревской, влажное дыхание ночной царицы объемлет полмира, комар, впившись в обнаженное плечо, смолкает, скрипит шведская (карельской березы) кровать – спинка инкрустирована перламутровой психеей и амуром – царит любовь, колышется марля нервической светлой ночи, на туалетном столике – эротическая кринка с утренним молоком, ниже – сюрреальные кувшин и таз для мытья (омовения, прелестница, омовения!), муж в петербурге, доклад министру, одеваясь, не разыскать необходимой, ну совершенно необходимой детали туалета, раздражена, первая ссора, слезы, прохладное и совершенно пустое утро – было такое? отвечай по правде! ведь не было же, было что-то похожее, близко, да не так: были слезы, ссоры, полунаигранное и отчасти приятное бешенство ревности, почему-то к мужу никогда не ревновал: он как бревно какое – большой внушительный генерал свитский, но вернулась из столицы – только и разговоров что о пушкине[118], взяла досада – это уже не муж, могло кончиться дуэлью, дельвиг, как всегда, обратил в шутку, втроем отправились к девкам на софийку[119] под царское село, пьяный вечер, влажно-профессиональное наслаждение – и утром неожиданно тяжело похмелье, впервые в жизни – свинцовое отрезвление, неутолимая жажда, снится, что пьешь кувшин за кувшином, а все пить хочется, сильней и сильней, самым утром привиделась детская в маре[120], подле кровати – широкогрудый, широкотазый кувшин с водою для умывания – и снова припал к нему, пьешь, воды не убавляется, жажда не покидает, танталовы муки, неутолимое пустое наслаждение – горечь любовных страниц романа явно автобиографична, хотя, с другой стороны, вполне подпадает и под общее выражение литературного лица, какое стало проступать еще лет десять назад, да ты совершенно пpaв, я ведь тогда служил в книжной рекламе, и мы аннотировали много такой историко-постельной беллетристики, например желтый романчик какого-то воеводина, – ничего себе какого-то! это говно на процессе бродского выступало как обвинитель от союза писателей[121], личность, можно сказать, известная: бродский, говорит, тунеядец, удостоверения не имеет, а пишет, позорит звание и статус писателя, – и выпустил романчик этот воеводин – конечно, о свободолюбивом периоде жизни поэта: вся охранительная полицейская сволочь почему-то особенно именно свободолюбивым периодом озабочена – там уже покапывала старческая слюна, бессильная зависть к нерастраченным сокам юной любовной силы, сам вот не может трахаться, так хоть подсмотреть, посочувствовать, сексуальная полупристойная клюква, одну сценку надолго запомню: в «русской ночной рубашке» (цит. дословно!) до полу, ворот расстегнут, так что видна высокая грудь, белая ночь, посреди спальни, убранной в стиле ля рюсс, раскрывает юному любовнику объятия княгиня (или княжна, автор путался) голицына, обидно, право, но что-то очень похожее есть и в романе о баратынском – оттого ли мы так любим «пушкинскую» эпоху, что забрезжила тогда впервые телесная свобода, за полтора века до сексуальной революции, так и живем: плоть у нас то реабилитируют, то опять репрессируют, то хорошо ебаться, то нехорошо, ничего не поймешь, минимум значит, и золотой век, и серебряный русской эротики («рашн фэрлямур»), а сейчас – бронзовый, что ли? действительно, что-то подозрительно много в последнее время выходит книг, отпечатанных будто на замаранном постельном белье великих людей, есть нечто возвышающее любого инженера-врача-учителя в том, что семейное унижение – не только их доля, но и большие, с позволения сказать, личности подвержены… есть замочная скважина эпистолярных и дневниковых публикаций, прошло время, когда лишь специализированный фрейдист не гнушался приникнуть к заветному отверстию – и ключиком, ключиком там шуровать до сладчайшего успокоения, не стеснялся, когда за локоть ловили: это дверь? дверь, ну, я ключ ищу от нее, работа такая, бросьте, известно ведь: ключ выброшен в пруд, описал дугу, поочередно просверкав кольцом, стержнем, бородкой, тупой бульк, пруд зацвел, заболотился, зарос, пошли плодиться комары, совсем недавно пруд осушили, залили асфальтом, оградили зеленым забором и устроили танцплощадку, да и что мы знаем о любви и смерти? об их смертельно-любовной человеческой скрепе, которую вгоняет умная машина в листы любого жизнеописания – вгоняет бесшумно, в левый верхний угол, в девятку, и не странно ли, что набоков, по собственному признанию, был неплохой голкипер в отменную весеннюю погоду, но терял игровые качества в дождь и слякоть, – так, начавшись точкой отделения души от тела, закончится книга о баратынском, двоеточием Любови… любовей, а сколько их было – дело не наше, и каковы они, бог знает, хозяин угловой комнаты подальше от разговоров своего «евгения баратынского», что привезен из парижа, здесь не купишь и на черном рынке, а явится случай – выкладывай пятерик тут же – пятерик? так дешево? меня ваша наивность даже умиляет, вы, поди, и на «болоте» никогда не бывали[122], ах да, забыл, у них на толкучке свой язык: рубль – это червонец, значит пятьдесят? совсем ополоумели, пятьдесят рублей за массовое издание! а угол, угол – это сколько? – двести пятьдесят, а тысяча? – тысяча, как известно, целый кусок, целый кусок жизни погребло под собою болото, ни одной любимой книги? кажется, в дачное, ишь ты, еще недавно обреталось на гражданке, вот тебе и немобильность, во мгновение ока преодолено расстояние, пользуясь эзоповым диалектом черного рынка, равное восьмидесяти копейкам на такси, – 40 километров, столько же, сколько делала в два дня «кроткая элисабет»[123] во время пешего богомолья всем двором из питербурха в тихвин, тут временный вольноотпущенник из горького снова оживляется: полгода почти пролежал он, не двигаясь, на нарах в крестах, и все, так или иначе связанное с перемещением в пространстве, вызывает в нем какую-то забытую восторженность: называнья медвежьих углов, полустанков, богом забытых среднерусских городков пьянят, как винные имена грузинских селений, как венгерские или французские земли на этикетках длинных или пузатых бутылок, – подхватывает он тему денежных эвфемизмов, и очередная болотная история повисает в тускло освещенном коридоре: инженер, обычный советский инженер, нынешний аналог щедринскому коняге, труженик и общественник, член совета по озеленению, – одним словом то, что в прошлом веке собирательно именовалось «мужиком», – сын у него, у мужика, подрастает, в школе учится, развлекательных книг в школьной библиотеке, естественно, нет, в классе слышал про какого-то жуль верна, все, кроме него, мальчики читали, но ему никто не дает – не принято у нынешних тинейджеров давать свои книги в чужие руки – затеряется, мало ли, пропадет, запачкают, все равно что свои штаны дать поносить кому-то, неприлично просто, входит сейчас в сознательный возраст как бы западное молодое поколение, а инженер – человек старой коммунальной закалки: обидно ему и за сына, и вообще за молодежь, после работы едет в буку: «таинственный остров» бывает у вас? – продавец, рыжий, лицо дегенерата, только что слюну на прилавок не пускает, – даже головы не повернул, потоптался инженер, полюбовался на абрахамсовского дали, триста рублей, ушел, а назавтра в обед пожаловался сослуживцу и узнал о существовании болота, где же оно, болото? – сейчас не знаю – вчера собиралось на пустыре у третьего интернационала, вечером туда поехал (у сына через неделю день рождения); действительно пустырь, ходит друг вокруг друга множество людей, при абсолютном различии возрастов, конституций, одежды все они чем-то неуловимым похожи друг на друга, книг не видно, порхают какие-то списки, – вот жиды пархатые, – некстати пришло на ум инженеру, что меняете? я? я не меняю, я бы купить хотел, здесь можно купить «таинственный остров»? подвели к одному, тот оглядел инженера внимательно, взгляд задержался на витебской обуви – оценивает, что ли? молча отвел в сторону от основного скопления: приходите завтра в шесть у старого метро «дачное», станет всего в полтинник, – инженер, как человек четкого технического ума, вычислил: речь, конечно, не о пяти рублях идет, нет – о пятидесяти, дорого все же, треть зарплаты, но вспомнилось школьное детство: спазмы в горле и тяжесть внизу живота, когда попадал в комнату районной юношеской библиотеки имени гайдара, чудом обнаружил там дореволюционную книжонку о достоевском, долго не возвращал ее, надеялся, что забудут, как-нибудь останется у него, но явились домой – толстая библиотекарша и переросток-старшеклассник, который таким образом сопровождал начальство, надеялся в обход общей очереди заполучить лакомую «одиссею капитана блада» или, на худой конец, «юного бура…»[124], скандал, родители нашли книжку о достоевском, отдали (он был последний, кто ее брал почитать, – не отвертеться), наказанный, все воскресенье просидел дома взаперти, без книг, все «чтиво» отняли, оставили один учебник литературы – занимайся, тройка в четверти, стыд и позор, тупо смотрел на корешок и пушкина, оттиснутого на переплете, утешало, что и великие люди страдали в детстве, покуда их не могли оценить по достоинству, зря, что ли, читал он в пособии для мужских гимназий о «пытке чаем», о «чаепытиях» в михайловском замке, когда юный федор достоевский, не имея собственных карманных денег, вынужден был отказываться от чая[125]: воспитанников инженерного училища брали на казенный кошт: одежда, еда – все казенное, даровое, а вот чай – роскошь, чай должны были прикупать сами, отец из москвы денег не шлет – сотоварищи уже послали дядьку самовар поставить, нет, увольте, я чаю не пью – после сердцебиение и во рту нехорошо, первое отроческое унижение, не признаваться же, в самом деле, что отец – скряга, ночью не заснуть: безумно пахнет чай кяхтинский, запах просачивается сквозь жестяные стенки наглухо закрытой коробки с китайцем на корточках, хотя сама коробка-то давно унесена из спальной каморы, из угловой комнаты на втором этаже замка, вниз, в полуподвал бывшей кордегардии, и оттуда, из адского подвала, доносится непосильный горестный запах – тайный запах инаковости, подумаешь, чай, но – ты нищий, нищий, не такой, как другие, после наверстывал, крепчайшие ночные чаи нашивала жена в кабинет для работы, кофе для господина бальзака, а мы чайком побалуемся, не французы, чай… нет, решил инженер, нельзя не купить, тайная детская обида – она только со смертью сотрется, да и то неизвестно, после службы зашел в сберкассу, снял часть денег – летних, на отпуск, ничего, к новому году возьму халтуру, как-нибудь выкручусь, приезжает в дачное, книжный жучок уже ждет, в полиэтиленовом пакете сверток, книга обернута в несколько слоев газетой, кажется очень толстой, но формат, похоже, карманный, странно, в мое время другие жюль верны были: толстая бумага, обложка коленкор, крупный шрифт, каждый роман иллюстрирован отдельной картинкой, на которой представлен самый захватывающий эпизод, неуклюжие такие картинки, на них – разноцветные люди в панталонах, штиблетах, пробковых шлемах, бакенбарды, трубка, волевые подбородки, шотландская бородка, выразительные глаза, ну ладно, времена меняются, отдал деньги, переложил сверток в свой портфель, поехал домой, но, пока ехал в метро, возникло подозрение – не надули меня, часом? – развернуть боялся – а вдруг и в самом деле надули, было же как-то под новый год: около елисеевского магазина давка, тридцать первое декабря, середина дня, сумерки, появляются два продавца в грязных халатах поверх шуб, развернули складной стол, выставили ценник, выстроилась очередь – что дают? красную икру, ишь ты, фасованная, в наглухо запаянных полиэтиленовых пакетиках, гражданка, вы поче… да сгинь, образина очкастая, стояла я здесь – стояла и стоять буду, – товарищи, товарищи, успокойтесь, всем хватит, по сто грамм в одни руки, товар фасованный – к вечеру распродан со всеобщим удовольствием, и соответственное чудо в новогоднюю ночь, когда сбываются самые несбыточные желания: икра-то, простите, не икра, фальшивка это, подделка, белые рыбные катышки, саго из шестикопеечных пирожков, крашенное в благородный икроидальный цвет томатной пастой, – и все дела, нет, его так не проведешь, не из тех я, кто гоняется за любым дефицитом, а впрочем, чем черт не шутит, боялся все-таки надорвать пакет тут же, в метро, развернуть сверток, оголить трепещущую, драгоценную книженцию – как себя вести, если надули? не в милицию же бежать? а дома все разъяснилось: надорвал, развернул, обнажил: батюшки! «архипелаг гулаг», сочинение александра солженицына, франкфурт, «посев», так вот он «таинственный остров», ничего себе презент сыну к совершеннолетию – вся, мол, жизнь впереди, так что готовься и жди, лишь бы жена не сунула носа, не узнала б куда летние деньги утекли, тьфу ты пропасть! но когда домашние спать легли, заперся в уборной и читал до утра, читал и курил сигарету за сигаретой, сидя в одинокой позе родена со спущенными штанами, утром сказал, что идет в контору, позавтракал, поцеловал жену, положил отечески глаз на сына и поехал на витебский вокзал, купил билет до пушкина, в электричке читать боялся, но, когда сошел с местного автобуса у парка, скорым шагом бросился к кустам, окружавшим растреллиевский эрмитаж, нашел не очень сырую скамейку, снял газеты с книги (это был первый том так называемого «тюремного» издания – страниц 700 на библейской бумаге толщиною в евангелие, не толще записной книжки), принялся читать, покрыв газетами скамейку, дождь пошел, октябрь «уж наступил», – заметил, что продрог и насквозь вымок, лишь когда листки разбухли до невозможности переворачивать, засунул в карман, встал, деревянно вернулся на лужайку к эрмитажу, уставился: в расковырянные руины вбита новенькая, как монета, что отпечатана в текущем году, железная доска: «памятник архитектуры середины XVIII века, охраняется государством», постоял, пытаясь уловить смысл, хотя набор геометрических значков, древесный язык друидов разучился читать по-русски, не разбирая дороги, двинулся дальше, оказался вблизи верхней ванны, увидел мутное зеркало пруда – зеркало плоско лежало у ног, потом встало стоймя, вошел в него, заметила старуха – закричала, забегала по берегу из готического прибрежного ресторанчика, появилась милиция в лице молоденького сержанта, но в воду не полезла, пришел пожарник из лицея, стал долго и со вкусом стягивать сапог, неизвестно, как долго стягивал бы – но проходивший с девушкой под руку морской курсант спросил у милиционера, что происходит, тот показал на воду, на старуху, девушка высвободила руку и сказала: «ни в коем случае», курсант посмотрел на нее, на воду, на старуху, в секунду разделся до трусов, через некоторое время утопленнику делали искусственное дыхание способом «изо-рта-в-рот», безуспешно – повозившись с полчаса, перенесли к Кухонным воротам парка, где ждала скорая помощь, милиционер из ресторанчика принес курсанту стакан водки, дождь перестал, девушке стало дурно, и в голове у курсанта как-то сразу подозрительно потеплело: уж не подзалет ли? инженера положили в кузов машины, на носилки, врач сел рядом, девушка потеряла сознание – еще чего не хватало, возись тут – решено было отвезти ее в амбулаторию вместе с пострадавшим, опять закапал дождь, втроем подсадили ее в кабину к шоферу, на место врача, в дороге она медленно, рывками, приходила в себя, туманно проплывали строение казачьего городка, ненужные египетские ворота, а в приемном покое дежурил как раз тот врач, который несколько месяцев назад явился невольным виновником обострения слуха у старухи гнедич, и они вошли туда как раз в тот момент, когда ему звонили из квартиры гнедич: потеря сознания, да, реанимационная бригада выслана, потеря пульса, долго все же она протянула, крепость организма родовая, что ли, дворянская – летальный исход? на теле не нашли никаких документов, только в боковом кармане – месиво листков карманного формата, участковым оказался человек начитанный: до него месиво квалифицировалось как «пришедшая в негодность записная книжка», он, во-первых, определил, что это типографская печатная продукция, во-вторых, разобрав в тексте несколько фамилий и названий, моментально сориентировался, какого сорта продукция, обостренное классовое чутье, вещь нынче редкостнейшая, так сказать, я милого узнаю по походке, позвонил куда надо, оттуда приехали, забрали одежду и ботинки, ходили смотреть, где произошло, через день жену инженера вызвали на литейный: не могли бы вы нам принести бумаги вашего мужа, и, кстати, не знаете ли, где он сам сейчас находится, ага, третьи сутки дома не ночевал? известно ли вам, что он регулярно распространял анти советскую литературу, вот полюбуйтесь – это нашли на его теле! теле? – и началось, истерика, стакан, графин, валерьянка, нет, в таком состоянии говорить невозможно, идите домой, подумайте, когда понадобится – вызовем, одну минутку – вот адрес морга, он утонул, но у нас есть подозрение… короче, вызовем через некоторое время, а пока идите, и если бы она сама, добровольно и сознательно, не явилась на следующий день, не вытащила из сумочки пачку писем к мужу от разных людей, пару записных книжек и две общие тетради с какими-то конспектами (наследие курсов по повышению квалификации) – не вышло бы того нашумевшего впоследствии дела, которое советовали характеризовать как один из несомненнейших и вопиющих фактов дальнейшего ужесточения режима, не были бы сорваны поставки суперэлектронной американской требухи, не освистали бы нашу делегацию, не потекло бы тухлое яйцо по лацкану посольского пиджака, не привели бы три пограничных округа в состояние бое готовности № 1, а остальные – в состояние № 2, не повысили бы цены на почту и теле фон, мы бы теперь жили в мире, совершенно ином, чем нынешний, – изобильном, прочном, свободном и т. д., ах, не получается: песчинки достаточно, двух записных книжек в клетку, чтобы колеса истории забуксовали и завертелись в обратную сторону, чтобы начала разворачиваться необратимая цепь событий, – разве нам легче, что ударит она сначала по рукам, вытащившим на свет божий ее первое звено, что выпрут за либерализм первочиновника, давшего ход ее: пролистывая записные книжки, принесенные женой инженера, он обратил внимание на обилие фамилий неславянского происхождения, ну конечно же! она, она самая, самая древняя разведка в мире – жидомасонская всемирная сеть, – тут нужно шепотом, шепотом, об этом вслух не говорят, они вездесущи, они всюду, они даже там – ТАМ! – качнулись маховики, дрогнули оси, ожили колеса, тронулась в путь по записной книжке утопленника известная машина – и замелькали версты, лица, кресты колоколен, коньки изб и горделивые помещичьи крыши: еврея-лазерщика (его телефон значился под литерой «г»), не объясняя причин, уволили из полусекретной шараги, тогда он подал на выезд – отказ, тогда он организовал какой-то комитет по борьбе – тут же комитетчиков стали дергать, те ожесточились и призвали двух немцев со шведом для интервью – квартиру блокировала милиция, бывший лазерщик позвонил в нью-йорк и сказал все, что думает, обыскали и конфисковали все книги на иврите, в конгрессе голосовали за прекращение торговли с союзом, пока лазерщика не выпустят – набили морду в подъезде и убежали… прервем эту линию за ее очевидным финалом, другое: под литерой «т» обнаружен телефон и адрес полуподпольного поэта – с какой это, интересно, стати они общались – вызвали, но как раз подошли праздники, а девятого ноября хоронили инженера, никто из сослуживцев не явился – были только жена, сын, тетка из колпина и двое молодых людей, оперсотрудник заинтересовался, подошел проверить документы один врач-психиатр, второй… ага… почему вы не пришли по повестке? я не получил ее, хорошо, вот вам новая, придете завтра – пришел, конечно, тряхнули как следует, и неожиданно для самого себя ляпнул, что «гулаг» когда-то читал, а кто вам дал? откуда вы его получили? дал один с болота, как его фамилия? не помню, кажется он уехал в штаты, не помню фамилии, может быть, все-таки вспомните? это в ваших же интересах, нет, никак не припомню, вы стихи пишете? немножко балуюсь, так сказать, для поэта у вас никудышная память, да я и сам иногда замечаю: удивляюсь, на каком-нибудь дне рождения попросят прочесть что-нибудь – раскрою рот, а из головы все как вымело, и часто вы на днях рождения… пытаетесь читать? в том-то и фокус, что редко! я стараюсь никуда не ходить, знаете, жена, дети, устаешь как собака, а в пушкин зачем вы ездили? к кому? зачем ездил?.. опять же стихи читать… или у вас это запрещено? так кому же все-таки вы читали ваши стихи в пушкине? что, по фамилиям называть? желательно и по фамилиям, не помню кому, многим, ну ладно, вы умный человек – мы это знаем, однако сами посудите: память слабая, за свои действия не отвечаете – надо подлечиться, э нет, у меня справка есть, что психически здоров, пожалуйста, – да вы крепкий орешек, бросьте прикидываться дурачком, мы ведь не собираемся предпринимать что-либо против вас лично, мы ищем преступников, а вы не хотите помочь нам – рад бы помочь, да вот ничего не знаю, нечего помогать! – и, проговоривши таким образом часа три, отпустили поэта восвояси – он пришел домой, отчасти гордый, что не раскололся, отчасти чувствуя себя почему-то оплеванным, оскорбленным – чувство, впрочем, по определению присущее любому писателю – нечто похожее испытывал, помните, мелькнувший где-то в начале книги собеседник критика кожинова, когда, доставая из портфеля новенький молодежный журнальчик, где наконец-то опубликовали его рассказ, написанный 15 лет тому назад, улавливал невысказанную иронию в небрежной, снисходительно-мягкой оценке бывших сотоварищей по непечатному перу – нечто похожее испытывал в отрочестве и сам достоевский во время пытки чаем, да и позже, незадолго до смерти, когда среди ночи подымался в квартиру, расположенную этажом выше[126]: я понимаю, молодой человек, возраст, темперамент, но внизу, под вами, живет старый больной писатель, а кто-то из шумной компании, узнавши автора «бесов», кричал хозяину квартиры: да не обращайте внимания, одним пасквилем меньше будет! – отгороженность от мира других, душевная опухоль своей инакости, нет, надо что-то предпринять, что-то сделать: собрал в сетку дюжину западных изданий (каждое аккуратно и верноподданно обернуто в местную газетку, но слишком белая бумага с торцов недвусмысленно свидетельствует о ненашем происхождении), в основном стихи: гумилев, жоржик иванов, иван кленовский, поплавский, ходасевич, елагин, бродский, снял с полки брюссельскую учебную библию, подержал в руках – 4000 страниц, развернутый комментарий к каждой главе, к каждому стиху – прикинул, поставил обратно, выстриг предисловие и комментарии (струве, филиппов) из нью-йоркского мандельштама, хотел разорвать, передумал и разрозненные листки с угла скрепил умной машинкой, сунул в сетку со стихами, из нижнего ящика стола извлек четыре заветные папки с беловиками своих стихов – черновиков не жалко, черт с ними, пускай голову ломают! – и первой главой давно задуманного (руки никак не доходят закончить) монументального романа, в котором несомненно пока одно только название: ГНЕЗДО, что же дальше? дальше позвонил приятелю, тому самому, у него когда-то брал почитать первый том «гулага» – не оказалось дома, а когда будет? он мне не докладывает, мать приятеля узнала его, потому так нелюбезна, они дружили еще со школы, и она считала, что поэт сбивает ее сына с пути, тянет в богему, в яму, а сейчас нужно иметь твердую профессию, надежный кусок хлеба, например медицину, – и пихала насильно в медицинский, пока не запихнула, он-то сам с детства ставил себя художником, держался демонически, на школьных вечерах плавки грозили лопнуть от внезапного изобилия нерастраченных юношеских сил, позже, на третьем-четвертом курсе, стал на трех-четырехлетних девочек смотреть с умилением, почти старческим, перед защитой диплома несколько раз сбегал из дому, жил у поэта, их родители перезванивались, разговор шел на повышенных тонах, будущего медика со скандалом возвращали в лоно семьи и призвания, его отец служил музыкантом в драмтеатре, мать называла блажью и бездельем все, так или иначе относящееся к искусству, и вспоминала, как она скиталась с мужем-музыкантом, к тому же немцем, по городам эвакуации, как для него нигде не было музыкальной работы, ей приходилось работать самой – самой! – в госпиталях, сначала санитаркой, потом бухгалтером, а в конце войны сестрой-хозяйкой, с тех пор она благоговела перед людьми в белых халатах и со шлангами стетоскопа на шее, дипломированные врачи – вот люди, они всегда, в любой обстановке, почти начальство, особенно хирурги, эта врачебная аристократия – глупости! сын показал ей старый справочник практикующего врача где говорилось, что в англии, например, хирурги входили в одну гильдию с цирюльниками, а не с врачами, им разрешалось делать операции лишь в присутствии дипломированного врача, и на все свои предписания испрашивать его согласия – ну, это когда было! теперь хирург – первая скрипка любой больницы, муж ее был трубач, духовик, что-то вроде врача-проктолога, дудка поганая, но сын хирургом не сделался, к сожалению, отцова кровь – он бессознательно избрал область медицины, близкую живописи и поэзии – неопределенную, с размытыми границами, целиком погруженную в вымышленную реальность, в космические и природные ритмы, в сбивчивую человеческую речь – защитив диплом, три обязательных года прослужил в горьком, в психушке – еле-еле удалось смотаться от казанской спецбольницы, вернулся, испытывая непреодолимую потребность жениться и родить дочку, с женитьбой не получилось – аспирантура, диссертация по худ. творчеству душевнобольных, проторчал год в гвинее, вернулся как бы убитым – продолжал встречаться только с поэтом – их разговоры и поездки в пушкин – последнее, что осталось от прежней жизни, ездили каждое воскресенье в электричке, завязывался спор: поэт что-нибудь рассказывал – сначала сплетни о прежних знакомых, потом сюжеты из ненаписанного романа, представляешь, я придумал такой ход: как бы начинается война между союзом и ираном, а тут грузия возьми и отделись, и у меня герой попадает как советский шпион в метехский замок, там грузины опять тюрьму сделали, с ним в одной камере сидит уголовник, за что сел-то? – за член, говорит, у него, оказывается, на члене вытатуировано «сталин» и надпись видна, только когда член встанет, а в обычное время синие точки какие-то, он еще ко всему педераст – в общественном сортире и арестовали, кто-то из педов побежал доносить, что? неправдоподобно? нормальный реальный случай, кто-то рассказал, только кажется, татуировка другая: «хрущев», между купчином и шушарами психиатр переставал себя чувствовать медработником, наступало другое время, другая, прежняя жизнь возвращалась, до вечера бродили вдвоем по александровскому парку, полная осенняя свобода, говори о чем угодно, но о чем угодно не хотелось, политики не существовало вокруг, в париже – из конакри летели через париж – я купил несколько русских книг карманного формата, боялся, что на таможне будут шмонать, но тогда, видимо, климат ненадолго помягчел – проскочило, спас абрахамовский «золотой дали»[127] – он теперь на герцена лежит, триста рублей, да знаю, еще третьего дня видел, ну я и говорю таможеннику: простите, я невежда в таких делах, мне книжку там подари ли, можно ли пропустить? и если нельзя – оставьте себе, он так и схватил: нельзя, порнография, но в акт вносить не будем, зачем вам неприятности? действительно – зачем? а теперь ума не приложу, куда этот мусор девать, вроде «гулага», у тебя нет никого? да все, кому нужен был, как-то достали, нынче таких любителей не осталось, хоть в роман-газете издавай – никто и не почешется купить и прочесть, вообще читать ничего не хочется, надоела вся эта художественная литература, простая как правда, с литературным шорохом осыпаются листья, остатки бушевского великолепия[128], вот она, вечность, красота всегда абсурдна, нелогична, и художник при ней – что-то наподобие наскоро, после пединститута подготовленного экскурсовода, тот же буш – жил себе, садовников дрючил, с архитекторами собачился, указания свыше выслушивал, снявши шляпу – и что? – месяца два назад вон там, около дворца, я своими ушами слышал: распинается тетка лет сорока из гэба[129], что, дескать, посмотрите налево, посмотрите направо, деревья вокруг пруда образуют гармоничную цветовую комбинацию («композицию», наверное, хотела сказать), осенью разные породы по-разному желтеют, а все вместе специально продумано и создает пейзажную картину, задумаемся, товарищи, кто же всю эту красоту создал? народ, наш простой талантливый народ, чудо все это для нас на века сотворил, безымянный русский зодчий – оранжерейщик буш – любуйтесь! – какая долгая осень в этом году, трудная, раньше я думал, что лишь весна в ленинграде бывает мучительной, нудной, ждешь чего-то, ждешь, а оно не случается, переламывается середина жизни, так ничего и не произошло – осень кругом, долгая осень високосного года, касьяна, вот пришел касьян людей косить, и, похоже, старуха гнедич этой осени не переживет, но она выглядит довольно бодро, хотя сил больше нет слушать вечные старческие разговоры о материальном бессмертии, у нее в знакомых физик появился, тоже стихи пишет, так он ей внушает насчет современной картины мира, считалось, говорит, что межзвездная пустота, пустое пространство между материальными частицами, является вакуумом, обладающим нулевой плотностью, – лети себе в пустоте, никакого сопротивления, но теперь поль дирак обнаружил, что вакуум имеет отрицательную плотность, – и выходит, ежели кто попадет в вакуум, то летит с нарастающей скоростью – пустота стремится вытолкнуть из себя материю, а ведь каждый человек излучает энергию, которая поглощается пустотой, невидимые тонкие излучения разгоняются и усиливаются над каждым человеком, из пучков энергии, излучаемых им, образуются гигантские астрально-космические двойники, то есть каждый человек отбрасывает в пустоту как бы свою необъятную тень, ничто наше не исчезает, но уносится от нас, чтобы существовать вечно и в невероятно увеличенном масштабе, только телесная смерть прекращает мичуринский рост астрального двойника, но для него уже тело – нечто лишнее, в нем уже достаточно энергии для самостоятельного существования, для саморазгона, чтобы достичь наконец состояния предельной скорости, когда пустота лопается, – так образуются новые сгустки материи, звезды, снова наступает звездный час жизни, и вдруг она поверила, что именно так обстоят дела, как-то вдруг говорит: вы боитесь старости? ну как… не знаю… не верьте, что старость – угасание, наоборот, я чувствую, как с возрастом во мне накапливается неизвестная энергия, как звездный свет, да, она ухватилась за околонаучный треп – не только она, перспектива исчезнуть бесследно, такая веселенькая перспектива заставит кого угодно, особенно литератора, поверить во что угодно, вот я слышал, что илья сельвинский, этакая опоздавшая к пиру поэтическая знаменитость, в последние годы жизни завернулся на теории информации[130], говорит, если есть хотя бы одна миллиардная вероятности, что атомы, из которых состоит мое тело, снова вдруг окажутся сгруппированными в нынешнем, «моем» порядке, – то, стало быть, эта случайность является лучшей гарантией бессмертия, значит, так оно и будет, потому что посмертная вечность предполагает как раз такой промежуток времени, в течение которого все может повториться, да и не один раз, а бесконечное множество, тут бесполезно что-либо возражать, бывает ведь такая уверенность, почище всякой веры, ничего не докажешь, перед тобой пациент, который уверен, что абсолютно здоров, а ты мучитель, тиран, кукла нанятая, я знаю только один случай обратный, чтобы для душевнобольного весь окружающий мир, в отличие от него самого, был здоров и прекрасен, а вот сам он… сам он недостоин жить в совершенном мире, представь себе, весь человек состоит из чувства вины перед жизнью, я видел в горьком женщину, в клинике у меня лежала, поразительная история болезни: угодила туда еще в конце 50-х, и безвылазно, а до этого жила в ленинграде, родители погибли в блокаду, эвакуация, детдом, после войны вернули в ленинград, знаешь – большое копотное здание в начале гагаринской, фурмановой, что ли? ага, фурмановой, на всех одинаковые фланелевые кофты, застиранные, с обломанными пуговицами и разметавшимися петлями, им каждый день повторялось: дети! вы должны, долг, – когда выросла, пошла на пивоваренный завод в механический цех, из детдома так и выпустили в большую жизнь: ядовито-зеленая фланелевая курточка, штопаная сатиновая юбка, еще весна была, скоро лето, осенью впервые стала мерзнуть, а просить в завкоме, чтобы дали ватник хотя бы в долг, – боялась: просить навсегда отучили в детдоме, там презирали просителей наравне с доносчиками, денег едва-едва хватало на еду – она работала ученицей доводчицы, самая тонкая токарная работа – ей предстояло не меньше года ходить в учениках за ученические гроши – простудилась только после ноябрьских праздников, вернувшись с демонстрации, слегла в больницу, пришел страхделегат из цехкома, принес пару яблок и лимон – она заплакала, страхделегату стало не по себе, извини, тороплюсь, другие тоже болеют – ушел, пролежала больше месяца в тяжелейшей пневмонии, никаких, правда, осложнений – организм, что называется, молодой, крепкий, да вот с этой-то больницы, наверное, и началось: вышла, начала работать как сумасшедшая, оставалась после смены, на улицу выходить зябко, есть почти не хотелось, но приходится – к концу дня часов в девять слегка подташнивало, так дожила до зимы, а когда подошли холода, вообще туго стало – с работы до общежития – девять трамвайных остановок – бегала, как десантники во враждебном городе, короткими перебежками от парадной до парадной, слава богу, сплошь шли жилые дома, пробежав сто метров – озябнет, юрк в подъезд к печке или батарее, на разряд сдала только весной, и с первой настоящей получки выкроила – не на пальто даже – на какую-то кургузую брезентовую «демократку» – в таких тогда вся левая италия и франция ходили, простые люди доброй воли, в нехолодное, разумеется, время, но оказалось, денег платят много, слишком много, все не истратить, да и зачем на себя-то тратить, у нее уже все есть, что надо, – лучше этот остаток отдать другим, кому нужнее, стране, оплатить тот неоплатный долг, о котором иногда думала перед тем, как заснуть, – так отдать этот долг, чтобы ненавязчиво было, незаметно, не выставляясь перед другими, тайком – и с каждой получки 600–700 рублей, четыре пятых зарплаты, вкладывала в конверт и отсылала ценным письмом в городской комитет ДОСААФ – вот где по-настоящему нужны ее деньги! чтобы мы сильнее становились, и каждый раз, когда почтовый штемпель тупо и скоро стучал по толстому конверту, и потом, когда в окошечко протягивали квитанцию, – будто тяжесть какая спадала с нее, тело делалось легким, воздушным, радость, бесконечная радость – только в книгах о такой радости и прочтешь, трудно поверить, что бывает на самом деле такая радость, ты бы вот на ее месте развел бодягу насчет самопожертвования, смысла жизни, еще какую-нибудь литературу, а она не думала о себе, потому и радость была ей по-настоящему в радость, что не принадлежала ей, и с какой старательностью, школьным девичьим почерком, выводила обратный вымышленный адрес и ФИО отправителя: вознесенская анна ильинична, особенно же нравилось имя-отчество сестры ленина, она даже немного гордилась своей способностью фантазировать, тут какая-то безотчетная связь времен, слабое прикосновение к святому и вечному – нет, не такими словами она думала, конечно, – какими? затрудняюсь ответить, тут же действительно тайна не по нашим зубам, на заводе обратили внимание: держится особняком, но старается, перекрывает норму – сто восемьдесят – двести процентов – стахановка растет – вызвали в партком: молодец, повесим на доску почета, ты комсомолка? пора и в партию подавать, что? недостойна? ну, знаешь, это не тебе самой решать, а коллективу, все бы у нас, как ты, работали – давно бы коммунизм построили, так что сегодня же сходи сфотографируйся 24 х 24, ретушью, пока сама заплати, деньги потом вернут в завкоме – и, кстати, оденься понаряднее, не вздумай в этом сниматься, как не в чем? получаешь ведь не меньше мастера… странно, надо разобраться, не дослушала, выбежала вон всхлипывая, в тот же день подала заявление, об уходе, в ней и прежде какой-то смутный стыд шевелился, когда в обратном адресе указывала «ленинград», – ей-то повезло, что живет в этом городе, а другим? сколько миллионов обделено счастьем смотреть по вечерам на неву, но что же она такого делает, чтобы оправдать право жить здесь, чем же она лучше тех, других? они трудятся на полях, они плавят сталь и строят электростанции в таких ужасных условиях, в вагончиках и палатках живут, и почему именно она, а не они должны жить в ленинграде, почему никого из них не водили на экскурсию в эрмитаж, ни в этнографический музей, почему никто из них не пробегал по длинному кировскому мосту, скашивая глаз на бегущие назад чугунные волны решетки? почему не гулял по воскресеньям в летнем саду? не сворачивал на фонтанку, не пересекал невский около клодтовых коней? – почему? это несправедливо, дурно, она ленинградка недостойная – и в самом деле уехала под горький, в город дзержинск, по оргнабору в механический цех химкомбината, теперь уже оттуда – из-под горького, ленгоркому ДОСААФ начали приходить ценные письма с деньгами, конверты все толще, недоумение начальства, впрочем легко разрешимое, проблема: по какой графе пускать деньги? выписали почетную грамоту с флагами всех родов войск на имя вознесенской анны ильиничны за активное участие в сборе средств и т. д., отослали на до востребования в дзержинск – точного обратного адреса она не указала – просто номер почты, так могло бы продолжаться до ее смерти или до какого-нибудь внезапного, резкого исторического облома, рутина ежемесячного подвига, однако на некоторое время разнообразие внесла секретарша предгоркома ДОСААФ, решив однажды (никакого дурного умысла, одно бескорыстное желание предотвратить очередной вопрос начальства: опять эти деньги? черт! ломай тут голову, куда их определить) – рискнув оставить конверт без входящего номера, взяла и сунула в сумочку, и три следующих года, каждое восемнадцатое число каждого месяца, сваливались на нее эти шальные, ставшие скоро привычно необходимыми в семейном бюджете деньги, и три года, каждый месяц, по тринадцатым числам, на главпочтамте горького видели худенькую девочку, подростка лет пятнадцати, вылитая одри хепберн в роли наташи ростовой, а ей было уже к тридцати – странное существо, подруг нет, на танцы и в кино не ходит, вкалывает как сумасшедшая, является обычно за полчаса до начала смены, всегда норовит задержаться в цехе и в конце дня, не надо уговаривать, чтобы оставалась сверхурочно и в выходные, когда горит план, – странно, никакой общественной работы, ходит всегда в казенной спецодежде, говорят, даже белье месяцами не меняет, комбинация вся в дырках, семьи нет, а зарабатывает больше двух тысяч, пьет? никогда не видели пьяной, дали комнату, нет, говорит, я лучше в общежитии, как все, есть кому нужнее, непонятно, в первом отделе и заинтересовались, как только появился новенький начальник, из комсомольского призыва, из энергичных: запрос в ленинград, ответ: детдом, потом работала там-то и там-то, характеристики хорошие, удивительно, почему уехала? по своей воле питерскую прописку не теряют, что-то нечисто, проверить, родственники за границей? по-видимому, нет, порочащие связи? не замечена, милиция? ни одного привода, органы запрашивать не стали – все-таки начальство, опросили соседок по комнате, выяснилось: получив большую получку, куда-то исчезает до позднего вечера, куда? кто-то видел ее в горьком, на вокзале, садилась в автобус, идущий к центру, сошла у почты – на почте ее знали хорошо, конечно, помню, приходит такая раз в месяц, отправляет одно ценное письмо, трудно не запомнить – взгляд бегающий, подозрительный, вот копии квитанций: дрожащий дерганый почерк (от ровного ученического и следа не осталось – словно другой человек стала), адрес: ленинградский горком ДОСААФ, ага, запросили тамошних особистов – нет, ничего неизвестно… одну минутку, дзержинск? из дзержинска приходили ценные письма несколько лет назад, от… вознесенской анны ильиничны, что? плохо слышу, да, так лучше, не та фамилия? совершенно верно, письма с деньгами, а фамилия не та, это было давно, как? последнее письмо в прошлом месяце? проверим – и потянулось разбирательство, вот копии квитанций, а кто расписывался в получении? секретаршу вызвали за железную дверь: кто расписывался в получении? кто?! пудрила покрасневший кончик носа, ногти впились в лакированную сумочку, после разговора убежала в уборную и плакала там, стоя перед мутным зеркалом, потом ее судили, восемь лет дали: крупное государственное хищение, а ту, в дзержинске, – на обследование, все встало на свои места: ну, естественно, ненормальная, уперлась: нет, никаких денег не посылала, это не я, тут путаница, и та женщина ни в чем не виновата, я виновата одна, но, честное слово, в ленинград не посылала денег, вес 32 килограмма, истощение средней степени, когда я в горьком в первый раз вышел на дежурство, предупредили: периодически отказывается от пищи, не обращайте внимания, это не голодовка, она всегда такая, распорядитесь кормить насильно, я ее осмотрел: почему вы отказываетесь есть? стыдно говорит, на дармовщину, я не заработала на еду, не могу объедать других, кусок в горло не лезет, – ей было уже за сорок, когда меня в горький распределили, десять лет пролежала безвылазно, но с больницей так и не свыклась, в столовой прятала хлеб, картошку и вареную треску за пазуху, потом в коридорах и в палате пыталась раздавать чуть ли

1981–1985

Путешествие рядом с Батюшковым[131]

Есть несколько (так мало!) поэтов, чьи имена звучат как названия стихотворений. Птичья притягательная сила заключена в этих именах.

Батюшков! – произношу я, еще не имея в виду имени поэта, меня останавливает одно сочетание звуков, блаженное бессмысленное слово – «б-а-т-ю-ш-к-о-в». Та к звучит воспоминание о небесной отчизне, но какой-то иронический, мягко-издевательский смысл скрыт за отеческим звучанием. «Батюшков сын… куда, чей-де еще сын? – разумеется, Батюшков».

Библиотека грузинского курорта. Я снимаю с полки томик Батюшкова. Все читано было, и от этой книжки не жду ничего нового, но снимаю ее с полки, стою и держу – зачем? Бесполезное, бесцельное и неземное притяжение знакомой книги. Посреди мертвого моего слуха стоит, как пятачок неба в сердцевине облака, – стоит ничтожное живое пятно звучащей Италии – Батюшков.

Стоит лицом ко мне.

Здесь завершение мучительного припоминания.

Так давно я хотел вспомнить это имя – и вот само оно оборотилось ко мне. Не нужно даже книги раскрывать, чтобы вспомнить начало стихотворения, посвященного Творцу Истории Государства Российского:

Когда на играх Олимпийских…

Спустя 22 года, в 1840 Евгений Баратынский начнет свою «Рифму»:

Когда на играх Олимпийских… – [132]

начнет великолепной смысловой рифмой к Батюшкову одно из лучших своих стихотворений, начнет с того места, где Батюшков остановил «Опыты в стихах и прозе». Но и Батюшково стихотворение – тоже рифма… к Карамзину; задолго до Баратынского восклицает с удивительным для русской поэзии смирением наш моложавый Батюшков:

Пускай талант – не мой удел!

Но я для муз дышал недаром.

Любил прекрасное и с жаром

Твой гений чувствовать умел.

«Ты» – здесь Карамзин. Батюшково благоговение перед ним – предшественником – соотносимо разве что со смирением Евгения Баратынского перед потомком.

Мой дар убог и голос мой негромок,

но я живу, и на земле мое

кому-нибудь любезно бытие…

Но ведь «ты» для Баратынского – лицо без лица, «какой-нибудь», «кто-нибудь» и т. д. Лицо будущего, какой бы «далекий потомок» ни заполнял его, остается пустым овалом старинной рамы – портрет вынесли, а новый не вставлен. Вставлять некого, да и закомпоновать, как прежде, никто уже не умеет. На овальном портрете изображен был Батюшков, допустим – карандашный рисунок самого поэта[133]. Даже не овал, а почти правильный круг, овал – у более известного и вымученного Батюшкова на портрете Кипренского.

Итак, из круга, репродуцированный в новейшем издании, смотрит Батюшков, не на меня – в будущее – смотрит он, но в сторону – в прошлое, почему-то влево на всех известных портретах.

Оно старчески и тривиально звучит: взгляд-в-прошлое! Но несимметричное лицо смиренного Батюшкова обращено на Клию, и в этом взгляде не находишь сотого повторения, и ты уже не потомок Батюшкова и не счастливый современник его, ты выше, ты – идущий во времени перед ним.

Как он умел не допускать будущего! Вот его Клио, Клия[134]. Это муза, а не человекообразная пыточная камера, она еще сестра Эвтерпы, подруга Мнемозины. Дальше начнется история беспамятная. Уши тупеют. Ни вздоха, ни шороха не услышит уже ближайший Пушкин, до ушей его дойдет лишь «Клии страшный глас», но и от этого голоса не повредится он в уме: «О, морально-литературный пафос ужасов истории».

Прогрессирующая глухота русской поэзии.

И скоро, совсем скоро абсолютно оглохший Блок, как некий новый Бетховен, снова и снова будет повторять: слушайте музыку истории. Что-с? Кого? не спрашиваю уже – где?

Но вот история: Батюшков взял да сжег свою библиотеку[135]; нет, не так; замедлим темп происходящего: Батюшков сжигает свою библиотеку, несколько сотен французских книг, ни одна из которых даже в наше, последнее для библиофила, время не представляет особой ценности, так что можно сказать с полным правом: Батюшков до сих пор сжигает и сжигает свою библиотеку – до сих пор. Да отчего же библиотеку-то? – не спрашивайте. Кого люблю, того наказую. Наказую огнем и дымом. Дымом, дымом, главное! Перед этим лицом мне становится страшно – страшно не сладчайшим литературным ужасом – страшно по-настоящему, страшно двадцать, тридцать и бог знает еще сколько лет.

Я выхожу на улицу и вижу перед собой покойное белое лицо безумного Батюшкова.

Сострадание издали как наблюдение нравов.

Боже! – тень человека, везде иностранец неслышный.

О, страна, где никто не рожден,

где все умирали.

Редко из дому выйду – и улица всюду вплотную

к моему (или оно не мое?)

к телу печали.

Я закрываю глаза и вижу перед собой Баратынского.

В глазах Баратынского стоит безумие Батюшкова.

Это лицо не выражает ничего человеческого, хотя выражение его предельно сосредоточено:

Все Аристотель врал! табак есть божество.

Повсюду смертные ему готовят торжество.

И я своими глазами наблюдал торжество табака, когда возвращался с грузинского курорта: гигантский щит, из тех, что начальство называет «художественными», по дороге в аэропорт Адлер, на развилке шоссе:

Город Сочи приветствует некурящих!

Вот оно, время для табачной антитезы, и новый Батюшков обращается к римскому: «Икс приветствует Игрека», «Луций приветствует Луцилия» и т. д. И в печальном рассудке памяти моей воскресает желанный и неосудимый образ: антично-правильное чистое множество некурящих, идеальное гармоническое «МЫ», которое есть еще и «НЕ-ОНИ» со знаком отрицания впереди.

– HE-ОНИ лечат безумие, боясь заразиться, и страх перед умственной инфекцией безумен вдвойне.

Еще не совсем сумасшедший Батюшков восклицает блаженно и сладостно:

О память сердца, ты верней

Рассудка памяти печальной…

Вслушиваюсь и спрашиваю себя: о чем же память сердца? Что вспоминать мне и на что опереться, вспоминая?

Я путешествовал. Я листал томик Батюшкова и пил восточный кофе в заведении на самом берегу моря, под навесом. Здесь было последнее место в России, где еще продавали кофе. Мне казалось, что я пишу о Батюшкове стихи, я что-то записывал в свою тетрадку, мешали разговоры за соседними столиками: там разглагольствовали старообразные писатели из ближайшего Дома творчества. Один из них крикнул мне, не стихи ли я пишу? Мешал ветер, хлопая солнцезащитной парусиной. Я писал какую-то чушь, лишь бы писать, лишь бы не смотреть по сторонам и писать – о Батюшкове. Вот что писал я тогда:

«В глазах баратынского стоит безумие батюшкова. Перед глазами Пушкина – вологодский гельдерлин.

Меж нас не ведает поэт,

Высок его полет иль нет,

Велика ль творческая дума…

Сам судия и подсудимый,

скажи: твой бесполезный жар —

смешной недуг иль высший дар?

Реши вопрос неразрешимый!

Бывают такие времена: никаких критериев, буквально не на что опереться, туман, дым, Батюшков, сжигающий библиотеку, общая палата в кащенке или скворешнике – но кого винить? Да и не то страшно, что „посадят на цепь дурака“ или что „твой недуг смешон“… Страшно покойное белое лицо, которое я вижу каждый раз, когда выхожу на улицу, лицо без выражения, лицо объективного человека, человека за стеклом… Солнце. Слишком много солнца для северянина. Десять дней спустя я буду в Москве и там все-таки запишу стихи с Батюшковым – без последних трех (священное число!) строк. Запишу, хотя это будет уже совершенно излишним: все закончилось сейчас, здесь, в кафе на берегу моря. Отсюда и начинается собственно то, что можно назвать путешествием рядом с Батюшковым.

Я иду к остановке автобуса, пересекаю шоссе. Остановка „Павильон“. Бутылочное лицо за стеклом автобуса. Господи, куда деться![136]».

Есть на что опереться. Прочти:

…бедный Батюшков, жест шаловливый,

оперенной рукою, рукою почти

запечатанной. «Письма пришли с новостями».

Ты читаешь письмо, и конверт (состоянье

разрыва) —

этот свернутый набок сустав

между фосфорными костями.

Два античных сюжета. Один переход

через римскую речку. Но сложены вместе,

вы – рука, подперев подбородок!

Рука превращается в рот.

к воровскому жаргону последних известий

прилепляются уши. И слышу: у входа

белый батюшков крыльями бьет!

____________________

можно и так закончить:

…У входа

Младая будет жизнь играть.

Итак, младая жизнь играет, о ней можно было вовсе не упоминать – она все равно играла бы, как сейчас играет, и ее веселье не стало более веселым оттого, если кто-то когда-то сказал, что так оно и будет.

Два ряда кипарисов в устье высохшей речки, которая по замыслу природы должна была мутно и бурно впадать в море. А теперь лежат одни камни, белые камни дна. Остановка называется «Школа». В каждом городе есть такая остановка. «Школа чего?» – спросите вы, и я затрудняюсь ответить. Я выстрою ряд кипарисов и внутри каждого из них посею живой черный ветер, живой черный огонь застывшего порыва. Но внешне все мертво и сухо. Школы: Злословия, Мужества, Жен и Мужей, новейшая – Для дураков. И действительно, чему учили меня, дурака? Обнаруживаю, что вся литература – и устная и письменная – вся школьная литература отложилась во мне как один сплошной урок по Чернышевскому. Этого не может быть, это ошибка, но сколько ни стараюсь, не могу вспомнить другого урока литературы, кроме Чернышевского… Ах да, забыл, простите, – и окна. Окна в сквер, где все время, пока меня учили литературе, сооружался памятник Добролюбову[137].

И вот стоит он стоймя, в опущенной руке – раскрытая книга, раздвоенная бронзовая книжка без единой буквы.

Господи, какая тоска, даже книжки человеческой почитать не дадут!

Остановка «Школа». Следующая – «Санаторий семнадцатого партсъезда». Богатый санаторий. Та м тоже играет младая жизнь, играет с тридцать шестого года не переставая[138]. Играет и поет, как сказал поэт. И я тоже стал говорить в рифму, как говорят поэты, – с каких пор?

Впрочем, как-то ведь должна южная природа влиять на человека?[139]

Здесь все местные русские говорят с грузинским акцентом, Во втором поколении им ничего не останется, кроме писания стихов: младая будет жизнь играть. Почему я не пишу стихов? Почему я не пою во весь голос «Из-за острова на стрежень?». Наконец, почему я еду дальше, мимо семнадцатого партсъезда? не спрашиваю уже – куда я еду. Попробуй спроси, все равно что в темноте ступить в пустое место, что-то похожее на вопрос о смысле жизни. В конце концов, я вам не Лев Толстой, как говаривал тезка мой Виктор Борисович Шкловский. Пожалуй, я лучше буду писать стихами о том, что вижу… хотя нет… лучше писать о стихах, как лучше смотреть из окна автобуса в раскрытое окно первого этажа, где женщина вываливает на кухонный стол из продуктовой сумки груды красного перца и пурпурных баклажан, – лучше смотреть туда, проезжая, лучше смотреть туда незаинтересованным глазом художника-колориста, чем находиться там, в этой комнате, рядом с женщиной и овощами и вечносаднящим радио в углу.

Я буду писать о стихах прозой, благо все жалуются, что прозы нынче нет, вот она и появится – красочная, поэтичная и т. д., дорогая южная овощ с усами, нарисованными углем, и приклеенным картонным носом.

Остановка «Санаторий „Грузия“». Высоко в горах виден корпус санатория «Армения», дружба народов. Армяне – народ горный, привычный, своего моря у них нет; чтобы спуститься к морю, нужно преодолеть длинный извилистый путь, пересечь полотно железной дороги, автостраду «Сочи – Сухуми» – и упереться в санаторий «Грузия», закрытый для посторонних. Поэтому армяне предпочитают селиться прямо в санатории «Грузия», а в «Армении» живут одни шахтеры[140].

Остановка «Колоннада». Я здесь не выйду, я поеду дальше, до конца поеду. Мимо проплывает самая настоящая колоннада, сквозь которую сквозит самое настоящее море. Колоннада, единственное утилитарное назначение которой – утверждать каждого проходящего и проезжающего мимо в мысли, что он находится где-то там, где человеку всегда и непременно должно быть очень хорошо и красиво[141]. Колоннада сквозь море, море сквозь колоннаду, а в просветах ее – две громадных пальмы, симметричные и такие толстые, будто росли они здесь всегда. И закат, чуть заслоненный спинами и волосами толстых, любующихся закатом женщин. Почему все они такие большие даже рядом с толстыми пальмами? Особенности питания, много хлеба… я не успеваю закончить – все исчезает.

Остановка «Гагрипш». Что это означает, я не знаю. Интуристовские автобусы у кромки шоссе. Проезжаем мимо теннисных кортов. Гумберт Гумберт в партии со своей приемной дочкой, ее оранжевые шорты, павлин и пеликан друг против друга на бетонном берегу искусственного озера. Смотрят друг на друга и друг друга не замечают. Видно, что павлин кричит, стекло не пропускает звука… Множество разноцветных уток и несколько лебедей в пруду. Кучки созерцающих. Писающий цинковый мальчик посреди пруда (он – фонтан), тяжелое материнство-и-младенчество посреди другого.

Старые каменные строения, много людей между циклопическими домами, поворот, бетонная новая площадь имени Гагарина, кольцо.

Вот куда я приехал. На площади ни единого дерева, ни кустика. Я один, автобус ушел. Барьер, за барьером – пустое русло, без реки, одни белые камни, постоянный слабый шум среди них, ровное шуршание.

Крик павлина издалека.

Двусмысленная форма площади – спроси меня: она круглая? – я отвечу: да. Или прямоугольная? – Да. Кругло-прямоугольная площадь Гагарина, еще более унылая и неочеловеченная, чем лабазная улица Терешковой – внешняя часть городского грязного рынка, – та самая улица, по которой два южных мужика неторопливо несут визжащую свинью, несут книзу рылом, держа за задние (не знаю, как их назвать: лапы? ноги? мослы? копыта?). Свинья раскачивается, как мешок, задевая лицом асфальт, заходится – голос ее уже не визг, а вопль, безнадежный голос жизни, цепляющейся соскальзывающими копытами за мокрый выступ.

Но рынок в центре, а я на окраине, путешествие мое должно окончиться, но я не знаю как и где. Здесь так пусто и странно, что любой конец представляется отсюда предпочтительней любого продолжения.

И все же:

О, память сердца! ты верней

рассудка памяти печальной… —

и бедный Батюшков, непутевый сын, которому «отец истории читал», – Батюшков сжигает свою библиотеку – единственный русский поэт, чьим мифологическим познаниям я завидую, и эта первая его – предромантическая! – любовь к истории, тогда как все тянулись к политике (Карамзин) или сексу (Пушкин), эта чистая любовь, когда даже эротика исторична, эта любовь, которая ничем никогда не кончается, ничем, даже стихотворения ни одного не вспомнить целиком, чтобы в нем не было провалов вкуса. Но когда язык проваливается в бездну – слаще этого нет ничего, почти правильная, почти современная речь, во все времена – только почти. И слава богу.

1981

Родословная

Записки Сукина-сына[142]

Воскресенье, 30 мая, вечер

Я дал разъехаться домашним. Зина (жена моя) еще не вернулась с дачи. Наверное, и Юрочка там.

Из комнаты в кухню, из кухни в комнату.

Боюсь подойти к рабочему столу. Душно, все окна в квартире раскрыты. Конец мая. Конец. Всему конец.

Вспомнить страшно. Вот так, запросто, за один вечер – и перечеркнуты 20 лет научной карьеры. Одним махом. Страшно подумать. Кто я теперь? Можно не сомневаться: из института придется уйти. Безлично-обтекаемая формулировка. Формулировочка. Еще бы, не хватало, чтобы меня по-простецки выгнали, выперли. Меня, профессора, доктора филологических наук, начальника над полувековым отрезком местного литературного процесса – от Чехова до раннего Горького! Почти что номенклатурную единицу! А ведь выгонят. Выгонят – и будут совершенно правы.

Я ничего, ничего другого не умею делать, кроме тихих государственны х книжно-бумажных дел. Даже электропроводку, как это обычно в таких случаях говорится, починить не в состоянии, кошке хвост завязать…

Хорошо. То есть ничего хорошего.

Хуже всего, конечно, что я лишусь допуска. Тут уж и к бабке не ходи – лишат. Есть за что. А что я буду без института? без отдела редкниги?! без архивов? Нуль.

Минутку. Может быть, не поздно поправить. Телефон. Набрать 03. Когда придет машина… бумаги порвать, побить посуду, выпить… что бы выпить? чернила? Открыть газ в кухне. Болен, нервный срыв – с кем не бывает? Берите, голубчики, под белы рученьки, глядишь и обойдется. Они мне: вандализм, а я им справочку из диспансера. Болен был.

Боюсь. Боюсь психиатрической лечебницы. Ничем не мотивированный страх. Там лечат. Этого-то я и боюсь. Вдруг я действительно болен? Нет.

Из комнаты в кухню, из кухни в комнату. Ван Гог, прогулка заключенных.

Стоп. Вернемся к началу. Попробуем трезво разобраться. Нелицеприятно, так сказать. Словесный мусор. Мерзость.

Вчера. Вчера вечером – что это было? Помрачение ума? Возможно ли, будучи в здравом уме и ясной памяти (так сказать), испортить, измарать, изгадить бесценный чеховский автограф. И если бы просто изгадить! – нет, произвести нечто вроде самодоноса, прямиком в партком, простите за раешник, – к Сергей Сергеичу.

Автографы чеховских писем… Хер с ними, с письмами, невелика потеря. Но рукопись! Как-никак беловик «Скучной истории», не хухры-мухры. Скандал неминуем.

Нефилологу трудно вообразить весь ужас, всю чудовищность содеянного мною. «Содеянного!» – ишь ты, так и пахнуло унылым ужасом судебного дела. Пытаюсь представить: вот мне рассказывают, что кто-то из моих коллег… Даже и не представить, воображение отказывает.

Полюбуемся. Подхожу к столу. Наклоняюсь.

«Над рассказами можно и плакать, и стенать, можно страдать заодно со своими героями, но, полагаю, это нужно делать так, чтобы читатель не заметил… Чем обыкновеннее, тем сильнее выходит впечатление».

Знаменитое письмо Чехова к Авиловой от 29 февраля 1892 года. Касьянов день. Поверх чеховского – мой, бисерный, но отчетливый почерк: «Фальшь, везде у него фальшь. Какой к черту читатель! Надоели эти игры, надоели безумно. Писатель, играющий в прятки, читатель, делающий вид, что деньги, плаченные за чтение, получили духовное и надежное употребление. Давайте говорить друг другу комплименты. Карты ваши, деньги наши. Все довольны».

Чушь. Что я имел в виду, когда писал все это?

Попадается другой лист, вглядываюсь.

Чехов – Лазареву-Грузинскому, 13 марта 1890 года:

«Стройте фразу, делайте ее сочной и жирной (подчеркнуто автором письма. – Е. К.)… Надо, чтобы каждая фраза, прежде чем лечь на бумагу, пролежала в мозгу дня 2 и обмаслилась (выделено мною. – Е. К.)…»

Я, красными чернилами, наискось, поверх когда-то черных, но теперь выцветших и почти коричневых чеховских:

«Лабазник, аптекарь, сука продажная. Жопу подтереть твоими рецептами в сортире совписа. Воротит меня от семги твоей словесной. Впрочем, всем нам, литературным икроедам, урок: главное, чтобы обмаслилось. Сделалось съедобным, а там и на рынок можно, к лотку. В приемную главлита».

Откуда столько злобы? Всегда считал себя человеком незлым, мягким… Не знал себя, стало быть, не знал.

И вот она, тут, стопкой сложена, бумага приличная, совсем не пожелтела, плакать хочется. Беловик, текстологическая жемчужина – беловик «Скучной истории», а на обороте каждого листа – с новой, параллельной, моей нумерацией страниц – развертывается записанная без единой помарки история моей жизни, духовная, что ли, биография нашего современника. Убрать, убрать немедленно с глаз долой. Куда? В сортир, естественно. Несу, зажигаю свет, кладу поверх сливного бачка. Самодовольный, якобы эпический тон неторопливого, отстраненного рассказа. Немного иронии, совсем мало. Нет у меня чувства юмора. Зина тоже считает, что нет. Зачем? Для чего написано? не знаю. Потребность души. Рекорд графомании. А ведь я официальный писатель, автор трех десятков книг, член союза. Член.

Перечитываю.

«Меня зовут Евгений Владимирович Комиссаров. Отец мой был тоже Комиссаров, правда, не всю жизнь, а лишь последнюю половину. Начальную часть ее он провел под фамилией Сукин. Поэтому по праву не только чувствую, но и осознаю себя Сукиным-сыном. Косвенной причиной комиссаризации Сукиных послужила судьба моего деда, а точнее – обстоятельства его смерти. Дед мой прославился как сподвижник Скобелева, служа бессменным адъютантом Белого генерала не только в баталиях, но и в делах более интимного свойства.

Деда убила не революция. До 17 года он не дожил. Он умер не от ран, не на боевом коне. Он скончался в Галиции в чине генерал-лейтенанта. Его убила, если можно так выразиться, любовь, ибо он найден был голым и уже коченеющим в постели рядом с перепуганной до смерти полячкой, тоже, к прискорбию, совершенно голой, что, даже при тогдашнем повреждении армейских нравов (октябрь 16-го, разгар брусиловского наступления), произвело шокирующее впечатление на великого князя Николая Николаевича – и тот отказался дать ход прошению вдовы генерала относительно пенсиона.

Полячкой не без оснований занялась контрразведка, и впоследствии скандальная история смерти моего деда дошла в искаженной версии до беллетриста Алексея Толстого, который соорудил на ее основе известный порнографический рассказ „Возмездие“.

Когда, классе в 9-м, мы, пятнадцатилетние онанисты, читали вслух наиболее пряные места из „Возмездия“, мне и в голову не могло прийти, что подробно описанная там технология французских штучек имеет к моей жизни не только непосредственное, блаженно-тактильное касательство – но и более глубокое, родовое.

Как бы то ни было, Сукины пресеклись на моем деде. С отца начались Комиссаровы. Узнав об обстоятельствах гибели деда, отец мой, служивший в то время при штабе Юго-Западного фронта, в попытке спасти если не семейную честь, то хотя бы собственную карьеру, обратился непосредственно к министру двора графу Фредериксу с прошением сменить фамилию Сукин на любую другую. Последовал высочайший отказ, который, однако, никакой юридической силы уже не имел, так как был подписан тем же вторым марта, что и более известный документ, – отречение от престола последнего русского царя.

Разбирая отцовские бумаги после его смерти в 1956 году, я обнаружил желто-серый номер „Известий Псковского совета рабочих и солдатских депутатов“ от 23 февраля 1918 года, где на четвертой полосе, среди других аналогичных объявлений („Залупаев меняет фамилию на Володин“, „д-р медицины Бурмистров меняет фамилию на Буров“, „письмоводитель губернского совдепа С. Т. Оболенский-Рыло меняет фамилию на Крылов“), прочел и такое:

„Военспец военревотдела совдепа гр. (скорее всего, гражданин, а не граф; мы, Сукины, графами никогда не были) В. Н. Сукин меняет фамилию на Комиссаров“.

Отец попал в самое яблочко. Когда в 37 году разоблачили помершего к тому времени Брусилова, мой отец, бывший в двадцатые годы ближайшим сотрудником Брусилова по кавалерийской инспекции РККА, теоретически не имел шансов миновать Лубянку, Лефортово и последующую (в лучшем случае) Колыму. Однако руку, подписывающую приказ об аресте врага народа Комиссарова, остановила, полагаю, именно фамилия, которую даже на бумаге опасно было расстреливать. Отца просто-напросто убрали из Главного штаба и перевели в Ленинград, в штаб округа. Мне тогда не было и года.

Самая сочная и аппетитная часть моего детства прошла в эвакуации. Войну мы прожили в Куйбышеве и – сравнительно с другими семьями – благополучно. По крайней мере, я не помню, чтобы в детстве когда-нибудь бывал голоден. Благополучие преследует меня всю жизнь. (Преследовало до вчерашнего дня. – Прим. Е. К.)

Итак, я с гордостью осознаю себя Сукиным-сыном. Нынче родовая гордость – чувство рудиментарное. Но, отворачиваясь от настоящего, не нахожу ничего лучше, как обратиться в прошлое. С надеждой.

Да, мы, Сукины, столбовые дворяне. Вещественное доказательство моего дворянства лежит в центральном ящике письменного стола. Это пергамент, чудом уцелевшая грамота с печатью великого князя Московского Ивана Васильевича (III). Из документа явствует, что пращуру моему, беглому ордынцу Сюинбеку, по крещении его в Симона, жалуется деревенька Сукино близ Владимира. Жалуется на прокорм и за службу.

На исторической арене мои предки появляются столетие спустя, во времена опричнины.

Правнук Сюинбека, Василий Сукин, заседал на Стоглаве, а потом прославился при разорении Новгорода в 1570 году. В псковской летописи я обнаружил рассказ о том, как (цитирую по памяти) „царевы люди Васька Сукин и Федька Шибанов хульны словесы изрыгаху на владыку Феофила (тогдашний псковский епископ. – Прим. Е. К.) омофор срываше и панагию, самого же Васька Сукин ногами топта, повалиши наземь“.

Изрядно потрудясь на царской службе во Пскове, Васька Сукин вскоре, видимо, после описанных событий крепко осел и укоренился на Псковщине, потому что именно с конца XVI века род наш значится по псковским разрядным книгам. Да и деревенька Сукино, впоследствии сельцо, почему-то оказалась не под Владимиром, а в Новоржевском уезде.

До реформы 61 года мы владели там четырьмя деревнями, из которых три сохранили свои прежние названия и по сю пору – Клопы, Станошники и Егорихино.

Родовое же наше имение Сукино с лица земли стерто было летом 18 года, а одноименное село переименовано волисполкомом в 23 году в поселок Коммунар.

В Егорихине жили старообрядцы рогожского согласия – так рассказывал отец, – и Сукины издревле благоволили им, благо егорихинские были крестьяне выгодные, зажиточные, непьющие и крепкие в нравах, а оброки плачивали тысячные.

В той деревне все мужики звались на одно имя: Егор Егорычи Егоровы, оттого и Егорихино. То ли они конца света ждали, когда Георгий Победоносец объявится на коне с копьем против никонианского дракона – ну, тут сразу своих и узнает, то ли зарок какой существовал, как бы то ни было, сплошные Егор-Егорычи: Егор-Егорыч-косой, Егор-Егорыч-у-запруды, Егор-Егорыч-пасека – кто где жил и чем занимался, тем и различались.

Мои нынешние литературные интересы неслучайны, как вы и раньше могли заметить (Алексей Толстой и наше семейное предание). Они уходят в глубь столетий и в своем роде – закономерная дань фамильной традиции. С нашими, сукинскими, землями граничили земли Ганнибалов. В позапрошлом веке между Сукиными и Ганнибалами шла форменная вой на. Кто-то из них, из Ганнибалов, даже Новоржев приступом брал после правильной осады – с подкопами, эскарпами, регулярной артподготовкой и прочими ухищрениями новейшего военного дела. Почему? Пушкинисты до сих пор строят различные предположения. Думаю, что не ошибусь, указав причину, известную мне опять-таки по семейному преданию.

Дело в том, что Ганнибалова смертельного врага, полковника Артемия Сукина, уездное шляхетство на съезде своем избрало ехать в Санкт-Петербург советоваться с новой императрицею насчет важных дел внутреннего устройства страны.

Уездная война, естественно, кончилась ничем. Истребивши малое число домашней живности, как то: козу, трех дворовых собак и около дюжины кошек, Ганнибал отступил, но зато на возвратном пути его войско поживилось чем придется в Егорихине, что, в свою очередь, вызвало длительную судебную тяжбу, едва не разорившую нас вчистую.

Итак, я веду свою родословную в ближайшем соседстве с пушкинской, греясь в лучах негаданной славы солнца русской поэзии. Сказано высокопарно, однако солнце до сих пор в зените и палит нещадно.

Родину моих предков посетил я лишь однажды и вряд ли когда-либо буду иметь счастье осмысленно процитировать хрестоматийное „Вновь я посетил…“. Никакого желания. Хватило одного-единственного раза – когда в середине 50-х, студентом третьего курса филфака, попал на практику в Михайловское.

Водили до пяти экскурсий в день. Солнце русской поэзии и тогда уже помещалось в таком сногсшибательном зените, что только пот проши…»

Понедельник, 31 мая, три часа утра

Жена приехала. Торопливо прячу рукопись в стол.

В дверях топорщится необъятная охапка полевых цветов. Комната переполняется запахами электрички, прущего сквозь платье душного женского тела, солнцепека.

– Скучал?

Цветы грудою брошены на письменный стол, где только что лежала рукопись «Скучной истории».

Объятие. Высвобождаясь, она ищет глазами на серванте подходящую вазу. Вот. Нашла.

– Куда мы их поставим, милый?

Юрочка тоже, наверное, уже дома. Тоже, поди, с цветами приехал. Любовь к природе: «Мамочка, нет ли у нас вазы повместительней? – Ах, чудо что за цветы, Юрочка!»

Зина стоит спиной ко мне, у шкафа. Через голову стягивает платье. Закрываю глаза и внутренним взором скольжу по голой, подернутой жирком Юрочкиной спине. Ослепителен белый шрам ниже лопатки. Кто это его так? Никогда не спрашивал. Давно ли мы были с ним вместе в сауне? Кажется, месяц назад или раньше, не вспомнить. Целая вечность прошла.

Открываю глаза. Рядом Зина. Зачем надо было набрасывать халатик, если он все равно распахнут? Трудно дышать. Оттуда, от нее, так и валит дух нагретой, раскаленной земли. Желание. Перед глазами все плывет. Все бледно-розовое, лиловое, больно смотреть. Вот оно: красное овальное пятнышко у нее на груди, около соска.

Она перехватывает мой взгляд, опускает голову, отворачивается, слегка запахивает халат. Ну конечно.

– Давай ляжем. Я безумно устала. Две электрички пропустили…

Осекается. Двойственное число повисает в воздухе. Профессиональный кретинизм, не могу забыть, что я филолог. Ненавижу собственный голос. Хочется заткнуть уши, когда слышу его. Ножницы, кроящие кровельную жесть. Скрип, визг и скрежет.

– Пропустили?..

– Не придирайся. Пропустила. Слышишь: «ла». Народу было, народу! Ты не представляешь. Убиться можно, меня буквально внесло в вагон, а там…

Дальше я ничего не слышу. Любовь. Охапки любви. Свежие хрустящие простыни, влажные наши тела. Хищные, моментальные, молниеносные и ослепительные цветы на письменном столе. Генри Миллер.

Выбираюсь из постели, стараясь не разбудить ее. Нет, куда там – спит, как убитая. Нагулялась.

Где мои шлепанцы? Стою голый у письменного стола. Халат в ванной. Осторожно, медленно выдвигаю центральный ящик. Чувствую себя взломщиком из рассказа О. Генри. Шуршание бумаг оглушительно. Оглядываюсь; спит. Часы. Три часа ночи. В комнате светло. Напряженный, невсамделишный свет. Пишу, читаю без лампады. Да, но еле, с трудом. Ага, нашел.

В ванной запираюсь и раскладываю листы на табуретке. Перечитываю начало родословной, стараясь не замечать чеховского оборота. Дохожу до того места, когда она вернулась с дачи.

«Солнце русской поэзии и тогда…» дальше… «уставали безумно» – да, отсюда; «безумно, и вечерами как-то сама собой образовывалась беспросветная пьянь. Пили весело и легко, вспоминался Языков. Готовили жженку и, когда вспыхивал длинный огонь, кричали: „Кромбамбули, кромбамбули, кромбамбули!“» В отсветах огня трепетали бледные пятна – лица будущих филологов, учителей-словесников, люмпен-интеллектуалов.

Лица, фантастически преображенные в сине-фиолетовом дрожании сахарного пламени. Мое поколение вступало в полосу сознательной жизни с радостью – но с радостью, я бы сказал, невротической, едва ли не мучительной. Неужели уже тогда предчувствовали мы обреченность наших социальных иллюзий и надежд? Что ж, теперь мне надо было бы чувствовать себя предателем. Никого из них, моих тогдашних сверстников, рядом нет – они или глубоко внизу, или за границей. Юрочка? Юрочка все-таки человек другой формации, хотя и моего поколения. Он не из наших. Он – их человек. Думаю, что те, кто меня знает сейчас, видит во мне тоже их человека. Своего. До сих пор меня это вполне устраивало. Мне сорок семь лет. Зина на 15 лет моложе. Их генерация пожиже, маменькины дети. Если мы обречены были в массе своей, то они – поголовно, сплошь. Зина, пропади она пропадом.

Зина. Бывшая моя дипломантка. Лучшая из моих дипломанток. Лучшая и талантливейшая. Я вел у них семинар по началу века. В какой аудитории мы занимались? Вот уже и память слабнет. Мне сорок семь, однако как мужчина… Вспомнил: в сорок седьмой. Мы занимались в сорок седьмой аудитории, надо же. Люблю случайные числовые совпадения: они всегда что-то означают. Что?

Все же не думаю, чтобы Зина изменила мне с Юрочкой, надеюсь… Почему я вообще подумал об измене? Живу прочно, выбился в большие начальники, не без успеха начальствую над пятьюдесятью годами местного литературного процесса – от Чехова до раннего Горького. Любимая работа, любимая жена. Были. Теперь это плюсквамперфект.

Что же теперь? Ее дипломная работа обещала стать событием. Как же, «Цветовая символика в „Петербурге“»! Тема в то время не только не женская, но и вообще не человеческая. Кафедра не хотела утверждать. Пробил с трудом, со скандалом, промаявшись на крыше «Европейской» с бутылкой коньяка и Сергей Сергеичем. Тогда еще жили хоть какие-то надежды.

На чем покоится университетская традиция проводить семинары по средам, вечерами, когда нет занятий у вечерников? Как и всё, на песке.

После семинара, в ту среду, мы остались с ней вдвоем в аудитории. Поздравляю. Вашу тему сегодня утвердили. Можете с богом начинать. Она молчала и смотрела на мои руки, не отрываясь. Прежде всего библиография. Я кое-что нашел для вас, вот. Пожалуйста. Протянул ей листки – не берет. Моя рука преглупейшим образом висит в воздухе. Неловкость. Не показывать вида, обратить в естественный, ленивый и несколько барственный жест. Особое внимание рекомендую обратить на работу Тамары Миллер, тут подчеркнуто. Она писала о цветовой символике в поэзии Блока. Блестящая статья, хотя сейчас о ней мало кто знает…

Вообще внимательнейшим образом просмотрите «Известия Таврического университета» с 20 по 22 год. Чувствую слабое натяжение бумаги. Она пытается вынуть предназначенные ей листочки из моей протянутой руки, не отпускаю. Бумага натягивается сильнее, угрожающе натягивается, вот-вот разорвется. Игра, замечательная любовная игра. Это же опосредованная форма эротического прикосновения! Посредник – бумага. Сладостный, зигзагообразный звук разрыва. Молодец, умница. Простите ради бога, простите, я не хотела… Хотела, милочка, хотела. Похоже, я тоже хочу. Ничего-ничего, я, знаете, заговорился, забыл. Да, насчет вашей идеи о борьбе магического и духоносного отношения к цвету, то, что вы называете трагической раздвоенностью в цветовидении Белого… поосторожнее формулируйте, не дразните наших носорогов. Мягче, Зина, поменьше религиозной лексики. Я знаю, вы заражены Белым. Это неизбежно: материал не должен оставлять исследователя равнодушным, но будьте осмотрительней. Мне бы не хотелось, чтобы на пути к вашей аспирантуре встало обвинение в идеализме.

Может быть, я сейчас не совсем дословно повторяю, что говорил тогда, но общий смысл… Общий смысл был в том, что я поднял лицо от бумаг и посмотрел на нее. В глаза. Я не видел ее глаз: она глядела на мои руки. Я перевел взгляд: руки как руки. Чистые, холеные, бледные до омерзения. И тут случилось странное: я даже не увидел, а ощутил, понял, что она покраснела. Лицо от щек ко лбу пошло красными пятнами. Ее лицо. Я видел его, не видя, не глядя: правильный лик Дианы-девственницы, искаженный стыдом.

Я встал и сунул руки в карманы. Подошел к ней почти вплотную, встал над ней. Видел только ошеломляющий, слабый треугольник шеи в вырезе платья – и стоял, слегка раскачиваясь.

– Едемте ко мне.

Она одно только и спросила, тихо так спросила, обреченно, что ли:

– Сейчас?

Я ничего не ответил. Вернулся к столу, аккуратно собрал бумаги, сложил в портфель, щелкнул замком. Вышел из аудитории. Она двинулась за мной как привязанная. Я обернулся:

– Свет.

Она, видимо, не поняла.

– Свет не забудьте погасить.

Ехали в такси. Я впереди, она на заднем сиденье, где-то там, в темноте. «Доцент, совращающий студенток, очень мило. До клубнички докатились. Может быть, высадить ее, извиниться?» Последние гуманитарные отговорки, шелуха. Я знал, что не высажу. В конце концов она сама хотела, не маленькая.

Дома стало легче, естественней. Никакой постели. Чай, разговор о литературе. Стихи. Она читала Мандельштама, я делал вид, что внимательно слушаю, и думал: отчего Мандельштам? В те годы это было наиболее престижное литературное явление. Мода? Дань оппозиционным настроениям? не исключено, что тогдашнее повальное увлечение поэзией Мандельштама носило вообще антилитературный характер. Я не сноб, но убежден, что те, кто декламировал тогда «Петербург, я еще не хочу умирать…», глухи были к стихам, которых никогда не любили и не понимали: им важнее другое, некий якобы эстетический поворот лагерной темы. Мандельштам сделался для них современным заместителем Некрасова – знаком превратно понятой гражданственности в поэзии. Но такой взгляд… что может быть дальше его от изначальных установок и ценностей, значимых для самого Мандельштама.

– Вам действительно нравятся эти стихи?

– Я люблю их. А вы?

– Я предпочитаю Пушкина, благо он почти то же самое, что и Мандельштам, только чище, не погребен еще под мусором наших… как бы сказать точнее?.. пристрастий? Да, пристрастий.

Мы заговорили о «Медном всаднике». Да, вы правы, до сих пор остается загадкой – для меня, по крайней мере. Мы привыкли воспринимать лишь концептуально очевидную поэзию, а «Медный всадник», если можно так выразиться, «поликонцептуален», то есть допускает возможность любой точки зрения, предусматривает любое прочтение как верное. Это ведь единственный в нашей литературе «белый текст». Он не провоцирует никакого однозначного хода в будущее и никак не оценивает прошлого. Он просто раскрыт – и для прошлого, и для будущего. Если бы наша история сложилась так, чтобы плюрализм сделался неотъемлемой частью нашего сознания, мы бы могли понять пафос «Медного всадника», а так… так он остается совершенно чуждой вещью – чужой и непонятной, даже ненужной.

– Сделать еще чаю?

Со времен Блока ночные чаепития – непременное условие интеллигентного разговора, не находите? Она рассказывала о школе, о матери-учительнице, которая тоже очень, очень любит Мандельштама. Вы знаете, в нашей семье было много репрессированных, не все вернулись, но с возвращениями возник чуть ли не культ Мандельштама. Когда мы собираемся, то дядя часто читает его стихи. И мама тоже.

Она, оказывается, читала мою монографию «Чехов и символисты» – «еще в девятом классе». Как, неужели не пропустили самые лучшие главы? Изувечили? Как вы позволили? Как они смели! Это замечательная, замечательная, умная книга! Почему они не понимают?.. Она полюбила Ибсена и Метерлинка после моей книги. И Блока. А потом Белого – после того, как прочла том переписки в «Литнаследстве». Она что-то говорила о Любови Дмитриевне, кажется, осуждала. Будь я рядом с таким человеком, я бы…

Она бы. Да, забавно.

Ее не остановить: говорила без умолку. Я слушал.

В постели мы оказались только утром, когда рассвело. Оказались, как бы продолжая застольный разговор, безо всякой символической борьбы.

– Вы устали… Зина. Полежите немножко, ложитесь.

Не снимая туфель и платья, она легла поверх одеяла. Я сел рядом. Она говорила и не могла замолкнуть. Говорила все быстрее и невнятнее. Я перестал слушать, различать слова. Ее трясло, словно бы от какого-то восторга. Я наклонился к ней, но она не могла замолчать.

И вдруг, как в плохих пьесах, зарыдав, обняла меня – обняла, на долю секунды опередив мой порыв к ней.

«Зарыдав» – вот написал это слово и не уверен, что именно оно здесь необходимо. Пытаюсь вспомнить все в точности – не слишком ли сильно сказано? Пожалуй, правильно. То, что в середине прошлого века было штампом, сейчас звучит свежо, остраненно и живо. Штампов в нашей речи мы, средние читатели, не замечаем и не чувствуем. Ослабленное языковое самосознание – не здесь ли коренится нынешнее убожество русскоязычной литературы? Важная мысль. Если будет время – вернусь к ней.

Нужно ли добавлять ко всему сказанному, что для Зины я был первым мужчиной?

Был? Мы женаты 15 лет. Филфака она так и не закончила, с того утра погрузясь целиком в заботы о моем благополучии, комфорте и успешном продвижении к вершинам филологической власти. Блестящие способности оказались погребены под легким пеплом профессорского быта. Не оттого ли в наших отношениях всегда было нечто пепельное? Тепло, припорошенное пылью.

Ставши душой моей карьеры, она – так теперь мне кажется – ненавидит меня как раз за то, что мне все удалось. Все – как она хотела. Надеялась ли она на то, что сорвусь? Подсознательно, разумеется. Может быть. Значит, когда-нибудь она отомстит. Сама сорвется или сделает попытку. Возможно, уже сделала. Скорее всего.

Друзей у нас нет. Есть арестантская команда института. Юрочка, номинальный друг дома, – этот всегда есть. Ну да, Сергей Сергеич, душа коллектива. Вечерами захаживает Д. С. Коллеги. Почти единомышленники. Почти – и здесь-то трещина.

Понедельник, 31 мая, 6 часов утра

Пишу, сидя в скверике возле нашего дома. Ветер мешает, пытаясь перевернуть листок и – как вечное напоминание – обнаруживая чеховскую изнанку. Красноречивая демонстрация вторичности всех моих действий. Думал ли я, пируя с сокурсниками в Михайловском 20 лет назад, нет, четверть века тому… думал ли я…!

Ах, к счастью, ни о чем я тогда не думал. Огонь горел в крови, и сумбурные монологи о нашей дружбе, будущем, общем и, конечно, светлом, когда мы, вместе – только так, вместе, не порознь! – перевернем науку, оживим, заставим дышать и двигаться, когда… Много было этих «когда», слишком много. Но застолье катилось дальше, и речи о научно-мужской дружбе сменялись стихами о любви, которые, в свою очередь, легко и естественно переходили в рискованные признания, обращенные к немолодым (по тогдашним нашим представлениям) местным соратницам по экскурсоводческому делу.

Огонь горел в крови, дамы горели от выпитой водки, и вечера, к обоюдному согласию полов, кончались углами, сосредоточенным пыхтением, шорохом с шуршанием нижнего белья и редким приглушенным вскриком, свидетельствующим о глубоком удовлетворении.

Выходных не полагалось – ни в работе, ни в застолье, ни в любви. Через месяц мой неокрепший юношеский организм взбунтовался. Это был первый и единственный раз, когда я сорвался, сошел с рельсов. Случилась пьяная истерика с битьем стаканов.

Кажется, я кричал, что жизнь погублена, что мне уже 21, а я нуль. И ничего не будет, впору вешаться, топиться, пусть все катится к чертовой матери – и этот кучерявый бес Пушкин тоже, с его бабами и нянями. Подозреваю, что я не на шутку порывался кинуться в речку. Подозреваю, но точно сказать не могу: помню происходящее смутно, отрывочно. Да и прошла уже четверть века.

Отчетливо помню только, что все кончилось блужданием женской утешительной руки по моему сотрясаемому телу. Рука на лбу, на груди, на животе, ниже – на члене.

И – ничего. Бантик.

Эта штука впервые отказалась действовать, не сработала.

Ясно помню свою растерянность: как же так? Рабле про этакое говаривал: служит только мочепроводом, бедняга, – что, конечно, было при моем тогдашнем состоянии тоже небесполезным, если принять во внимание количество выпитого накануне. Но – малоутешительным, если исходить из общепринятых представлений о мужском достоинстве.

До сих пор в моих ушах стоит слово, которое тогда то ли произнес, то ли проговорил мысленно, а показалось, что оно звучит, как удар бутылкой, разбивая вдребезги окрестную тишину:

ВСЁ. Пиз-дец.

Более омерзительного утра я не знал ни до, ни после. Кроме вчерашнего, может быть. Совершенное физическое и умственное оскудение. Слабость. Стыд.

Хуже всего стыд и отвращение к себе. Ненависть, я бы даже сказал. До сих пор поражаюсь, до чего в таких случаях женщина может быть чутка и добра. Сейчас я не вспомнил бы лица своей утешительницы и наверняка не узнал бы ее. Но на всю жизнь остался тошнотворно теплый, влажно-молочный запах ее тела, перебиваемый бисерными россыпями пота. Иногда похожий запах исходит от Зины. Вероятно, нитью такого запаха намертво привязан к матери новорожденный ребенок.

Не помню своей матери. Мне и четырех месяцев не было, когда она оставила нас с отцом. Бежала. Бежала в марте 37-го, потому что узнала: отцу грозит арест, на него есть показания. Ее брат служил на Лубянке. Утром она вышла в молочную кухню – и не вернулась. Не понимаю, почему она оставила меня – могла ведь забрать. Впрочем, сейчас трудно представить силу страха, владевшего этими людьми. Думаю, боялась меня как вещественного доказательства своей связи с врагом народа. Или атрофирована была в ней та животная связь, которая… Да ведь и у зверей в неволе инстинкты извращены, но срабатывают.

Отец, на мое счастье, уцелел. В противном случае не миновать бы мне детдома, забвения всех родовых корней, жалкого голодного детства, хищной одержимости в погоне за жизненными благами. На первый взгляд, они хорошие товарищи, отзывчивые и все такое. Но когда вглядишься – в каждом из них есть та изначальная обделенность, какой-то душевный суходер, который заставляет их землю носом рыть, лишь бы вырвать у жизни, выклянчить, выцыганить причитающееся по естественному праву.

Как я уже писал, отца спасла фамилия. Мать погубило предательство. Ее брата-чекиста арестовали спустя неделю после ее бегства. Она бежала из нашего дома к брату, она жила у него – я узнал об этом после 54 года, когда отец принес и показал мне справку о ее посмертной реабилитации. Жила в дядиной квартире, когда за ним пришли. Ее тоже взяли. Глупо, нелепо взяли – в ордере не было ее фамилии. Но она бросилась протестовать, кричать, мешать обыску, рвалась к телефону, чтобы позвонить Гамарнику, который когда-то, до замужества, был в нее влюблен. Та к рассказывал отец.

Он заговорил о ней впервые в 54 году. До этого времени я знал только, что моя мама умерла. Умерла молодой. Отчего? Болела. Тяжело болела. И всё. У нас не было ее фотографии. Теперь я догадываюсь, как она выглядела. Над письменным столом групповое фото. Сидят две смеющиеся женщины – прически делают их похожими, и платья одинаковые. За ними стоят двое военных, один пытается улыбнуться, но улыбка вышла вымученной, кривоватой – это мой отец. Рядом суровый человек, бритый наголо, с ромбиком в петлице, – это мой дядя. Родной брат матери. Впервые взглянув на фотографию, я сразу же узнал мою мать: вот она, слева, та, что красивее, как странно, да, я помню ее, хотя и не должен по логике вещей.

– Это… мама?

– Нет, это твоя тетя, она сейчас в Кисловодске, главный врач санатория.

Вот и все, что я знаю о своей матери.

Меня воспитывали деревенские девушки, направленные к отцу через военкомат. Они часто менялись, видно, чем-то не устраивали отца, пока не нашлась баба Люба, что-то вроде моей Арины Родионовны.

Баба Люба озабочена была не только моим телесным здоровьем, но и душевным спасением. В Куйбышеве она тайком от отца окрестила меня и по воскресеньям водила в церковь. Отец не жил дома месяцами – шла война, и мы каждое воскресенье ходили причащаться к утренней. Я уже учился во втором классе и боялся, что в пионеры меня не примут, раз я бываю в церкви. Подчеркиваю: шла война.

Я заметил, что у людей моего поколения при слове «война» возникают устойчивые ассоциации с очередями в булочные, землистые хмурые лица, унылая гармошка из-за госпитальной ограды. А у меня – теплая, уютная полутемная служба, свечи, мощный рык дьякона – откуда же у него происходит голос? сам щупленький, сморщенный старичок – и каменное эхо: «По-о-беду над со-противныя-а да-а-руя…» Вот что такое для меня война.

Не получи я нетривиального для наших дней тепличного воспитания в детстве – был бы, может, физически крепче, не свалила бы меня, как тогда, в Михайловском, месячная гульба. Господи, до сих пор содрогаюсь: как было мерзко!

Но утешительница моя ни словом, ни жестом не обнаружила память вчерашнего. Ни намека, ни даже показного сочувствия. Обращалась как с ребенком. Отобрала стакан с остатками водки на дне – мы его традиционно оставляли с вечера на опохмелку.

– Тебе сейчас не надо. Выпей лучше меду, это поможет. Она протянула двухсотграммовую банку, полную.

– Выпей сколько сможешь.

Я начал пить с отвращением, подавляя тошноту, и не заметил, как всю банку опустошил. Что-то и в самом деле произошло. Не то чтобы жить захотелось, но о самоубийстве думать перестал.

– Откуда мед?

– Здешний, из Егорихина. Сходи туда завтра, купи литра два. Мед у них дешевый. Ты очень вымотался. Тебе нельзя пить. Пока не придешь в норму – нельзя. Только мед – по стакану в день, хоть несколько дней подряд, – и все будет хорошо. Мы опаздываем, милый, собирайся.

К полудню я умирал над могилой поэта в Святогорском монастыре.

Товарищи. Вы пришли… (неодолимый приступ тошноты)… пришли к месту, священному для всякого русского. Это наша национальная святыня… (только не здесь!)… обнажим же головы перед светлой памятью поэта и вспомним… (не здесь!)… его бессмертные строки… (… какие строки? только б на памятник… на памятник только не блевануть!).

Немецкие захватчики… (кажется, проехало)… они осквернили…

Меня перебивает парень в кепке, замасленной клетчатой рубашке и широченных штанах в полоску:

– А строки-то какие?

Сволочь. Сука. Всё, сейчас прорвет. Из последних сил:

– Извини-те. Экс-курсия закончена. Сбор у столовой через час. Одну минуточку. Я сейчас.

Меня рвало желчью. Если публика, окружавшая пирамидку национальной святыни, и не видела, что я делаю, – то не слышать не могла при всем равнодушии к окружающему: меня рвало громоподобно. Месяц вольной жизни исторгался из меня державинским водопадом. Алмазна сыплется гора. Мурло татарское, пидарас, бурдюк! В промежутке между извержениями я внезапно вспомнил надлежащие бессмертные строки:

«Душа в бессмертной лире

Мой прах переживет и тленья убежит…»

Сочетание «праха» с «тлением» подействовало как новая порция рвотного. Господи! Когда это кончится?

Когда кончилось, моей группы у могилы уже не было. Рванули жрать в столовую. При мысли о столовской жратве началось опять, в открытую, прямо над священным для каждого советского человека прахом.

Мед. Один мед мог бы спасти меня, она права. Больше всего на свете захотелось меда.

Час спустя я был в Егорихине.

Послеобеденная деревня как вымерла. Стучусь в один дом, в другой – никого. В самом конце улицы (единственной в Егорихине), у последнего дома, – неподвижная человеческая фигура. Подхожу: сидит на приступочке у крыльца бабка, не шевелится.

– Здравствуйте.

Меня учили: в деревне всегда нужно здороваться, даже с незнакомыми, иначе обидишь. Опыт фольклорной практики.

– Здравствуйте.

Молчание. Не слышит. Совсем глухая, наверное. Кричу, наклонясь к ней:

– Здравствуйте, бабушка! Не подскажете, где здесь меду можно купить?

– Ты что, не русский, что ли?

– Почему?

Ничего умнее ответить не придумал.

– А чего кричишь, как нерусский? И выговор не наш.

– Из Ленинграда я. Студент. Ищу, где меду бы купить.

– Студент? Из района, поди, приехал? Дак нету никого, ушли на барщину…

Старуха бубнит, не глядя на меня, словно разговаривает сама с собой:

– …бригадир поутру пришли, всех, грит, в поле гнать велено. Уборочна у них. Ходит по домам, ругается, грит, опять шиш на трудодень выпишут.

Слушаю, а к горлу подступает тошнота. Еле выдавливаю:

– Не из района я… Из Ленинграда. Меду бы мне купить… Студент я.

– Студент? А здесь чего надо?

Чуть не плачу. Поворачиваюсь, чтобы уйти. Колода трухлявая.

– Постой ты, постой… Меду, гришь? Дак у меня ульев нету. Нету ульев. Были до войны, а теперь не держу. У меня порося есть. Ульи у Лариных, те за Гремиными живут, во-он там. У Лариных мед хороший.

У меня перед глазами фиолетовые круги, все плывет. Пошатывает. Чушь какая-то. Сплошная опера – Ларины, Гремины… Соображаю туго, мучительно, с трудом, но тут что-то уж больно знакомое. Поворачиваюсь к ней:

– А ваша как фамилия, бабушка?

– Тебе зачем-то фамилий мое? Приехал из района – иди, иди себе, милый, проверяй в бригаду, они в поле, а я стара, свое оттаскала.

– Да не из района я, Господи!

Услышав «господи», бабка успокаивается. Даже голос меняется – был с подвизгом, с фальцетинкой, а сделался чуть не бархатный, мягкий:

– Сразу бы и сказал… Рылееевы мы. Семь лет как Рылеевы. Раньше были Егоровы, вся деревня Егоровы были. А теперь мы Рылеевы.

Та к похмельные поиски меда открыли мне одну из ненаписанных, но замечательных страниц отечественной пушкинианы[143].

В 1949 году праздновалось пушкинское 150-летие. В Егорихино приехал представитель райисполкома. Колхозников собрали в бывшей церкви и публично роздали новые фамилии, по списку, который был составлен каким-то контуженым местным учителем литературы и утвержден в псковском обкоме.

– Хватит нам жить по-старому! – надрывался с полупроваленной солеи председатель, – черт с вами, с егорихинскими, ногу сломит. Будут у вас теперь, товарищи, культурные пушкинские фамилии. Разные. Красивые.

И по сей день обитают, наверное, в Егорихине Вяземские рядом с Онегиными, Бестужевы бок о бок с Волконскими и Гриневыми. Есть и свои Пугачевы, есть даже Кюхельбекер один – пострадавший подростком в войну полуидиот-пастух. Кухлебекер – самая подходящая для него фамилия, пенсия 12 рублей, шея – как у индюка, синюшная и в пупырышках, глаза вечно красные и слезятся.

31 мая, полдень

Экая все-таки я живучая тварь. Именно тварь – иначе и не назвать. Мир было пошатнулся, но устоял. Выход. Есть выход, хотя бы и на некоторое время. Звоню в редакцию. Набирая номер, вспомнил: меду-то ведь я тогда так и не достал – а ничего, жив до сих пор, даже, можно сказать, процветаю. Процветал.

Длинные гудки. Бездельники, уже одиннадцатый час. Дармоеды. Трубку снимает Зоя Федоровна, секретарь редакции. Главный еще не… ах, извините, соединяю. Она узнаёт меня по голосу, приятно.

– Слушаю.

Пал Палыч дышит тяжело: как же, при его комплекции да на второй этаж без лифта. Еще, поди, и пиджака расстегнуть не успел. Даю ему время отдышаться: май необычайно жаркий, не находите, такого, пожалуй, не припомню. Пал Палыч согласен. Он, видите ли, ждет меня после обеда. С готовой корректурой. Вот оно. Придется его огорчить: обнаружились разночтения с оригиналом, никак не могу. Потребуется минимум дня четыре. Да-да, это я уже слышал: режу без ножа. Выслушиваю еще раз и насчет премии: как я мог забыть, что конец месяца, горит весь полугодовой план, типография… Они вообще откажутся от нашей работы. Но, надеюсь, вы понимаете, что это научное издание? Нажимаю: научное. Любая опечатка – и позора не оберешься, как-никак три четверти тиража идет на экспорт. Было бы политической ошибкой… Пал Палыч ворчит. Ворча соглашается на три дня. Последний срок. Прощается.

Итак, гражданская казнь отложена на трое суток.

Превосходно. Следующий ход. Звоню Боре. Борис Александрович мэнээс из моего сектора: «Голубчик, тут такое дело… щекотливое. Вы не могли бы заехать ко мне? Сейчас. Жду». Думаю, что мой бархатный тон насторожил его.

Корректуру по издательской машинописи вычитает он. Прежде я никому не доверял даже этой безделицы. Но сейчас спокоен, зная Борину немецкую пунктуальность. Что же касается сверки с чеховским рукописным автографом… дудки! Эта часть работы уже проделана мною. Лично. Якобы проделана. Впервые халтурю, но другого пути не вижу. И никаких угрызений совести. Вот чем, наверное, мы отличаемся от интеллигентов прошлого века.

Зина ушла на базар. Когда я, проснувшись, вышел на кухню, меня поразила ее спина. Зина сидела на краешке крохотной кухонной табуретки, спиной к двери, как-то неудобно, скрутясь винтом. Она не слышала, как я вошел. Смотрела в окно, а мне виден был серый угол ее лица.

Нет, она слышала, что я вошел. Сказала не оборачиваясь, тусклым голосом: «Завтрак на плите. Кофе остыл. Подогрей сам. Мне нужно на рынок». Поднялась, пошла к двери, машинальным движением сняла с крюка продуктовую сумку – разбитая, постаревшая, серая, не взглянув на меня. Входную дверь не захлопнула – по рассеянности. Я видел из кухни, как она пересекла лестничную площадку, ссутулясь, подошла к лифту. Ее спина на фоне металлической сетки. Шахта лифта.

Боже, как грустно, как все безнадежно!

Пришла кабина, и створки за нею сомкнулись. Ухнуло вниз. У меня есть время.

Узел. Туго затянутый узел моей жизни. Петля. Попытаемся разрубить. Попытка не пытка, Лаврентий Палыч. Хватит об этом. У меня есть время. Боря приедет через час. Зина вернется часа через полтора. Отлично.

Достаю рукопись скучной истории с моей родословной. Теперь я знаю, что с ней делать.

Недели две назад пришла в институт заявка из отдела пропаганды: необходим проверенный филолог-русист, не ниже доктора наук, для долгосрочной командировки в Кабул. Как минимум на три года. Двойной оклад, соответствующие льготы, полные штаны прочих прелестей. Естественно, до сих пор желающих не нашлось: дело все же как бы добровольное. Мы с Сергей Сергеичем уговаривали институтского шута профессора Теткина, он на Некрасове всю жизнь сидит, – да, говорит, конечно, как же… С женой только вот надо посоветоваться. А назавтра справочку тащит из академической поликлиники – сердечная недостаточность, категорически запрещена перемена климата, дескать, рад бы, но врачи. Дурак-дураком, а свое туго понимает.

Сергей Сергеич попробовал было предложить Инквизиторову – куда там: ученый секретарь он и есть ученый секретарь, его с кресла не спихнешь никаким Кабулом.

Я вспомнил про Петра Карпыча, тот бывалый смершевец, тому не привыкать. Крепкий мужчина, даже завидую. Из своего сектора не только всех жидов, но и полужидков вывел подчистую, полная военизация: у него поголовно к девяти являются как миленькие. Все без исключений. Советский сектор должен быть образцовым. Закрываю глаза и слышу его бабий голос: «Что от нас требуется, товарищи… на современном этапе? Дис-цип-лин-ка. Мы не можем позволить роскошь переводить народные деньги на бездельников и лодырей. Мы на фронте, товарищи. На фронте идеологической борьбы».

Кабул, конечно, не фронт. Петр Карпыч обиделся, что ему предложили, такого я не ожидал, что он оскорбится. Он здесь нужен. Позарез. Нельзя без него. Когда идеологическая борьба обостряется и внутри страны… Обострилась настолько, что… Ну, ясно.

Я заикнулся насчет Юрочки, но Сергей Сергеич только рукой махнул: дохлый номер. Как можно было запамятовать: у Юрочки клуб сорокалетних писателей, важное политико-воспитательное дело.

Мне даже и не предлагали. Какой там Кабул, если на моем секторе пол академического темплана висит! Уеду я – кто, спрашивается, будет осуществлять руководство ценнейшим научным изданием – ПССПЧ, или «пососи пэчэ», как мы в дружеском кругу именуем Полное собрание сочинений и писем А. П. Чехова? Вышло 17 томов, осталось столько же. Позади годы титанического самоотверженного творческого труда целого коллектива, впереди – годы и годы того же самого.

До чего же их всех ненавижу! Всех. И милейшего Сергей Сергеича, закадычного своего собутыльника. И Юрочку, непременного партнера по сауне, по лыжам, по судьбам. И Зину. Хорошо все-таки, что она ушла куда-то. Легко без нее. Легче, чем с нею.

Вот министерская мысль, посетившая меня давешней ночью, в миг засыпания: отчего бы не уехать куда-нибудь к чертовой бабушке. В Кабул, допустим. Добровольцем. Одному, без Зины. Ей ни к чему. Надеюсь, что меня там убьют. Лучше, если убьют зверски – по заслугам, за дело. Скажем, за насильственное вторжение русской культуры в чуждый ей мир. Упоительно представить себя в роли жертвы, под личиной страдальца – предпочтительней обрыдшей мне маски мелкого начальства. По крайней мере, умирая, буду знать, за что гибну, – услышу, может быть, за спиной железную, неумолимую поступь отечественной гуманизированной словесности. Пусть катятся на юг, к Индийскому океану, крутоголовые легионы толстовских периодов, пусть прогрохочет над Гератом небесная артиллерия Тютчева, пусть зажжется в выжженном небе пустыни, в самом сердце Азии ослепительная точка пушкинского ума – ярче тысячи солнц. Красота, дух захватывает! А ведь и правда: в полную силу слово живет лишь там, где проходит последний край жизни, на границе между живым и мертвым. Например, в провинции Валх, так кажется? Жаль, об Афганистане знаю только из Киплинга. Почти ничего. Но это поправимо – все еще впереди. Как бы то ни было, кому-то надо же нести бремя белых!

Сила слова: стоило мне подумать о «бремени белых», как почувствовал в себе… как бы выразиться точнее… личность. Человека. Человека в горьковском смысле, из «На дне». Самое место. Но ежели без пафоса, если по-деловому – отчего ж Кабул не выход?

Кроме своих цепей, терять нечего, решайся. Я решил. Сегодня же отвожу испакощенную «Скучную историю» в хранилище, это первое. Маловероятно, что кто-нибудь затребует рукопись в ближайшие полгода. А дальше… Дальше или меня уже не будет в живых, или… пусть они попробуют тронуть меня, когда я пересеку границу за Термезом. Итак, второе.

Придвигаю телефон.

– Сергей Сергеич? Здравствуй, дорогой…

Убедить С. С. труда не составило. Он посоветуется с начальством. Перезвонит через полчаса. Немедленно, как что-то прояснится. Остается ждать.

Жду. Механизм запущен. Скушно. Вот уж, действительно, скушная история. Возвращаюсь к рукописи. Чехов: эпизод с краешком любовного письма, прославленное «Я вас ЛЮ…»; оборотная сторона письма – моя:

«Дед мой, генерал-лейтенант от инфантерии Николай Николаевич Сукин, известен был предельной солдатской прямотой в амурных делах, буквально и неукоснительно следуя евангельскому „да-да, нет-нет, а что прочее – то от лукавого“. Во дни славного Хивинского похода, будучи еще юнкером, он впервые вкусил прелесть пряного восточного эроса, но, однако, остался недоволен тою легкостью и искушенностью, с какой местные девки уступали его натиску.

Он прожил романтиком и максималистом до конца дней, верил в великую силу страсти и по мере старения все более укоренялся в мысли, что армейская молодежь безвозвратно утрачивает навык должного обращения с женским полом.

Незадолго до позорной смерти своей, уже состоя в сомнительной и последней тайной связи с роковой полячкою, дед мой совершенно искренне изумился, когда адъютант, которому он выговаривал за какую-то небрежность в одежде и неподобающе рассеянный вид, вдруг залепетал что-то насчет „упоительнейшей ночи“ накануне: „…чистый огонь, ваше высокопревосходительство, аж до печенок берет, ей-богу…“»

Дедушка это выслушал, глубоко задумался и полувопросительно-полунедоверчиво произнес: «Так что же, голубчик, выходит… у вас еще ебутся?» Фраза, впоследствии ставшая классической. Но почему отец мой прочно связывал ее именно с личностью деда, не раз возвращаясь к общеизвестному анекдоту, когда речь заходила о наших родовых корнях?

Простейшее объяснение – эдипов комплекс – не устраивал меня, хотя подозреваю, что отец и вправду жизнь свою строил на отталкивании от прошлого, стремясь навсегда отложиться от семейного древа. Листок, дескать, оторвался от ветки родимой. Если бы так! не удалось.

Похоже, и мне не удастся. Мы обречены на существование в непрерывном ряду. Впрочем, у нас с Зиной детей нет. Это хорошо, это обнадеживает. Сладостное чувство родового тупика. Дольче.

Ну-ка, кто из будущих офицеров, чиновников или доцентов осмелится назвать мое имя в ряду своих предков?!

В кровавом лесу отечественной истории предпочтительней стоять сухим деревом. Честней. Дольче.

Хотя… Хотя я и не прочь, чтобы у меня родился сын, пусть даже от Зины. И пусть он с отличием окончит школу, а затем – Императорское ленинградское высшее военно-морское училище имени… не знаю, к его совершеннолетию вполне могут и переименовать, ну, скажем, имени б. (барона) Врангеля.

Пусть он прослужит лучшие свои годы лейтенантом на ядерной субмарине подо льдами Северного полюса или подле берегов Эфиопии, рядом с теми сердцу памятными холмами, где, по слову Гумилева, «белый флаг поднялся над Харраром…»[144]. А вот это – уже его игра – игра в понимание, в понимателя и в понимаемое. Для меня, например, оскорбительным было бы чувствовать, что я очередной объект Юрочкиного понимания. И не только оскорбительным, но и опасным. Юрочкино понимание убийственно для того, что он хочет понять. Если он хоть что-то понял, значит, перед нами такая пошлость, которая не то что понимания, но даже беглого взгляда недостойна.

Итак, Юрочкин сын, экстрасенс и буддист, пользуется поддержкой и пониманием отца. Его имя-отчество – Владлен Юрьевич – заставляет меня вспомнить полусумасшедшего московского поэта Валю Сидорова, который убеждал одного литературоведа, что Ленин-де все свои идеи усвоил от гималайских пандитов, от неких тантрийских учителей и что в тотальной индуизации – единственная надежда славянства. Нелепо выглядел бы буддист Владлен Юрьевич в черной униформе флотского офицера!

У меня детей нет, но – шутка ли! – офицеры и воеводы в десятках поколений. И я сам, как ни абсурдно, по родовой инерции продолжаю мыслить и оценивать окружающее в категориях чести и долга – так уж причудливо и помимо воли отпечатлелось во мне пятисотлетнее активное бытие моих предков, их соучастие в родной истории.

История России, стало быть, моя кровная история. Что перед тысячей какие-то 60–70 лет! Нынешний способ правления – явно временный. Они пришли и уйдут. Отлив уже начался – и увлекает нас, тех, кто на поверхности, не отличая меня от Юрочки и Юрочкиного дитяти, щепу, мелкий сор, черные гирлянды гнилой тины.

Сейчас я бы хотел уйти на дно. Я на дне, я печальный обломок. Отяжелеть и кануть – и бог со мной. Но нельзя. Что угодно – да вот этого как раз и нельзя, словно родовой шлейф сообщает моему социальному телу (sic!) некую непотопляемость, будто я изначально был привит от общественного самоубийства.

Думаю, что мой гипотетический сын слагал бы такие, примерно, вирши:

Сколько ратного восторга в нашем любованьи страха: пред полковником высоким раздувается рубаха!

Подобно деду, отец мой благополучно миновал полковничий рубеж и вышел в отставку, имея чин генерал-лейтенанта. Он умирал тяжело и медленно. Целый день в его кабинете играло и говорило радио. С шести утра до полуночи – марши, целинные песни, сводки с полей и строек. Каждый день в течение целого года. На кожаный диван положили древнюю перину, она постоянно сползала, так что нижний край простыни все время оказывался на полу. Я обычно сидел в изголовье, держа на коленях чашку с отваром медвежьих ушек. Его голос доносился обрывками сквозь хоровое пение и духовую музыку. То, что он говорил, не имело тогда никакого значения; я со страхом и замиранием прислушивался к голосовым модуляциям – к тому, как меняется сама мелодика его речи. Голос его звучал все глуше, удлинялись пустоты между словами, обнажалось прерывистое свистящее дыхание.

Он говорил, обращаясь именно ко мне, будучи в ясном сознании. Это было завещание, но завещание, растянувшееся на месяцы и месяцы физической муки.

Он обращался ко мне, видя, что я совершенно не улавливаю смысла слов, произносимых им, а я цеплялся за каждую ясно и отчетливо артикулированную фразу, надеясь на внезапный, чудесный перелом болезни, – но речь его уходила, утекала, бледнела. Оставался один мычащий тягостный звук, монотонная гаснущая струна жизни.

– Чем, ну чем тебе помочь?

Стыдно теперь вспомнить, что я обращался к отцу с этим вопросом каждый раз, как начинался приступ. Чем помочь? Ясно чем.

Морфий. Пантопон, снова морфий – двойная, тройная доза. Где предел боли?

Выдвигаю нижний левый ящик письменного стола. Где-то там, на дне, – плоская картонная коробочка с уцелевшими ампулами – с ампулами двадцатипятилетней давности. Тогда не составляло труда достать любой наркотик. После смерти отца я находил и пустые, и запаянные ампулы всюду: за диваном, на кухонном столе, в бумагах, среди книг. Мог бы и по пробовать – в голову даже не пришло. Еще одна упущенная возможность. Сколько их…

Оказалось: я все-таки услышал от отца многое из того, что он хотел сказать.

Услышал и запомнил. Со временем вспоминается все новое: да, об этом он говорил. Об этом тоже. Память с замедлением проявляет контуры изображения, бывшего первоначально сплошным белым пятном. «Они пришли и уйдут…» – его слова. Впрочем, отец выразился определенней и жестче: «Коммунисты пришли и уйдут… но. Женя, ты не имеешь права уходить на дно, в темную доисторическую массу. Запомни: ты живешь в истории, и она не только твоя история – она история твоего рода. Было бы предательством кануть в безвестность. Здесь единственная реальность – политическая власть. В здешней истории остаются имена лишь тех, кто связан с политической властью. С властью настоящей, нынешней или с будущей, возможной. Когда у тебя родится сын (а мой отец не сомневался, что сын у меня родится) – воспитай его так, чтобы он усвоил взгляды, противоположные твоим. Он должен быть готов к новому обороту истории, к новому виражу – на случай, если ты сам… если ты не сможешь перестроиться… – Приспособиться, что ли? Отец не любил слова „приспособление“. – Если ты не сможешь перестроиться. Пусть тогда твой сын, пусть он будет среди тех, кто правит этой страной. Не ради себя – ради нас с тобой, ради наших предков. Почему, ты спросишь?»

Я ничего не хотел спрашивать, я видел только, что он устал говорить. Надо его как-то успокоить. То, о чем он говорил, совершенно не интересовало меня.

– Папа, я ничего не спрошу. Ни о чем. Потому что тебе пора спать. Радио играло и пело государственный гимн. В ту полночь старые слова гимна звучали в последний раз.

– Почему?

Отец не находил нужных слов. Огромное тяжкое дыхание, с присвистом. Я решил, что морфий начал действовать. Отыграли гимн, и оглушительно тикал будильник в соседней комнате. Впереди, может быть, несколько часов тишины. Задремал.

До сих пор не могу со всей определенностью сказать: снились ли мне слова отца, или же он действительно говорил тогда то, что я сейчас вспоминаю, и то, что в ту ночь я не слышал, вернее, слышал сквозь сон, улавливая лишь мерцание смыслов, – но где-то слишком далеко от меня, словно бы в иной физической среде, отличной от материала, из которого сооружено мое тело.

– Почему… Да потому, что никто, кроме нас, в этой стране… никто, Женя, не знает, не знает, что такое свобода. Только мы. Только свободный… человек… имеет право решать судьбы других… людей. Двести лет мы были единственным свободным сословием в этой стране, и мы были костяк, скелет российской государственности.

Когда сейчас вспоминаю эти слова, мне кажется, что именно на слове «скелет» я очнулся и посмотрел на отца.

Он так похудел, что и в самом деле сделался как скелет. Выперли и заострились скулы, стал рельефным, голым череп. Я давно уже заметил, когда переносил его с дивана на кушетку, чтобы перестелить постель, – заметил, что он ничего не весит, легок, как семилетний ребенок.

– Женя…

– Да? – Я думал, что он меня попросит о чем-нибудь, но он лишь хотел удостовериться, что я не сплю.

– …не ради себя ты должен найти место… наверху. И твой сын тоже. В любом случае. Что бы здесь ни произошло, в любом случае не ради себя – ради этой страны. Мы рождены и воспитаны свободными – и мы единственная сила, сдерживающая хаос, дух всеобщего разрушения и ненависти. Дух самоубийства – национального и всечеловеческого. Понимаешь?..

Тогда я не понимал, но теперь, кажется, начинаю понимать.

– …он от нигилизма, а нигилизм есть следствие всеобщего рабства. Я видел революцию.

Да, он видел революцию, о чем свидетельствовали еженедельные звонки из Музея истории города: как ваш отец? не сможет ли он…? Жаль, мы так рассчитывали…

– …видел. Участвовал. В ней не было ничего блоковского, ничего свободного или, если хочешь, стихийного. Представь себе картину всеобщего душевного обеднения, одичания. Все вдруг упростилось. Сразу. Это самое страшное. На моих глазах люди чуткие, умные, образованные превращались в скотов, жавшихся друг к другу только для того, чтобы… Чтобы ощутить немного животного тепла. В скотов, которые могли говорить только о еде и дровах. Часами. Эти разговоры зимы восемнадцатого года, они всё решили. Ты знаешь, я не примкнул к Белому движению лишь потому, что их вожди, исключая, может быть, несчастного барона (отец имел в виду Врангеля), никак не могли взять в толк, что человеческие отношения внезапно упростились. Стали элементарными, простыми. Чем проще, тем меньше свободы. О какой свободе могла идти вообще речь? Разве что о внутренней. А кто на нее способен – много ли таких? Недавно перечитал Шульгина «Двадцатый год» – там всё точно, там честно: у белых ничего, ничего ведь не осталось, кроме чувства обреченности и бессилия. Лучшие из них действовали от сознания этой обреченности, как действует самоубийца, руководствуясь стоической иллюзией, что человек – хозяин собственной жизни и смерти. Нет. Свобода не в выборе между жизнью и смертью…

Свобода – это отсутствие выбора, это знание, что действуешь единственно возможным и эффективным образом. Это власть над жизнью и смертью, это господство. Шульгины и Деникины стыдились своего господства, не могли решиться на него: их монархизм с падением монархии потерял всякий смысл, оказался еще более беспочвенным, нежели социалистические идеи. Господства и власти не боялся Троцкий, Ленин – тоже: они пришли как власть имущие.

Я был не один. Самые дальновидные из дворян, умнейшая и наиболее жизнеспособная часть ее офицерства… мы пошли к большевикам. Я не жалею, не жалею даже – теперь об этом можно говорить открыто, – что служил в аппарате Троцкого, в штабе Реввоенсовета республики. Ты не поверишь, но большинство моих сослуживцев перешло туда непосредственно из императорского Генштаба. Об этом сейчас предпочитают забыть. Но рано или поздно… Начался процесс. Женя. Процесс возвращения к прошлому. Только начался. Ты знаешь о закрытом письме ЦК, не сомневаюсь, что скоро они реабилитируют Троцкого. Началась новая волна, новый виток истории. Ты должен встретить его подготовленным. Жаль, что ты гуманитар: это наиболее опасная и болезненная область; твои коллеги… они всегда тяготели к либерализму – специфика занятий, но… Но прежде всего – инстинкт. Инстинктивное тяготение к живому. К тому, что выживет и победит. Сознательно, умственно не определишь: тобою должно руководить чувство.

Инстинкт привел меня в Архангельское, в ставку Троцкого и Вацетиса. Инстинкт свободного человека. Умеющего подчиняться – и потому способного подчинять. Одно без другого невозможно. Одной энергии мало. Вожди революции умели подчинять, но им не хватало умения подчиняться. В одно поколение рабской психологии не изжить, нужно по крайней мере три. Хотя бы три поколения. Отец отца, отец сына и сын. Женщины не в счет. Хотя бы три непоротых поколения мужчин – и все пойдет по-другому. Свобода. А свобода, Женя, это прежде всего живучесть. Способность выжить. Способность выжить – вот что отличает нас, дворян. Чем мы отличаемся от прочих. Выжить не ради себя…

Отец не верил в смерть. Он говорил: будет встреча.

За день до смерти боли прекратились, он уже ничего не чувствовал. Отказался от укола:

– Не надо. Я сам.

– Что «сам»?

И он уснул сам, не прибегая к морфию, а я даже не заметил этого, забывшись в кресле, в изголовье у него. Последнюю неделю я спал не больше двух часов в сутки, да и то не раздеваясь, сидя рядом с его постелью.

Когда я очнулся, то увидел, что он не спит. Смотрит на меня. Наверное, от его взгляда я и проснулся. За окном светло, часов шесть утра.

– Сейчас. Пойду выключу шприц.

Шприц кипятился в кухне в хромированной герметичной коробке.

– Нет. Хватит. Сиди. Я хорошо спал. Я видел… твоего деда.

– Деда?

– В форме. В форме генерал-лейтенанта. Старой армии. Он шел по шоссе навстречу мне. Ты не знаешь… ты там не был… около Белостока. Тогда я видел твоего деда в последний раз. Перед смертью. За неделю. Мы обнялись. Раньше он никогда не позволял себе быть нежным со мной. Он сказал: это встреча, он ждал меня. Долго… – сказал он.

– Папа, подожди. Я подогрею чай.

– Сиди. Это встреча. Ничего страшного, только не уходи сейчас, посиди немного здесь. Недолго. Три минуты.

Последние слова моего отца. Потом – кома. Всё. Номинально он считался живым еще до вечера. Полковник медслужбы, вызванный по телефону, сказал:

– Я заеду вечером, но это агония, а меня ждут в госпитале. Если это произойдет, звоните прямо в поликлинику.

Он так и не заехал.

Моя родословная. Пусть хоть что-то человеческое останется от меня. И от отца. Я не Юрочка. У меня есть родословная.

Надо бы принять душ. Иду в ванную, включаю воду. Снимаю рубашку, штаны. Ванная наполняется. У меня есть время, хотя, наверное, немного, не больше получаса. Под шум воды легко думается. Думаю о времени, не исключено, что теперь историческое время течет много медленнее, чем, скажем, в начале века. Три минуты. Да, жизнь вокруг меня меняется, но меняется мало. Еле заметно. Я не замечаю изменений, потому что старею слишком быстро, быстрее, чем изменяется порядок вещей. Оказывается, отдельный человеческий организм в большей степени подвержен переменам, нежели организм нации, народа, исторического тела, не поэтому ли мне всегда казалось и до сих пор кажется, что жизнь вокруг всегда более взрослая, чем я сам? Мне скоро пятьдесят, а я продолжаю видеть и осознавать себя подростком, как и в те дни, когда умирал отец. Со дня его смерти я дряхлею, но не становлюсь взрослее. Рифма. Рифма в прозаическом сочинении – свидетельство литературной глухоты прозаика. Как я, со своим чувством стиля, мог допустить ее? Но вымарывать не стану. Нарочно, назло ортодоксальному критику.

Юрочка? С Юрочкой то же самое. Ему около шестидесяти, а он всё Юрочка.

Ванна переполняется. Время больше не течет. В таких случаях говорят: времена исполнились. Хорошо. Что же дальше? Почему именно с Юрочкой? Она могла найти что-нибудь и получше. Боксера, каратиста, красавца с античной кафедры. А тут – смех один; лицо упыря, низкий лоб, глаза навыкате. Чудовищные, тупые, развесистые уши. Каренинские уши. Роль такая. Амплуа.

Месяц назад на парткоме разбирали заявление Юрочкиной супружницы. Умница она, инквизиторовская школа, его аспирантка в прошлом. Просит посодействовать, вернуть мужа в семью, дескать, поведение, недостойное коммуниста. Двадцать лет они жили душа в душу, делая одно дело, так нет. Завелась у Юрочки женщина, из начинающих поэтесс, семья трещит по швам. Помогите сохранить ячейку общества и моральный облик. С удовольствием помогли. Юрочке помочь всегда приятно. А теперь Зина. Прямо Казанова, а не Юрочка.

Как и Казанова, Юрочка человек из ниоткуда, из ничто. Нет у него предыстории. Нет и не будет.

Есть мамочка. Трогательная сыновняя любовь к приемной матери. Мне бы следовало написать Мамочка, ибо иначе ее у нас не зовут. Минимально возможная возрастная дистанция между нею и приемным сыном. Ах, двенадцать лет разницы, какие, право, пустяки. По сравнению, скажем, с пятнадцатью годами ее бессменного партруководства нашим институтом. И когда! В самое малиновое время – с 39-го по 54-й. Кто из нас не помнит Татьяну Федоровну, Мамочку? А ведь до сих пор, старая сексотка, до сих пор живет околоинститутскими дрязгами. Ее обязательно нужно подкармливать новыми сюжетами.

Как ни грустно, это одна из моих полуслужебных функций. Обычно по телефону. Что вы, Женечка, долго не звонили? Та к уж и ничего нового? А вот Юрочка… И начинается. Полчаса светской беседы на пуантах, глядишь: через месяц появляется комиссия в отделе. Ага, думаю, докатилась Мамочкина телега. Впрочем, в последние года два-три случалось, что и не докатывала. Писать-то наверняка она писала, да уж не слушают – другие заботы. Новые песни придумала жизнь. Справедливости ради замечу; ни на меня, ни на мой сектор Мамочкиных доносов не поступало. От нас последний иудей исчез лет восемь назад, теперь с этим чисто. Правда, появились славенороссы – язычествующие и православствующие. Публика малосимпатичная, но пока невредная. Пока силы копят.

У Юрочки кругозор, естественно, пошире Мамочкиного. Он почти интернационалист. В духе времени.

Так. Я одет, свежевыбрит, готов к принятию важных решений, не без удовольствия наблюдаю собственную физиономию в зеркале, что висит над раковиной. Мягкий барственный овал лица. Хозяин жизни. Почему лица хозяев жизни в наши дни приобретают несколько бабье выражение? Потому ли, что власть – существительное женского рода? Ну что ж, тогда приступим, Евгения Владимировна, кисанька, к заключительной части нашей жизненной драмы. К последнему акту. Третий звонок. Звонок. Снимаю трубку, будучи совершенно уверен, что услышу баритональные модуляции Сергей Сергеича. Виолончельную сонату моей судьбы.

– Алло? Я слушаю.

Мне звонят явно из автомата. Отчетливо различим грохот трамвая на повороте, какие-то внешние шумы. Но говорить не хотят.

– Вас не слышно. Перезвоните.

– Это я.

Зина, ее голос. Она опередила меня. Сейчас скажет всё. Нельзя давать ей такую возможность. Не то чтобы я хотел сохранить прежнюю близость – но хотя бы остаться хозяином положения. Решать должен я, а не она.

– Вас не слышно. Позвоните еще раз из другого автомата. Вас не слышу.

Вешаю трубку. Бежать из дома. Бежать, пока она ищет двушку, набирает номер, пока переходит от одного телефона к другому. Звонок. За дверью нашей квартиры надрывается телефон. Пускай. Я жду лифта, не выдерживаю и бегу вниз по лестнице. В свои сорок семь. Как мальчишка. Дожили.

Среда, 2 июня, 3 часа ночи

Пишу, примостясь на кухне чужой квартиры. Громко сказано. На кухоньке в чужой квартирке – так точнее. Приучен к точности. Даже в безумии остаюсь пунктуален. Вчера, убегая из дому, торопливо сунул в портфель первое, что попалось под руку. Рукопись «Скучной истории». Теперь мы с Антон Палычем как сиамские близнецы.

Но зато мне легко. Полупрозрачная пленка существования прорвалась. Хозяйка квартирки спит, как давеча спала Зина. Спит утомленная, но, полагаю, довольная. Вот он, мой тулон, мой кабул. Мой путь в Дамаск. Нет ни прошлого, ни будущего. Легко ли тебе, Евгений, переть против рожна? Тяжко, батюшка, ох как тяжко…

Выработанный с годами автоматизм движений. Прежде чем выбежать из подъезда, я подошел к почтовому ящику, отпер его, вытащил и сунул в портфель целую охапку газет, два больших редакционных конверта, журнал «Литературная учеба» и письмо. Письмо выскользнуло, спланировало на пол. Нагнулся: из Союза писателей.

На какое-то время я совершенно потерял себя. Часа через полтора нашел, обнаружил, что стою на середине Литейного моста и смотрю вниз. Голова кружилась. В руках бумажка, конверт. Портфель, где портфель? – первая мысль. Мирно покоился у ног, прислоненный к перилам. Отлегло.

Первые дни июня в Ленинграде всегда ветреные. Посмотрел вверх. Облака. Как флот в трехъярусном полете. Осторожно. Пастернак – шаг на пути к Зине. Назад.

Что за письмо? Собрание у них, что ли? Хотел выбросить, но – сила привычки – аккуратно надорвал конверт слева. Приглашение на вечер подопечных Юрочкиных писателей. Сегодня. Как всегда, в семь. Разжал пальцы. Вот так. Сволочь.

Почему я все же оказался на этом вечере? Из одного ли только злорадного любопытства, вызванного предчувствием Юрочкиного конфуза? Я гибну, я тону, да ведь и он не пробковый. Должен же и он сломаться на чем-то!

Как и большинство моих коллег, к современной словесности я отношусь не то что с презрением, но с такой же брезгливо-высокомерной настороженностью, с тем же чувством дистанции, какая ощущалась в обращении моих предков с однодворцами-приживалами, когда те загащивались в Сукине месяцами, оправдывая свое нахлебничество некими якобы родственными узами.

Не вижу ничего общего между блистательной русской классикой и нынешней убогой словесной продукцией. Разговоры о преемственности и высоких традициях для меня всего лишь минимальная плата за право заниматься тем, что я люблю. Та к я оправдываю положенное мне жалованье. В остальном же остаюсь совершенно свободен, не в пример теперешним беллетристам, не говоря уж о поэтах.

На вечере преобладали поэты. Но сначала о публике. Зина говорит… ах нет, ее зовут Катя, а не Зина. Та к вот. Катя…

…Здесь обрывается, вместе с чеховским текстом, рукопись, принадлежавшая перу нашего современника. Что с ним произойдет дальше? Как сложится его судьба, выберется ли он снова на дорогу широкую и ясную или же окончательно канет где-то на дне водоема нашего? Бог знает! Да и не все ли равно. Что мог он сказать о себе – сказал. Чего не мог – никто другой за него не скажет. Переворачивая последний лист, мы обнаружили лишь финал «Скучной истории».

«– …я ненадолго сюда. Мимоездом. Сегодня же уеду.

– Куда?

– В Крым… то есть на Кавказ.

– Так. Надолго?

– Не знаю.

Катя встает и, холодно улыбнувшись, не глядя на меня, протягивает мне руку.

Мне хочется спросить: „Значит, на похоронах у меня не будешь?“ Но она не глядит на меня, рука у нее холодная, словно чужая. Я молча провожаю ее до дверей… Вот она вышла от меня, идет по длинному коридору, не оглядывается. Она знает, что я гляжу ей вслед, и, вероятно, на повороте оглянется.

Нет, не оглянулась. Черное платье в последний раз мелькнуло, затихли шаги… Прощай, мое сокровище!»

1985

Шестое стихотворение, данное в контексте: «Полдня длиной в 11 строк»[145]

(Рассказ, записанный как приписка к письму)

Посвящается моим московским друзьям[146]

‹часть первая›

Новый год я встречал в квартире, окна которой выходили на речку Карповку, в огромной пустой комнате. Я и ученик Павла Филонова, коллекционер К.[147] (это действительно первая буква его фамилии, а не кафкианская анаграмма), стояли у окна. Рама в стиле модерн, линии «либерти» и проч.: почему-то, кроме нас двоих, в комнате никого не было, на улице – тоже. К. сказал, что Филонов жил в соседнем доме[148] и что он зимой 40 года, кажется, самой суровой лет за сто, шел ночью от художника к себе домой, на Пески, шел пешком в метель и что Филонов жил тогда очень одиноко, в огромной пустой комнате, окна которой выходили на речку Карповку.

(написано через два дня другими чернилами) _________ мела поземка, и Филонов, в ночь на новый сороковой год (так вспоминал другой его ученик, старик, с лицом шестилетнего ребенка)[149] тоже видел ее, если смотрел в окно и ему открывался тот же вид на скрещенье Карповки с Каменноостровским проспектом, что и мне сейчас; спустя 37 лет, когда я смотрю в окно и думаю, что вряд ли Филонов мог предаваться бессмысленному и бездеятельному созерцанию, как это делаю я сейчас, – потому что он был сосредоточенный на взгляде внутрь вещей, аскетичный человек и аналитический художник (он сам так называл себя). О Филонове можно говорить много, и о нем уже много пишут, но все неправильно, и когда-нибудь _________

(записано через неделю, другими чернилами) …к новогоднему вечеру я вернусь еще – писать приходится урывками, а сейчас меня беспокоит другое. Разговор о Филонове случился семь месяцев назад, и только сейчас я понял, почему вспомнил о нем девятью днями раньше – и почему не могу забыть все эти девять дней, что помню рассказ К. Дело в том, что три дня назад я попробовал писать – полдня свободных от уроков. Начинал трижды, с разных исходных точек – был один, как называю т, «образ» – полузрительный, полусознательный, и не образ даже, не мысль-видение, а горькое, острое и очень простое чувство, что со временем у меня остается все меньше возможностей (господи, это так естественно – в чем же дело?), все уже жизнь, пока не сведется в точку, в лучшем случае – в линию. В первый раз слово «ВОЗМОЖНОСТИ», со всей своей грубо-рациональной, философской атрибутикой (Аристотель: actus potentia)[150], выперло в начало второй строки, после резкой оа-е-е-а – это было отвратительно, хотя вызывало видение раковины, которая называется «морской гребешок», – волнистой, бугристо-известковой, и дальше: графему веера («возможностей?!» волн?). Уже после первых вторых или третьих строк, графема веера-раковины упростилась до ω, и оттуда вылез прямой шнур к Тейяр де Шардену – эволюции – мандельштамовскому Ламарку[151]. Но то был эволюционный тупик, о чем говорил ритм – вялый, автоматичный, обкатанный. То была наезженная дорога: ямб хотя и гармоничный фонетически, но невероятно невыразительный _________

Вторая попытка, уже с чувством надвигающейся неудачи. «Возможности» ударной ритмико-смысловой позы не вынесли, уехали в ритмическую яму середины третьей строки, провалились. Выделилась «омега», стала под рифму, но не зарифмовалась, ослабла и ушла в пассивное начало третьей строки. Главное, ритм ощущался все более безжизненным – вечнорусский инерционный ямб.

_________ и в третий раз начал сначала. Ритм поддался, ожил, в верный момент обрел энергию – хрупкость ломкой раковины, шум моря, но на третьей строке – «Кто услышал раковины пенье…» – покатился вслед за «одесской школой» по плоскому прибрежью. Возможность того, что мой текст соотнесут с Багрицким, отравила всё. У меня опустились руки[152]. Я лег, закрыл глаза, захотелось есть. Я вышел из дому, пересек улицу – молочная закусочная прямо напротив моей парадной – и почему-то прошел дальше. Остановился перед витриной рыбного магазина. Завалена всякой морской дрянью (реклама товара): обрывки сетей, похожие на паутину, консервные банки в разном положении, сухая галька в песке, ставшем пылью. И посередине всего валялся громадный морской гребешок, который, хоть и присыпан пылью и отражает что-то от стекла, не потерял этой способности…[153] Я подумал, что зрение мое становится со временем все более тусклым _________

(записано утром следующего дня, чернила те же) – Привожу промежуточные варианты начала:

I. Точка отталкивания – невозможность действия («художественного») – сюжета.

Сюжет не нужен. Веер

возможностей окаменел

омегой известковой

морского гребешка _________

Показалось, что слабо ощутимо «СУЖЕНИЕ» человеческих возможностей во времени; следует изменение этого варианта:

II. Сюжет не нужен. Суживаясь, веер

возможностей окаменел

омегой известковой

морского гребешка (дальше пошло легко и сразу):

и в окна, выходящие на север,

ворвался говор бестолковый,

балтийский холод языка _________

_________ «сюжет» получил осуровленное, аскетическое звуковое отражение «сюжет – сужение» просвечивает значение предопределенности, того, что «суж-д-ено». Окна комнаты моей выходят на север, они раскрыты. Казалось бы, мир должен расшириться, и он сужается по мере движения от α к ω. Движение в стихе свободное: к миру (окна выходят на, холодному, чужому – и мира ко мне (ворвался холод). Ту т шум улицы, сквозь окно доносящийся – балтославянский язык, именно «балто». Семистишие слишком замкнуто, развития нет, форма слишком «содержательна» и рассудочна. Следует новый вариант с попыткой большего напряжения (неожиданности) логических связей, с ложными смысловыми «нишами-лакунами» при переходе от предмета к предмету:

III. В лучах омеги известковой,

по вееру морского гребешка,

свет северный скользит. Сюжетец бестолковый,

сужаясь, сводится к законам (вар.: к развитью) языка,

к постройке водоплавающей фразы.

Среди возможностей чужих

Есть раковина паузы… рассказы,

(вар.: есть пауза, когда молчат рассказы)

Что мысленно сказав, что можно – пережив

И в этой паузе, на бессюжетной почве… _________

Снова обнаружен ложный – «очевидный» ход. Ритмическая инерционность, сукцессия стиховой формы[154], механическое присоединение новых сегментов-строк, линеарное их нанизывание, перечислительная интонация – вот стержень и «сюжет», иначе говоря, стержень и сюжет – прямая стихотворная пошлость. В окончательном варианте звучит так:

Лучи омеги известковой,

по вееру морского гребешка —

свет северный. Сюжетец бестолковый,

сужаясь, сводится к развитью языка,

к постройке водоплавающей фразы…

Среди возможностей чужих

есть пауза для своего рассказа,

есть раковина жизни. Переплыв

кино старинное, с обильем приключений,

с подобьем правды (рыцарский роман),

ты вне событий, как бы в некой Вене

всемирный беженец из обреченных стран, и

из области полунощной – в лучах

омеги-раковины… И окаменели _________

_________ дальше работа прервана. Стихотворение свилось в кольцо. Весь смысл возни с ним – раскачать ритм, оживить его, а результат обратный: по мере переделок ритм унифицируется все более. Зато вошли побочные смысловые линии: взгляд-на-жизнь-со-стороны («кино», «вне» и т. д.), память о Льве Александровиче Рудкевиче (и вообще об уехавших)[155], всемирное изгнание евреев из обреченного «союза» (Вена – путь кровоснабжения[156]). Итак, кино, взгляд-со-стороны (из зала)… «Не-участие» – это взамен «бессюжетности» жизни. Но «Сюжет», то есть метачеловеческий смысл исторического и любого действия, несомненен для меня. Это Мировой океан, где родной язык, для забвения которого мы «бежим» (Вена), – где язык – и Ноев ковчег, и гигантская плывущая раковина с новорожденной Афродитой (Боттичелли). Итак – кино, и бегство, и спасение в раковине (окаменелой) языка (забвенного, мертвого). Такой язык обеспечивает право на неучастие в жизни, и кино – самое устарелое (самое быстростареющее?) из искусств – дает пластический идеал неучастия: мы смотрим и мысленно проживаем невозможное, как в Средние века читали приключенческий рыцарский роман те, кому жизнь отказывала в «сюжете». Ибо рыцарский роман – это идеальная (окаменелость раковины) жизнь рыцарства после крушения (так ломается раковина) рыцарства в жизни. И рыцарство – это прежде всего путь ко Гробу Господню, где и погреблась рыцарская эпоха. И снова: Палестина – единственный выход из России вовне (лаз-в-мир), скорее не столько для евреев, сколько для русской культуры. Но меня выход этот не устраивает: он слишком «автоматичен» и предвзят, и движение стихового ритма совершенно «заавтоматизировалось» (ведь можно так сказать, правда? – ср. у Набокова «запаркованный автомобиль»). Были две живые строчки – первые, в которых синтаксис еще был напряжен, где отсутствовали сказуемые-предикаты, где функцию носителей действия выполняли сами предметы, а действие, заключенное в вещи, – всегда чистая возможность. Но исподволь победил ритм общего бегства, текст провалился. Чувство обиды и поражения. Ненависть к тексту. Если бы возможно было, я бы убил его. И когда уже совершенно безнадежно и отвратительно вернулся я к тексту – чтобы взглянуть и забыть о нем – когда я по-настоящему возненавидел текст и себя, отраженного в нем, – когда я с отвращением вернулся к нему, чтобы взглянуть и выбросить и забыть – что-то случилось. Он произошел заново, без моего вмешательства. Ни слова не изменил я в нем, – он сам изменился, и я только записал его. _________

_________ (записано в тот же день, чернила другие):

Веер гребня морского – омега[157]

известковых лучей.

Веер возможностей окаменелых.

Северный свет побережья

брезжит ничей.

Нет ни сюжета, ни путешествий.

Пауза – раковина, жест речевой.

Волны белобалтийской кровельной жести

или бескровные губы,

суженные до свиста, —

дом твой.

Не язык бегства, но язык – дом и кров. Острота и резкость – прибрежный ветер, внезапно меняющий силу и направление. Кроме одного, все предложения назывные. Во всем стихотворении только один глагол. Все действия взяли на себя предметы. Царство чистой возможности. Но это еще не всё. Была попытка навязать тексту свою волю, попытка новой строфы – и нового «своего» витка:

К воспоминанию сводится действие света _________

Эта строка написана дважды – в конце одной страницы и в начале другой, в последнем случае – зачеркнута. От нее пахнуло обрыдлой уже ностальгией. Я смотрел назад, а он, текст, уже был настоящим. Настоящим.

Часть вторая. Рассказ – развертка стихотворений

(записано шариковой ручкой «Паркер», сделанной во Франции и присланной из Парижа американцем по имени Джефф, который рассчитывает стать писателем) _________ я очень долго, почти пять лет подряд, ездил на службу одним и тем же маршрутом – через два моста, пересекая Неву в самом широком ее месте. Я видел Неву в одном и том же месте и в одно и то же время около двух тысяч раз. Ее изменял только лед, сама же река никогда не бывала спокойной, но при этом всегда казалась неизменной. Она никогда не лежала «гладко», но и самое сильное волнение только усиливало впечатление неподвижности, она была не просто неподвижна – иным утром она представлялась мне основой и осью всего неизменяемого в мире. И я думал о том, что слово «река», взятое словарно и отвлеченно, может вызвать в моей памяти только одну устойчивую ассоциацию – течение, движение, поток и т. д.:

Река времен в своем стремленьи

Уносит все дела людей…

Куда смотрел Державин? Кажется, он видел не громадную местную Неву, а некую космическую мировую Фонтанку[158].

А если что и остается

По гласу лиры иль трубы,

То вечности жерлом пожрется

И общей не уйдет судьбы.

Стихи человека, уже повисшего над жерлом вечности. Но по сути дела они «безбезднены». Они написаны человеком, который измеряет вечность масштабами открывающейся в окне Фонтанки. И здесь больше простора, чем в «мировых безднах» символистов. «Вечность» Державина ничем, кроме большей глубины, не отличается от «реки времен». Жерло вечности лишь дожирает то, что почему-либо не успела пожрать река времен, – объедки с пиршественного стола истории. Вечность отличима от времени только количественно. Моя жизнь бесконечно менее значительна, чем жизнь Державина. Кто я? – частный человек, историческая пылинка, ничто. Но бесконечно малые величины подчиняются тому же закону счисления, что и бесконечно большие. В том, что человек существует сейчас как иррациональное число, в том, что малейший, никогда до конца не уловимый остаток и есть он сам, – в этом преимущество перед «великими» или «малыми» людьми прежних эпох. Изо дня в день я смотрел на одно и то же место посредине реки – ровно посередине между Петропавловской крепостью и Зимним дворцом – и место это не менялось. Я понял, что для того, чтобы увидеть «жерло вечности», вовсе не обязательно умирать. Человеческая жизнь обнимает, включает в себя вечность, которая, конечно, несоотносима с историей человечества, но совершенно соотносится с моей краткой, бесконечно малой жизнью. А исторический человек и бесконечно меньше и бесконечно больше – одновременно – вечности. И я спросил себя: что же такое река, которая всегда стоит на одном и том же месте и которую всегда я вижу в одно и то же время? Я спросил себя об этом впервые семь лет назад, но попытался ответить только сейчас:

Вот река остановлена. И не река, а цитата

разнояркого неба – но глуше и строже.

Над рекою времен – полусфера в течениях света,

но пловец неподвижен, и руки на волны похожи.

_____________________________

(записано на несколько дней раньше той же ручкой «Паркер») _________ «державинские» размышления заставили меня задуматься о символистах и об их бороздах и безднах, благо время предоставило юбилейный предлог: истек шестидесятилетний (по вавилонскому календарю – самый круглый и суперюбилейный) цикл со времени выхода в свет первого тома «Заката Европы» Шпенглера. Итак, первый том Шпенглерова «Заката» вышел ровно шестьдесят лет назад. Книга эта имела странное воздействие на русских интеллигентов, в основном – на символистов и близких к ним. К 1917 году Блок и Белый надорвались в попытках извлечь музыкальный корень русской истории. Фрейдистский пафос мемуаров Л. Д. Блок можно рассматривать как своего рода негативный результат этих попыток в сфере личной, интимной жизни Блока. Действительно, Любовь Дмитриевна была многолетней свидетельницей и даже участницей мучительных, садомазохистских отношений поэта с «женой-девой-Россией» – со стихией русского бунта, «бессмысленного и беспощадного». И реальная жена Блока не могла не догадываться о природе и подоснове этих отношений – о том, что эротический мистицизм раннего Блока был лишь производным от онанистических шашней духа с плотью. «Нижняя природа» младших символистов, как по канве, вышивала по апокалиптике Соловьева – вышивала полупристойные свои узоры. И вот теперь, одновременно с революцией, объявлялся Шпенглер – и на прежние узоры накладывался новый рисунок. Шпенглеровское требование органической целостности культурного единства более всего отвечало позднесимволистскому чаянию мистико-эротического единства «я» с «не-я», где «всё» должно было совпадать со «всем». По сути дела, это было чаяние стать частью замкнутого «органического» национально-культурного комплекса. После революции символисты стремились как можно прочнее и глубже забыть о себе, и желание это ощущалось тем более сильно, чем дальше от широкой публики («народа» литературы) отстоял тот или иной поэт. Шпенглер давал великолепное оправдание для пути к народу: сознание русского интеллигента, от природы аморфное, боящееся какой бы то ни было формализации, находило опору в полиморфной стихии музыки, по крайней мере – в волнующих воображение разговорах об этой стихии. Но дух музыки оказывался синонимом для духа разрушения. Толпа, носительница музыкальной стихии, несла с собой разрушение. Толстовский идеал народно-роевой жизни имел в виду созидательниц-пчел – и сладок был мед каратаевского говорка. Блок с завистью и почтением отщепенца смотрит на Толстого – он-то, Александр Блок, уже утратил всякие связи с роевой жизнью-производительницей. Его музыка роится по-осиному, и здесь ему подсказка: Шпенглер. И здесь уже заключена будущая великая измена русской интеллигенции – измена идеалам Добра, Истины и Красоты, измена ради следования аморфному духу музыки. И здесь разгадка двойничества у Блока. Поэт не только находится в плену этических подмен, но и эстетика его конформна, двусмысленна. Его поэтика постоянно заискивает перед музыкой толпы-стихии – перед городским романсом. Двойничество в русской поэзии – что его отвратительней?.. Есенину – тому терять нечего: гомосексуально-алкоголическую подоснову творчества он даже не считает нужным скрывать, преодолевать или воспевать, как Бодлер воспевал эстетизированное зло. Для Есенина все это – сфера духовная, то есть все, что не брюхо, для него духовно. Его «Черный человек» – отражение идеи демона в мерцающем сознании хама. Но Блок гораздо омерзительней – он умен, скрытен и потому безболезненно способен на постоянные этические подмены[159]. Рядом с неискушенным дикарем Есениным он – иезуит, схоласт. Именно с Блоком связан первый шаг к трагически-патетической капитуляции поэзии перед стихией мятежа.

_____________________________

(записано через три дня, чем – не помню) _________ а мы пожинаем плоды этой капитуляции. Впрочем, сам я, следуя диалогу Блока о поэзии и государственной службе, являю редкий экземпляр неслуживого поэта. Каждое лето я даю уроки русского языка и литературы. Сегодня более свободный день; в первой половине дня, до уроков, пробовал писать стихи. Как часто бывает, стихи начались от раздражения чужими стихами. Перечитал «Эти бледные селенья…», перечитал – и не умилился, как обычно бывало со мной, наоборот – пришел в уныние и раздосадовался. Почему-то никак не могу оторваться от этой очковой змеи – от Тютчева. Сегодня, кажется, написано седьмое мое стихотворение, где я бранюсь с Федором Ивановичем[160]. Началось это – 12 лет назад. Чем держит он меня? Вообще, никак не могу окончательно «свести счеты» с русской классической поэзией. Впрочем, почему классической? – она ведь так и не стала классической для остального человечества, кроме России – она остается «местной», здешней – но что же есть в ее заунывном тягомотном существовании такое, что не может для меня перестать быть важным и что – вполне вероятно – важно не только для меня, но и для далеких от русской поэзии людей. Что это? – сублимированная религиозность? этический надлом, чуждый западной поэзии? Русская поэзия всегда стремится не-быть-собой, то есть быть чем-то большим, чем поэзия. Чем же? Бог с ними, с духовными учителями – от Белинского-зачинателя до Розанова-завершителя. В конце концов русские поэты на их места не претендовали. Но тогда на что претендовали? На роль пророков – Должно быть, писатель, вития?.. – Эти вечные «пророки» в русской поэзии – нечто большее, чем просто дань английским или немецким романтикам, – скорее они пытаются примирить европейскую культурную традицию со старославянской (византийской). У немцев и англичан «пророк» – оборотная сторона «демона» (Мильтон, Байрон, Гёте). Здесь, в России, демоническое слишком искусственно – этакий пароль для западников. Но западничество, возможное в прошлом веке только в России, – явление, обладавшее большей национальной спецификой, нежели славянофильство, идеологию которого можно рассматривать как «русский вариант» общеевропейского движения к возрождению национализма и регионализма. Идеи славянофилов впервые сформулированы были на немецком языке, и Киреевским не стоило уже большого труда применить их к русской культуре и быту. Блок – втайне славянофил.

Как и большинство славянофилов, он в душе немец. О «славянизме» Блока почему-то говорить не принято. Зато блокисты любят параллель Блок – Врубель и точку, где эти параллельные линии пересекаются, – Демона. Блоковский «Демон» – сплошная пошлость, оба его «Демона». Почему экспрессионистские фильмы о вампирах (допустим, Мурнау или Ланга) не содержат в себе и ничтожной доли той пряной безвкусицы, без которой невозможно представить себе вампиро-демонические стихи Блока? Беру наугад:

Я обречен в далеком мраке спальной,

Где спит она и дышит горячо,

Склонясь над ней влюбленно и печально,

Вонзить свой перстень в белое плечо!

Где здесь граница между архетипом и художественным штампом? Почему Блока тянет все время на «клубничку»? – Та к вонзай же, мой ангел вчерашний, в сердце – острый французский каблук! – В Блоке действительно очень много немецкого, вернее, того, что в двадцатые годы в Веймарской республике станет достоянием не поэзии или музыки, но обфранцуженных варьете или публичных домов… Мы, русские поэты, обречены на пошлость – и нет нам иного пути, как следовать друг за другом наподобие заключенных Ван Гога, держа на устах исковерканные чужие строчки – словно что-то действительно важное передается шепотом по цепи, но каждый в отдельности знает только часть сообщения. Мы действуем, как это принято сейчас говорить и писать, «в общем контексте», независимо от «своего времени». «Свое время» откладывается в нас только наиболее уродливыми чертами. Все лучшее в нас – чужое. И, думая о Державине, Тютчеве, Блоке, я не могу избавиться от какой-то двойственности и растерянности, я думаю о том, что русская поэзия в лучших своих проявлениях совсем не соотносится с тем, что для удобства можно условиться называть «повседневной реальностью». Поэзия в России всегда условна и обращена сама к себе. Она сама себе первый читатель, и настоящих читателей у ней меньше, чем настоящих поэтов. Даже быт, «воспроизведенный поэтически», как любил выражаться Белинский, – даже быт в русских стихах – литературная условность: достаточно перечитать «Евгения Онегина», чтобы не сомневаться в этом (аргумент, излюбленный тем же Белинским). Та м нет явлений быта, изображенных вне литературных аллюзий. Формалисты коснулись той проблемы формы, какая может открыться только через русскую поэзию. Проблема эта заключена в особом характере коммуникаций, человеческого общения в России. Здесь, в этой особой социально-языковой общности, люди не могут говорить друг с другом вне общего контекста, не могут здесь два человека понимать друг друга, если опыт их различен качественно. Здесь «чужое» понимаешь только в том случае, если к нему начинаешь относиться как к «своему». Это «КАК» между «своим» и «чужим» и есть русская поэзия, которая делает вид, что говорит нечто для других, хотя вся ее речь во всей совокупности обращена к самой себе же. Она одинаково чужда и «своему» и «чужому» – и потому толерантна, как ни одна область человеческого духа. Итак, «демон» – это есть одна чужесть и чужесть другая. В европейском романтизме же «демон» и «пророк» как крайняя точка самости и крайняя точка отсутствия самости, в крайности их совпадение. Но «Демон» Блока – цитата из Лермонтова: он «не свой», не «сам»:

Прижмись ко мне крепче и ближе.

Не жил я – блуждал меж чужих…

О, сон мой! – я новое вижу

В бреду поцелуев твоих.

«Чужие» – поэт и демон, так же как «чужие» – поэт и другие люди. Может быть, «демон» – это просто знак роковой отторженности поэта от людей? Нет. Блоковский «Демон» – мост из одиночества Блока к одиночеству Лермонтова. О чем же пишет Блок, не видевший Кавказа? Что это: песня зурны, дымно-лиловые горы, мечта о Тамаре, далекий аул, чадра, стонущая зурна, наконец – чеченская пуля? – как понимать эти атрибуты местного колорита лермонтовских времен? Разве перед нами пересказ лермонтовского (врубелевского) «Демона», что-то вроде Мандельштамовых пересказов Диккенса или сюжетов синематографа? Но в этом стихотворении Блок цитирует и самого себя:

В нем твоих поцелуев бред… —

стихи, написанные двумя месяцами прежде «Демона». Кто «ТЫ» в более раннем стихотворении ясно: это возлюбленная Блока Валентина Щеголева (Богуславская), «звезда в мечтанье» поэта… Но кто «ТЫ» в «Демоне»?

С тобою, с мечтой о Тамаре…

Я думаю, что Блок не смог бы ответить на этот вопрос, а коли попытался бы – то пришел бы к выводам неутешительным. «ТЫ» – он сам, «другой» Блок – не литературный, а вполне гомосексуально-мазохистическое существо, и цитата о поцелуях не из него «этого», а из него «другого». Это подсознательный план. А ведь есть еще один план, о котором Фрей ду было невдомек, но без которого нет поэта, – план не «ир», а «над»-рациональный. И тогда гомосексуальное «ТЫ» становится совершенным собеседником, литературным двойником поэта Блока – Лермонтовым. Суть в том, что все мы, русские поэты, влюблены друг в друга, вернее – в литературные образы друг друга, и хотя любовь эта мелочна, сварлива, ревнительна и т. д. – она есть единственное живое чувство, на какое мы способны. И я говорю сейчас так долго о Блоке только потому, что люблю его, люблю с отвращением и полубрезгливо… То же и с Тютчевым[161]. О такой любви писал Баратынский в «Мой дар убог…». Только семь лет назад я почувствовал, что и на меня обращена эта любовь – из прошлого, и что я не могу не ответить на нее, и что нет никакой мании величия или тщеславия в чувстве причастности к узкому кругу любящих, и что великое счастье, если нас больше, чем двое, но случается оно только тогда, когда с кем-то остаешься вдвоем совершенно: так, когда остаешься вдвоем, допустим, с Баратынским или с тем же Блоком, – являются все остальные (Мандельштам, кажется, последний во времени). Эта любовь не распространяется на поэтов-современников, хотя, думая о некоторых из них, я чувствую реальную возможность того, что смерть свяжет нас особыми узами. Эта над временем лежащая любовь, доступная узкому кругу причастных к ней, и есть контекст русской поэзии, не то чтобы она была поэзией для поэтов, но поэт и читатель в ней – предметы любви и заинтересованности, и потому настоящий читатель ее активен, лишен незаинтересованности, без которой трудно говорить о собственно эстетическом восприятии, он не «перцепиент», не раб, но собеседник и «передельщик» текста. Поэтому в России нет великих по европейским стандартам поэтов, нет поэтов-эталонов величия, и принимаемая русским поэтом поза величавости (поздняя Ахматова, Иосиф Бродский) значима лишь в конфессионально-оборонительном смысле, в остальном же – карикатурна. Но в целом русская поэзия – поэт великий. Все мы, русские поэты, представляем нечто вроде единой колонии кораллов. Может быть, поэтому беспочвенны крайние формы футуризма (Крученых или Кока Кузьминский), ибо в них заключена измена общей структуре истории поэзии, развитие которой основано на воскрешении архаических форм (см. заметки Тынянова об одических жанрах в новой поэзии). Архаистом был и Хлебников, сказавший о избе над горой Машук: «То Лермонтова глаза…» Он повернут от читателя, а Крученых ориентирует свой бунт на читателя. Их зависимость от публики делала их непоэтами, потому что они даже не осознавали свои отношения с читателем как зависимость, как нечто тягостное и гибельное. А вот поздний Пушкин, Некрасов, Маяковский задыхались от этой ангажированности – поэтому и не переставали быть поэтами. Поэтами, то есть людьми, способными образовывать то единство любящих, о котором я уже говорил. Именно единство это есть важнейшее отличительное свойство русской поэзии как цельного, единство любящих, – это ядро культурной целостности поэзии в России. Здесь ядро ее культурной целостности. Таким образом, поэзию в России можно рассматривать как своего рода модель православной соборности – и тогда станет понятным, почему здесь нет крупных религиозных поэтов (по преимуществу религиозных) и почему у каждого русского поэта всегда присутствует определенный религиозный момент (даже негативно – как у Хлебникова или Маяковского). Русским поэтам нужды не было специализироваться на религии. Рано или поздно осознавали они органическое свое место в том союзе живых и мертвых, который воплощает собой церковь, с одной стороны, – и взаимная любовь поэтов через время – с другой. В конце жизни это понял и Блок («Пушкинскому дому»). Советская же поэзия ориентировалась и ориентируется в первую очередь на пассивного «перцепта-читателя», и в ней, казалось, эта живая связь поэтов умерла, прервалась… Ничего подобного: в середине семидесятых годов перед нами единая постройка, которая – теперь об этом можно говорить с уверенностью – будет достраиваться до тех пор, пока живы хоть несколько человек, для которых русский язык – живой. В утверждении любовной связи поэтов через эпохи – мистический смысл поэтического цитирования. Но как соотносится поэтическая конфессия с собственно религиозной? Поэзия перенимает у церкви традиционность форм; но, в отличие от церковной традиции, она вынуждена постоянно осваивать, «одуховлять» и современный ей жизненно-вещный поток и оформлять в рамках русской социально-языковой общности современную ей мировую литературную физиогномику. Ее природный консерватизм постоянно подвергается воздействиям извне, и, в отличие от православия, она не может не учитывать этих воздействий. Эмигрантские поэты консервировали поэтический язык конца XIX века, для них даже некоторые стихи Блока были слишком модернистскими, до сих пор для большинства литературных критиков старой эмиграции «модернизм» – слово ругательное (см., к примеру, рецензию Сергея Рафальского на альманах «Аполлон-77»[162] или статью С. Жабы о книге Абрама Терца «Прогулки с Пушкиным»[163]). С другой стороны, эстетическая солидарность внутрисоюзовской официальной критики с критикой эмигрантской говорит прежде всего о том, что возможности для инноваций в русской поэзии каким-то естественным образом ограничены: мы сталкиваемся не просто с непониманием, но с каким-то органическим дефектом восприятия или не дефектом, а просто особенностью языкового сознания, не зависящей от идеологии. Как бы то ни было, новая русская поэзия (особенно поздний Пастернак и некоторые молодые неофициальные поэты) сыграла для многих роль «тамбура», была «подготовительным классом» в движении молодежи к церкви. Для немногих же она остается собственным приделом церкви Вселенской – и для таких людей изменить ей – значит изменить своему церковному служению. Проблема, которая стояла перед Станиславом Красовицким, выбор «писать – блудить» либо «не писать – жить по-христиански» – по сути дела, проблема вымышленная[164]. Это была даже не столько исступленность неофита, сколько болезненная рефлексия поэта, не сумевшего ощутить органическое единство традиционных и новых форм поэтического слова, не связанного языковым союзом живых и мертвых. Впрочем, я далеко отошел в сторону от начальной точки повествования – от Державина и Тютчева – от Тютчева, которого никак не могу оторвать от себя. Вот стихи, прозаической и неточной разверткой которых было все сказанное выше:

Экологический Тютчев, и чистая роща, и гром!

Перелистну – и замолкну в июле по старому стилю.

Бывшей природы кафтан почерневшим расшит серебром,

плещет серебряный ключ…

Наклонялись и, ветви раздвинувши, пили

влагу высокую, с цинковой примесью туч,

с тысячью колокольцев…

Где родники и худые узлы богомольцев?

Странно – куда исчезают источники жажды?

Вижу сломанный трактор, и воздух над полем горюч,

дважды отравленный и оживающий дважды.

1977–1978

Эссе

Три до-книги[165]

До– первое. «Я» и «Ъ»

Имя «Зингеръ», косо опоясавшее хрустальный шар, возносилось над Ленинградом. С твердого знака еще не стерлась позолота, и в редкие солнечные дни «Ъ» одиноко проблескивал над Невским проспектом. Под ним жила книга: шуршало на пятом этаже цензурное ведомство – загадочный Горлит, ниже стрекотали издательства, еще ниже гудел магазин. Пропилеи: калориферы на входе, веющие мощным теплом сквозь затейливую бронзу решеток, по обеим сторонам прохода – старинные массивные лифты с зеркалами, работающие только на подъем и только выше третьего этажа, людской водоворот. Ввинчиваюсь в него спустя 35 лет. Все тот же вечный Дом книги, «дом вязиги», как шутил некогда Дима Бобышев. Подымаюсь на второй этаж.

Отдел поэзии раньше ютился в левом торговом зале, сразу справа от входа. Теперь он слева и в глубине. Мужское и женское поменялись местами. Но за прилавком все та же Люся Левина, и за книгами так же приходится протискиваться, как тридцать пять лет назад. Издано все, о чем в начале шестидесятых можно было только мечтать. И даже то, о чем не мечталось нам. А люди стоят, переминаясь с ноги на ногу, гладят и ощупывают обложки, извиняются зачем-то и отходят. Покупают очень редко, в основном Бродского, реже Мандельштама или книжки о Цветаевой. Раньше не было полновесных книг, теперь – денег. Поэзия остается, хотя и совсем по-другому, столь же недоступной, как десятилетия назад, когда здесь продавали не купленную мною своевременно пятнадцатикопеечную брошюрку Николая Асеева с дурацким вопросом, вынесенным в заглавие: «Зачем и кому нужна поэзия?» «Зачем?» – это как «у» в слове «ОБЭРИ-У», для красоты, реверанс бывшего футуриста в сторону грядущего Блока, а вот «кому?» – задумаешься, переминаясь с ноги на ногу… Вроде никому. Или, что тоже самое, – всем. Стало быть, и мне тоже. Нужна.

Первое, отпечатанное в рифму сочинение, каковое я прочел сам, без помощи взрослых (класс, наверное, третий или четвертый), называлось «Павлик Морозов. Поэма», из учпедгизовской серии «Моя первая книжка». Какой поэт ее составил, точно не помню, должно быть, Степан Щипачев. А вот слово «составил» – применительно к стихам – навсегда осело в памяти рядом с коллекцией школьных запахов: физкультурного пота, клейстера на уроках труда, новенького кожемита от форменных ремней и портфелей. Щипачева я взял в школьной библиотеке из-за фамилии. Сын вора, значит, карманника, «щипача». Неистребимая уголовная романтика первоклашек. И разочарование: история маленького доносчика, из тех, что заложил бы и меня и моего приятеля Вову Петрова, впоследствии севшего за крупную растрату. И слова какие-то директорские, присутственные – они напоминали невидимую меловую пыль, скрипящую под сухой тряпкой. Они тянулись уныло и бесконечно, как вечера в «продленке», бок о бок с двоечником Бутеевым и «хорошистом» Цакулем, чьи родители тоже зарабатывались допоздна. Бутеев, если и жив еще, то где-то на зоне, а рыжего Витю Цакуля после института позвали работать в органы, теперь он большой начальник в областных ментах.

После щипачевского эксперимента я в течение нескольких лет пролистывал, не читая, любую страницу со словами, соединенными посредством рифмы. А если стихи и вклинивались в нормальную человеческую прозу, как в сказках «Тысячи и одной ночи», то вызывали досаду и раздражение, словно бы специально, назло мне, зеленому и неискушенному читателю, притормаживали стремительный бег интриги, создавали искусственную паузу, погружая меня в состояние межеумочное, нелепое с точки зрения тех простых житейских ценностей, какими ограничивалась (но не исчерпывалась) сфера обыденного подросткового общения. Стихи не казались излишними в этом общении лишь тогда, когда звучали солоновато, на грани или за гранью цензуры. То, что осталось от них, отроческих, похоже на продавленный проволочный каркас оранжевого абажура, место ему на помойке, но почему-то руки не доходят выкинуть. Скажем, слабо зарифмованная считалка, интересная лишь тем, как советская трудшкола двадцатых годов корректировала сортирную гимназическую лирику, заменяя дорежимного «господина» более своевременной фигурой:

Одиножды один —

Шел гражданин.

Дважды два —

Шла его жена.

Трижды три —

В комнату вошли.

Четырежды четыре —

Свет погасили.

Пятью пять —

Легли на кровать.

Шестью шесть —

Он ее за шерсть… —

и т. д., как у Велимира Хлебникова…[166] Но ни я, ни мои одноклассники не имели, разумеется, ни малейшего представления об авторе «Досок судьбы» с их историософической арифметикой. Вершиной поэтического искусства ученики б. Первой петербургской гимназии почитали скрыто-матерного Есенина и кое-что из Пушкина, с точками вместо букв. Отточие – вот чем была для меня поэзия до того, как я сам начал писать стихи.

Поймать момент, когда отточие обернулось совсем другим, хотя и графически похожим знаком препинания – многоточием, – практически невозможно… Многоточие было вначале, еще до первого слова. Многоточие – это фигура недоумения, стыдливо потупленные долу очи, смысловой промежуток. Название тыняновской статьи, завершающей «Архаистов и новаторов»[167], выбрано необыкновенно точно для обозначения поэзии как таковой, поэзии вообще, а не только периода «стихологической паузы», каковой виделось автору «Кюхли» постхлебниковское прозябание стиха. В переводе на язык компьютерного пользователя «Промежуток» – это ярлык файла «Поэзия», вынесенный на «Рабочий стол», но почему-то не поддающийся раскрытию обычными способами. И для меня все по-настоящему началось с многоточия, с не поддающихся объяснению состояний, с подростковых приступов кисло-сладкой тоски, безо всяких видимых причин, особенно сильно по вечерам, под конец дня.

Стихов – и чужих, и тем более своих – стеснялся не только я сам, но и окружающие. Все мы жили под сенью сладостных запретов, в обществе с подавленным сексуальным фоном. Весна человечества, пора буйного цветения цензуры, пышной и до извращения изощренной. Именно она, цензура, владела ключом к тотальному прочтению эротических шифров, и в этом ключе любая ритмически организованная речь опознавалась как скрытая имитация полового акта, поэт, явленный городу и миру, – как заядлый эксгибиционист. Костя Кузьминский, который принимал гостей обоего пола, возлежа на диване, и – прежде чем перейти к стихам – имел привычку как бы ненароком откинуть полу древлебухарского халата, чтобы продемонстрировать каждому вновь прибывающему «вялые лепестки гениталий» (замечание Михаила Матвеевича Шварцмана[168]), на всю жизнь остался для меня живой иллюстрацией к психоаналитическому истолкованию феномена поэзии.

Но было бы нелепо сводить все к возрастной игре гормонов. Я и в отрочестве не мог не понимать, что исторгаемые из моего организма словесные массы не являются только словами. Они были чем-то еще. И вообще это были не стихи, точнее, почти не мои стихи, притом что весь набор понятий и ощущений, заключенных в них, – одиночество, желание любить и быть любимым, жажда чуда, смерть, звезды, облака, живое присутствие далекого прошлого здесь и сейчас – остался неизменным до сего времени.

Начальные свои поэтические опыты я однажды, после долгих внутренних колебаний, обнаружил перед мамой, человеком хотя и читающим романы, но далеким от литературы. Она любила, когда я читал ей вслух, – считалось, что это развивает ребенка. И вот в пестрый ковер есенинских «Персидских мотивов» вплелись мои домотканые дерюжки. Обнажать свое, сокровенное, под видом чужого – ах, что за простор для постфрейдистских интерпретаций, с позволения сказать, творчества… То ли мама сделала вид, что не заметила подлога, то ли вообще нарочитая неестественность стихотворной речи воспринимается подавляющей массой народонаселения как другой язык, где все слова, подобно китайцам, на одно лицо, но, так или иначе, я в качестве стихотворца явился на свет божий неузнанным. И слава богу, ибо в мои пятнадцать я писал не просто плохо – я писал чудовищно. Сравнивая свои творения с ямбической гладкописью классиков, я никак не мог понять, отчего это у них получается так складно и красиво, а у меня так уродливо и коряво. Как-то, проснувшись однажды среди ночи, обнаружил, в чем дело. Начал на стенке тихонько выстукивать ритм первой строфы «Евгения Онегина». На один сильный удар приходился один слабый. В каждой строчке простукивалось одинаковое количество «кирпичиков» (термин «стопа» еще неведом).

Попробовал выстучать четверостишие собственного сочинения. Сильные и слабые удары чередовались произвольно, безо всякого порядка, хотя построчное количество их тоже было одинаковым. Как выяснилось позже, я, сам того не подозревая, будучи абсолютно непросвещен в теории стихосложения, повторил открытие Ломоносова (или Тредьяковского?) и внутри себя произвел просодическую революцию середины позапрошлого века, репродуцировав переход от силлабического стиха к силлаботонике. Тождество, как сейчас бы выразился статистически средний философ-первокурсник, онто– и филогенеза. Открытие меня потрясло.

Потом бросилась в глаза афишка под лестницей районного ДПШ, приглашающая желающих в кружок «любителей западной литературы». Та м значились и «юные поэты», но ставить себя на одну доску с олимпийскими небожителями мне и в голову не пришло. Рядом с ними побыть – уже счастье. До этого я видел живого стихотворца лишь единожды. Он был женщиной Еленой Рывиной, которую привели в наш 6-б класс на урок литературы. Впечатление осталось сильное – от роскошной, до пят, мутоновой шубы: поэтессу раздевали прямо в классе, шубу бросили на заднюю парту, и она громоздилась за моей спиной, распространяя волнующий запах крепких духов. Много позже, узнав о сложных отношениях Осипа Мандельштама с разного рода шубами, познакомясь с Костей Кузьминским, чья куцая, трепаная собачья шубейка неотделима в моей памяти от его пенно-бурунных стихов, я почти утвердился в мысли о некой органической связи этого предмета одежды с самой природой поэтической активности. Елена Рывина застряла в «москвиче» на железнодорожном переезде в Комарово и была раздавлена электричкой. Кузьминский живет в Нью-Йорке, ходит в каком-то бесформенном и бесцветном балахоне на голое тело, независимо от погоды.

А во Дворце пионеров тогда, в 1958-м, еще никаким клубом «Дерзание» и не пахло. Дерзать было некому, в преподаватели туда только что откровенных баптистов не брали. Коллектив собрался битый, интеллигентный и потому тихий. Кружок зарубежной литературы вела Маргарита Николаевна, дочь певца, солиста старой Мариинки, и племянница знаменитой Веры Фигнер, а также праправнучка легендарного партизана 1812-го[169]. Единственное, что я твердо усвоил за год кружковых занятий, так это сомнительную на первый взгляд истину, которую, к сожалению, до сей поры не опроверг ни разнообразный словесно-житейский опыт, ни развивающаяся с годами политкорректность. Истину эту можно сформулировать так: настоящая литература всегда есть род партизанской войны, а вовсе не красочное движение регулярных сил по контурной карте, обозначаемое квадратами, кружками и стрелками разной длины и жирности.

Лекции о Бальзаке и Флобере роковым образом совпали с запойным чтением «Войны и мира», ныне почти рудиментарным, и я на какое-то время онемел под натиском двунадесятиязычного словесного космоса, чья мощь наглядно демонстрировалась способностью нашей руководительницы легко переходить с классического английского на немецкий времен Шиллера, не забывая при этом подчеркнуть радикальные лексико-синтаксические различия между воспоминаниями подлинного аристократа Шатобриана и лейтенантской прозой Альфреда де Виньи[170]. С ужасом обнаружил я, что подобная свобода при пересечения языковых границ достигается не столько резвостью ума и даже не потом и опытом, сколько бессмысленной прусской муштрой в раннем детстве. И никаких других путей, кроме подчинения своей неокрепшей воли железному племени наставников-гувернеров, у меня нет. А подчинять ее, эту волю, и поздно уже, и некому.

Но если дороги забиты и разъезжены повозками отступающей армии, то нетронутым остается глухой и темный лес. Похожий на тот, каким от подмосковной станции Ашукинская нужно пройти километра четыре, чтобы выйти к бывшей усадьбе Баратынского Мураново. Там и Тютчев Федор Иванович живал подолгу в гостях у своей дочери, вышедшей замуж не за молодого графа Льва Толстого, который сделал ей предложение после пяти минут знакомства, будучи приглашен соседом по купе (чем же так поразил почтенного дипломата-стихотворца ночной разговор с юным провинциалом?) прямо с вокзала позавтракать в известный дом на Невском, рядом с коим нынче располагается Комитет по культуре мэрии под началом Яковлева В. П., а за вальяжного и хозяйственного Путяту, унаследовавшего от Баратынского помянутую подмосковную. Сам же Баратынский точно никогда не знал, что должно ставить на бумаге по окончании тщательно продуманной стихотворной пиесы – точку или запятую. Чаще склонялся к запятой – тактика, которую, я думаю, одобрили бы и душегубец Фигнер, и сталинский Ковпак.

Маргарита Николаевна тоже действовала методами партизанскими, как бы невзначай, ненавязчиво расставляя яркие вешки в фарватере школьной программы, не имевшей вроде бы прямого отношения к зарубежной классике. Маргиналии на полях ее лекций запоминались надолго.

Тема, скажем, натурализм в европейской прозе, а на столе – роман «Что делать?». Русский дарвинизм неуклюж и сентиментален: «Где ты был, миленький?»; «Милый друг, отчего бы нам не позвать гостей?» Это не проза, а симптоматика. Радищева зачем-то ставят в один ряд с Чернышевским. Я не слишком люблю Радищева, но его нельзя не уважать. А с Чернышевским совсем другой случай. Если он и заслуживает чего, то скорее сожаления, жалости, психо-физиологического исследования. Мастером таких исследований был Золя. Посмотрите, как с медицинской точки зрения точна и беспощадна, к примеру, нарисованная им картина агонии больного раком. После таких слов имя Чернышевского и по сю пору безотказно отзывается во мне волнами жалости, словно снова и снова заглядываю в историю болезни, отшатываясь от чересчур натуралистических деталей.

До– второе. «Мы»

Наследница престарелой народоволки, Маргарита Николаевна так и не приучилась скрывать свои пристрастия и антипатии, причем не только в литературе. Но она никогда не говорила «Я считаю». Она говорила «мы…». Помню стихотворение Иосифа Бродского, написанное примерно в то же время, в конце 50-х, там были строки:

Нам нравятся складки жира

На шее у нашей мамы

И даже наша квартира,

Которая маловата

Для обитателя храма…

«Наша мама», то есть наша с вами общая мама, совокупная. Что подразумевал поэт под притяжательным местоимением «наша»? размноженного себя самого? или его «мы» уже тогда означало не общность конкретных людей, а некое абстрактно-дидактическое наполнение, почти равнозначное тютчевскому «ты», что, впрочем, тоже не есть реальный человеческий адресат, а скорее действительно обитатель храма.

Кружковцы М. Н. Фигнер обитателями храма себя еще не ощущали. Посетителями – да, причем посетителями неслучайными. После занятий мы всем кружком гуляли по городу, и М. Н. учила нас читать дома, как книги. Стиль – это прежде всего архитектура, а уж потом слово. Вернее, сначала слово-приказ, потом схема, потом сооружение, и только после этого слово – художественный акт. Петербургская поэзия – всего лишь вольный комментарий к рекрутски организованному городскому пространству. Маргарита Николаевна комментировала прозой: «Посмотрите, как гармоничен Александринский театр и насколько уродлив особняк Елисеева напротив. Есть подлинный аристократизм и есть буржуазность, сытое искусство, наглое, вон какой на фасаде Аполлон откормленный и самодовольный». Ее поколение отвергало, отрыгивало модерн, третировало его, как генеральша – матроса, подселенного в барскую квартиру по губкомовскому ордеру. Сплошная безвкусица и новоделы. Конец прошлого века и все последующие культурные напластования представлялись ей упадком, вырождением.

Но уж тут ее уроки усваивались с точностью до наоборот. Ее поколение отделилось от «нас». Мы-то обнаружили неразгромленный третий этаж Эрмитажа, Родена, постимпрессионистов, и слово «декадентство», укоризненно звучавшее в устах пионерки 20-х годов, которую нянчила и пестовала тетка-народоволка (родители М. Н. Фигнер эмигрировали), постепенно приобретало для нас какой-то взрывчато-революционный смысл, вновь магически притягивало к себе, как до нас – поколение «тринадцатого года».

Я поэт-декадент,

И этим горжусь.

Расстояния нет —

Прямо к звездам несусь! —

кликушествовал чернявый и миниатюрный Мирон Саламандра в дворцово-пионерской бытовке с допотопным «титаном». Поэт угрожающе нависал над взводом составленных в углу гипсовых бюстиков неопознаваемого монголоидного генерала (до сих пор загадка – кто там был, маршал Чжу Дэ? Чойболсан? Ким Ир Сен в военной форме?). У Саламандры наблюдалась одна особенность. Свою гугнивую декламацию он обычно заканчивал неожиданным вопросом, скорее риторическим, нежели обращенным к кому-либо конкретно, вроде: «Ну что, похож я на провансальца?» Вокруг тонюсенькой шейки обвивался длинный грязновато-белый шарф, конец небрежно заброшен за спину и свисает аж до полу, путаясь в ногах у поэта-декадента. Ладошки у него постоянно были влажными, и все мы знали отчего. Сейчас живет где-то в Израиле, ставши и в самом деле похожим на спившегося виноградаря из Прованса.

За стенкой бытовки, в «Комнатах сказок», лихо расписанных к 1937 году палехскими фресками на сюжеты «Буревестника» и «Старухи Изергиль», шло тихое занятие с поэтической малышней, а для нас, старших, руководителя почему-то никак не могли подобрать. С нами не уживался никто. Ни редактировавшая еще в том Детгизе Хармса и Маршака Ольга Николавна Хузе, похожая на добрую прикроватную тумбочку с рукописями. Ни вечно грустный, похмельный Валя Горшков, прибитый на всю оставшуюся жизнь к земле после феерического взлета Вознесенской «Параболы» в далекой Калуге. Ни остриженный под бокс, будто только что из армии, Игнатий Ивановский, тогда еще не писавший песен на стихи Бельмана, но уже почти оправившийся от удара – смерти Николая Заболоцкого, которую переживал как личную драму. Ни Зелик Яковлевич Штейман[171], из отдела критики черносотенной «Невы», недавний лагерник, строивший занятия с поэтами и прозаиками по системе Станиславского: «А теперь, дети, представьте, что вы входите в телефон-автомат и набираете номер девушки, которая вам очень нравится. Попробуйте-ка написать об этом так, чтобы все было до боли узнаваемо…» Дети старались вовсю!

У Бори Айзина металлическая оплетка телефонного шнура заиндевела, обросла сталактитами сосулек и заискрилась всеми цветами радуги. Радуга напоминала зардевшиеся щеки возлюбленной на другом конце провода. Кто-то не выдержал: девушка-то, выходит, с бородой, причем сосульчатой. Женя Шмидт, который косил под Хемингуэя и появлялся на людях исключительно в толстой водолазке, выдал многозначительный диалог за стойкой бара, о телефонном звонке там упоминалось вскользь, причем герой вообще звонил не даме, а боевому товарищу, который, как мы обязаны были догадаться, эту самую даму огулял, вернувшись с войны на неделю раньше, чем сам лирический герой. Я, не особо утруждаясь, выжал на бумагу две коротких фразы: «Сначала долго было занято, потом очень долго не подходили. Когда она сняла трубку, я все понял по голосу и дал отбой». Штейман сказал, что я лучше других справился с заданием, потому что у меня нет красивостей. Вообще ничего нет. Полный ноль. Та к я впервые услышал о нулевом письме. Ноль, – развивал он свою мысль, – все-таки лучше, чем минус. Но, вообще-то, мне надо серьезно подумать, прежде чем связывать себя с литературой. Может быть, попробовать силы в критике. После двух занятий он куда-то исчез. Навсегда. Кто-то потом рассказывал, что в лагере Зелик Яковлевич был стуклом. Даже не знаю – верить или нет. Слишком гладко тогда все получается, как в дурных романах.

Напоследок появилась Наталья Осиповна Грудинина[172]. Партизанщина кончилась. Но это отдельный сюжет. Мне все-таки приятнее вспоминать время, когда мы росли сами по себе, как одуванчик у забора, взахлеб курили полуторарублевые (после 61 года пятнадцатикопеечные) албанские сигареты «Бутринти» и громко читали друг другу стихи собственного сочинения, похожие и на свежеотрытого Гумилева, и на недохороненного Пушкина.

Итак, осенью шестидесятого я как-то незаметно из «любителей зарубежной словесности» переместился на ступеньку выше, вознесся в круг «творческих» и уже не только не стеснялся своей писанины, но с нарастающим интересом приглядывался к подростковой литературной жизни, пародийно копирующей борьбу стилей и направлений во взрослой литературе. У нас уже тогда обозначились свои конформисты, любимцы преп-состава, и свое подполье, «черная кость». Миша Гурвич[173] считался самым перспективным с точки зрения профессиональной будущности. Его всегда ставили в пример и выпускали первым на публичных чтениях. Он, несмотря на повышенную прыщавость, версифицировал как взрослый, грамотно, понятно и прочувствованно. Кое-кто из дам, ведущих занятия с юными поэтами, был неравнодушен к Славику Василькову[174], красивому и загадочному, «как Дориан Грей» (слова Анны Ахматовой, вероятно подлинные, поскольку были переданы через Лену Рабинович на следующий же день после нашего визита к стареющей Дидоне русского модерна). «Дворцовские» стихи Василькова до сих пор всплывают у меня в памяти, но он сейчас известен как крупнейший в стране индолог, переводчик «Махабхараты» и вряд ли сам вспоминает замечательные юношеские опыты. Да и «конформистом» его нельзя было назвать – на симпатии педагогов он отвечал печоринским презрением, прислушиваясь к мнению лишь одного человека – Оси Аскатского. Тот присутствовал при Славе, как Мариенгоф при Есенине или Николай Раевский при Пушкине. Умный, циничный, ранимый и внешне самоуверенный очкарик, периодически промывавший всем нам мозги, Аскатский жил с теткой, которую боялся панически. Ничего и никого другого, казалось, он не способен бояться.

Его родители похоронены были на еврейском Преображенском кладбище, туда ходил один-единственный 95-й автобус. Почему-то от всех стихов Аскатского у меня в памяти засело лишь кощунственное четверостишие, адресованное, скорее всего, его тетке:

В девяносто пятый твой автобус

Я не сяду никогда —

Лучше сяду я на глобус,

Где моря Черного вода…

Они вместе со Славой Васильковым поступили на востфак, потом поссорились. Аскатский, несмотря на еврейство, умудрился стать комсоргом элитарного Института востоковедения АН СССР. Он занимался джайнизмом, особое внимание уделяя суицидной направленности учения джайнов. В последний раз я видел его в разгар перестройки: Ося раскручивал «Клуб отцов-одиночек» при ДК пищевиков, но не уверен, что у него самого были дети, даже, может, и жены не было.

На литературных вечерах во Дворце пионеров выступал и девятиклассник Сережа Стратановский[175]. Свои стихи он читал плохо, запинаясь, тушуясь, но уже тогда писал, на мой вкус, гораздо ярче, чем Гурвич, – и писал «неправильные» стихи, слишком угловатые, корявые и потому больно царапающие, запоминающиеся. К числу любимцев начальства, естественно, он не относился. Я предпочитал декламировать на вечерах не свои, а чужие стихи, что тоже пользовалось успехом, хотя и совсем другого сорта, на грани скандала: весной 60-го меня едва не уволокли со сцены во время исполнения довольно-таки дурацкого послания Эдуарда Багрицкого к комсомольскому поэту Николаю Дементьеву. Но зато там был рефрен, звучащий, мягко говоря, вызывающе в разгар травли Бориса Пастернака. Строки:

А в походной сумке спички и табак,

Тихонов, Сельвинский, Пастернак, —

выделенные голосом, вызывали одобрительное бурчание зала и аплодисменты.

Чужие стихи я предпочитал своим, разумеется, не из ложной скромности. Все «дворцовские» стихотворцы презирали тех, кто сочинять не может или не хочет. Но скандал – дело святое. Здесь и чужое сгодится. Первые уроки снобизма и первые уколы авторского самолюбия требовали хлестких манифестов, жара литературных битв. Встретить не-гения среди шестнадцатилетних подопечных Дворца пионеров практически не представлялось возможным. Подражая футуристам, мы манифестировали собственную гениальность. Мог ли кто-либо из нас в 1960 году предполагать, какая сила предвидения заключена в эпатажном, как всем казалось, зачине программного документа молодого литературного поколения: «Мы – кочегары нового искусства. Мы – дворники старого. Мы утверждаем…» Что там утверждалось, теперь не имеет никакого значения, а вот по части кочегаров и дворников – тут уж в самую точку. Та к оно и случилось. Под манифестом стояли подписи трех друзей: Бори Айзина, Вити Соколова и моя.

Наши – всей троицы – «кочегарские» и «дворницкие» стихи, аккуратно переписанные от руки, прикнопливались – после обязательной педагогической цензуры – на красиво задрапированную чертежную доску в помещении Литературного клуба, их читали случайно забредавшие туда подростки, наполняясь уверенностью, что и они могут творить не хуже. И не только стихи или манифесты. Мы вместе сочиняли оперы на «горячие» сюжеты, предлагаемые самой жизнью. Грустная история летчика Пауэрса, например, была положена на музыку, с использованием тем «Пиковой дамы», «Аиды» и вокальных номеров из детских радиопередач. Ричард Никсон пел дискантом, переходящим в фальцет, на манер «Колючки», популярного в конце 50-х комического радиоперсонажа. Партию предсовмина СССР исполнял лирический тенор. Помню дуэт Эйзенхауэра и Хрущева. Айк (баритон) натягивает медицинские перчатки, на одной из которых крупно выведено «U-2» (название сбитого разведывательного самолета), и лезет в карман Хрущеву, громким театральным полушепотом комментируя свои действия:

Я с помошью перчаток

Залезу к тебе в штаны…

Хрущев же, как бы не замечая поползновений партнера, самозабвенно выводит рулады, обращенные исключительно к литерным рядам партера:

Любой початок,

Любой поча-а-ток

Достану с Луны!

Главным инициатором нашей оперно-политической активности был Боря Айзин, большеголовый, близорукий и нервозно жестикулирующий вьюноша. Он писал длинные романтические марины, не стесняясь начинать их строчкой:

Адриатические волны!.. —

что ставило в тупик не только взрослых, но и его сверстников, не до конца еще освободившихся из-под гнета «Алых парусов» или «Одиссеи капитана Блада». Теоретически мы все любили море, не конкретную Маркизову лужу с Кронштадтом на горизонте, а некую условно-южную, далеко отстоящую отсюда стихию, закутанную в цветной туман. Боря Айзин жил на Коломенской улице без родителей, с бабушкой или теткой. В их коммуналке не было ванной и вечно стоял тошнотворный запах кипятимого на кухне белья. Я потерял его из виду, когда поступил на филфак, как-то раз только встретились на улице, и он завел меня к себе. Его бабушка (или тетка) умерла, он жил один, почти без мебели. Из книг наличествовала лишь «Крейцерова соната», да на продавленном диване валялся раскрытым том толстовского девяностотомника – тот самый, сорок пятый, редчайший, где был опубликован перевод четвероевангелия. В углу комнаты, у мутного, давно не мытого окна, просматривалось нечто, напоминавшее длинный дощатый ящик, в каких обычно хранят садово-парковый инвентарь или дворницкие лопаты и метлы. Что это? Гроб для медитаций. Боря ложился туда, иногда на несколько суток, испытывая себя и подвергая жесточайшему анализу свои ощущения, помыслы и поступки. Я даже не спросил, пишет ли он еще стихи.

Третьим в нашу оперную компанию вписался Витя Соколов, совсем не романтик, скорее желчный ироник. Мальчик вида более чем простецкого, похожий на поэта Николая Заболоцкого в нежном возрасте: открытое славянское лицо, белесые ресницы и прямые, слабые, рыжеватые, всегда нестриженые волосы. Вот уж кто был мастером каламбуров. Впоследствии Кузьминский окрестил его «Рыжей кошкой», по стихотворению, которое с неизменным успехом исполнялось и в «Кафе поэтов», и во время частых квартирных чтений:

Рыжая кошка.

Рыжая стена.

Рыжая кошка

Ревности полна.

Рыжая хозяйка

Изменила ей,

Рыжую собаку

Назвала своей.

Не видно кошки

На фоне стены.

Спит и видит кошка

В рыжей дымке сны:

Тонет в рыжей жиже

Рыжий конкурент —

Ах, какое счастье,

Ах, какой момент!

Сегодня, когда в моем доме живет около десятка кошек (по преимуществу белые; рождаются, правда, огненно-рыжие котята, но их сразу разбирают – к деньгам, что ли…), я могу по достоинству оценить истинно кошачье звучание этого текста. Рыжая Кошка то и дело жаловался на своих родителей: мещане, мол, обыватели, скучные люди. От них все приходилось скрывать. Он тайком поступил на заочное отделение Полиграфического института, мечтал печатать нескучные книги. Откуда-то взялся полный набор типографских литер, древняя подпольная печатня. Типография хранилась под кроватью у Гришки-слепого[176]. Витя как-то завел меня на филфаковский Парнас и показал, не выпуская из своих рук, четвертушку оберточной бумаги с куском моего стихотворения, набранным по-настоящему, литературной гарнитурой номер 1. Первая публикация. Но дальше не пошло: Кошку загребли в армию, куда-то под Кенигсберг. Через год меня вызывают повесткой в Большой дом на предмет типографии. Искренне убежденный, будто она так и лежит под кроватью, я начал плести невесть что, лишь бы не всплыло Гришкино имя, а когда спохватился – уже поздно: вскользь помянул Рыжую Кошку. Типографию не нашли, но до сих пор боюсь представить даже, что по моей вине пережил рядовой Соколов, когда с ним там, в части, стали разбираться особисты. После армии он полностью переключился на книготорговлю и работал в «Букинисте» на Литейном (по тем временам место более чем хлебное). В последний раз я встретил его накануне перестройки – он заведовал клубом где-то в области, совсем полысел и стал похож на бухгалтера, прирабатывающего на полставки в шорном ателье.

До– третье. «Мы» и «они»

«Мы» – вещь изменчивая, текучая. «Мы» осени 1962 года, к примеру, – это четыре соавтора машинописного сборника «Лай» – Славик Васильков, Женя Пазухин, я и Володя Комаров. Стаей мы себя не чувствовали. Название только по виду собачье, по сути же оно пародировало имя книжки («Лад»), которую выпустил, как выразилась ленинградская «Смена», «старейшина советской поэзии» Н. Асеев с точным расчетом получить свежеучрежденную Ленинскую премию. На советскую поэзию мы и гавкали, каждый по-своему.

Володя Комаров, лысеющий историк, был намного старше нас, первокурсников, помнил еще немецкую оккупацию Псковщины и писал прозрачные нерифмованные тексты, что являлось редкостью в начале 60-х, ошибочно опознаваясь как «верлибр». С Женей Пазухиным мы подружились еще в школе – оба двоечники, он к тому же и второгодник, и оба крайне озабочены преображением деградировавшего человечества в нечто невиданно-титаническое. Под буроплексигласовой доской с именами школьных медалистов (среди них – Александр Кушнер) мы обсуждали проекты радикальной революции духа, призванной смести все существующие социальные институты, в том числе – казенную систему образования с ее убогими наградами и жалкими наказаниями. Пазухин, будучи натурой художественной, несколько лет провел в стенах СХШ, где учился в одном классе с Олегом Григорьевым, однако не выдержал накала творческой атмосферы. Спланировав в обычную школу, он прославился безграмотностью, возведенной в идеологический принцип. В слове, скажем, «женьщина» Женя упорно ставил мягкий знак – чтобы таким образом недвусмысленно обозначить принадлежность предмета к слабому полу. Никакие двойки не могли его переубедить. В конце концов он сочинил самое женоненавистническое стихотворение, какое могло бы только быть написано пятнадцатилетним подростком. Оно ходило в самиздате, но, к сожалению, сейчас пазухинскую «Бабу» немногие помнят:

Баба

Троллейбус набит, как с начинкой пирог,

И морды – как спелые брюквы.

А баба, базаря, сочилась вперед

И навалилась брюхом.

Мне жарко и жадно хотелось бежать,

Я чувствовал стыд и усталость.

А баба, с животным желаньем рожать

По мне животом своим стлалась.

Живот бы похож и на чан, и на чайник.

Я слышал: там что-то спекалось, варилось…

А мне наплевать, что бы там ни зачато, —

Зачем на меня навалилась?!

Пазухин решил обнародовать свою «Бабу» и вместе с другими примерно такого же порядка текстами отнес ее в журнал «Нева». Ему ответили письмом на редакционном бланке: «Дорогой товарищ Пузанов! Стихи Ваши прочли, и вот Вам дружеский совет: не пишите больше таких стихов, а лучше читайте хорошие книжки. Литконсультант П. Заводчиков». Письмо пришло на тот же самый адрес, на который Юрий Тынянов в 1926 году послал юному автору «Столбцов» записку с приглашением в гости, что считалось равнозначным пропуску в великую русскую литературу. Пазухинская комнатка в коммуналке была некогда первым питерским прибежищем Николая Заболоцкого, и древняя соседка, регулярно подсовывавшая под Женькину дверь сплющенные спичечные коробки с подарочным набором клопов и тараканов, проделывала то же самое, по ее собственному признанию, 35 лет назад, чтобы выкурить свеженького подселенца в красноармейской шинели на кухню для серьезного разговора и узнать-таки, где он служит – агрономом в губкоме или бухгалтером на шорной фабрике «Рот фронт».

Я притащил одаренного Пазухина во Дворец пионеров, где Грудинина подтвердила наличие у него незаурядного поэтического таланта: «Вот если бы тебе (то есть мне) пазухинскую форму, а ему – твое содержание, из вас двоих вышел бы один отличный поэт». Наталья Осиповна в то время вообще изъяснялась весьма образно. «Бродский, – предостерегала она воспитанников, еще не ведая, что сама будет защищать его спустя три года, – никакой не поэт, он строит из себя что-то вроде учителя жизни. Вам, ребята, следует опасаться, если он спросит, какого цвета трава. Ни в коем случае не отвечайте, что зеленая. Он только и ждет, чтобы ему так ответили. Сядет в позу лотос и будет повторять: „Трава – зеленая“, „трава – зеленая“, – пока вы над собой контроля не потеряете. Они это называют медитацией, а по-моему, просто дурят голову». Кто такие «они», оставалось неясным. Понятно только, что не «мы».

«Мы» образца 1963–1964 годов сложились на общекурсовых лекциях в длиннющей 31-й аудитории. Лева Васильев[177], Жора Антощенко и я всегда садились рядом, в заднем ряду. Под монотонную, глуховатую отчитку слепого доцента с кафедры истории КПСС (кто-то утверждал, что и нос у него картонный) мы в течение 100 минут сдвоенной лекции дважды в неделю предавались коллективному словесному пиршеству. Строфа за строфой складывался бесконечный Гаврила, занявший несколько общих тетрадей в клетку своим служением то на границе, то в КГБ, то хлебопеком (после хрущевского неурожая-63, когда из студенческой столовой исчез бесплатный хлеб), то лингвистом-профессором в школе для дураков, – и все с использованием сложнейших строфико-метрических форм, от онегинской строфы до классической касыды, не говоря уж о таких пустяках, как багдадский аруз, рондо, вилланель или триолет, опошленный некогда Северяниным. Я думаю, примерно в таком же стиле развлекались студенты еще в XIII веке. Итог коллективной «Гаврилиаде» подвела рифма, изобретенная Жорой Антощенко – она соединила в себе все возможные и невозможные способы рифмовки: ассонанс, консонанс, диссонанс, приблизительную составную и точную гипердактилическую рифмы одновременно. «…Эдита Пьеха? – Иди ты на…!» Финал, достойный пера гения. Или гения пера. В любом случае Набоков бы осудил стечение родительных падежей. Но «Дара» в ту пору не читал никто, кроме Алены Басиловой[178] в Москве, а она еще не вышла замуж за Леню Губанова и была нам совершенно неизвестна. Леву Васильева любили все, а он любил Вагинова и летал по коридору с пудовым, набитым книгами портфелем, с рассеянной полуулыбкой, так что никогда нельзя было точно угадать, к чему относится виновато-игривое выражение его лица: то ли к стерве-немке Рединой, не ставящей зачета, то ли к моей плохо застегнутой ширинке, то ли к какому-то особенно вкусному месту в «Содоме и Гоморре». Его улыбка могла значить и то, что Лева уже выпил свое пиво в «академичке», и то, что он еще только блаженно предвкушает горьковатый пивной кайф. Он всю жизнь так прожил, не меняя выражения на лице. О его стихах хорошо и тепло написал Топоров[179] в «Поздних петербуржцах», хотя студент Лев Васильев вряд ли подозревал о присутствии среди многочисленных филфаковских стихотворцев будущего известного критика и переводчика. Лева болел туберкулезом, в детстве у него вырезали легкое, и любая ссадина, или царапина, или сигаретный ожог на коже заживали моментально: по его словам, «внутри все так сгнило, что пусть хоть шкурка целой остается».

Наверно, каверны и спайки

от щедрого ветра в груди.

Но рано еще мне фуфайку

и койку и общую пайку

и брать на учет погоди.

В огне площадного румянца

мы празднуем с листьями танцы,

с камнями ведем хоровод —

испанцы и венецианцы

гиперборейских широт

Мы чествуем плавленый воздух

и пестуем черствый кирпич.

О мальчик, на пире подзвездном

ты нашу смертельную дозу,

не бойся, втройне увеличь!..

И доза увеличивалась – вдвойне, втройне, а далее многократно. После университета – черный книжный рынок, на Левином горизонте появляется легендарный и зловещий Ярослав Владимирович, холеный хозяин подпольного антикварно-книжного бизнеса. Поначалу – вкус к раритетам и привкус редкого армянского коньяка, позже – ежедневное многочасовое топтание во дворах вокруг магазина «Букинист», с постоянной опасливой оглядочкой, с нестираемой виноватой улыбкой. Вместо коньяка дешевый портвейн, доза увеличивается с каждым годом, но иногда появляются стихи, хотя все реже и реже. Завидя издали кого-нибудь из старых университетских приятелей, Лева все чаще принужден был гасить первый порыв и уже не бросался навстречу, но переходил на другую сторону улицы, старался затеряться в толпе. Он умирал страшно, в апреле 1997-го. Лицо обветрилось и высохло до костей, почернело. Ноги отнялись, голос – тоже. Последние годы он прожил без паспорта, без средств к существованию, из крохотной каморки в коммуналке его выселили еще накануне перестройки. Человека с именем Лев Викторович Васильев, 1943 года рождения, трижды разведен, русский, без определенного места жительства, юридически не существовало. По крайней мере, когда друзья попытались каким-то образом помочь ему вернуться в прежнее жилье и начали хлопотать насчет пенсии, выяснилось: нет никаких бумаг, хоть как-то подтверждающих его номинальное гражданское бытие. Бытие же физическое истончилось до прозрачности – пергаментной прозрачности машинописного листа со слепой копией стихотворного текста. На листе отчетливо пропечатались лишь знаки препинания, последние следы голоса, отходящего в небытие, в небесную область, где господствует, возносясь над Петербургом, золоченый и беззвучный «Ъ».

1997

Ленинградский дом как почва бездомности[180]

Дом. Слово, почти начисто лишенное тепла для нас, кто рос в послевоенном Ленинграде. Звук этого слова более всего был похож на басовитый лай гаубицы – так бухала тяжелая резная дверь с тугой, доисторически-медной пружиной, впуская в парадный подъезд клубы морозного пара с проспекта. Новенькая эмалированная табличка, варварски, с помощью ржавых болтов, раскрошившая до дыр старинную панель мореного дуба: «Граждане! Берегите тепло, закрывайте дверь». Всегда холодная парадная лестница, здесь прошла бóльшая, наверное, и самая романтическая часть моего отрочества и юности. «Дом» – это прежде всего вертикаль, альпийское восхождение, переход из мира внешнего, мира «ничейного» в мир собственно «наш»; не «мой» мир лично, именно «наш».

Подворотня-подъезд-лестница, пред-дверие частной жизни, сюда все и выплескивалось – квартирные скандалы изнутри, гудки автомобилей и скрежет трамвая снаружи. Одна и та же лестница пронизывала несколько миров, на нижних маршах ее – запах мочи и кислой капусты, следы стертого линолеума, зияющие лакуны в чугунном цветнике перил, лишенных начального завитка и частично, в самом низу, – деревянного поручня. Зато на верхних уровнях, куда доходило гораздо меньше народу, – прежняя роскошь почти в неприкосновенности: фрагмент витража лейпцигской работы, надраенные металлические штыри, и как новенький – резиновый лестничный ковер с меандром по краям. И запах одеколона «Гвоздика» – единственного известного тогда средства от комаров.

Высокие запыленные окна с низкими и очень широкими подоконниками. Юнцы в лестничной полутьме на подоконниках, в тяжелых негнущихся пальто, но полулежа, как участники платонического симпозиума, пили портвейн, вели многочасовые разговоры, толкуя какое-либо темное место из пастернаковского перевода «Классической вальпургиевой ночи», декламировали стихи – свои и чужие – в полный голос, усиливаемый лестничной акустикой и проникающий даже во внутренний двор-колодец. Оттуда прислушивались к нам подслеповатые окна.

В этом доме не было чужих. На звук наших голосов мог выползти сосед-алкоголик, капитан Ельцов со второго этажа, из недр необозримой коммунальной квартиры, где он вел вечную кухонную войну. Вмешиваясь в литературный спор, Ельцов противопоставлял классике брутальную поэзию армейской ругани. «Большой морской загиб» (полчаса непрерывного полифонически организованного инвенктива) в его исполнении, звучавший как мощный эпический аккорд, не слабее русского «Фауста», надолго поразил мое воображение. Ельцов был убежден, будто Генрих Гейне – это русский народный поэт, и помнил наизусть лермонтовский перевод стихотворения «Горные вершины», правда в странной, казарменной редакции – с вкраплениями мата через каждые два-три слова поэтического текста. Свое общение с нами Ельцов именовал воспитательным.

Когда он уставал от педагогической роли, к нам могла спуститься сухонькая старая дева, учительница литературы с пятого этажа, из поделенной надвое квартиры математика Гюнтера, по чьим гимназическим учебникам учились наши отцы, молча постоять рядом, а потом вдруг, ни с того ни с сего рассказать о том, как она вернулась после войны сюда, домой, в пустую нетопленую комнату с выбитыми стеклами, и поняла: у нее не осталось дома, ни родных, ни близких, никого, и даже рассказать об этом некому. И она сняла солдатскую ушанку и зачем-то долго держала ее перед собой на вытянутых руках. А литературе она училась у Григория Александровича Гуковского, и если кто-то из нас поступит в университет, то есть там такая Маша Привалова на кафедре русского языка – вот кто был главным обвинителем безродных космополитов в 49-м. Маша требовала немедленного ареста всех евреев-профессоров на общественном судилище, куда согнали студентов и где каждому нужно было выступать с публичными отказами от своего профессора. Я не была способна к такому, язык не поворачивался, и меня перевели на заочное отделение, еле получила диплом.

В нашем доме на каждого интеллигента с высшим образованием приходилось по пять-шесть сильно пьющих пролетариев, две-три скандальных домохозяйки, полтора инвалида-пенсионера. Странно, что к голосам подростков с лестницы прислушивались и бессловесные рабочие, и идейные большевики-пенсионеры, но никто на нас не донес ни в КГБ, ни в милицию, хотя до начала семидесятых годов в ленинградских коммуналках существовала особая должность «квартуполномоченного», который на общественных началах отвечал не только за санитарную, но и за идеологическую чистоту помещения. Квартира, в которой я жил, принадлежала до революции какому-то генералу, ребенком играл я в орлянку с серебряными и золотыми георгиевскими крестами, полученными, думаю, если не за Русско-турецкую кампанию 1878 года, то уж за Русско-японскую войну 1905 точно.

Поначалу в ней жила одна семья из трех человек и кухарка с истопником. Во времена моего детства жильцов стало уже около 20, считая детей и подростков, а комнат – восемь с половиной, как в фильме Феллини. Полукомнатой можно считать бывшую шестиметровую ванную, без окон и вентиляции, населенную семьей с грудным ребенком. На стене в сортире было прибито шесть или семь гвоздиков, и на каждом – как хомут в конюшне – красовался персональный семейный стульчак. Под потолком сортира – гроздья лампочек и спутанные гирлянды электропроводки, причудливо ветвившейся по направлению к нескольким, персональным же выключателям. Нечаянному гостю здесь приходилось не сладко, и редко кому удавалось с первого раза сделать правильный выбор. Стульчаков на всех не хватало, и иные, свежепереселенные из пригородов подселенцы-квартиросъемщики вскакивали орлом на унитаз, при этом нередко напрочь сворачивая его. Рядом, на кухне, всегда, с шести утра до полуночи, топилась необъятная плита, стоял чад, вечно что-то булькало в кастрюлях и чанах. Было ли это белье, супы, похлебки или варево клейстера – достоверно знал только непосредственный владелец той или иной емкости, ибо все они не просто прикрывались крышками, но, во избежание вредоносного соседского вмешательства, еще и снабжены были специально приваренными двойными ушками, на которых висели замки и замочки. Хозяйки обычно вплывали на кухню с ключами от своих кастрюль, свисавшими поверх передников на грудь, наподобие наперсных священнических крестов. Когда впервые в Эрмитаже я увидел на древнеегипетском саркофаге богиню Изиду с крестовидным ключом бессмертия, то почувствовал себя снова на коммунальной кухне, где общение и приготовление пищи выглядело таким же таинственным ритуалом, как похоронная церемония где-нибудь в Мемфисе.

Сакральная территория сортира и кухни. Святая святых коммуналки, алтарная часть любой ленинградской квартиры, агора и форум, место встреч и политико-экономических дискуссий. Здесь в голос плакали, кричали и жестикулировали, как в романах Достоевского. По своим же комнатам шептались. Каждый вечер, проходя по длинному коридору, я с трудом пробирался между придушенных голосов, шепотков, шорохов, эротических вскриков, смешиваемых с треском березовых поленьев и старых обоев, отстающих от стен. То был звуковой фон какого-то всеобщего сиротства и тотальной бездомности. Там, за дверями, блестели паркеты и дыбом стояли одеревенело-крахмальные занавески, белели отовсюду кружева бесчисленных салфеток и салфеточек. Элементарный мещанский уют достигался каждодневным титаническим трудом. Та м топили негреющие, но богато украшенные изразцами с позолотой голландские печки финской фирмы «Або», жаловались друг другу на нищету и холод – но так, чтобы не дай бог не услышали соседи. В комнатах от прежних хозяев оставалась кое-какая мебель, постепенно охромевающая и приходящая в негодность, – платяные шкафы с треснутыми зеркалами, продырявленные клоповники вольтеровских кресел, козетки начала века с обрывками шелковой тесьмы. Старыми вещами не дорожили, но других – за редким исключением немецких трофейных патефонов, велосипедов или ночных женских рубашек, которые использовались до середины 50-х в качестве бальных платьев, – других новых вещей не было. Крик на кухне и шепот в комнатах, двоемирие обыкновенной ленинградской «барской» квартиры. Эпитет «барская» в применении к петербургским домам вовсе не означает, что квартира отличается особенной роскошью. Это всего лишь рыночный термин, который указывает на тип жилого помещения, состоящего из двух частей – парадной и «черной». Из широкого холла можно было попасть и в господские комнаты, с эркерами, балконами, застекленными оранжереями, и протиснуться, минуя узкий коридор, в «черную» часть квартиры, где ютилась прислуга, а также располагалась кухня с кладовыми. «Черная» часть имела грубо крашенный дощатый, а не паркетный пол, закопченный потолок без лепнины и свой, отдельный, выход на «черную» лестницу, узкую, с металлическими перилами, и очень крутыми, неудобными ступенями. До революции по ней поднимались только истопники с вязанками дров да кухарки с продуктами. После – дворники, милиционеры, почтальоны и разного рода комиссии. «Черная» лестница вела во дворы – первый, «парадный» двор-колодец и «задний» двор, где квадратом, в два этажа, размещались дровяные сараи. После общенародного первомартовского Дня птиц, (когда, по распоряжению Сталина, следовало в массовом порядке выпускать на волю из клеток пернатых заключенных) в Ленинграде на «задние» дворы с парадных лестниц перемещалась вся жизнедеятельность. Та м ковались кадры будущей криминальной России, устанавливались жесткие лагерные правила и законы, до сих пор не отмененные никакими президентскими или парламентскими указами. В героях там ходили малолетки, ухитрявшиеся, скажем, безнаказанно прикатить от ближайшего пивного ларька целую бочку пива, что не считалось воровством, так же как впоследствии – кража книг из государственных библиотек, но оценивалось прямо по Максиму Горькому – «в жизни всегда есть место подвигу». «Дом» и был тем самым местом для подвигов, по большей части алкоголических или воровских.

На крыше дровяных сараев дети из благополучных семей обучались искусству передергивать колоду, оперируя самодельными, наспех вырезанными из линованной бумаги школьных тетрадей, картами. Все короли в тех колодах напоминали Буденного, валеты – Ворошилова, а дамы – скифскую Венеру. В родительских комнатах-клетушках, в сотах родного улья героизмом не пахло: детей ждали или укоризненный свистящий шепот матери, или армейский ремень отца, или залитая вчерашним супом «Повесть о Зое и Шуре» с двумя звездами Героя на обложке. Зато на «зад нем» дворе царил истинный героизм, и можно было дать полную волю своему смутному ощущению стиснутости жизненным пространством, по сути дела – чувству радикальной бездомности, которое, как зерно, медленно и неуклонно произрастало в наших душах. Та к рождалась эпоха бомжей, набирало силу поколение, в основе своей ориентированное на жизнь вне «Дома», около «Дома», но ни в коем случае не в доме.

В наш настоящий Дом постепенно превращалась улица, набережная, площадь, для некоторых – книга. И конечно дворцы, переодетые государственными музеями и потому ничьи, а стало быть, наши. Идея экспроприации экспроприаторов, приобретя криминальный оттенок, засела так глубоко, что я мог в шестнадцатилетнем возрасте подарить «на вырост» девушке, с которой мы гуляли по Дворцовому мосту, половину Зимнего дворца, «когда наши придут в город». Сказано было не в шутку – вполне серьезно. Я, подобно многим моим сверстники по ленинградскому Дому, чувствовал себя законным наследником тех, кого наши отцы лишили «места на жизненном пиру». Театральная роскошь фасадов, присвоенная нами, была как бы компенсацией за нищету, в какой мы росли.

Сквозь муть дождя и снега ярко сияют окна Эрмитажа или Аничкова дворца. Это тоже мой дом. Попадаешь, вынырнув из ноябрьского мрака, в ослепительно освещенные дворцовые вестибюли с мраморами, хрусталями, зеркальным паркетом, где отражаются две саженные гипсовые фигуры по бокам парадной лестницы – пионера с горном и пионерки, салютующей каждому, кто отважится подняться выше, – и ты дома. Скинешь в нижнем гардеробе американское, рыжей верблюжьей шерсти гуманитарное пальто (в подкладку вшиты для тяжести или на счастье серебряные четверть доллара), которое долго носил отец, а я донашиваю, отряхнешь от снега покосившиеся офицерские сапоги, присланные братом из-под пресловутой Кеми, – и вперед, по анфиладе дворцовых покоев, под гулкими сводами вдоль порфирных колонн и победных салютов, по наборным паркетам с пяти-восьми– и двенадцатиконечными звездами… И никакой бездомности. Твой дом – звезды под ногами, подпольная роскошь обобществленного дворца.

1996

Охота на Мамонта, или Нищета Петербурга на фоне ленинградского нищенства[181]

(Послесловие к книге стихов «Концерт по заявкам»)

Охота на мамонта

если совсем откровенно – так не было учителей

племя преподавателей с палками и камнями

разыгрывало охоту, остервенелые, злей

чем грубая шерсть на шее кусачая в холода

кто же сказал, что было тогда теплей?

разгружали дрова, поленья об лед роняли

с пустотелым стуком… Скелеты заснеженных кораблей

Арктически-чистое время Обезлюженные года

выводили на площадь Мамонта в космах и колтунах

с непропорционально маленькими глазами

где стоял заполярный космогонический страх

Палки летели камни… что они сделали с нами!

Эта книга, как и любая другая, остается для меня всего лишь проектом Книги, только черновиком, наброском, чертежом. Бóльшая часть стихотворений написана в Москве, но с непременным видом на Ленинград, переживавший к началу последнего десятилетия века мучительную обратную трансформацию в Санкт-Петербург. Отсюда лейтмотив «Концерта…» – постоянное, хотя часто и не очевидное присутствие Города-Проекта, Города-Чертежа, где дома и улицы, парки; площади и помойки постепенно, в течение трех столетий, насыщались и продолжают насыщаться внепространственным смыслом, превращаясь в неотправленные письма, в невыговоренные внутренние монологи, в не дошедшие до потомков исторические свидетельства.

Книга эта возникла из умозрительных, идеальных пейзажей Петербурга, которые тем и завораживают, что за ними чувствуется постоянное словесно-смысловое давление, заплоскостное шевеление некой творчески организующей воли, причем точкой приложения этой «закадровой» силы оказываются не только рукотворные построения, дворцы или городские ансамбли, сохраняющие на себе печать той или иной эпохи, но и природные стихии, вопреки неблагоприятному стечению которых возник Петербург. Здесь нет памятников архитектуры в единичном, классически чистом, беспримесном виде. Здания возникают между водой и небом. В их зеркальных окнах лихорадочно прочитываются бегущие облака, а сами они, подобно спрямленным, угловатым тучам, зябко движутся, не страгиваясь при этом с мест, в мелкой ряби залива, Реки, речек и каналов.

Взаимодействие трех составляющих города – воды, человеческих построек и неба – создает удивительную систему координат, где нет «верха» и «низа», «дали» и «близи» в привычном, картезианском понимании, но, словно утроенная анаграмма имени «строителя чудотворного», господствуют три «П» – панорама, перспектива и плоскость. Их точка совпадения и есть рай словесный. Праздник.

Небо остается самой конструктивно-значимой частью петербургского словесно-светового парадиза. Городские ландшафты в буквальном смысле слова небесны. Здесь сходство поражает сильнее различий, и время притворяется, будто стоит на месте.

Но было место и было время, когда мы – поэты и живописцы – слишком много и охотно говорили об искусстве. Об искусстве поэзии и об искусстве живописи. Мы относились к этим разговорам, может быть, даже серьезнее, чем к самим артефактам, которые обсуждали. Понадобилось несколько десятилетий, чтобы мы научились молчать – молчать о поэзии и молчать о живописи. Теперь говорить об искусстве – все равно что говорить о нищете и болезни. Неприлично. Такие вещи нынче переживают молча, без дискуссий.

И все же мне трудно забыть начало. В начале была Картина. Она до сих пор стоит перед глазами, когда я закрываю их: иллюстрация из школьного учебника. Первобытное племя крохотных людей угрожающе окружило живую, косматую, огромную гору. Охота на Мамонта. Я чувствовал себя частью этой орды, вооруженной палицами, каменными топорами и чем-то еще. Я начал писать стихи, потому что не было в руках иного оружия, а чувствовать себя слишком маленьким и незащищенным в час великой Охоты на Мамонта – значило обречь свою жизнь на растоптание. Стихи позволяли забыть о страхе несомасштабной схватки, да и о том, что мир вокруг меня беден, убог и уродлив, хотя в иные минуты мне, напротив, кажется, будто потребность писать стихи (картины, музыку) рождалась из ощущения, что мир вокруг недостижимо и непривычно прекрасен.

За высокими окнами нашей угловой комнаты лежал победоносный послевоенный Ленинград – оцепенелый, притихший, обезлюдевший. Он был очень холодный город. Построенный из облицованного кирпича, который до последнего времени успешно притворялся цельными глыбами природного камня, он пережил несколько волн оледенения, целенаправленно вымораживавших из его ложноклассических стен малейшие искорки интеллектуальной или эмоциональной жизни. Во всем присутствовала какая-то ледниковая осторожность и оглядка. Даже огромный, с колоннами, старинный камин только прикидывался, будто греет, – его разбило во время войны ударной волной от бомбы, разорвавшейся на углу. И потом: слишком много окон для одной комнаты – целых три, не считая еще трех в эркере. Холод и страх, что за тобой всегда кто-то наблюдает, наблюдает холодно, оценивающе, проницающе – это и есть первое мое «я». Чтобы научиться наблюдать и оценивать, надо самому побывать в шкуре наблюдаемого предмета.

Первая встреча с надмирной реальностью изображения. Смутная потребность магически запечатлеть границу между жизнью и гибелью. Мамонт был не что иное, как город. Он возвышался надо мной, преследовал своими остекленелыми глазами. Он охотился за мной, восставая из вечной мерзлоты Зоологического музея по ночам: страшные сны с погоней, бегу по нашей лестнице и перед дверью в квартиру останавливаюсь, нет ключа, звоню во все звонки – никого, а снизу что-то уже подымается, уже за спиною, ужас, ни с чем не сравнимый, не дающий оглянуться, оцепенение. Просыпаешься от адского холода. Дикая декабрьская синева, безжизненный проспект за окнами. Племя вымерло. Вымерзло. Где люди? Куда – все…?

Однако чем этот город выглядел ненаселенней, тем казался прекраснее, словно бы его эйдетический прообраз, дивный платонический двойник перетекал, просачивался сюда из иного измерения – иного, нежели та реальность, какой руководствовалось народонаселение Ленинграда 50-х годов. По радио пели: «Я счастлив, что я ленинградец, что в городе этом живу…»[182], а для большинства жителей это был чужой, чуть ли не враждебный город, и только блокада роднила их с ним (горькое, каннибалическое родство!).

Холодный и нищий Ленинград между тем был переполнен смыслами и мифами – но ни о чем не мог поведать. Он боялся высказаться. Все, что могло быть им сказано, было сказано прежде, в бытность его Петрополем – теперь ничего нового, ничего сверх. Он предпочитал не повторяться, но и молчать не умел. Он многоточил.

Мы так и не научились завершать картину, додумывать мысль до конца, достраивать предложение: на потолках – протечки, в рамах – щели, кругом сквозняк и потоп. Допотопный быт – нас принудили к нему, более того, заставили осознать его как новую жизнь, внушили тайную уверенность, будто иной жизни и не бывает, не должно быть. Засилье опилок, терриконы плакатной шелухи и залежи словесной щепы, лай вместо лада, еле сдерживаемый вой (на плохо различимую урбанистическую луну) вместо содержательных монологов или искрометных споров.

Здесь привязывались и огрызались – с равным успехом в очередях, и на коммунальной кухне, и на ученом совете. С утра до вечера в уши втекало нестихающее гавканье, проникало вовнутрь, в самую твою сердцевину – и там, внутри, под семью печатями страхов и подавленных желаний, перерождалось, перевоплощалось в акустическую иллюзию гармонии, в немую имитацию согласного хорового пения, где считаные знатоки, более-менее удачливые собиратели чешских пластинок, умудрялись отыскивать осколки грегорианского хорала, фрагменты модернистской мессы Жоскена де Пре, удобоисполнимые извлечения из баховских «Страстей»[183], а также другие редкие, но чарующие разновидности жемчужно-серого шума, катящегося по здешним стогнам и переполнявшего местные храмины.

Мы проскальзывали в Эрмитаж мимо предпраздничных шедевров сезонно-заказной монументалистики: гигантские размалеванные щиты с Матросом, Солдатом и Рабочим, с Негром и Китайцем, с Юношей и Девушкой. Фанерная молодость мира поражала неуклюжим, старческим легкомыслием, фоном ей служил безвременный Растрелли или военно-морской Захаров[184]. Картонный ампир так и норовил заслонить собою другие, кирпично-известковые стили[185].

Мы не зубрили в наших общеобразовательных школах осеннюю латынь, и все же высокий штиль сопутствовал нам повсюду – отдавая кислицей, как слабое покалывание на языке, если дутую латунную ручку на парадной двери лизнешь, прежде чем навалиться всей своей воробьиной тяжестью, включая пудовый портфель с алгеброй Киселева и литературой Флоренского[186]. Двери отворялись трудно, вощеные полы блестели, окна мыли всегда. В окна, не мигая и бесперебойно, светило прямое, бело-желтое имперское солнце неоклассицизма. Впрочем, иногда задувал романтический ветер и шел дождь. Но стилевая какофония еще не стала нормой.

Дождь. Дочь поэта Тютчева записала его экспромт, где струи дождя уподобляются человеческим слезам[187]. Избитая – даже для середины прошлого века – метафора, но есть явления природы, которые трудно воспринимать неметафорически, не через другое. Сегодня опять дождит. С чем теперь соотнести верленовскую влагу?[188] С неожиданным – сквозь капли – солнцем? С отзвуками классической музыки, долетающими из того баснословного времени, когда филармоническая публика, дурно, хотя и празднично одетая, затопляла зал бывшего Дворянского собрания запахами хозяйственного мыла, нафталина и мускуса (пот, смешанный с отечественными духами «Тэжэ»[189]). Дождливая ленинградская графика тех лет: размытые туманные формы, сентиментально преображающие жестко организованное городское пространство. Всякий настоящий живописец здесь – японец: он рисует, а не пишет картину, он склоняется над увлажненной плоскостью, изображение вспухает, подобно случайной капле, обретает болезненную объемность, норовя обратиться в дыру, в промоину, в прорубь.

Подмоченные графические листы, отсыревающая холстина полотен: здесь краска долго не удержится. Через полвека нечего уже будет реставрировать. Художник – в своем преследовании ускользающей реальности – более захвачен азартом погони, нежели желанием сохранить, закрепить результаты труда. Здесь принимают как последнее откровение повесть Кортасара «Преследователь»[190]. Пока еще мы непростительно молоды и убеждены, что у высокого искусства есть будущее – это гипотетическое грядущее для нас важнее прошлого, как бы ни завораживала разрушительная красота бывшего блистательного Санкт-Петербурга[191].

В слове «бывший» тогда властно присутствовал оттенок уничижения, привкус победы, независимо от погоды, как правило дурной. Поэтому редкие ясные дни запомнятся отчетливей, в конце концов только они и останутся в памяти: золото шпицев, духовые оркестры, американец Бернстайн, открывающий свои гастроли «Гимном Советского Союза» – литавры, мурашки по коже, гордость, восторг и сладкий страх. Гимн «бывшего СССР»: чего здесь больше – иронии? ностальгии? раздражения (на кого бы излить эту как бы гражданскую желчь!)[192]?

Дождь – и ночная ходынка у входа в неправильный зингеровский Дом книги, куда, по слухам, с утра, к открытию, должны завезти не то Цветаеву, не то Антокольского, не то Экзюпери. День спустя, в антракте органного вечера, в курилке филармонии естественный вопрос: «Уже приэкзились?»

Робкая, романтическая заря спекулятивной эры: «открыточники», «книжники» и «пластиночники» из породы печальнооких живчиков, недоразочарованных прогрессистов, из начинающих механиков и оптиков, мэнээсов физтеха, студентов корабелки – они же будущие фарцовщики, валютчики, коммерсанты – и, конечно, диссиденты. Говорят о Кафке и Прусте, но по ночам с жадностью набрасываются на научную фантастику. Альбомы по искусству фантастически дешевы, цвета репродукций не менее фантастичны: ошпаренно-лиловый Гоген, химически-фиолетовый Сезанн, серый Сера. Но даже такие книги достать невозможно.

«Достать» – самое частое слово той поры. Достать – значит пригнуться, как бы ссутулиться, протянуть руку, вручить шоколадку или цветочек неприступной Алисе из изоотдела. Она, в свою очередь, пригибает головку и что-то достает из-под прилавка. Отсветы древнего монастырского обряда: монахи, склонясь во взаимном поясном поклоне, просят прощения друг у друга за ведомые или неведомые прегрешения, о которых, впрочем, сокрушаются молча, в душе своей, а не вслух.

Слова с течением времени резко меняют партийную и классовую принадлежность. Шестилетнее дитя (поздний отпрыск умного шестидесятника) громким, театральным шепотом предостерегает восьмилетнего сотоварища по дачным играм: «Он нас достанет!» «Он» – кто он? (название польского фильма 60-х годов). Он – дачный гость, дядя. Сорокалетний романтик, живописец-маринист[193], привезший на «запорожце» складной пластмассовый швертбот, чтобы опробовать эту якобы яхту на чухонском озерце. Прежде здесь не видели ничего подобного. Погода райская, ветер умер. В художнике воскресает сержантское прошлое, и он выстраивает по росту попавшую под руку детвору. Салажатину должно дрючить, и он бывалым гусаком прохаживается вдоль неровного строя, он весело и страшно выкрикивает уставные команды вперемежку с незлобивым матом. Через час подрастающее поколение марширует, ухмыляясь, к озеру и обратно. Ходить строем – особый род наслаждения, наслаждения поэтического и притом весьма живописного: парадные каре четверостиший спрямляют душу, радуют глаз. Достал-таки сержант.

Салюты и военные парады – что мы без них, дети кадровых офицеров?[194] Первая купленная мною книга называлась длинно и навязчиво: «Любите море и военно-морскую службу»[195]. Я издали, но страстно любил и то и другое. Залив лежал далеко, за домами, однако его присутствие ощущалось на каждом шагу. Штиль зеркального паркета под праздники, девятый вал вздыбленной мостовой (булыжник повсюду заменяют асфальтом), гравюрная кипучая зыбь булыжника там, куда реконструкция еще не докатилась (махаевские листы с изображением Гангутского боя[196], кипят хляби морские, вздуваются паруса, клубы пушечного дыма – бедные родственники мощных закатных туч).

Осенью 1975 года, во время выставки в ДК «Невский», мы распространили среди ее участников – «художников-нонконформистов» (так они себя тогда называли) – социологическую анкету[197], неожиданно прояснившую многое. Обнаружилась почва, откуда произрастали творцы нового искусства: из семидесяти опрошенных шестьдесят два художника выросли в семьях профессиональных военных. Случайное совпадение?

Охота на Мамонта, она шла с переменным успехом. Восстановить ее историю в подробностях – невозможно: то было доисторическое, мифопорождающее время. Эра самиздата и кустарных квартирных экспозиций. В Кустарном переулке картина смотрелась иначе, чем в корпусе Бенуа[198]. Машинопись читали по-другому, чем типографски тиснутую книгу – с другим чувством, новыми глазами. Самовольно выставленное полотно притягивало к себе «любовь пространств», оно словно бы тяжелело, претендуя на место в коллекции царя Мидаса, тогда как книга, доходившая до избранного читателя в самодеятельной перепечатке, наоборот, как бы утрачивала предметное измерение, теряла тяжесть и плотность, тактильную притягательность, колониальные запахи и шорохи пригородного парка.

Магическая связь слова и изображения. Самиздатское слово беспредметно и нематериально, будто попало сюда, покинув мертвенные, супрематические губы Казимира Малевича. Но Малевича тогда знали единицы, да и то понаслышке. Самиздат родился из повального слухового интереса к абстрактной живописи. Из споров, стихийно возникающих вокруг первого квазидивизионистского полотна «Голуби на Трафальгарской площади»[199] (выставка современной британской живописи в Эрмитаже, недосмотр цензуры). Грязно-сизые пятна приводили в экстаз поклонников Эренбурга[200] и вызывали ярость у пожилых комсомольских деятелей. Насколько я понимаю сейчас, там даже не пахло абстракцией: просто запоздалый фовизм с оглядкой на Вламника или ван Донгена, но общество бесповоротно разделилось. Разделилось по ошибке. Первая трещина в монолите – и та от недоразумения.

Досадная, полуподсознательная оплошность в овладении навыками академического рисунка. Смех в аудитории: некто Ф. с тщанием, достойным лучшего применения, пытается изобразить прохождение завтрака по пищеводу натурщицы. Грамматическая ошибка, которая становилась для будетлян грамматологической нормой[201], гимназическая ослышка, возводимая в ранг образца. Пропущенная по невниманию буква в словарном диктанте – и позор стояния перед доской, на которой собственноручно начертано «Седьмое декабя». Они смеются, они ржут, я их ненавижу. Они еще будут молить о пощаде, на колени падать – я останусь неумолим и неподкупен. Из классного унижения – к борьбе классов. От нежно-паралитической описки – к описи конфискованного имущества. От прошлого к будущему.

Самиздат кишел опечатками, словно футуристический труп, изъеденный червями, восстал, покинув потаенные места массовых лагерных захоронений. В сомнительных перепечатках ходил по Ленинграду Осип Мандельштам, возвратясь наконец – окончательно и бесповоротно – в знакомый до слез город из владивостокской пересылки. Испорченным копиям верили остервенело, самозабвенно, возвышенно, и эта слепая вера то и дело оборачивалась нежданной травестией трагических строк.

Одно из излюбленных тогдашних развлечений – многочасовое чтение стихов вслух, что-то вроде интеллектуального группового секса. Металлический привкус во рту, оскомина Серебряного века. Читают как можно громче, из последних сил, крича в стену, за которой глухо ворчат филистеры-соседи. Читают с подвывами, ненатурально выпячивая аллитерационные группы согласных: «Мне на плечи кидается век-волкодав, Но не волк я по крови своей!..» И вдруг:

Чтоб не видеть ни труса, ни липкой грязцы,

Ни кровавых костей в коселе…

– В каком таком коселе?

– Не знаю, там так написано.

– Да не в коселе, а в киселе, старик. Тут просто опечатка.

– Не может быть. Он сознательно искажает слово. Это как нервный тик, гримаса отвращения. Да и почему «в киселе»? Причем здесь кисель? Что за кисель?

– Клюквенный, естественно. Он Блока цитирует, «Балаганчик»…[202]

Не торчи я сейчас перед экраном монитора, пытаясь перевести на нынешний язык впечатления тридцатилетней давности, – тоже включился бы в эти филологические изыскания и подверг сомнению блоковский «Балаганчик»: у Блока все-таки клюквенный сок, а не кисель – никакой химии, экологически чистый продукт.

«Кровавый кисель» – десерт каннибалов? К «Завтраку каннибалов» мы опоздали безнадежно – весть об этой парижской акции Бретона и Дали со товарищи докатится сюда спустя десятилетия[203]. А пока – сухой кисель, в брикетах, откусывая от лиловой кристаллической прессуры и заедая черствым батоном… Черствой булкой, как выразились бы ленинградцы тех лет. Тоже вкусно.

Еда. Еда и книги. Еда, книги и картины. Неутолимый голод и отвращение от пищи. Со временем выяснится, что у большинства ленинградцев испорчены желудки (дурная вода и особенности послевоенного питания), не говоря уж о психических расстройствах, не говоря уж о сумасшедших.

Сумасшедшие. Их слишком много для одного города. Избранные, социально неприкасаемые, род Божественной привилегии – пока еще неподсудны, моментами крайне оживлены, озабочены проблемами творчества. Бредят Ван Гогом, чье отрезанное ухо бродит по чердачным и подвальным мастерским, как гоголевский нос… Зачитываются «Белыми ночами», обращаясь к незнакомым гражданам в булочной: «Не будете ли вы так любезны, сударь?» Можно добиться такой огласовки, чтобы «сударь» звучало как «сука», для этого достаточно заговорить по-набоковски – чуть-чуть в нос, с оттяжкой…

Сумасшедшие. Безудержность их атак. Эйфория. (Провалы в депрессию – за пределами моего видения: почему-то не я оказывался рядом с ними, когда, обезумев от страха, они срывали с себя одежду, нашпигованную незримыми подслушивающими устройствами[204], жгли рукописи, а заодно и мебель, обличали ведьм и жидомасонов.) На подъеме же они были блистательны, они изнемогали от стихового голода, они требовали новых стихов, они умирали без поэзии. Они задыхались без цвета и наперебой убеждали меня, что в начале был Свет.

Я мечтал сойти с ума.

1993

Власть и Писатель, Власть над Писателем, Писатель над Властью[205]

Когда море спокойно,

каждый может быть кормчим.

Публий Сир[206]

И в собственных глазах, и в глазах окружающих я – писатель. Процесс письма сделался неотъемлемой частью моего «я». Ручка, этот скрипторский скипетр, это уменьшенное и окостенелое продолжение «руки», у меня всегда в нагрудном кармане, хотя давно уже все, кроме стихов, пишу на компьютере. Мой страх оказаться без орудия письма под рукой, при всей своей очевидной либидозной подоснове, имеет социальную природу. Он связан, видимо, с детской психической травмой, сопровождавшей мой первый опыт письма. При всей интимности процесса, это был коллективный опыт. В первый класс я пришел на полгода позже других одноклассников, проболев осенние месяцы. Ни читать, ни писать не умел. Что делать с чистой тетрадкой в косую клетку, не знал. Первое, что сделал – с удовольствием поставил жирную кляксу на обложке. Учительница отчитала меня – раньше со мной так не разговаривали. По классу пополз смешок. Я заплакал. И сразу сделалось тихо – достаточно было учительнице выпрямиться и оглядеть класс, как дружно заскрипели перья. Дети вокруг меня с преувеличенным старанием рисовали палочки, заполняя верхнюю часть страницы рядами ровных прямых черточек, а потом нижнюю – такими же ровными рядами закорючек – хвостиков от буквы «Щ», как я потом, много позже, понял, прочтя Маяковского:

Есть еще хорошие буквы:

ЭР

Ша

ЩА[207]

Нижний элемент буквы «Щ», воспроизводимый одновременно и многократно сорока «вставочками», казался нелепым и смешным. Как можно всерьез заниматься такой ерундой? Мне стало смешно. Вечером маму вызвали в школу и сообщили, что я полный идиот, на уроках смеялся и плакал, ничего не делал, и меня нужно срочно переводить в заведение для умственно отсталых. Мама вернулась черная. Это было в субботу. В воскресенье меня разбудили затемно, в шесть утра. Мы сели за обеденный стол, но не для завтрака. Мама положила передо мной тетрадь, в руках она держала линейку: «Или ты сейчас научишься писать и читать, или я завтра сдам тебя на Куракину Дачу» (страшные слова, они все детство сопровождали меня[208], и до сих пор не знаю – то ли так в Ленинграде назывался детский дурдом, то ли колония для малолетних преступников). Я сопротивлялся как мог, ревел, пытался убежать, но меня привязали к стулу. Как только я переставал выводить чудовищные каракули, мама била меня по пальцам линейкой. «Оставь его в покое, не всем же профессорами быть!» – к середине дня не выдержал отец, отставной офицер. Я умолял его помочь – мама была непреклонна. К вечеру пальцы распухли так, что не гнулись, но я мог бегло писать и читать весь букварь. Программа первого класса была пройдена с опережением на полгода. В школе следовало теперь лишь делать вид, что меня учат, но это уже напоминало игру, правила которой мне известны, а потому не страшны.

Этот эпизод, по сути дела, можно рассматривать как концентрированное выражение «властного дискурса», заключенного в самом процессе письма. Существенно, что принудительный импульс исходил от самого близкого мне человека, от матери, и поэтому когда я сегодня обнаруживаю у Ролана Барта мысль о том, что любое письмо демонстрирует сугубо мужскую «волю-к-овладению»[209], то не могу вполне согласиться с этой, казалось бы, очевидной идеей. Существенно и то, что описываемый случай произошел зимой 1951 года, так что фоном для него служила тотальная принудительность сталинского государства.

Похожую историю о своем детстве рассказала мне жена, которая пошла в первый класс на 9 лет позже меня, уже в хрущевское время. В отличие от меня, она научилась читать до школы, но на первом же уроке возник конфликт с учительницей, которая спросила у первоклашек: «Кто из вас умеет читать?» Девочка подняла руку. «Ну тогда прочти, что здесь написано». – Учительница раскрыла перед ней букварь. Та м не было слов в том виде, в каком они являлись в книгах, прочитанных ею до школы: там были просто крупные буквы – «АУ! УА!» и тому подобное. Девочка молчала. Она не могла прочесть того, что ничего не значило.

«Ты не умеешь читать, ты мне врала!»… Через месяц в школу вызвали отца девочки: она у вас идиотка, не может научиться читать букварь. Отец достал из кармана газету, дочка развернула ее и стала читать вслух. Учительница была в недоумении. Фон этой истории – хрущевская оттепель, ее героиня – женщина, опознающая чтение как собственный «властный дискурс». Принудительный импульс исходит из внешнего по отношению к семье мира. Внутренний ориентир – семья, а не социум. У советского человека на рубеже 60-х появляется некое робкое, но неотъемлемое право на приватность. Право, воплощаемое в чтении. Нужно ли добавлять, что мой первый опыт письма до сих пор ассоциируется с холодом зимнего и темного Ленинграда, а история моей жены локализована была в жаркой Средней Азии. Холод и жар, письмо и чтение, мужское и женское. Вот, собственно, две стороны проблемы, которую можно обозначить как «Писатель и Власть».

Под формулу «Писатель и Власть» сейчас подпадают совершенно разные вещи, все зависит от сферы ее применения. На «дальних горизонтах» этой проблемы маячат пары Державина – Екатерины Великой, Пушкина – Николая I, троица Гоголя – Достоевского – Толстого (они – «властители дум», оппозиционные властям). О классиках почти все уже сказано, штольни смыслов выработаны и переданы в пользование учителям и учащимся средней школы. В «ближнем» же историческом контексте пока ясно далеко не всё. Предстоит довести до ума хронику репрессий и награждений, реестр цензурных ограничений и партийно-государственных мер по руководству литературным процессом. Соответственно – на очереди и создание внятной истории словесно-интеллектуального или поведенческого сопротивления сочинителей давлению власти. Но в принципе многое уже проговорено. Остается загадка драматического романа Сталина с советской литературой, следует заполнить пустые клетки, вписать отсутствующие даты и текстологически (где это еще возможно) выверить оригиналы, чтобы освободить их от следов цензорского карандаша. Можно, конечно, коснуться вопросов внутренней цензуры, – если исследователя не пугает риск попасть в зону социальной психологии и оказаться за рамками науки о литературе.

Впрочем, за рамками науки о литературе обретается нынче и то, что в околопостмодернистской критике именуется «актуальными словесными практиками». Актуальная культурная ситуация в России характеризуется вообще отсутствием такого понятия, как «писатель». Теоретический постулат постструктурализма о смерти автора у нас был воспринят буквально. Автора в русской литературе нынче не хоронит только ленивый. Уже первокурсник филфака доподлинно знает, что наша литература умерла и поэтому любой его «академический» контакт с художественным текстом методологически гораздо ближе к изучению мертвых языков, нежели к тому процессу чтения, который следующим образом описывал Морис Бланшо[210]: «Сам акт чтения ничего не меняет, ничего не добавляет к тому, что уже есть, – он позволяет вещам быть такими, каковы они есть; это форма свободы, однако не той, которая дает или отбирает, но свободы принимающей и утверждающей. Акт, говорящий „да“. Она (свобода. – В. К.) может сказать лишь „да“ – и в пространстве, открываемом этим утверждением, свобода дает работе утвердить себя как решение, подрывающее ее волю быть таковой – и ничего более».

Для нас чтение превратилось в акт, говорящий «нет», стало как бы некой отрицательной формой письма, поскольку и свобода до сих пор понимается как состояние негации. А по Бланшо, фактически воля к чтению – это воля к свободе, утверждение свободы в противовес воле к письму, которое иначе как сублимация воли к власти не рассматривается. На почве русской истории кажется самоочевидной связь между логоцентризмом и тоталитарной природой власти. Письменное слово исторически неотрывно от застеночного контекста, от индустрии пыток и унижений личности, от энергии обличения и самоизобличения. Высшая садистическая точка общественной магии письма – это непременное требование собственноручной подписи подследственного под протоколом допроса. Правило, не знавшее исключений даже в период «упрощенных методов».

Крах политической модели власти, господствовавшей в СССР и имевшей отчетливую логоцентрическую природу, писатели «новой волны» с некоторым внутренним злорадством восприняли как крах власти литератора над умами, как радикальное поражение «бюрократо-учительного пафоса» перед лицом свободы от письма и свободы от чтения. Вслед за советской классическую литературу стаскивали крюком с пьедестала, как Дзержинского в августе 91-го. Но переживаем ли мы в самом деле освобождение от «властного дискурса», имманентно присущего любой письменной речи?

Сейчас само это словосочетание – «властный дискурс» – сделалось в России идеологическим штампом, синонимом «новой партийности» в литературе. «Властный дискурс» – вот что нам сегодня остается от литературы и от письменности после смерти автора, репрессированного за связь с режимом тотального принуждения. И поэтому проблема «Писатель и Власть» в применении к актуальной ситуации редуцируется до состояния «Проблема Власти», где литература снова, как на заре большевизма, рассматривается в качестве прикладного инструмента, исключительно в роли одного из «механизмов успеха». Причем не самого существенного. В сравнении с телевидением, допустим, или с прессой тексты «писателя» – нечто факультативное, мелкое, неважное… Но пусть и мелкое – а все то же ленинское колесико и ленинский же винтик. Для нынешнего состояния актуальных словесных практик это аксиома, исходная точка.

Итак, писатель перестал быть в нашем обществе культовой фигурой, как только «властный дискурс», заключенный в самом механизме письма и чтения, оказался дезавуирован. Человек пишущий и человек читающий в свободной России не нужен и, главное, не интересен ни власти, ни публике. И, в общем-то, даже самому себе. Но вопрос в том – когда и как это произошло? Ответ, казалось бы, самоочевиден: как только власть перестала контролировать писателей и отменила цензуру, художественное слово девальвировалось, а главный «совопросник века сего», Автор, почил в бозе[211].

Миф о самой читающей стране в мире до сих пор греет сердце патриотов и вносит смуту в ряды «западников». В реальности было иное: не народ, а власть по-родственному любила книгу. Власть, имевшая «книжную генеалогию» и возводившая свою родословную к Радищеву и Марксу (автору книги «Капитал»), Герцену и Чернышевскому. Почему-то никто сейчас не вспоминает, что Ленин в дореволюционном анкетном листе недвусмысленно определил свою профессию – «литератор», а не «юрист», коим (согласно диплому университета) являлся. Но книжная по своему происхождению власть любила ведь не писателей, а книгу. Любила странною любовью и, главное, принуждала граждан к этой любви. Власть любила книгу как «источник знаний», причем знаний определенного сорта. Под словом «книга» в первую очередь понималось то, что мы бы сейчас назвали популярной политической брошюрой, а понятие «литература» на жаргоне власти употреблялось прежде всего в факультативном значении – «агитационной литературы», и лишь во вторую очередь использовалось для обозначения того явления, которые мы именуем собственно литературой. На этой (вольной или невольной) путанице понятий построена, кстати, логика статьи Ленина – «Партийная организация и партийная литература» – главного идеологического ориентира книжного и литературного дела в СССР.

Книг у нас издавалось вроде бы очень много, однако бóльшая часть издаваемого никогда и никем не читалась. Посмотрите, какую долю в книгоиздательской практике занимали сочинения «основоположников», партийно-методические, научно-популярные и политико-просветительные брошюры. Даже в либеральные хрущевские времена такого рода макулатура превышала 80 % от общей массы выпускаемых в СССР книг (данные на 1960 год). От той поры в моей библиотеке уцелела стостраничная брошюрка под непритязательным названием «Любите море и военно-морскую службу», изданная в 1956 году тиражом 2 миллиона экземпляров[212]. По нынешним временам – супербестселлер, по тогдашним понятиям – обычное дело.

То, что Александр Генис назвал однажды «альянсом власти и литературы»[213], может быть распространено на любую сферу человеческой деятельности в Советском Союзе. На языкознание, к примеру. Оно уж точно значило у нас больше, чем лингвистика в каком-либо другом месте, поскольку вся страна на заводах и фабриках, в шахтах и воинских частях, вузах и детских садах в начале пятидесятых в массовом порядке штудировала известный сталинский труд по языкознанию. Писатели здесь ни при чем.

Скорее наоборот. Уже с середины 30-х годов советский писатель как бы отчуждается от процесса письма, не создание текстов, а публичное устное выступление опознается как главная общественная функция писателя. Появляется категория писателей, которые сами не пишут, вернее, не сочиняют, и именно они руководят литературным процессом. Ставский, например, в годы Великого террора или Феликс Кузнецов при Брежневе[214] – это ключевые фигуры во взаимоотношениях власти и литературы. Выражаясь современным языком – культовые персонажи. Да и от читателя требуется по большому счету не чтение, а правильная читательская оценка книги. Отсюда и сакраментальное: «Я Пастернака не читал, но скажу…»

В 1967 году я оказался в городе Горьком на собрании местной писательской организации. С отчетным годовым докладом выступал некто Автономов – прозаик, прошедший сталинские лагеря и вообще, наверное, человек достойный во всех отношениях. Его доклад свидетельствовал о том, что в юбилейный год советской власти горьковские писатели ударно и самоотверженно трудились. Сотни встреч с читателями в самых отдаленных уголках области, радиопередачи, выступления по телевидению, творческие семинары и конференции. «Жаль только, – завершил он свои победоносные реляции, – что ничего за этот год нового нами не было написано и издано, но ведь не это главное в нелегком труде писателя…» Финальную фразу Автономова я запомнил дословно, потому что, помимо очевидного абсурда, в ней содержалась загадка, некая малоприятная истина: советский писатель – это вовсе не тот человек, который пишет. Задолго до двунадесятиязыкого нашествия постструктуралистов в провинциальном городе прозвучала наивная, но точная формула, освобождающая писателя от власти письма, а читателя – от авторского диктата.

И здесь уместно рассказать, почему я попал на писательское собрание в Горьком. Я приехал туда, чтобы «стать писателем», то есть вступить в Союз советских писателей. Я жил в Ленинграде и писал стихи. После окончания университета с волчьим билетом на работу меня никуда не брали. Кормили родители, выдавая рубль в день на кофе и сигареты. При этом я умудрялся экономить и покупал пластинки. Коллекционировал исключительно добаховскую музыку, записи которой тогда были необыкновенно редки. Эпоха тотального дефицита начиналась с книг и пластинок. О каждом новом поступлении в магазин «Мелодия» я узнавал до того, как товар привозили со склада. Импортные записи из-под прилавка распространялись между «своими», причем теми, кто явился раньше. Мне сообщили по секрету, что поступил комплект из 12 дисков чешского «Супрафона» – «Музыка пражского барокко XVI–XVII веков». Комплект стоил ровно 30 рублей 40 копеек.

Цену помню до сих пор, потому что тогда для меня эта сумма казалась запредельной. Я чуть ли не в ноги бросился продавщице и умолил ее додержать комплект под прилавком до вечера. Весь день я метался в поисках денег – тщетно. За час до закрытия магазина стало понятно, что этих пластинок у меня не будет никогда. Сейчас даже трудно представить меру отчаяния, меня охватившего, когда я решил вернуться домой. Подходя к дому, я взмолился: «Господи, если Ты есть, дай мне знак. Мне нужно только 30 рублей 40 копеек. И больше ничего другого в этой жизни мне не нужно». Подымаясь по своей лестнице, я машинально и обреченно проверил почтовый ящик – оттуда выпорхнуло извещение о почтовом переводе. На сумму 30 рублей 41 копейка. У Бога, видимо, особое представление о чувстве юмора. Перевод был из города Горького, на что я не обратил поначалу внимания, поскольку произошедшее ни в каком рациональном объяснении не нуждалось. Был Бог и была от него копейка на бедность.

Объяснение, однако, явилось спустя две недели в виде письма на бланке газеты «Ленинская Смена». Кроме письма, в конверт был вложен номер газеты. Я сразу посмотрел на подпись – письмо лихо и размашисто подписано Борисом Пильняком. На фоне того, что произошло две недели назад, воскрешение репрессированного Пильняка не вызвало у меня ни малейшего удивления. Письмо начиналось так: «Дорогой товарищ Виктор! Газета „Ленинская Смена“ приносит извинения за моральный и материальный ущерб, который был нанесен Вам публикацией в нашей газете Ваших стихов под именем Татьяны Тринидатской…» Далее излагалась детективная история некой авантюристки, выгнанной из Ленинградского университета и пригретой на груди у горьковской художественной интеллигенции. Эта Тринидатская приносила в редакцию стихи[215], которыми все восхищались. Поймали ее на том, что она принесла для публикации свои офорты, а их настоящий автор в это время по иронии судьбы оказался рядом. В ее комнате сделали обыск и нашли подписанные моим именем тексты. Исправляя ошибку, редакция посвящает моему творчеству целую полосу.

Когда я развернул газету (где еще раз, но более сухо и официально рассказывалась та же история), то в совершеннейшем уже изумлении обнаружил, что подборка стихов Виктора Кривулина открывается хрестоматийным «Когда подойдет к изголовью / Смотритель приспущенных век…». За Бродским следовала Ахматова, дальше мой приятель Женя Пазухин, два собственно моих текста, еще несколько неизвестно чьих – и все это, если верить печатному слову, было мое. И Пильняк в конце концов оказался не Пильняком, а одноногим местным поэтом Пильником. Вот тогда-то я поехал в Горький, чтобы обнаружить там, что писатель не обязательно, простите за плеоназм, обязан писать. И в этой необязательности – суть его взаимоотношений с властью.

Вроде бы писатель, по определению, не говорит. Писатель – пишет. «Писатели у микрофона» – само по себе название этой самой популярной в советское время литературной радиопередачи свидетельствовало о радикальном изменении функций письма в тоталитарном государстве. Первым, как ни парадоксально, почувствовал это не допущенный к микрофонам Осип Мандельштам. «В России я один работаю с голоса, а вокруг меня густопсовая сволочь пишет»[216]. Говорящий советский писатель сделался лицом публичным. Говоря в микрофон, он публично обличал себя перед анонимной аудиторией как человек пишущий. Но писать ему для этого вовсе не нужно было. Даже лучше, если он не писал. Писали те, у кого не было публичного литературного имени. Вызывающая анонимность (или «псевдоименность») моей первой – горьковской – публикации есть лишь анекдотическое, но естественное следствие той широковещательной немоты, на которую был обречен каждый прибилеченный член ССП, получающий от государства право жить на то, что написано не им.

Советский писатель, став членом Литфонда, автоматически превращался в одного из акционеров грандиозного АОЗТ, существующего на проценты с доходов, приносимых миллионными переизданиями русских классиков прошлого века. Литфонд – как единственный легальный правонаследник всей русской классической литературы – осуществлял функцию финансового интерфейса между литературой и властью, избавляя поэтов и прозаиков не только от необходимости ориентироваться на потребности рынка и стратегии обмена, но и от обязанности осуществлять «властный дискурс» через процесс письма. Писатель получал прямой доступ к механизмам власти в обмен на отчуждение от письма. На этом фоне любое застольно-профессиональное занятие литературной практикой выглядело как поражение, как бегство в себя, даже если это бегство было вызвано настоятельным требованием власти написать о шахтерах или металлургах, о чекистах или о солдатах. Вот, собственно, когда и произошла смерть автора в русской литературе.

Функции Автора перешли к Власти, в России она до сих пор по инерции сохраняет некие внутренние литературные амбиции. Если «литератором» был легендарный основатель Советского государства, то полная легитимизация любого его преемника требовала определенного словесно-полиграфического жеста – выпуска книги, носящей на обложке имя очередного генсека или первого секретаря. Книга закрепляла в истории личную власть «хозяина», но в то же время ставила его в ряд других писателей. Член ССП Леонид Брежнев, автор не им самим написанной трилогии, будучи премирован и награжден за литературный труд (что усилило, казалось бы, его номинальную власть), именно с начала своего писательства стал утрачивать реальный контроль за ситуацией в стране. Рождение Брежнева-писателя можно рассматривать как закат Брежнева-политика.

Любопытно, что и сейчас каждый претендующий на верховную власть политик обращается к литературе, полагая, что таким образом легитимизирует свои властные амбиции в глазах электората.

Миф о том, что книга в нашей стране способна аккумулировать властный дискурс, продолжает работать и после «смерти Автора», более того, он активно используется в новейших политических технологиях, хотя мы все говорим о крахе литературоцентризма в свободной России.

Однако ни на какую обочину литература не удалилась. Успех сначала Бушкова и Марининой, а затем Пелевина и Акунина хотя и не замечен властью, но свидетельствует о том, что за пределами «властного поля» обозначились новые властители дум из числа литераторов. Пусть средних, но читаемых. Читаемых взахлеб и всеми. И другой очевидный факт: в литературу снова потянулись крупные политики. Так, и Жириновский, и Александр Лебедь вышли на пик популярности за счет интереса к ним тележурналистов и телегеничного поведения перед камерой. Однако для утверждения их властных амбиций «по полной программе» видеообраза явно оказалось недостаточно. Появляются «Последний бросок на Юг» и «За державу обидно…» – книги, не прибавившие политическим лидерам симпатий среди избирателей, скорее наоборот – оттолкнувшие от них часть потенциальных сторонников. Но зато – утвердившие и Жириновского и Лебедя в качестве авторов и потому обеспечившие им прочное положение в российском культурно-политическом пространстве.

Да, все это (вместе с Бушковым и Марининой) паралитература, как бы талантливо и ярко ни была написана, скажем, книга Лебедя[217]. Но если обратиться к тому, что мы традиционно считаем «подлинной и высокой словесностью», то картина тоже получается явно не в масть идеям Гениса о радикальной смене устарелых словообразов прогрессивными визуальными рядами. За четыре года, отделяющие круглый стол на радио «Свобода» (1996) от наших дней, у телевидения по части реализации «властного дискурса» появился грозный соперник – русский интернет. Теле видение – особенно в последнее время – утрачивает монополию на внимание общества. Оно бравирует откровенной сервильностью, и это раздражает, вызывает отталкивание, недоверие. Телекумиры разочаровывают, поскольку оказываются людьми служивыми, хотя служат не одному-единственному, а нескольким разным хозяевам. Идет борьба за телеканалы, но, по сути дела, центр общественных интересов уже сместился с телеэкрана на мониторы персональных компьютеров. Результат стремительной интернетизации русского общества парадоксален – это не наблюдавшийся с 60-х годов взрыв интереса к литературе, к поэзии, к «самовитому» слову.

Визуализация текста – главный принцип мирового Интернета, но в русском интернете наблюдается тенденция обратная – движение к последовательной вербализации визуальных образов. Русский интернет не доверяет картинке и в этом отношении напоминает лубок XVIII века. Автор в интернете анонимен и бесправен, как авторы лубочных текстов, но зато, в отличие от «бумажного автора», он абсолютно лишен «властного дискурса», «воли-к-о-владению». Отсюда и доминирующее – ироническое – отношение к власти, к политической оппозиции, к истеблишменту, к поп-героям из MTV, персонажам телевизионных «мыльных опер», к пиаровой патетике «Поколения П».

В этом смысле русский интернет – достойный наследник советского самиздата и андеграунда, он играет роль безразмерной вселенской кухни, где любой интеллигентский разговор сплетается из цитат и полуцитат, из намеков и пересказов прочитанного накануне, из эпатирующих реплик и пьяных философских откровений. Это культурный бульон, где самозарождается новая литература. Литература, начисто лишенная и властных амбиций, и агрессивных коммерческих претензий. И притом – литература массовая, ибо число посетителей (и участников) литературных сайтов и чатов уже на порядок, если не больше, превышает количество покупателей «бумажной продукции». Иными словами, в интернете все сильнее проявляется тот самый «литературоцентризм», который мы дружными усилиями хоронили на протяжении всего последнего десятилетия.

Глубинная укорененность в литературной проблематике, игровое внимание к внутренней форме слова радикальным образом отличает творцов русского интернета от сотрудников телевидения и «глянцевой» прессы, равно как и нынешних «толстых» журналов. В сетевых рекламных баннерах наследие нашей классики эксплуатируется с виртуозностью, выдающей серьезную продвинутость анонимных авторов по части, например, центонного стиха. В Сети мне постоянно попадается то один, то другой баннер с цитатой из Пушкина, но Пушкина, встроенного в профессиональный жаргон хакеров:

Не мог он gif'а от jpeg'а,

Как мы ни бились, отличить…

«Gif» и «jpeg» – это общепринятые обозначения для графических файлов разного типа, но, здесь употребляясь в значении «ямба» и «хорея» и контекстуально отсылая зрителя (читателя) к «Евгению Онегину», слова эти звучат как нормальные для пушкинской эпохи варваризмы, выражающие ощущение пьянящей языковой свободы, радость освобождения от власти любого «властного дискурса», будь то власть слова или власть видеообраза. Именно такая среда способна «родить в себе пляшущую звезду», явить миру «нового Гоголя» (грибной привкус этой фразы не позволяет забывать о том, что и Ленин был гриб). Но пока есть грибница, пусть и электронная, – безосновательны все мрачные прогнозы по поводу будущего нашей словесности и нелепы упреки в тоталитарной природе русского слова.

2000

Этюд государственной границы[218]

Стоит заговорить о границах нынешней России, как мы попадаем в атмосферу, напоминающую романы Достоевского, – в атмосферу, чреватую скандалом. Скандал захватывает даже зону геополитической утопии. Русские нацисты-«родовцы» распространяют карты будущей истинной Руси, поразительно напоминающие хаотическую картину последствий гигантского взрыва: Россия, Русь изображается там не как целостное, единое географическое пространство, а словно бы после биться посуды или взрыва – осколочно и фрагментарно. Так, наверное, выглядела сверхсекретная карта Архипелага ГУЛАГа в сейфе начальника лубянского главка. Территории, теоретически заселенные русскими, выглядят как система «зон», островков, анклавов, беспорядочно разбросанных по всему пространству бывшего СССР. Такая судорожная, дробная политико-географическая мечта могла родиться только в голове бывшего алкоголика, борющегося теперь за трезвость, но обреченного на пожизненный похмельный тремор.

Ощущение, будто вибрирует сама земля. Земля без границ, вязкая субстанция государственного тела, протоплазма без ядра. Но существовал ли когда-либо естественный центр у Великой степи, «откуда есть пошла Русская Земля»?[219] Великая степь ведь не знала ни центра, ни границ. Удивительно, что и в жестко центрированном государстве Сталина сознание этой безграничности не только не искоренялось, а наоборот, превратилось в единственно неоспоримый интеллектуальный background русско-советского менталитета. Советская родина необъятна, хотя ее рубежи священны – вот патетическая и двусмысленная формула нашей государственности. Ключевым здесь является понятие «рубежа».

Слово «рубеж» пришло в политику из военной и карательной практики («рубиться», «рубить головы», «вырубать лес»). Оно явилось из дремучих лесов, ограниченных необозримыми степями. Для викингов Древняя Русь была «страной городов», «Гардарикой», то есть дискретным, разорванным пространством, сложенным из огражденных частоколом поселений. Эти «города» в буквальном смысле были «вырублены», окружены защитными «рубежами». С тех пор, наверное, и внедрилась в русское сознание странная, двойственная идея – с одной стороны, об искусственности, рукотворности, про-из-вольности любых границ, с другой – о какой-то роковой их непреодолимости.

Отсюда происходит типично русское недоверие к оседлой жизни, к устойчивому крепкому быту, ко всему тому, что мы долгое время обозначали понятием «буржуазность». «Буржуазности» противостояла романтика армейского лесостепного кочевого строя жизни – едва ли не самая притягательная нота в советской культуре 30–40 годов. Нота, которая продолжает звучать и сегодня, когда ностальгия по утраченной «скифскости» порождает экзотические образчики поп-евразийской риторики (фильм Н. Михалкова «Урга»), словно мы хотели бы видеть себя кочевниками-степняками тем сильнее, чем очевиднее осознаем себя горожанами.

Горожанин и кочевник, при всем различии характеров и темпераментов, уравнены в одном отношении – в отношении к почве. И горожанин, и кочевник, оба не привязанные к земле, с равной энергией способны переосваивать, как бы завоевывать заново свое же собственное пространство, поднимать, как целину, почву, удобренную их же родовыми могилами.

«Россия – страна по преимуществу крестьянская», «Власть земли над русским мужиком поистине безгранична» – случайность ли, что все, кто опирался на эту, казалось бы, самоочевидную истину, оказывались в конце концов перед лицом политического или интеллектуального краха? Но уж очень неприятно было принимать другую правду. Она заключается в том, что никогда за всю тысячелетнюю историю страны (и особенно последние три столетия – исключая разве что полувековой антракт между отменой крепостного права и установлением колхозного строя) русский земледелец не принимал землю, обрабатываемую им, за свою собственную. Его «сажали» на эту землю, «выводили» на нее, «наделяли» ею – и он чувствовал себя чем-то вроде одушевленного сельскохозяйственного орудия, брошенного посреди дикого чужого поля, – точно так же, как ощущал себя не в своей тарелке, попадая в город, где ностальгия по оставленной почве придавала видимость основательности хотя бы его прежнему, безвозвратно, к счастью, утраченному состоянию – не столько «почвенному», сколько «до-городскому», райскому, внутриутробному.

И не обильно политый крестьянским потом земельный участок, не деревня, не село, а именно некий аморфный и ничем не ограниченный Недогород, собственно, и был той «крестьянской Русью», которую населяли маргиналы, готовые в любой момент стронуться с места, обреченно подчиняясь властному импульсу, исходящему из Города. В этом смысле любая помещичья усадьба представлялась «Городом» для окрестного крестьянства.

Рано или поздно наступал момент, когда полукочевому-полукрепостному обитателю необозримого российского Недогорода приказывали подняться с насиженных мест и переселиться на чужие, новые земли. Селянин подчинялся. Он не о-сваивал территорий, на которых его поселили. Он их попросту при-сваивал, засеивал собою, просачиваясь, как песок, в этнические щели уже обжитого кем-то другим пространства. Он меланхолически и чисто внешне копировал чужой быт, внутренне же оставался нетронутым. От окружающих «туземцев» его отделяло глубинное сознание собственной победительной пришлости.

Он всегда был «свой среди чужих», хотя для «своих» безвозвратно становился «чужим». Непьющие и работящие русские беженцы, скажем, из Средней Азии, переселившиеся на Псковщину во время распада СССР, опознаются как «чучмеки» и потому как лишние рты. И беженцы оказываются первыми жертвами безгранично широкой души русского человека. Их дома жгут, им угрожают расправой. Для местного населения они «нерусские» хотя бы уже потому, что работают больше и охотнее местных и, главное, абсолютно не подвержены стихии пьянства, захлестнувшей советский Недогород.

Чужие на своей собственной земле, граждане бывшего СССР тем не менее продолжают испытывать священный трепет, когда речь заходит о государственной границе. Государственная граница Союза ССР оттого и стала для них священной, что пролагалась по заведомо чужим территориям.

И все же Советскую империю нельзя считать колониальной. С того боку, какой обращен к Западу, она казалась ползучей, «степной» стихией, разрушительной для «городских» цивилизаций, созданных другими народами. На «окультуренных» территориях она не могла образовать новых, своих собственных, имперских колониально-культурных центров.

Попытка Сталина насильственно заселить столицы прибалтийских государств переселенными русскими «колонами» привела только к тому, что, не справившись с ролью политико-идеологической элиты, русскоговорящие переселенцы создали социально-разрушительную, криминальную среду в Риге и Таллинне, то есть нечто как раз противоположное дисциплинарной имперской идее.

Да и вообще сравнение русско-советского государственного образования, допустим, с Римом возможно лишь, если мы смотрим на Восток, а не на Запад. Только в своем распространении на восток и юго-восток от Урала российский, а впоследствии советский империализм действительно играл определенную цивилизаторскую роль. Расширение же империи к западу приобретало сходство с разрушительным наступлением пустыни на цветущие оазисы.

Идея борьбы с пустыней – это один из основных позитивно-романтических мотивов сталинской культуры, некая скрытая форма самооправдания. В болезненном интересе большевиков к судьбам мировых пустынь просматривается механизм коллективного бессознательного кочевого народа, насельника безводных континентальных просторов.

С конца 20-х годов созревал грандиозный проект поворота великих сибирских рек в пустыни Центральной Азии. Обь, Иртыш и Лена должны были превратиться в «вади», в реки с неуловимо ускользающим руслом, которое то исчезает в безводных песках, то раздается широко и привольно во время половодья и обозначается на картах пунктирной прерывистой линией. Слава богу, проект этот так и не осуществился – помешала перестройка. Но сама такая идея могла родиться только в голове степняка, чье отношение к стихии воды не имеет ничего общего с европейским. Невозможно представить Улисса путешествующим по вади.

Арнольд Тойнби видел в Одиссее первого героя средиземноморской, европейской цивилизации. Русский язык ставит ударение в слове «средиземноморский» на корень «мор-», «море». Европа для нас остается «мариной», «морской». Метафизическое отсутствие идеи моря в сталинской Державе как знак деевропеизации ощутил в середине 30-х годов Осип Мандельштам, сосланный в Воронеж, в город, который, по замыслу основавшего его Петра I, должен был стать морскими воротами новой России. Именно здесь спустя два с половиной столетия опальный поэт воскликнет: «На вершок бы мне моря, на игольное только ушко!»

Европейская цивилизация возникла как морская, речная, озерная – иными словами, ориентированная на стихию воды. Вода была естественным разделителем и разграничителем культур и стран в рамках единого средиземноморского космоса. Пересечение водных пространств означало переход из одной родственной культурной системы (страны) в другую.

В сознании эллинов и римлян, финикийцев и египтян даже мир мертвых от мира живых отделен по горизонтали, на плоскости, водной преградой: Стикс, Коцит, Ахеронт, Нил. Отвоевание и закрепление за собой той или иной территории в пределах известного римлянам мира могло быть осуществлено лишь с учетом водоразделов, по которым проходила граница различных провинций Империи – По, Рейн, Дунай (Сильван), Евфрат, Рубикон…

Если же обратиться к русской истории, то окажется, что здесь, как, впрочем, и в некоторых других континентально-азиатских культурах, разграничение сфер влияния и деление на страны строится на ином, нежели в Средиземноморье, принципе. Демаркационные линии континентальных культур проходят по вертикалям, границы можно пересечь, лишь восходя или нисходя, в моменты пассионарного взлета или падения того или иного народа, группы людей, отдельной личности. Здесь стихия воды присутствует не как разграничительная, но как осевая структура, о чем говорят сами названия этих культурных регионов (Месопотамия, Пенджаб, Семиречье в Центральной Азии). Ту же роль играет Волга для России, Днепр для Украины и даже Сава для Югославии. Это позвоночные, а не пограничные линии для наших народов.

И поэтому конкретно для России естественный водный рубеж не столько препятствие, сколько желанное место, где можно обрести оседлое состояние, осесть по обеим берегам реки, озера. Здесь каждая новая речка принималась напирающими массами как «молочная», райская река, что давало повод к дальнейшему превращению ее во внутреннюю позвоночно-осевую артерию растущего имперского монстра, в шов, с помощью которого прикреплялся новый кусок завоеванной территории. Шов мог раздражать и кровоточить, но его основная функция не менялась: он насильственно скреплял самой природой разъединенное пространство.

Старые швы со временем, говорят, зарубцовываются и перестают болеть. Старые рубежи и преодоленные границы, как застарелые рубцы и плохо зажившие шрамы, сплошь покрывали тело государства Российского, но болеть не переставали. Малейшее ослабление центральной власти приводило к тому, что эти швы начинали разъезжаться, куски отваливались, процесс внутреннего распада ускорялся и казался неостановимым. Его сдерживала только жестко организованная внешняя граница государства. Если бы не она, мы бы жили в условиях непрекращающейся гражданской войны, причем линии фронтов проходили бы, как это уже случалось не раз в отечественной истории, по линиям великих рек – по Волге, разделяющей европейскую и азиатскую Русь, по Днепру, членящему Украину на восточную и западную части, по Дону, отделяющему Северо-Кавказский регион от южнорусских степей.

Однако вовсе не эти рубежи именовали мы «священными». Слово «священный» относилось только к широкой красной полосе, очерчивающей пространство, заведомо большее, нежели национально-географическое тело собственно России.

Произвольность «священных рубежей» Советского отечества подтверждается существованием такого беспрецедентного института, как внутренняя приграничная полоса, исторически «предполье». Этот рудимент глубоко эшелонированной обороны не наблюдается в мирное время нигде, кроме России. На некоторых участках российской границы запретная зона простирается вглубь страны на 25–30 километров. Здесь царит заповедная тишина, здесь райски-непуганая природа и очень немногочисленное настороженное население. Это зона особенного психологического напряжения. Здесь каждый, кто движется изнутри страны к ее пределам, переживает как бы репетицию собственной гражданской смерти, наступающей, естественно, в момент пересечения государственной границы СССР – государства давно уже не существующего, но обязательно обозначенного на полосатых пограничных столбах.

Сама граница не столь важна, как приближение к ней[220]. Страшна не смерть, но ожидание смерти. Это особое состояние души, требующей очищения. Потому, наверное, пребывание в предграничной полосе всегда обставлено как особый магически-очистительный ритуал, право на который имеют лишь самые достойные, прошедшие инициацию воины племени. Теоретически в приграничной полосе достойны жить лишь «хорошо проверенные», исключительно «государственные люди». На самом же деле здесь концентрация криминальных элементов выше, чем где-либо по стране. В полосе предчувствия гражданской смерти обитают по преимуществу браконьеры, контрабандисты, фарцовщики, профессиональные рэкетиры; снуют торговцы-челночники, то и дело становясь легкой добычей если не для коррумпированных таможенников, так для мелких грабителей, работающих рука об руку с приграничной администрацией. Сегодняшнее «предполье» – это отстойник и рассадник всей той мерзости, что хлынула на наши улицы.

И в то же время предграничье до сих пор живет по жесткому регламенту, установленному еще при Сталине. Оно и в новых условиях выполняет старую функцию, служа стальным обручем, стиснувшим аморфное, разрываемое на куски тело Государства. Оно охраняет нас не от внешних врагов – оно ограждает нас от нас самих же. И никаких «необратимых перемен».

Отсутствие реальных границ просто замещается «чувством государственной границы», а пограничная полоса – приграничьем, последним нечленимым осколком великой империи, устроившей свои внешние рубежи таким образом, чтобы они в большей степени противостояли своему же народу, чем опасности оттуда, из «мглы ночной и зарубежной».

1994

Холодная война как борьба за мир[221]

Война предполагает наличие как минимум двух противоборствующих сторон. Но попробуйте-ка спросить у любого россиянина старшего поколения, что он думает о противостоянии СССР и Запада во времена холодной войны? Выяснится, что ничего он не думает. Холодная война? Такой эпохи в истории России не существует. До сих пор больше половины населения нынешней Российской Федерации убеждено, что СССР никогда не вел холодной войны. Ее развязали и вели американцы. Но что же делали советские люди? Наиболее частый ответ: «Мы боролись за мир». Пока американцы вели холодную войну, их стратегический противник, империя Сталина – Хрущева – Брежнева, прямо как в романе Джорджа Оруэлла «1984»[222], напрягала все свои силы в борьбе за мир. «Борьба за мир» – это русский асимметричный ответ холодной войне.

«Мир» в современном русском языке – слово чересчур многозначное. Оно, в зависимости от контекста, означает либо состояние общества, противоположное войне, либо внутренний порядок, организующий общество (общину) в единое гармоническое целое, либо всю обитаемую вселенную, землю. На гербе СССР был изображен земной шар, а точнее – Восточное полушарие. То т самый «мир», за который боролись подданные бывшей сверхдержавы. В этом гербе, изобретенном и легализованном вскоре после большевистского переворота, в 1918 году, по первоначальному эскизу предполагался еще и меч, но Ленин счел символ войны слишком прозрачным и несвоевременным. Мир можно завоевать только миром, меч – подразумевается, но не следует его демонстрировать.

Впервые слова «холодная война» я услышал, когда мне было шесть лет, осенью 1950-го, гуляя в промозглом ленинградском парке. На скамейке двое отставных офицеров-фронтовиков то ли разговаривали, то ли играли в шахматы. Они двигали разнокалиберные фигуры по самодельному, матерчатому, от руки расчерченному полю, потому что почти все нормальные шахматные доски в Ленинграде ушли на растопку во время блокадных зим, хорошие доски оставались дефицитом вплоть до сере дины 50-х, хотя именно в послевоенные годы Советский Союз стал мировым лидером в шахматном спорте. Только что Сталин в Кремле принимал Мао Цзэдуна. «Сталин и Мао слушают нас… Русский с китайцем братья навек» – так пелось в песне, специально сочиненной по случаю приезда в Москву китайского вождя. Припев той песни – «Москва – Пекин! Москва – Пекин!»[223] – звучит над парком, над головами шахматистов, словно магическое заклинание, из мощного, но невидимого репродуктора.

«Шах. Китай – наш. Теперь, с Китаем, нам никакая ихняя холодная война не страшна».

«Закрылся. Да, Китай – это не какая-нибудь там Польша. Это сила помощнее атомной бомбы».

«Польша, конечно, нам тоже нужна, отличный плацдарм, но… Жаль все-таки, что Жуков до Ла-Манша в свое время танки не двинул. Тогда могли бы… Ваш ход».

Разговор игроков я запомнил дословно, с тех пор в моем сознании совместились понятие заокеанской «холодной войны» и образ атомного гриба над моим продрогшим городом. О существовании советского ядерного проекта тогда, кажется, никто из непосвященных еще не знал. Вспоминаю этот агрессивный по сути и очень спокойный, профессиональный по тону диалог, в общем-то обычный для взрослых, и удивляюсь лишь тому, до какой степени было политизировано мировидение советских детей, если практически все ребята нашего двора знали не только имена Трумэна и Даллеса, но и фамилии министров из правительства какого-нибудь запредельного Мендес-Франса[224], не говорю уж о фамилиях-именах-отчествах местных министров и просто начальников районного масштаба.

На редкость студеная зима 1951/52 года. За окном – между –24 и –26 °C. По трансляции сначала передали 24, потом 26. Без пяти девять. У закрытой еще двери в 52-ю школу Ждановского РОНО дрожит горстка младшеклассников. Двери откроют для нас, если температура выше –25, если ниже – счастье, свобода, уроки отменяются. Все мы знаем, что это не подлежащий обсуждению приказ Каирова[225]. Солидный семиклассник словно бы кутается в субтропическую фамилию последнего сталинского министра образования, да и нам, первоклашкам, от нее почему-то становится теплее. «Каир» за теплым морем, в другом, незимнем мире. Уроки в тот день, кажется, все же отменили, но я простудился. И всю следующую неделю пролежал в постели, слушая радио.

Радио в комнатах коммунальных квартир не выключалось с шести утра до полуночи. В наш нищий, полуголодный послевоенный быт врастала страшная сказка о мире еще более страшном и нищем, чем тот, который мы знали. Советская пропаганда изображала США страной «желтого дьявола», царством зла и насилия. Спустя 30 лет Рональд Рейган назвал СССР «империей зла», даже не подозревая, что зеркально повторяет формулу, которая ежедневно, с убийственным постоянством, звучала по русскому радио вплоть до первой поездки Никиты Хрущева в США. Мало кто из подданных империи Сталина сомневался на рубеже 40-50-х в том, что мир капитализма исторически обречен и что победа над ним будет победой добра над злом.

Ареной борьбы сил добра и зла становился даже язык. Доктрина лингвистической холодной войны встраивала в концепцию исторического материализма грядущую победу русского языка над английским. В марте 1949 года в газете «Правда» появилась передовая статья, где излагалась идея последовательной смены доминирующих в мировой цивилизации языков[226]. Преобладание французского соответствовало периоду феодализма, абсолютизма и раннекапиталистического накопления. Английский «отражал» идеологию империализма. Русский должен был доминировать в Европе и в мире как язык будущего справедливого строя – социализма. То, что публиковалось на первой полосе газеты «Правда», в то время было равнозначно правительственной директиве.

Начало 50-х. Опять зима, но сырая, теплая. Санаторий в Крыму, принадлежащий министерству обороны[227]. Здесь, кроме немногих легочных и костнотуберкулезных больных, в основном жили дети летчиков, воюющих в Корее. О родителях нельзя говорить вслух, даже друзьям, однако все всё знают. Каждому ребенку присваивается воинское звание. Чем он дольше здесь, тем выше его чин. Кое-кто дослужился до генерал-полковника. Это не инициатива взрослых – так решили сами дети. Они всерьез играют в войну. Они живут здесь, на курорте, пока там, где-то очень далеко, идет война, но как бы тоже не настоящая война. Настоящая война (что никем не подвергается сомнению) – в прошлом. В настоящем – мир. Мир во всех смыслах.

Урок географии. Нас, учеников, не больше десятка, мы сгрудились в огромном нетопленом актовом зале. Нас слишком мало для такого ампирного парадного помещения, с колоннами и невероятно высокими стрельчатыми окнами. Учительница, чей стол вплотную придвинут к фронтальной стене, кажется непропорционально маленькой, потому что над нею – гигантский земной шар, выглядывающий из-под гордой аббревиатуры СССР. Герб намертво вмурован в стену, ниже висит более соразмерная человеческим масштабам физическая карта полушарий.

«Я уже не доживу, – проникновенно говорит учительница (действительно, она вся седая, и мы верим, что не доживет), а вот вы, дети, своими глазами увидите, как по всей карте Земли будет золотыми буквами написано: „СССР“». Нам жалко ее, потому что она сама этого не увидит, но мы уже спорим об устройстве свежезавоеванного мира – Бразилия, например, будет ли она автономной республикой или полноценной, «братской»? Как она будет называться – БССР? Но одна БССР – Белоруссия – уже есть… Кто-то предлагает: «БРССР» – и от этого «БР…» становится еще холоднее и неуютнеее, потому что там, в Бразилии, говорят, всегда жарко. Нам такая страна просто-таки необходима, чтобы хорошенько согреться. Идет холодная война, и, чтобы ее выиграть, нужно изо всех сил бороться за мир.

Слова «холодная война» (cold war), впервые произнесенные, естественно, по-английски У. Черчиллем в его знаменитой фултонской речи[228], проникли в язык советской пропаганды как факт заведомо чужого и враждебного говорения. Они были переосмыслены в официальном советском языке, как бы заключены в жирные кавычки и посажены в специальную клетку. Заяви кто-либо публично, что да, мы ведем холодную войну против Запада, – такой человек оказался бы в положении лингвистического вражеского агента, со всеми вытекающими последствиями.

«Борьба за мир» как своя, советская формула холодной войны действовала не только на сознание. Шок от недавно перенесенной тяжелейшей реальной войны с Германией заставлял табуировать само это слово «война», оно было чревато воспоминаниями, которые послевоенное советское общество стремилось подавить, оттеснить в зону умолчания. Многие советские писатели военного поколения впоследствии жаловались на то, с каким трудом пробивались в печать их (более чем верноподданнические, патриотические) книги о войне в первое послевоенное десятилетие, то есть именно в те годы, когда холодная война приобрела самые ожесточенные формы. В то время как по Европе и США катились волны массового экзистенциального страха перед ядерной катастрофой, победители гитлеровского вермахта в СССР по-настоящему боялись совсем другого – того, что пережитая война не окончилась, что она может продолжиться в любой момент. Невроз затянувшегося перемирия.

Апрель 1961 года. Я учусь в выпускном 10-м классе. Внезапно посреди у ро ка наступает мертвая тишина. На улице начал работать громкоговоритель, и до нас доносится металлический, жесткий голос диктора Левитана. Голос, который даже в сознании моего поколения, не заставшего ни бомбежек, ни обстрелов, ни блокады, навсегда будет связан с атмосферой страшных, тревожных сводок с фронта: «Внимание. Внимание. Работают все радиостанции Советского Союза. Передаем важное правительственное сообщение…» «Война!» – истерический визг кого-то из девочек-одноклассниц. Преподаватель литературы, вскочивший со своего места и обреченно вытянувший руки по швам (он пришел в школу с войны и до конца 50-х являлся на уроки в офицерском кителе). Нет, все-таки не война. Первый полет человека в космос. Преодоленное земное притяжение. В этом же 1961 году была воздвигнута Берлинская стена. Запоздалый символ разделенной Европы.

Стена означала переход от агрессии к обороне. Причем к обороне не столько от внешнего врага, сколько от своих же подданных, стремящихся покинуть «материковую крепость» и проникнуть в «большой» свободный мир, иногда – ценой собственной жизни. До войны с Германией жителям СССР внушалось, что они живут в огромном походном лагере и в любой момент могут оставить дом – двинуться на освобождение «страдающих братьев» в любой точке земного шара. После победы над Гитлером их всех словно бы переселили из временного военного лагеря в «материковую цитадель».

Тут-то и обнаружилось некое фундаментальное интеллектуально-психологическое противоречие, которое, собственно, и привело в конце концов к разрушению Стены и краху Советского Союза. Противоречие состояло в том, что из крепости возможны только отдельные вылазки, тогда как стратегия осады диктуется осаждающими. Свободному маневрированию осаждающих американцев противостояли строго санкционированные крепостной властью вылазки разведчиков, космические десанты, секретные трансконтинентальные полеты бомбардировщиков и кругосветные походы подводных лодок. Те же люди (а их было большинство), кому страна не доверяла защиту своих интересов за пределами Стены, тоже стремились в открытое пространство, но попадали туда уже как перебежчики, как враги своей Крепости, хотя и воспитанные той же идеологией, что безымянные герои «незримого фронта». Или попадали туда мысленно, виртуально – становясь внутренними эмигрантами, бессознательными «агентами внешнего влияния». В какой-то момент бóльшая часть населения стран соцлагеря осознала, что перешла на нелегальное положение – и это был пик холодной войны, радикальный перелом в ее развитии.

На нелегальное положение после Карибского кризиса перешла и сама идеология агрессивной «борьбы за мир». Она приобрела двойное измерение – внешнюю, демонстрационную, форму и скрытую, подлинную, подпольную. Академик Сахаров вспоминал, что в начале 60-х годов Хрущев, выступая перед учеными-ядерщиками, заявил: мы должны выиграть гонку вооружений, но правительство обязано говорить только о разоружении. Мы не имеем права демонстрировать свою силу открыто, как это делают американцы, потому что простые люди могут понять нас неправильно.

В начале 70-х СССР демонстративно и широковещательно осуждает международный терроризм, и тогда же в Москве проходит Всемирный съезд лидеров террористических организаций. Ораторы-бойцы из Ливии, Палестины, Северной Ирландии и Басконии, сменяя друг друга, выступают в одном из крупнейших столичных залов в полной темноте, при потушенном свете. Никто не должен видеть их лиц. Они – подлинные герои «невидимого фронта». Это был апофеоз «подпольной фазы» борьбы за мир.

Новая, «двоичная», доктрина холодной войны стала следствием идеологического тупика, двусмысленности самого понятия «борьбы за мир». «Мир» как покой – нормальное состояние оседлого земледельца. Эмблемой этого состояния было культовое изображение Сталина среди колосящихся полей колхозной пшеницы, подчеркивавшее связь власти с почвой. В знаковом послевоенном фильме «Падение Берлина» камера запечатлела образ «отца народов» за единственным достойным мудрого правителя занятием – он любовно, долго и тщательно сажал яблоневое дерево. То есть, следуя вольтеровскому персонажу, «возделывал свой огород».

Но в стране, где выражение «частная собственность» в течение полувека звучало как ругательство, слова «свой огород» приобретали иной смысл. Грань между «своим» и «чужим» размывалась, зарубежное пространство постепенно, поэтапно «при-сваивалось» – так некогда кочевники, перемещаясь по бескрайним степям и полупустыням Центральной Азии, при-сваивали огромные территории, пригодные для пастбищ, не считаясь с теми, кто населял эти земли. В советской послевоенной идеологии «кочевая составляющая» не афишировалась, но тем не менее действовала, определяя тайную военно-политическую стратегию просачивания за границы соцлагеря.

«Нам нет преград ни в море, ни на суше.

Нам не страшны ни льды, ни облака.

Пламя души своей, знамя страны своей

Мы пронесем через миры и века…» —

этот ежедневно звучащий по радиотрансляции «Марш энтузиастов» был сочинен накануне Второй мировой войны, но после победы над Германией он воспринимался как романтическое побуждение к захвату новых пространств, как боевая песня номада, готового к походу в неизведанное. Старая Европа обнаруживалась за Стеной как коммунистическая полупустыня, нуждающаяся в идеологическом «окультуривании», в «о-своении» ее именно советскими людьми. Они чувствовали себя более европейцами, чем жители европейских стран, утратившие право на будущее своего континента, поскольку оно принадлежит коммунистической идее, которая родилась в Европе прошлого века, но реализована как универсальный глобальный проект была за пределами «прогнившего и погрязшего в эгоизме Запада» – в России XX века. Европа, недостойная собственного славного прошлого, подлежала романтической русификации. Это была теория, все более отдаляющая стратегию СССР от реальной ситуации в мире. На практике же происходила американизация западноевропейского культурно-политического пространства.

Глобальный коммунистический проект рухнул вместе с Берлинской стеной. Стена разрушилась изнутри, потому что в том виде, в каком на исходе холодной войны этот проект вынужден был сам себя репрезентировать, он заведомо уступал своему американскому конкуренту. Бегемот принял условия состязаний и рискнул плавать быстрее, чем Левиафан. Как только на вопрос: «Что же такое коммунизм?» – жители СССР все чаще (пусть даже мысленно) стали отвечать: «Это когда все наши будут одеты во все иностранное…» сделалось очевидным, что холодная война проиграна, поскольку не может быть «разморожена».

Сейчас об эпохе, когда мир балансировал на грани войны, в России вспоминают едва ли не с нежностью. В русском интернете разыгрываются самые невероятные сценарии «русского реванша». Реальная история перешла в плоскость компьютерных игр, что, впрочем, не столь безобидно. Достаточно вспомнить заявление секретной команды русских хакеров во время кризиса в Косово – они готовы были взломать коды Пентагона и перепрограммировать американские ракеты. Угрозы их не были осуществлены, но идея, что новую войну возможно выиграть «одним ходом», с помощью некоего секретного супероружия в виртуальном пространстве, весьма популярна и среди людей старшего поколения, и среди совсем молодых людей, для которых холодная война – всего-навсего один увлекательный эпизод игры «Цивилизация». Эпизод, который можно переиграть.

Мифология секретного супероружия распространена в постъельцинской России необыкновенно и среди национал-патриотов или стариков-коммунистов, и среди молодых радикально настроенные маргиналов. В основе – представление о том, что американцы выиграли холодную войну, используя не обычное, «убойное» оружие, а своего рода «Добрую Бомбу». В статье Ефима Островского «Реванш в холодной войне» (сетевой Русский Журнал. 14.07.1997) свойства Доброй Бомбы описываются следующим образом: «Сегодняшняя ситуация бросает учению о глобальных стратегиях вызов, аналог которому можно найти лишь в середине века, когда потребовалось переосмысление всего, что стратеги от войны и политики знали о глобальном противоборстве и тотальных войнах: холодная война породила Добрую Бомбу – это даже не нейтронная бомба, которая убивает людей, но оставляет нетронутыми предметы материальной культуры; Добрая Бомба не лишает людей жизни. Доб рая Бомба не уничтожает человека, полностью соблюдая заповедь „Не убий“ – а вытесняет его волю и смысл, замещая их чужими волей и смыслом. Это – войны в ином измерении, сквозь которое вы наносите удар – и получаете работающие на вас командные пункты и танки, стройными колоннами идущие на переплавку…»

Что могла противопоставить Доброй Бомбе тяжелая, неповоротливая советская военная машина? Если даже представить себе, что вместо перестройки Политбюро в середине 80-х решилось на «большой поход» и двинуло-таки танки на территорию Западной Германии, то союзникам по НАТО не понадобилось бы даже применять ядерное оружие, чтобы остановить железную лавину. Достаточно было начать разбрасывать с самолетов дешевые джинсы, сигареты «Мальборо» или электробытовые приборы – и наступление захлебнулось бы, а нападающие дружно занялись бы экстренным «о-своением» свалившегося на голову.

Надо ли удивляться тотальному мародерству в нынешней Чечне, где солдаты-контрактники ведут себя как номады, проникшие на территорию то ли своей, то ли чужой «этнической полупустыни»? Дети поражения в холодной войне, они чувствуют в себе внутреннее право разрушать и грабить, тем самым компенсируя нищету и разруху, царящие в их собственных домах. Та к карикатурно и уродливо воплощается не реализованный в свое время идеал «джинсового коммунизма», синдром имперского репарационного мышления, унаследованный от эпохи холодной войны.

«Они нам по жизни должны» – вот формула, которая все чаще определяет отношения России с внешним миром. России, где сейчас даже бездомные клошары одеты «во все иностранное», правда, в обноски и лохмотья. В лохмотья облачается и новая государственная доктрина этой страны, но зато в лохмотья отечественного производства, в изношенный парадный мундир времен холодной войны. Со сверкающими аксельбантами, но без штанов. Знак новой эпохи – только что отреставрированный Кремлевский дворец, который обильно, с византийской пышностью, украшен позолоченной военной символикой. Это достойный памятник неовизантизму в политике. Идеология и риторика реванша здесь доведена до китча, портреты великих военачальников кисти непотопляемого семейства Глазуновых почти карикатурны в своем стремлении возвеличить картинно-торжествующую воинственность генералов и царей. В то же время над всем витает дух рынка, поскольку военное прошлое страны упаковано как дорогостоящий товар и словно бы помещено в некий гигантский рефрижератор. Тоже наследие холодной войны.

Сейчас, к сожалению, кажется, что в России холодная война так никогда по-настоящему и не кончалась. Она просто перешла в виртуальную стадию, поскольку материальное соперничество с Западом оказалось невозможным. Теперь главной ее ареной становится внутрироссийское идеолого-информационное пространство, постепенно захватываемое теми же самыми силами, которые в период противостояния сверхдержав обеспечивали тайную составляющую отчаянной борьбы СССР за мир, – спецслужбами.

На фоне демонстративного падения престижа вооруженных сил (катастрофы, аварии, бесславные чеченские кампании) бывшая тайная полиция одерживает одну внутриполитическую победу за другой. И в столицах, и в провинции ключевыми политическими фигурами ставятся тихие и незаметные «бойцы невидимого фронта». Они действуют «при выключенном электричестве», как привыкли действовать во времена горячей борьбы за мир, но сохраняют при этом несколько подмороженный вид. Трехчленная заповедь основателя советской тайной полиции Феликса Дзержинского – «У чекиста должна быть холодная голова, горячее сердце и чистые руки» теперь, в тени двуглавого державного орла, – претендует на то, чтобы стать формулой новой государственности. Она соединяет сознание необходимости построить в России рыночную экономику, обозначить страну как органическую часть современного мирового порядка («холодная голова») с ностальгическими воспоминаниями о военном могуществе СССР в период холодной войны («горячее сердце»). Но по сути дела эта формула столь же противоречива и разрушительна для новой России, как формула «Мы боремся за мир» – для СССР времен холодной войны. Те м более что ее третья составляющая – «чистые руки» – остается главной проблемой и для власти, и для граждан страны, где отключение горячей воды – норма жизни.

1999

Буддистские птицы и жертвенные животные[229]

Субкультура Черной речки на закате Империи

У каждого литературного поколения своя вечная весна, и у каждой вечной весны собственная география, а точнее, космография, с особыми запретными зонами и сакральными территориями. Такой священной «вечновесенней» территорией для меня навсегда останется пространство между Каменным островом и Новой Деревней, ограниченное четырьмя точками – с севера Буддистским храмом на Приморском шоссе и «рощей Пушкинской дуэли»[230] близ Комендантского аэродрома, а с юга – псевдоготической часовней Иоанна Предтечи, где, по преданию, Павел I похоронил свою любимую лошадь, а Пушкин крестил детей, и ложноклассической ротондой в излучине Крестовского острова, используемой тихими военными пенсионерами в качестве читальни при ЦПКиО имени Кирова. В центре этого четырехугольника располагалась сгоревшая сразу после революции Вилла Роде[231] за чугунной оградкой (уцелел один только краснокирпичный пряничный флигелек с башенками) и квартира Лены Шварц в элитной хрущобе силикатного кирпича на Школьной улице, полученная ее мамой, Диной Морисовной[232], которая долгие годы была самым незаметным и незаменимым литературным человеком при властном Г. А. Товстоногове, жившем тоже совсем неподалеку.

Здесь, независимо от времени года, всегда цвела и цветет сирень, она тут зацветала позже, безумнее и держалась дольше, чем в других местах города. И даже пахла она иначе – мощно, басовито, вызывающе, почти хулигански, так что вполне могла бы сгодиться для декораций немого фильма с поэтом Маяковским в главной роли. Барышня, кажется, и Хулиган… Барышни испокон веку прогуливались на островах, а жили неподалеку, в районе Савушкиной улицы. Хулиганов к ним с Петроградской пачками привозил 33-й номер трамвая. Местом встречи полов и культур был Масляный Луг[233], идеальное пространство для антуража исторического фильма, театральных репетиций и массовых потасовок. Обживать это пространство нужно было осторожно, с оглядкой и чувством дистанции, избирая дальние глухие аллеи либо неухоженные набережные Большой и Малой Невки, лишенные оградок, по-домашнему разоблаченные.

Здесь-то мы и гуляли на закате века и тысячелетия – бездомные поэты, доморощенные философы, книжные иллюстраторы и просто безработные филологи – ведя необязательные, но захватывающие беседы, начатые совсем другими людьми еще в начале столетия. Тени Маяковского и Блока слонялись и дробились на дорожках рядом с нашими во время бесконечных ночных прогулок по слабоосвещенным чащобам, среди руин каменноостровского модерна, по совковым кустистым дворам послевоенной (говорят, пленные немцы работали) застройки. Мы двигались вдоль идиллически-извилистого русла Черной речки, оттененной ближе к устью буйными взрывчатыми выбросами бузины и барбариса, а под ногами, из-под земли то и дело вперемежку самовыковыривались осколки авиабомб и куски мраморных плит, коими, по свидетельству кн. П. А. Вяземского, мощены были когда-то, в начале XIX века, берега этого излюбленного столичными повесами места для философических и амурных променадов.

Но мы были людьми другой эпохи. Путаные прогулки наши проходили на фоне тупо прямолинейного движения. То и дело из-под Ушаковского моста стремительно выстреливали прямые и длинные «академички», двойки, шестерки – и, натянутые, как струны, вперегонки уносились к заливу, расталкивая последние льдины, оставляя сбоку неосвещенные штористые окна Правительственной дачи, той самой загадочной резиденции К-1, где, по слухам, живывали и обученный фортепьянным экзерсисам кровосос Жданов, и простецкий живчик Хрущев, и древний Брежнев во дни их недолгих наездов в бывший город Ленина.

В то время Ленинград был буддистской столицей империи, и нас, как магнитом притягивал к себе заброшенный буддистский храм[234], где по иронии судьбы располагалась лаборатория по вивисекции Зоологического института. Вахтер за пачку сигарет пускал нас в святилище науки. Кроме него, я никогда там никаких других людей не видел. Когда работали вивисекторы, оставалось загадкой. Но они работали. В алтаре, расписанном облупившимися мандалами, гудели холодильные шкафы, где хранились, по словам сторожа, расчлененные тела животных – тех самых священных ланей и обезьян, чьи позолоченные изображения украшали храмовый фасад.

Вполне могло случиться так, что когда я долго разглядывал эти фигуры, помещенные по обе стороны от символического Колеса Сансары, ко мне обращается некто, весь состоящий из острых углов, но двигавшийся плавно и упруго, как кошка, принявшая человеческий облик: «Вы знаете, что здесь стояла золотая статуя Будды?» Я не знал. «Она исчезла в 30-е годы. Подозреваю, что ее зарыли где-то здесь, за оградой, не хотите присоединиться к поискам?» Незнакомец представился бы Сэнди Конрадом, а я был бы горд, что познакомился с легендарным Сашей Кондратовым, поэтом, знатоком тибетского языка, сильным йогом и практикующим поклонником Генри Миллера. Его стихи до сих пор не изданы, хотя многое из того, что спустя четверть века рискнули проделать московские концептуалисты, с блеском опробовано и отброшено Кондратовым еще в конце замшелых 50-х. Он занимался расчленением традиционных литературных жанров, вивисекцией словесных форм с методичностью естествоиспытателя, озабоченного поисками физического вместилища души, соединяя клондайкскую романтику с психоделическими практиками тибетских монахов.

На самом деле мы познакомились с ним позже, в начале 70-х, но первый же разговор действительно коснулся Золотого Будды[235] и оскверненных храмовых помещений. Мы разговаривали так, словно встретились десятилетием раньше у ограды буддистского храма, а потом часами бродили вокруг виллы Половцова[236] и вдоль Приморского шоссе, и Сэнди в обычной своей ернической манере, с легкостью необыкновенной посвящал меня в сокровенные тайны ламаистской эзотерики. Мы говорили бы, наверное, о священных животных, о цепи перерождений, о конце Калиюги[237], а с Крестовского острова доносилась бы духовая воскресная музыка, гремел искаженный репродуктором голос вселенского массовика-затейника. Народ развлекался.

Но мощнее, чем гул далекого праздника, гремели из-за речки соловьиные трели. Это были настоящие, а не механические соловьи. Саша Кондратов умер несколько лет назад. Гроб с его телом, в окружении казаков и последних ленинградских мистиков, стоял в бывшей бильярдной Союза писателей, откуда-то из далекого гардероба слабо слышалось радио, неуместный искусственный писк ностальгического «Танго соловья», мелодии, популярной лет 30–40 назад.

Первого своего соловья я услышал как раз рядом с Черной речкой, до того имея лишь книжное, весьма смутное представление об этой мифологической птице. Мы пили обычный тридцать третий портвейн в крошечной, прокуренной и вечно полутемной комнатке Лены Шварц, полной дефицитных книг, сюрреалистических видений и одухотворенной буквенной пыли. Миниатюрная шестнадцатилетняя поэтесса, убежденная, будто жить ей осталось не больше года, а за это время она просто-таки обязана создать нечто настолько гениальное, чтобы солнце русской поэзии навсегда померкло и скукожилось, не выносила яркого света и распахнутых окон. Но в помещении было так душно, что окошко все равно пришлось чуть приотворить, правда, плотно прикрывши щель темно-зеленой занавеской. И тотчас в образовавшуюся щелку хлынула неестественно громкая соловьиная трель, заглушая бисерный визионерский пассаж поэтессы о крохотных, размером меньше спичечной головки, бесах (прямо по Якову Беме), которых она намедни видела в ванной, у зеркала.

Невидимый соловей за окном казался огромным и всамделишным, не в пример книжным бесам. Он заставил себя слушать. Это было что-то вроде урока практической поэтики, и много позже в стихах Елены Шварц, написанных где-то в начале 70-х, я уловил отголосок той давней соловьиной атаки:

Соловей засвистал и защелкал —

Как банально начало, но я не к тому.

Хотя голосовой алмазною иголкой

Он сшил Деревню Новую и Каменного дышащую мглу…

…

Он рыл тоннель в грязи пахучей ночи…

Соловей у Шварц спасает мир, соединяя расчлененные части бытия. Он как бы гибрид историка и поэта, бастард Барышни и Хулигана, полукровка…

Мой отец – еврей из Минска,

мать пошла в свою родню.

Было б, право, больше смысла

Вылить сперму в простыню.

Но пошло и я родился

Половинчатей отца:

Я – как русский – рано спился,

Как еврей – не до конца…

И звезда моя навечно

Неясна и далека.

Если вдруг пятиконечна,

Не миную кабака,

Ну а если из тумана

Мне покажется желта

Из жидовского шалмана

Иудейская звезда?

Будет так или иначе —

Все равно несдобровать, —

Две звезды, кряхтя и плача,

Душу могут разорвать —

так писал Евгений Вензель[238], первый муж Елены Шварц, молча и значительно появлявшийся в доме на Школьной улице и часами сидевший в углу неподвижно, не снимая раскольниковского картуза, подняв воротник наглухо застегнутого ватерпруфа. Он был вылитый Жан Маре из итальянского фильма «Белые ночи», где героиня, юная и нищая венецианка, зарабатывает на жизнь грошовым золотошвейничеством.

Мы тоже занимались чем-то вроде самодеятельного крой-шитья или вышивания, хотя и работали с материалами дорогими и благородными, вроде парчи, атласа, тонких шелков. Удивительно, до чего озабочены были мы тем, как наилучшим образом сшить воедино разорванный мир, чья лоскутность особенно остро ощущалась именно здесь, на островах петербургской дельты, расчлененных многочисленными водными рукавами, искусственно разнесенных по разным эпохам и несоединимым социальным средам? В ушко соловьиной иголки следовало играючи продеть некую словесную нить, но работать приходилось почти вслепую, исколотыми при неверном свете рабочей лампы пальцами, наподобие близорукой вышивальщицы из стихотворения Артюра Рембо или с картины Вермеера Дельфтского. Наши словесные игры на Черной речке чем-то походили и на вызывающе-кооперативную швейную мастерскую Веры Павловны Розальской-Лопуховой-Кирсановой из романа «Что делать?». Отсюда оставался шаг до подпольного изготовления адской машины, но, слава богу, мы ограничивались только миром слов и образов, опасаясь, скорее по соображениям эстетическим, шагнуть за ограду Соловьиного сада – и очутиться в каком-нибудь Соловьевском или другом общественно-митинговом скверике.

Конец шестидесятых. Женя Вензель в роли режиссера-постановщика превращает портативное обиталище своей гениальной супруги в репетиционную залу. Силами друзей-поэтов он ставит одноактную пьеску Елены Шварц, основанную на одной из самых загадочных историй Екатерининского времени. Герой пьесы – капитан Мирович, охранявший в Шлиссельбургской крепости арестованного еще во младенчестве Иоанна Антоновича, который, будучи законным наследником престола Российского, провел в заключении больше 20 лет. Мирович подымает восстание с целью низложить Екатерину Вторую и вернуть трон законному государю Иоанну V. Капитанский бунт изначально обречен, абсурден, тем и привлекает нас. Лена играет Екатерину, а будущий самодеятельный теолог (тогда еще поэт) Женя Пазухин – несчастного принца. К лампочке под потолком, создавая иллюзию рассеянного сценического освещения, привешен металлический дуршлаг, убогий свет сочится сквозь дырочки в алюминиевом донце.

Середина семидесятых. В той же тесной каморке – Заседание Великого Обезьяньего общества. На Черной речке подхватывают старинную затею Алексея Ремизова[239], обогатив ее сложными ритуалами, нагрузив пародийно-академической серьезностью и одновременно – предоставив возможность для любых безудержных фантазий. «Шимпозиумы» – так именуются эти собрания – происходят раз в неделю и состоят из двух частей – официальной и неофициальной. Официальный регламент строг: два доклада. Один – подробный рассказ о каком-либо одном дне из жизни какого-нибудь известного исторического лица. Рассказ должен быть связным и осмысленным. Второй доклад – развернутый анализ одного стихотворения, обязательное условие – обнаружить то, чего никто другой, кроме докладчика, не смог бы заметить. Затем следует тайное голосование путем опускания разноцветных обувных шнурков в специальную (тоже из-под обуви) коробку с прорезью, торжественное обнародование результатов и, наконец, – увенчание докладчика заслуженными лаврами. Высшая оценка – черный шнурок, низшая – красный (символическая иерархия цветов заимствована из дальневосточной традиции).

Каждый участник «шимпозиума» обязан во время докладов надевать свитую из заслуженных им шнурков разноцветную нагрудную цепь, причем цепь эту нельзя было снимать и после окончания официальной части, когда приходил черед откупоривать бутылки и расставлять стаканы. Но даже тогда, в неформальной обстановке, запрещалось именовать сотоварищей их «светскими» именами. У каждой Великой Обезьяны – только эзотерическая кличка. Сестра Шимп – сама Лена Шварц. Брат Оранг – это я, Виктор Кривулин. Сестра Уистити – прозаик Белла Улановская. Брат Хануман – философ Борис Гройс, профессорствующий ныне в Карлсруэ. Брат Кинконг – Борис Останин, редактор самиздатских «Часов».

Если перечислять всех, кто участвовал в «шимпозиумах» на Школьной, мы получим почти полный список тех деятелей «Второй культуры», чьи имена ныне известны по книгам и публикациям в периодике. Православный богослов Татьяна Горичева, например, или, наоборот, активисты-отказники из ортодоксальных евреев. Доклады фиксировались, сохранились магнитофонные записи, когда-нибудь архивы «обезьянника» будут изданы полностью, как протоколы заседаний прославленного «Арзамаса». Обезьянник едва не закончился смертоубийством. Только чудо спасло брата Кинконга, когда на его голову обрушилась бутылка водки – сестра Шимп была выведена из себя во время затянувшейся неофициальной части. Удар пришелся по виску, миллиметр ниже – и наши игры стали бы достоянием судебной хроники.

Бедный Михаил Берг – он рискнул спустя 10 лет после удара по Останину реконструировать атмосферу «шимпозиумов» в своем романе «Мемомуры»[240], изданном под вычурным псевдонимом со скромным расчетом на коммерческий успех, а все напрасно. Роман появился не ко времени, прошел почти незамеченным, как дымный облак над страной, вступившей в полосу реальных ритуальных и заказных убийств и шумных газетных разоблачений. Наша история тихо отошла в сторонку и принялась ждать отмеренного ей часа.

Жизнь художника, вообще-то говоря, в своем предельном развитии самоубийственна. Душевное напряжение грозит внезапно разрешиться кризисом, скандалом, истерикой. Что нас тогда спасало от истерик и скандалов – так это вид темного Каменного острова за рекой, шум листвы, запах сирени. Стихи заглушали боль, и мастером такой стихотворной анестезии был поэт Женя Феоктистов[241], платонически влюбленный все в ту же Лену Шварц. Нелюдим, боящийся всех и вся, он, бывало, звонил мне среди ночи, заставлял одеться и выйти из дому, и мы бродили с ним до утра между Комендантским аэродромом и Каменным островом, говоря о стихах, о Гомере и Еврипиде, как ни смешно, о Пастернаке и Елене Шварц, о Цветаевой и Олеге Охапкине. Женя обладал необыкновенной физической силой – коренаст, длиннорук, вот уж кто был воистину внешне обезьяноподобен и страшен во гневе. Сергей Довлатов, чем-то некогда задевший Феоктистова, вынужден был позорно бежать сквозь весь электропоезд, прорываясь из вагона в вагон, пока Женя, как разъяренный жертвенный бык, не настиг обидчика, чья физическая масса по крайней мере раза в полтора превышала феоктистовскую, не припер его к стенке и жарко не выдохнул в лицо насмерть перепуганного мастера пера: «Нехорошо, господин советский прозаик. Очень плохо». Он умер в конце 90-х от инфаркта, ненадолго пережив автора «Зоны». Чуда не произошло.

Стихи Феоктистова рано или поздно всплывут из небытия. Я вспоминаю их, стоит оказаться вблизи Каменного острова или на Приморском шоссе, у бывшего ЦПКиО. Темные аллеи пронизаны тревогой и страхом. Это страх перед самим собой, ночной кошмар неосуществленной, но уже исчезающей в неизвестном направлении жизни. Чьей? Твоей, только твоей – чьей же еще…

Случайное лицо,

Мелькнувшее в тумане,

Похоже на яйцо,

Зажатое в кармане…

Только сейчас становится ясно, до какой степени все мы были зажаты, вторичны, вымышлены. Зеленые массивы парков создавали иллюзию дыхания, но оно продолжало оставаться тяжелым и сдавленным. Руины придавали ощущению наших судеб видимость архитектоники и осмысленной культурной работы, но они оставались руинами, ветшали себе дальше, пока мы жили с нарастающей одышкой. Легкость являлась на какие-то доли секунды. Но именно они, эти доли, как оказывается, и составляют всю жизнь, остаются жить после жизни, как лодки на плаву после шторма. И, воскрешая их, отчетливо понимаешь, что всем нам еще предстоит настоящее Великое Плавание. Плавание мимо гребных эллингов и яхт-клубов, в лабиринте островов Дельты, где, согласно стихам Жени Феоктистова:

Как в некоем просторе в час луны

Мерцает жизнь вне выводов и плана,

Вот так и в сон вплывает из тумана

Фрегат без парусов, без капитана,

Помимо воли, пленник пелены.

Где странствует строитель корабля?

Не отвечает вестница-простуда.

Плывет он в никуда из ниоткуда,

Не торопясь до времени, покуда

Над горизонтом не взойдет земля…

1993

Background по-пионерски[242]

Фрида Аароновна Перельман, мама Лены Рабинович (впоследствии переведшей с латыни «Африку» Петрарки) и дочка последнего русского издателя энциклопедии Брокгауза и Ефрона[243], как-то (не помню уже в связи с чем) сказала: «Для писателя нет бесполезных знаний». Это было сказано 40 лет назад.

С тех пор я формально сделался тем самым «писателем», для которого теоретически не должно быть «бесполезных знаний», но все еще не могу ни опровергнуть, ни подтвердить самоочевидной, казалось бы, истины.

«Иногда» (из рекламного клипа жвачки «Дирол») лучше не знать, о чем ты пишешь. Лучше жевать, чем говорить. А иногда незнание вроде бы убийственно для текста, как в случае, скажем, с моим школьным приятелем Женей Пазухиным, сочинившим в момент подросткового религиозного озарения такие строки: «Я паломником шел в Назарет, / Где родился младенец Христос…» Строго говоря, Иисус, конечно, родился в Вифлееме Иудейском, о чем сейчас знает каждый младенец, получающий рождественские подарки.

Но, подымаясь вместе с другими паломниками в Назарете к храму Рождества Богородицы весной 1997 года, я вспомнил именно «ошибочные» строки – их нелепость приобрела как бы особое измерение «частичной истины» в арабском воздухе «столицы израильской пионерии», ибо наше появление в Назарете совпало с первомайским парадом местной пионерской организации – до боли знакомое кумачовое знамя с кистями, красные галстуки, барабанный бой, звук горна – посреди шумного восточного базара, обступившего храмовые строения.

Является ли мое знание о назаретянах-пионерах «небесполезным»? Или оно избыточно в свете Большой Истины? Вопросы не риторические, потому что я задаю их себе, выглядывая каждое утро в окно. Я вижу огромную, неуничтожимую пятиконечную звезду, которая, будучи грубо укреплена на вечных кронштейнах (скорее всего, это обрезки старых железнодорожных рельс), зависает над помещением Сбербанка, украшая угол бывшей 52-й школы, куда я пошел в первый класс обучаться трудному искусству письма. Когда-то звезда светилась красноватым неоновым светом, освещая кусок Пионерской улицы, как некая древняя пиктограмма[244], несущая новое имя месту, известному прежде под названием улицы Гребецкой. При Петре I здесь жили галерники. Тоже небесполезно знать.

В помещении школы, где я учился до 9-го класса, ныне локализованы два учреждения, в равной степени окруженные ореолом болезненного и неутолимого желания знать о том, что же там, внутрях, на самом деле про исходит, – местная Налоговая инспекция и Восточноевропейский институт психоанализа. В классе, где мне показывали первые буквы с картинками, нынче единственный в своем роде Музей сновидений доктора Фрейда[245]. Помещение изменилось до неузнаваемости.

Но теперь я боюсь, что знакомство с трудами Фрейда сильно повредило литературе, хотя мы, писатели, уже не можем существовать без оглядки на оральный, анальный и уретральный периоды становления собственной личности, по инерции конструируя свое прошлое (background) на основании знаний, которые даже современная наука признает сомнительными. В этом случае меня спасает разве что поверхностное знакомство с аутентичными текстами Венского доктора.

Нечто похожее испытывал, наверное, Набоков, превративший свое незнание «Психопатологии обыденной жизни» в факт истории литературы, знать который необходимо не только каждому филологу, но и каждому прозаику, осваивающему постнабоковское литературное пространство.

Знать хорошо, пока не пишешь. Любая позитивная специнформация для писателя – фактор, до известной степени негативный, требующий преодоления, наглого личного вмешательства, вольного или невольного смещения, поскольку в тексте художественном факты приобретают двойное гражданство, подлежа одновременно и законам «реальности, данной нам в ощущениях», и внутренним законам языка, у которого собственная картина реальности.

Языковая реальность по сути своей архаична, так как порождена окаменело-доисторической картиной мира и эпизодически воспроизводит независимо от нашего желания древнейшие клише, строя пространственно-временные отношения между предметами и понятиями по родоплеменному принципу, то есть разделяя единый поток информации на два русла – «свое» и «чужое». Писатель всегда действует на неисследованной, чужой территории, вооруженный полуосознанной памятью о «своем» опыте, который опознается как свой собственный опыт лишь в момент присвоения чужого. Если угодно, такой момент может быть обозначен словом «творчество».

В большей степени это касается творчества поэтического, где архаизующая власть языка явно доминирует над актуальной властью вещей, и поэтому, когда поэт «ошибается» или «врет», его оплошность может быть квалифицирована как сопротивление самого языка власти вещей.

В заключение – возвращаясь к подростку-поэту, который брел ложным путем «в Назарет» (а не в Дамаск, куда следовало бы двинуться неофиту), не то чтобы в его оправдание, но справедливости ради хочу обратить внимание на принцип выбора конечной точки маршрута – не географически-смысловой, а фонетический, использующий механизмы семасеологии, переразложения, ложной этимологизации. Младенчество – Заря жизни (в том числе и вечной!) – отсюда На-Заре-т как цель пути вспять, а не фактически верный Вифлеем.

«Пионерская зорька» в Вифлееме – поэтический абсурд. Абсурд житейский в том, что Евгений Пазухин поселился ныне в городе Баден-Бадене и постепенно становится похож на стареющего писателя Тургенева, который, как известно, за всю свою долгую жизнь так ни разу и не удосужился прочесть Евангелие. Откуда, впрочем, это известно мне – точно сказать затрудняюсь. Кажется, прочел у Розанова. Чистый бэкграунд.

Последнее. Я по наивности полагал, будто эссе о бэкграунде завершено и в качестве готовой, законченной вещицы показал его поэту и библиографу Российской национальной библиотеки Сергею Стратановскому. Тому самому Сереже, кто несколько десятилетий назад стал жертвой студенческого розыгрыша с невольным участием все той же Лены Рабинович: она якобы проиграла его в карты – мне, автору этих строк, – и должна была зарезать поэта с помощью опасной бритвы и полотенца, во что он сам вроде бы поверил, будучи человеком не только предельно наивным в житейских делах, но и поэтически чутким к таким предметно-лингвистическим мелочам, как «полотенце» в сочетании с «опасной бритвой».

И поэтому у меня есть все основания доверять устному сообщению С. Г. Стратановского (единственного, кстати, сына Г. А. Стратановского, переводчика Флавиевой «Иудейской войны», так и не опубликованной в СССР, поскольку вспыхнувшая осенью 1967 года Семидневная война враз перечеркнула семилетний труд переводчика, не без помощи, впрочем, будущего семимесячного премьера России г-на Примакова, бывшего в конце 60-х главным экспертом ЦК КПСС по ближневосточным делам). Сережа Стратановский, выслушав предложенный его вниманию текст о пионерском Назарете, нервно забегал по комнате и в конце концов – почему-то с улыбкой, то ли извиняющейся, то ли, наоборот, лукавой – сообщил мне о том, что, согласно новейшим богословским данным, исторический Иисус родился, скорее всего, все-таки в городе Назарет, а Вифлеем – позднейшая интерполяция, долженствовавшая привести евангельский текст в соответствие с ветхозаветными пророчествами. Со времен пророка Исаии иудеи были убеждены, что Мессия явится именно из Вифлеема. Они это знали с той же степенью достоверности, с какой невежественный ленинградский поэт утверждал свою поэтическую истину. И не исключено, что тоже были правы. В конечном итоге.

2000

Интервью

«Я ищу возможности для выживания красоты…»[246]

Виктор Кривулин о литературе, жизни и судьбе

Беседовал C. Шаповал

Виктор Борисович, расскажите, пожалуйста, о себе.

Я родился 9 июля 1944 года в Краснодоне, где мой отец был комендантом города. Происхожу из потомственной офицерской семьи: дед был военный, отец всю жизнь был в армии, начал воевать еще в Первую мировую, брат с четырнадцати лет военный, сейчас полковник в отставке. Семья уехала из Ленинграда в 1943 году после первого прорыва блокады, отца перевели на 3-й Украинский фронт. Уехав, они решили никогда сюда не возвращаться после того, что видели здесь. Воспоминания были страшные. Но потом я заболел, и семья вернулась в Ленинград. Здесь были врачи, была надежда, что меня вылечат. С 1947 года я живу в Ленинграде и воспринимаю его как свой родовой город, с которым я связан не только жизнью, но и корнями. Учился я на филфаке. Это было сложно: учился на итальянском отделении, потом на английском, окончил русское. Университет окончил со скандалом, потому что меня угораздило подать заявление о выходе из комсомола. Я вдруг понял, что не хочу никак участвовать в этом деле.

У меня вся жизнь складывалась на пороговых ситуациях. В начале 60-х довольно активно печатали мои стихи, а главное – это было время, когда ленинградская писательская организация пыталась создавать молодежный актив, и всех делили на чистых и нечистых. Передо мной был выбор: либо я принимаю правила этой игры, либо – привет. Я понял, что писать и играть по этим правилам совершенно для меня невозможная вещь. Второй момент был в университете, когда я должен был выбирать между научной деятельностью и поэтической. Эту альтернативу передо мной поставил мой университетский учитель Дмитрий Евгеньевич Максимов, в то время один из крупнейших специалистов по началу XX века. Я выбрал, естественно, литературу, и следствием этого выбора было решение выйти из комсомола. Началось дело, подали на мое отчисление, на меня стали давить мои друзья, я написал хамское заявление, что хочу обратно в комсомол, потому что без него не сделаешь карьеру. Потом мои бумаги потерялись, началась советская игра, очень напоминающая перестроечные игры. После университета я полтора года никуда не мог устроиться на работу, у меня был «волчий билет», потом работал в школе за городом, натурщиком. Особенно я не беспокоился, потому что у меня были частные уроки. В принципе, я этим всю жизнь зарабатывал деньги и сейчас продолжаю. Преподаю литературу в гимназии, но это не за деньги, у меня их больше уходит на такси. Сейчас регулярно публикуюсь в газете «Frankfurter Allgemeine».

Я хочу попросить вас вспомнить «застойные» годы. Что это такое в ваших воспоминаниях и ощущениях?

Сейчас есть разные точки зрения, возникает даже ностальгия по этому времени. У меня вообще никогда ностальгии по золотому прошлому не было. Скорее ностальгия была по другому – по Серебряному веку, по ощущению культуры как чего-то живого, по атмосфере, окружавшей людей, по творческому импульсу в людях. И в этом смысле, я считаю, та внутренняя задача, которая у меня была (я, в общем, человек холодный и рациональный), в какой-то степени была мною реализована. Все, что происходило в конце 60-х – начале 70-х годов, для меня было основано на той мысли, что если нам не удастся создать атмосферу, ауру жизни, инкапсулироваться в советской действительности, создать какую-то особую культуру, то мы просто не выживем физически, а главное, духовно.

И вам это удалось?

Я считаю, что нам это удалось. Более того, миф о культуре брежневской – поры независимой, неофициальной – возник именно благодаря тому, что такая атмосфера создавалась не только мной, а разными людьми. Оказалось, что много людей заинтересовано в этом. Это была система фактически коллективного выживания. Для человека, независимого от официоза, здесь создавалась своего рода другая зависимость и взаимозависимость, гораздо более мягкая, неформальная, имеющая то свойство, которое имеет всякая взаимозависимость людей, вписанных в культуру, а именно человеческого контакта, человеческого общения. В этом смысле все удалось. То, что хоть несколько человек выжили из тысяч, которые тогда были, является некой заслугой этой атмосферы. А выжило очень мало, выжил в творческом смысле, может быть, каждый сотый. В принципе была трагическая ситуация: люди сходили с ума, кончали с собой, нелепо погибали, прекращали заниматься творчеством, опускались, спивались. Я знаю много неосуществленных судеб. 60-70-е годы для меня ценны тем, что тогда существовало очень много возможностей, как ни странно. При той жесткой ситуации была возможность умереть, жить ради смерти, была возможность попытаться найти баланс между жизнью и смертью, была возможность приспособиться. Каждая из этих возможностей достигалась колоссальным трудом.

Сейчас выбора меньше?

Сейчас в обыденной жизни у нормального человека больше выбора, чем у человека, связанного с культурой. Тогда было наоборот. Я начал говорить о своей жизни именно с точек выбора, потому что мне действительно приходилось делать выбор – принимать решение, после которого дальше я не сомневаюсь до какого-то момента. Выбирать приходилось довольно часто и радикально. Скажем, общаться с этим человеком или не общаться, писать так или писать так, ехать на Запад или не ехать. Я думаю, что люди моего круга были первыми, кто столкнулся с огромным количеством вариантов жизни, и кого-то это тогда уже добило. Выбирать – значит отрезать, лишаться чего-то. Мы выбирали, отрезая куски жизни, но мы продолжали жить в том же обществе, которое было лишено выбора. Для нас это оставалось внутренней реальностью, внутренним правом.

Это было своего рода аристократическое существование?

Бесспорно, это было аристократическое существование или, вернее, игра в аристократическое существование. Аристократия – это власть, деньги и духовная элита, а здесь ни первого, ни второго не было. Мы были нищие люди, это сказывалось на поведении, на отношениях. Нищета преследовала нас, в конце концов мы довели свое существование до того, что перестали ее замечать. Это эскапизм называется, а не аристократизм. Мы бежали от действительности и создавали другой мир, и, как я сейчас вижу, он оказывается более реальным, чем тот мир, в котором мы жили. Фантастический, выдуманный мир сейчас реализуется. От этого мне становится несколько страшновато. Общее направление было направлением восторженной чернухи. Сейчас, когда говорят «чернуха, порнуха», забывают, что это было восторженное открытие того, что может быть чернухой. Это было действительно открытие другой стороны существования, и в этом состоянии было освобождение, восторг. Сегодня, когда мы сталкиваемся с чернухой, мы еще и еще раз убеждаемся в одном и том же: мы говорим о том же самом, о чем говорим в жизни, мы уже не знаем, где грань между рассказом Сорокина и двором, где писают десять подростков, к которым ты боишься подойти, потому что они тебя убьют или не знаю что отрежут. Нынешнее состояние лишено восторга открытия. Это нормально, это правило, и поэтому страшно.

У вас в связи с этим не возникло разочарования?

У меня был момент резкого разочарования в начале перестройки, когда я вдруг услышал свои слова в другой артикуляции – из уст дикторов первой программы телевидения. Перемена артикуляции меня на какое-то время поразила. Мне очень не нравится то, что я писал с 1986 по 1989 год. Это была резкая реакция, брюзжание, и, самое главное, я утратил второй план, который всегда был. Я считал, что необходимо так реагировать, потому что я был так приучен в «эпоху застоя», – выживание требовало немедленной реакции, как на допросе в КГБ.

Кстати о КГБ. Были у вас неприятности с этим заведением?

Были, конечно. Но и худого слова о них сказать не могу. Были неприятности, и обыски были, и слежка была. Я работал в одной медицинской конторе, они следили за тем, чтобы я вовремя ходил на работу. Были так называемые профилактические беседы перед каждым праздником. Это была игра, где каждый знал свое место.

В Москве некоторых писателей заставляли подписывать прокурорские предупреждения по поводу публикаций на Западе…

Я ничего не подписывал. Я сдал властям два журнала, отказался от их выпуска. Если бы у меня был соредактор и если бы я знал, что есть читатели, я бы этого не сделал. Но был момент, когда, по-моему, эти журналы себя исчерпали, и это совпало с желанием КГБ. Я редактировал два журнала: «37» и «Северная почта». Ситуация была такая, что уехали авторы, с которыми я работал, оказались под прессингом те люди, с которыми я продолжал работать, и главное, что почти весь читатель слинял. Поскольку эти журналы не политические, а культурные, они были рассчитаны на расширение читательской среды, а происходило ее реальное сужение. Это 1981 год, довольно тяжелый, накануне смерти Брежнева, потом 1982-й – начало андроповского периода, когда арестовывали людей, и я был на грани ареста. У меня была альтернатива, которой, я думаю, ни у кого не было. Они мне предложили: если вы хотите жить нормально, сотрудничайте с нами – поезжайте на Запад, можете не предоставлять нам никакой информации, вы просто подпишете бумагу, что с нами сотрудничаете, и познакомите нашего человека с кем-нибудь из редакции «Континента», если нет, тогда – тюрьма, и демонстрировали мне ордер на арест. Меня не устраивал ни один из этих вариантов. Садиться я не хотел. Я не герой, не было радости сидеть в инвалидном лагере и просто времени жалко. С другой стороны, ехать и тем более помогать этим господам я тоже не хотел. Я долго искал и в конце концов нашел третий вариант, которого они не предполагали. Я просто просчитал их логику. Это происходило накануне XXVI съезда, обычно перед съездом они делают региональные отчеты, и им нужно, чтобы в Ленинграде никого уже не было, и я понял, что мне не нужно ничего делать, нужно просто исчезнуть. Я исчез на две недели и появился накануне съезда, когда они уже ничего не успевали.

Как вы для себя разрешили проблему эмиграции?

В общем-то, я решил не ехать, хотя, повторяю, я не герой, и у меня в столе все время лежал вызов на всякий случай. Но в принципе я понял, что им воспользоваться нельзя. И понял это благодаря контактам. Многие прерывали контакты с уехавшими, а у меня почти каждый день были телефонные разговоры, прямые, откровенные. Это были, к примеру, люди, работавшие в НТС, которые мне рассказывали об этой организации. Я обладал информацией, которую здесь мало кто имел. Поэтому особых иллюзий у меня не было. И по поводу того, что меня ждет на Западе, с одной стороны, и по поводу того, что такое русская поэзия для Запада: во второй половине 70-х мне стало понятно, что это никому не нужно и что вряд ли мне самому эмиграция даст что-то новое. Это еще и проблема языка, для меня язык – это очень многое. Отсюда проблема выбора страны: если я хочу жить в Америке, то не важно, хорошо ли я знаю английский, но в Америке я не хочу жить, я хочу жить в Европе, а в Европе иначе относятся к языку, это показатель социальной страты, я не хочу там быть каким-то полинезийцем и объясняться на уровне «твоя-моя», что является характерной чертой всех русских за границей. И потом, я убежден, что если бы не было массовых отъездов, то история России вообще сложилась бы по-другому. Если бы общественное мнение, которое создавали уехавшие на Запад, присутствовало здесь, то совершенно иначе развернулась бы ситуация: не было бы ни инфляции, ни такой ситуации в экономике и многого, что мы сейчас имеем. С одной стороны, уезжало интеллектуальное отребье, но, с другой стороны, уезжали люди, очень способные в деловом плане. Я имею в виду экономическую эмиграцию. Уезжали люди с определенными представлениями о чести. Другое дело, что у них там изменились эти представления, они столкнулись с совершенно иной ситуацией и стали более или менее удачно в нее вписываться. В России господствует другая этическая система, то есть другая система отношения к людям. Уехала наиболее активная часть, генофонд культуры, те, кто обеспечивал «кровоток». Это убеждение возникло у меня еще в начале 70-х. Когда уходит интеллектуально ориентированная часть общества, она обнажает культурный слой, и так достаточно бедный. Уходя из этой зоны зла, люди спасаются, но, с другой стороны, делают зло более безнаказанным, предоставляют ему большую свободу маневра. Сейчас все разговоры о культуре абсолютно бессмысленны, потому что те люди, которые воплощают русскую культуру, не являются в высоком смысле слова даже носителями этой культуры. Скажем, академик Лихачев, он нормальный ученый средней руки, и, может, даже ниже средней, он нормальный интеллигент ниже уровня губернского учителя гимназии, ниже.

А кто, по-вашему, мог бы воплощать русскую культуру?

А я не знаю кто.

Вы думаете, они уехали?

Многие оказались там. Уехали такие люди, как Пятигорский, Роман Тименчик – единственный человек, который знал все о начале века, он сейчас в Израиле; Лазарь Флейшман – тоже один из крупнейших специалистов в этой области. Я уж не говорю о том, что все это люди, связанные с Синявским, который таким же образом переехал на Запад. Я уж не говорю о круге Бродского, который почти весь перекочевал туда. Но меня интересуют не столько высшие представители, сколько те, кто является носителем культуры, кто составляет культурную среду, то есть некий эпителиальный слой. А те, кто остался (а остались достаточно крупные, серьезные люди, скажем, Гаспаров, Аверинцев, Мелетинский, Вячеслав Всеволодович Иванов), либо работают на Западе, либо не имеют школы – вот что существенно. Это такие одинокие зубы, торчащие в обеззубевшем рту. Культура – это не отдельные представители, это умонастроение общества. Культура – это не Толстой, а какой-нибудь сельский толстовец. Этот слой весь отхлынул, русский он, еврейский – неважно. Это были люди, ориентированные на мировой смысл русской культуры.

Я предлагаю поговорить о вашем творчестве. Кем вы себя считаете в первую очередь – поэтом или прозаиком?

И не тем, и не другим, если иметь в виду современное значение этих слов. Но все-таки больше поэтом в том смысле, какой вкладывали в это понятие еще греки. Поэт – это человек, который делает, совершает нечто существенное, существующее. Мне совершенно неважно, что я пишу: стихи или статью, делаю какой-нибудь журнальный обзор или урок веду. На все это уходит одна и та же энергия. Ты принимаешь правила, по которым идет игра, а затем обнаруживаешь возможность для изменения этих правил. В этом смысле для меня поэзия наиболее чистая возможность менять формы лирически-игрового состояния жизни. В то же время я думаю, что в поэзии привлекательнее вещи, когда сам поэт не до конца понимает, что он делает. Что-то на грани сна, бессмысленные, бессознательные ситуации, которые я фиксирую в стихах. Я в детстве не знал поэзии и очень поздно с нею познакомился, но у меня всегда было состояние какой-то грусти, тоски и неизбежности – иными словами, состояние поэтическое. Это состояние, которое схватывает не то, что сейчас происходит, а вещи в их возможном конечном варианте, возможной конечной судьбе. Каждая вещь переживает процесс разрушения, разрушается, а потом возвращается туда же, где она стоит сейчас. Это ощущение соприсутствия будущего и прошлого.

Это странное ощущение, у меня оно впервые возникло именно в Ленинграде. Чисто петербургское ощущение – чувство, что эти улицы, комнаты надышаны, нахожены, что здесь действует давление тех жизней, которые прожиты. Надо сказать, что в Москве этого не ощущается. Та м как бы все заново начинается, с нуля. Это безумие, кошмар московской культуры: идея, что можно начать все заново и пошло-поехало, а с другой стороны, колоссальный консерватизм, граничащий с автоматизмом; все заново каждый раз, и начинается именно так, как в прошлый, позапрошлый раз, по тем же законам, по тому же витку. А здесь нет, здесь жизни как бы присутствуют и в то же время их нет. И это ощущается в архитектуре, в устройстве города, в системе человеческих отношений. Стихи возникали как обозначение этого состояния. Сначала я не мог, не умел найти нужные слова – не то чтобы город населен тенями, но я прекрасно понимал уже тогда, что те слова, к которым я привык, были сказаны и ценность их в том, что они когда-то и кем-то были сказаны.

Вы пишете ради создания некоего продукта или ради поддержания состояния, о котором вы говорили?

Тут много импульсов. Есть импульс достаточно рациональный – создать продукт, но он уже приходит потом как следствие работы. Сейчас я пишу долго, мучительно (раньше это было гораздо легче) именно потому, что я хочу создать продукт, максимально лишенный общих мест, которые есть в созданных рядом вещах, создать свой продукт, маркированный моей стилистикой. Другая сторона – это сохранение определенного состояния. В принципе, я убежден, что поэзия, в отличие от литературы, есть некое словесно несхватываемое содержание, некий смысл, который вы никогда словесно не обозначите, иначе не надо было бы писать стихи. Это некое ритмическое состояние (ритм обязателен, даже если это верлибр, там ритм должен быть графический), с которым вы в той или иной степени входите в резонанс, начинаете с ним соотносить себя. Это состояние не магическое, не мистическое, но оно странным образом выключает человека из потока времени, в котором он живет, и оно дает возможность жить одновременно и в прошлом, и в будущем не в воображении, а в реальности.

Для примера приведу такой случай. Это было в конце 60-х, накануне 7 ноября я шел ночью по улице и нес вино, было скользко, я поскользнулся, упал, разбил бутылку и порезал руку. Я замотал ее платком и посмотрел, хорошо ли она затянута, и когда я посмотрел, меня просто взял ужас. Недели за две до этого я написал стихотворение, где описывается некая страшная ситуация: над черно-красным городом с какими-то белыми вкраплениями стоит монотонный гул, и ощущение набухшести кровью проявляется в том, что герой поднимает голову и видит над городом руку, замотанную грязной тряпкой, с которой капает кровь. И когда я поднял свою руку, с которой капала кровь, раздался ровный гул, довольно страшный, но легко объясняющийся, потому что шла техника на парад. Из-за угла выехал БТР с белыми знаками гвардии… Имеет ли ценность то стихотворение? Думаю, нет. Имеет ценность это состояние. Для меня этот текст неинтересен, потому что поэтически он оказался рыхлым, но от этого соотношение между реальностью и текстом, фиксирующим эту реальность, не перестало быть существенным и важным.

Теперь о прозе. Прозу я давно пишу. Вначале это были короткие рассказы, их постигла трагическая судьба: они были в одном экземпляре, и моя мама взяла и выстирала их вместе с моими штанами. На самом деле это было лучшее, что я написал. Потом несчастный роман «Шмон», часть которого напечатана в «Вестнике новой литературы». С прозой мне не везет, «Шмон» я переписывал трижды. Я почти его заканчивал, когда у меня его взяли на обыске. Я сел и слово в слово его повторил, но, поскольку темой является обыск, он разросся за счет того, что туда вошли элементы реальности: судебные протоколы, фамилии следователей, то есть там появилась совершенно другая ситуация. Как только я дошел до того места, на котором остановился первый раз, ко мне пришли со вторым обыском и опять забрали всё. Я пытался заканчивать. Второй вариант мне отдали. Поскольку он там побывал, мне над ним работать никакого кайфа уже не было. Я плюнул и так его и оставил. Это тоже, кстати, предчувствие. Но, я думаю, в этом и есть литература, то есть она существует не как зеркало, фиксирующее наше состояние, а как некая параболическая конструкция, которая притягивает к себе события. Есть еще одна повесть, напечатанная в «Континенте», которая почему-то нравилась Максимову, – «Записки Сукина-сына». Отчасти свои прозаические идеи я реализую в статьях, я их пишу как прозу, это скорее эссе.

Нетрудно заметить, что вы разделяете московскую и ленинградскую литературы. В чем, по-вашему, их различия?

Сейчас об этом очень трудно говорить. Был момент, когда, условно говоря, эти две школы слились. Для меня очень важным было влияние концептуализма, к которому я сам подошел с другой стороны, иначе, чем Пригов и Рубинштейн, и их открытие для меня было существенным. Тексты Сорокина – это уже продолжение, развитие того приема, который был у Пригова, следующая волна. С прозой я закончил по одной простой причине. На самом деле проза – это герой, какая-то фигура. Парадокс в том, что мы все строили на принципе дегероизации, на распаде. Чернуха сейчас уже не удовлетворяет, этого уже мало. Если в ней был элемент опасности и восторга в начале 80-х, то сейчас этого уже нет. А что такое новый герой, я не знаю. Если я буду иметь представление о человеке, который сейчас существует, мне будет все равно, что писать – стихи или прозу. Проза – это читатель, это потребность читателя в литературном осмыслении своей жизни, а не писателя. Прозу пишет поэт Карамзин, потому что возникла категория читателя. А что такое читатель? Читатель – это человек, для которого литература не просто является законом жизни, а стоит выше жизни, определяет жизнь.

И вы считаете, что читателя нет?

Нет. Чего точно нет, так это такого читателя. Есть читатель, который ищет подтверждения своим жизненным впечатлениям – сексуальным, социальным, нравственным, либо есть читатель, который ищет отдыха от этих впечатлений.

Вы сторонник точки зрения, что литература умерла или умирает?

Нет. Я думаю, что она может принимать иные формы. Именно литература, я не говорю здесь о поэзии. Как ни странно, сейчас поэзия, которая, казалось бы, никому не нужна, может сыграть какую-то совершенно неожиданную роль.

В чем, по-вашему, разница между литературой и поэзией?

Когда я говорю о поэзии, я говорю о состоянии, в котором соприсутствует и прошлое, и будущее. Литература же вынуждена выстраивать мир по законам обыденного, играя временами, но все равно подразумевая единственно «реальную» хронологическую расположенность событий. В любом прозаическом произведении присутствует вектор, по которому время движется в одном определенном направлении. А в нашей ситуации может быть проза с таким временным вектором? Да ее нет! Ее просто не может быть, потому что время здесь и сейчас движется по совершенно другим законам. Реальность просто перекрывает литературу, она более игровая, рельефная, чудовищная, чем любая проза, которую вы придумаете. С другой стороны, если проза ставит перед собой языковую задачу, как у Сорокина, это совершенно другая ситуация, это уже не проза. Это грань с поэзией, потому что задача, которую ставит Сорокин, по сути поэтическая или, точнее, мифопоэтическая.

Я убежден, что проза возникает тогда, когда возникает концепция истории. Достоевский, Толстой – это концепция истории, это историзм. Сейчас одно подозрение, что наше бытие определяется историей, приводит человека в состояние омерзения. Мы не имеем позитивного ключа. Проза рассматривает границу человеческого внутреннего мира (это почти грань психоанализа) и его внешнего состояния. Это сфера литературы. Все попытки создать прозу, посвященную только внутреннему миру человека, просто разрушают саму прозу. Это сейчас видно по судьбе структуралистских романов. А там, где возникают исторические связи, даже структуралистские произведения выживают и оказываются наиболее успешными. Скажем, роман Умберто Эко.

Есть другой тип прозы, тоже достаточно уже профанированный, – проза действия, условно говоря. Это Лимонов, который вынужден уже не столько писать, сколько стрелять в Приднестровье или Сараево, чтобы читали его книги. Это меня тоже не устраивает. Представить себе успешное русское концептуальное произведение наподобие «Имени розы» Эко или «Хазарского словаря» Павича я не могу. Проза не может быть неинтересной. Я не могу читать глубокую советскую прозу, начиная с Пастернака – она неинтересна.

Мне хочется от прозы скорее не открытия, а закрытия, то есть хеппи-энда, даже такого, как в «Имени розы». Чаще всего ощущение, что прозаик не может кончить. Могут быть неплохие куски, но в принципе конец не меняет меня радикально. Я думаю, что для прозы, как и для античной трагедии, момент катарсиса, перерождения – не героя, а именно читателя – должен присутствовать. Такая же ситуация была в 80-е годы XIX века. Кто остался от этой прозаической ситуации? Кого мы знаем? Чехова знаем. Ну вот наш Чехов – это Сорокин.

Если кто-нибудь вас назовет эстетом, вы согласитесь с этим?

Вы знаете, я не понимаю сейчас деления на эстетов и неэстетов. Для меня формой эстетизма является необыкновенный интерес, который я не могу в себе преодолеть, к тому, что называется массовой продукцией, – к американским боевикам. Мне невероятно интересно смотреть, как классические высокие мотивы приобретают плоскую форму. Для меня они уже перестают быть плоскими. Вроде бы это демократическая культура, но я в ней вижу другие возможности. Можно сказать, что я эстет? Может быть. Меня сейчас интересует проблема заказного искусства, проблема заказа – коммерческого, социального – и исполнения или неисполнения его. Просто я ищу некие возможности для выживания красоты, прекрасного, интересного.

Санкт-Петербург, 11 февраля 1993

«Поэзия – это разговор самого языка»[247]

Беседовал В. Кулаков

Виктор Борисович, для начала сообщите нашим читателям анкетные данные: родился, учился…

Родился в 1944 году на Украине. Отец воевал, и мать тоже была в армии. Они пережили блокаду и ушли из города вместе с наступающей армией.

Родители коренные ленинградцы?

Нет. Они приехали в Ленинград в 20-х годах из Белоруссии, из Могилева.

Кем они были по профессии?

Отец военный. Служил политработником в артиллерийских частях. А вообще он из рабочих, столяр. В 18 году мобилизовали в Красную армию. Потом Ленинград, институт типа московского Института красной профессуры, так называемый Коммунистический вуз имени Сталина. После института опять армия и уже на всю жизнь. Мать медик, была фельдшером, врачом, работала в медсанбате. В общем, у меня обычная советская семья.

Стало быть, вы родились в наступающей армии?

Да, причем в знаменитом городе Краснодоне, который по пас порту и значится моей родиной. Хотя, конечно, вся жизнь связана только с Петербургом-Ленинградом. Родители вернулись в Ленинград, когда мне было три года.

В 1947 году?

Да. Вернулись в свою комнату в коммуналке, где и жили втроем. Собственно, я в коммуналках жил до 1987 года.

И учились вы в обычной ленинградской школе?

Нет. Вот как раз учился я в довольно странной школе, которая была как бы наследницей Первой петербургской гимназии на Петроградской стороне. В этой школе, к примеру, учился Блок. И традиции там не прерывались, среди преподавателей даже было несколько настоящих гимназических, с дореволюционных времен. В общем, особенная атмосфера чувствовалась. До меня там учился, например, Александр Кушнер: его фамилия красовалась среди списков отличников. Формально обычная районная школа (тогда же еще не было никаких привилегированных учебных заведений), но на самом деле со школой, конечно, мне повезло.

Там же, в школе, наверное, возникли первые литературные компании?

Да, была группа, небольшая. Не то чтобы литературная, просто люди, интересующиеся культурной, гуманитарной сферой. Собственно, и после школы мы держались вместе.

Эти люди сейчас известны?

Да, достаточно известны. Например, Евгений Пазухин – поэт, религиозный деятель; искусствовед Владимир Иванов сейчас эксперт московской патриархии. Часть ребят занимались живописью, впоследствии они составили «круг Шемякина». Мы стали ходить во Дворец пионеров. Та м собирались спонтанно. Петербург тогда был город совершенно бездомный. Наше общение заключалось в шлянии по улицам, по холодным подъездам. Посидеть, поговорить было совершенно негде.

Это в конце 50-х?

Да. Кафе всякие начали появляться чуть позже. И вот Дворец пионеров стал для нас таким местом, куда всегда можно было прийти, увидеть своих, пообщаться. Тогда уже многие писали. Были официальные литературные кружки, но мы приходили в неурочное время, и нами фактически никто не руководил. Что, может быть, нас и спасло. Потом был организован клуб в духе «оттепели», и детьми занялись всерьез.

А что вы тогда читали?

Ленинград конца 50-х был завален редкими изданиями старых поэтов. В библиотеках их никто не знал, а у букинистов все это стоило копейки. Я, например, в 60 году за рубль, то есть за 10 пореформенных копеек, купил «Столбцы» Заболоцкого с автографом Тынянову.

У вас сохранилась эта книжка?

Нет. У меня было много интересных книг, но почти ничего не сохранилось. Была, например, найденная на помойке книга Хлебникова, написанная рукой Малевича, с иллюстрациями Филонова. Это одна из самых дорогих книжек: на аукционе ее продали за 400 тысяч долларов.

Продали именно эту книгу?

Может, и эту, потому что у меня ее украли. Я даже знаю, кто украл ее и пропил. Интересный, колоритный персонаж, тоже поэт, получил он за нее, наверное, не очень много бутылок водки. Такие вот были нравы.

Во Дворце пионеров, видимо, школьный кружок расширился?

Да, собственно там и начали складываться какие-то литературные связи. В частности, я постоянно общался с Ярославом Васильковым, сейчас известным как автор блестящего перевода «Махабхараты». Тогда он писал стихи. В 1960 году мы с ним побывали у Ахматовой, что для меня стало первым соприкосновением с большой литературой. Тогда, честно говоря, внутреннего ощущения какой-то особенной значимости этой встречи не возникло. Ахматову мы читали, но увлекались больше футуристами. Ахматова была для нас чем-то вроде раритета. Совершенно иначе к ней относился Бродский. Футуризм он просто обошел стороной.

То есть футуризм присутствовал и в ваших собственных стихах?

Да, конечно. Это ведь был период поиска.

А с поэтами чуть старшими вы в тот период пересекались, с тем же Бродским?

Бродский уже тогда был легендой. Впервые я услышал его в 60-м го ду на каком-то дурацком советском турнире поэтов, и впечатление было потрясающее. Огромный зал, полно народу, выступают поэты более-менее талантливые: все, как обычно, и вдруг выходит Бродский. Он прочитал три стихотворения: «Пилигримы», «Еврейское кладбище» и еще какое-то. Совершенный шок! Зал разделился чуть не до драки. Кто-то кричал: «Вон хулигана!» (Причем кричали люди достаточно либеральные, например Глеб Семенов, которого я до известной степени даже считаю своим учителем.) Другие требовали Бродскому первого места. В результате первое место присудили Глебу Горбовскому.

А почему Бродский воспринимался так эмоционально, чем вы это объясняете?

Он создавал в зале особую атмосферу, типа рок-действа, что ли (о которых, кстати, мы тогда еще ничего и знать-то не могли). Половину согласных не произносил, и все превращалось почти в рев, фантастически заряженный. На меня это произвело неотразимое впечатление. Вообще надо сказать, что я к Бродскому всегда относился очень ревниво. В каком-то смысле он не оправдал тех надежд, которые у меня были с ним связаны. Конечно, для себя он получил все, что мог. Но заложенные в нем потенции, на мой взгляд, остались до конца не реализованными.

Какого Бродского вы цените больше всего: раннего, среднего или нынешнего?

Сейчас я больше всего ценю Бродского среднего периода рубежа 60-70-х годов. Это, наверное, лучшее, что он написал. Но в раннем была своя прелесть, какая-то особенная чистота, которая потом оказалась утраченной. Хотя когда я сейчас все это перечитываю, я вижу, что стихи те, в общем-то, плохие.

Скажем так: видно, что эти стихи еще очень молодые, незрелые.

Да, там есть провалы, банальности. Но тем не менее они внесли мощную освежающую струю. Это очень сильно чувствовалось. И Бродский становится для меня соперником. И не только для меня. 60-е годы в Петербурге во многом прошли под знаком поиска альтернативы Бродскому. Тогда было очевидно, что Бродский лидер. И для меня он, как ни странно, имел гораздо большее значение, чем Ахматова. Хотя позже я понял, что мне дало знакомство с Ахматовой. Первый раз я живого поэта увидел в школе, некую ленинградскую поэтессу, которая во время войны служила в политуправлении и получала хороший паек, чем очень гордилась. Это было ужасно. Она читала в шубе; роскошная, огромная шуба, наверное, норковая. Шуба меня просто потрясла.

Гораздо больше, чем стихи?

Именно так. А Ахматова была действительно первым настоящим поэтом в моей жизни. Всего встреч было несколько: я не старался бывать у нее часто. Бродский же одно время общался с ней постоянно.

А Найман?

И Найман, конечно, и Бобышев, и Рейн. Но они были постарше и относились к нам с большим гонором.

А другие старшие поэты, Уфлянд, Еремин, оказывали на вас влияние?

Нет, почти никакого. Разве что Еремин немного. А стихи Уфлянда по-настоящему оценил гораздо позже. Мне обэриутство вообще не близко, и я всегда относился ко всему этому с некоторой настороженностью.

А о Роальде Мандельштаме знали?

О нем мы узнали уже после его смерти от Шемякина. Роальда Мандельштама очень любили художники. Для меня, к слову, да и для многих других питерских поэтов, тоже большое значение имело общение с художниками. Та к же, впрочем, было и в Москве. И вообще среди моих друзей художников больше, чем поэтов. А Роальда Мандельштама я просто не застал. Стихи его показались мне несколько архаичными. Сейчас-то я понимаю, что для середины 50-х его поэзия явление совершенно фантастическое.

1961 год: так много в вашей жизни важных литературных событий. Но вы ведь тогда еще школьник?

Да, школу я закончил в 61 году уже с твердой убежденностью, что поэт, что это мое призвание. Хотя стихи тех лет вспоминаю с ужа сом, просто с ужасом. Я постарался их все уничтожить и надеюсь, что это мне удалось.

После школы университет?

Да, я учился на филфаке и учился довольно долго: шесть лет или даже семь. На разных отделениях: на итальянском можно сказать, с подачи Ахматовой, которая как бы теоретически любила Данте. Потом перешел на русистику. Занимался Серебряным веком, и это тоже пересекалось с присутствием Ахматовой, потому что мой руководитель Дмитрий Евгеньевич Максимов был ее хорошим знакомым. Какое-то время я колебался: у меня была возможность остаться в университете на кафедре, заняться наукой. Но в 66 году, на пятом курсе, когда требовалось определяться окончательно, я подал заявление о выходе из комсомола, и ни о какой науке уже речи быть не могло. Возникла очень смешная ситуация: мое заявление удовлетворили, но в райкоме все просто пришли в ужас. Бумагу спустили обратно для разборки, развернулся скандал, начали выгонять из университета…

В связи с чем вы подали это заявление, может, были какие-то внешние причины, какие-то события?

Нет, причины были чисто внутренние. Я просто сделал свой выбор в пользу стихов.

А к 66 году вы уже написали какие-то стихи из тех, что потом не пришлось уничтожать?

Нет. Дело в том, что я по своему литературному развитию отношусь к тем людям, которые, скажем так, внеиндивидуальны. Филогенез и онтогенез вещи взаимосвязанные, и я, например, своей кожей ощущаю развитие поэзии как некий жизненный процесс. Главное для меня, что я часть этого процесса. Я писал стихи, чувствовал себя поэтом, пребывал в лирически-возбужденном состоянии, а потом вдруг понял, ощутил физически, что поэзия на самом деле это разговор самого языка, и все изменилось. Я даже знаю число, когда это со мной произошло.

В каком году?

В 70 году. Это было связано, скажем, с чтением Баратынского. Чужие стихи для меня часто становились творческим импульсом, хотя я никогда не занимался подражанием, стилизацией, всякими центонными играми. Но я отталкивался от чужих текстов, ощущая поэзию действительно как бесконечный разговор, диалог, хор, соборное звучание. И вот я ощутил свою анонимность в этом хоре, счастливую анонимность. Связано это было еще со смертью, смертью человека, которого я терпеть не мог, с которым мы все время ругались, со смертью Лени Аронзона. Я вдруг физически ощутил, что все люди, которые умерли, на самом деле присутствуют среди нас. Они присутствуют через язык, через слово, и это совершенно другой мир – абсолютно свободный, вне пространства и времени, и в то же время абсолютно реальный. Есть язык со своими ресурсами, и он всех нас связывает и все организует.

Очень структуралистски-постмодернистская идея.

Эта идея возникла, конечно, не только у меня. Но дело не в самой идее, а в ее как бы жизненной реальности, которая вдруг передо мной открылась, и я стал писать уже то, что пишу и сейчас.

Все, что вы говорите, по-моему, очень важно и показательно для понимания современного поэтического языка, вообще для эстетики и философии современного искусства. Но это отдельная огромная тема. Вернемся в 60-е годы. Вы отказались от советской науки в пользу стихов, а каковы были ваши отношения с советской литературой?

Это тоже было частью выбора, который я совершил. Мы ходили в качестве как бы «литературной смены» в Центральное лито Ленинградского отделения Союза писателей. Руководил этим лито, из которого рекрутировались новые члены союза, Глеб Семенов, человек талантливый и достаточно либеральный. Я уже упоминал, что считаю его в общем-то своим учителем. Он устраивал наши выступления, и все эти совписовские монстры, засевшие там с 30-х годов, слушали, обсуждали. И я не могу сказать, что, допустим, ко мне относились плохо. Нет, им, в общем-то, нравилась та среднелирическая дурь, которую я сочинял. Ну грустновато слишком, мало оптимизма. Запомнилось, как один из них посоветовал: «Надо высветлить». После этого я, кажется, и написал заявление о выходе из комсомола. И в стихах тоже «высветлил» как мог. Анекдотическая, конечно, это была организация «комиссия по работе с молодыми», которую мы, естественно, называли «комиссией по борьбе с молодыми». И они ведь пытались бороться, не очень активно, как и все советские чиновники, но пытались. Когда я попал впервые в Дом литераторов, меня, помню, потрясла картотека, в которой значилось больше 90 тысяч поэтов! Как я понимаю, там регистрировались все, кто попадал в поле зрения Союза писателей. Для меня выбор поэзии означал не просто выбор главного дела, а выбор определенного образа жизни, с Союзом писателей, разумеется, не связанного. И так, собственно, было у всех из моего поколения. Рано или поздно приходилось делать выбор. Надо сказать, что Красовицкий меня особенно интересует еще и потому, что он в своем выборе пошел дальше всех. Первое: он выбрал литературу, второе: он отказался от нее. Мне кажется, что его решение во многом определялось элементарным чувством самосохранения. Я очень хорошо понимаю, что если у человека нет достаточных внутренних ресурсов для защиты от суицида, то занятия литературой опасны для жизни. Особенно в то время и особенно в Петербурге. Нужно было иметь крепкие нервы, «толстую кожу». И у меня все это было, потому что я болен с детства: я всегда отличался от окружавших меня сверстников и попадал в довольно сложные ситуации еще со школы.

Извините, раз уж об этом зашла речь, что это за болезнь?

А я не знаю, и на самом деле никто не знает. Что-то похожее на полиомиелит. Диагноз «болезнь Литтля». Но болезнь Литтля врожденная болезнь, следствие родовой травмы. А я заболел, в общем-то, случайно. Мне было три года, я сильно простудился. В течение недели температура 42°.

Почему-то пенициллина не было, и местный врач сказал, что единственное средство попытаться вывести меня из этого состояния – тепловой шок. Есть такой варварский способ лечения, его применяли в XIX веке. Погружают тело в корсет из расплавленного стекла, провоцируя кризис, и организм либо выживает, либо погибает. Я выжил, но, видимо, произошло какое-то повреждение нервной системы, сказавшееся на ногах… Я ходил в школу, время было достаточно жестокое, я закалился и потом принимал решения уже без оглядки на какие-либо авторитеты. Для жизни это и хорошо и плохо, потому что моя несколько повышенная решительность привела в результате к серии семейных драм… Вообще из моего поколения мало у кого сложилась семейная жизнь.

Выбор образа жизни, способа существования в той враждебной среде определялся для человека пишущего, литератора, прежде всего его литературной позицией, эстетическим отношением к миру. Не все поступали столь радикально, как вы. Некоторые находили для себя возможность компромисса с официальной литературой. Например, Кушнер. Или Битов. Значит, все же было какое-то пространство для маневра?

Я думаю, что по большому счету нет, не было такого пространства. Позиция Кушнера – это позиция культурного балансирования. Когда существовала советская культура, такая позиция имела смысл и вызывала большой резонанс. Кончилась советская власть, и исчезло равновесие. Беда отечественного либерализма в его какой-то врожденной слабости. У нас почему-то всегда получается так, что когда один человек хочет понять другого, он обязательно превращается в конформиста. И конформизм Кушнера коренится уже в его отношении к поэзии. Тут, конечно, есть какая-то загадка. Мне нравились стихи Кушнера, особенно в 60-е годы. Он, например, был очень уместен, когда шла борьба вокруг Даниэля и Синявского. Он был уместен, когда творилась советская литература, когда само прохождение рукописи являлось литературным фактом. У советской литературы свои законы, кстати, пока абсолютно неизученные. На самом деле это очень любопытное явление, совершенно особая культура, которую надо оценивать по ее собственным законам. И там, конечно, Кушнер был идеальной фигурой. Но советский мир – это мир очень ограниченный. Мир, где мало книг, где мало имен, мало друзей. Мир без возможности выбора. Полная откровенность высказывания невозможна, значит, нужно создать такой язык, в пределах которого можно было бы говорить все, но в условной форме. А этот язык очень узкий, очень локальный. Фактически шифр, и после расшифровки вдруг обнаруживаешь, что тут нет никакого серьезного послания, подлинно поэтического приращения смысла, а есть желание человека сказать самые простые вещи, сказать красиво, мастерски, но не более того.

Виктор Борисович, давайте попытаемся обрисовать поэтическую карту Ленинграда 60-х годов. Какие существовали группы, компании? Ощущалась ли разница между поэтами вашего поколения и теми, кто появился чуть раньше, в 50-х?

Да, ощущалась, и очень сильно. Кушнер, например, для меня без у словно поэт старшего поколения. Бродский тоже. Действительно были группы, компании и некие центры общения, литературные салоны. Один из таких салонов (где, кстати, бывал Красовицкий) – квартира тогдашней жены Наймана, одна из немногих не коммуналок. Я не большой поклонник стихов Наймана, но жизненная позиция его была очень интересной: некий идеологизированный снобизм, во многом усвоенный и нашим поколением. Вообще в этой группе – Найман, Бобышев, Рейн, Бродский (их прозвали потом «ахматовскими сиротами») – Найман был бесспорным интеллектуальным лидером. Эмоциональный тон задавал Рейн, ну а Бродский, понятно, был самым великим поэтом. В этой группе. В других группах имелись свои лидеры. Анри Волохонский, например. Или Леонид Аронзон.

И кто входил в эти группы?

Ну, Анри Волохонский, скажем, очень близко общался с Алексеем Хвостенко. Хвостенко тогда писал стихи и картины, песни появились позже. В компании Волохонского господствовала обэриутская линия, и туда входили поэты, которые в то время мне были не очень близки. Ценить все это я начал уже в более зрелом возрасте. Был, например, там такой интересный поэт, как Иван Стеблин-Каменский, сын академика и сам сейчас, кажется, академик, во всяком случае очень крупный ученый. Вообще это был как бы аристократический кружок преимущественно действительно отпрысков благородных фамилий. Знание языков, широкое культурное поле, восточная эзотерика и мистика, экспериментирование вплоть до наркотиков. Короче говоря, типичные левые интеллектуалы 60-х годов, как на Западе. И я хорошо помню, что Волохонского резко противопоставляли Бродскому. Волохонский эзотерический, настоящий, а Бродский нечто демократическое, упрощенное. Промежуточным между «сиротами» и «аристократами» был круг Аронзона. Аронзон – ровесник Бродского, учился вместе с Кушнером в Герценовском институте. В его компании было много художников, и связь живописи с поэзией здесь особенно чувствовалась. В эту группу входили поэты тогда совсем молодые, А. Миронов, В. Эрль. Ту т самое крайнее левое крыло вплоть до неодадаизма у Эрля. Было и противоположное направление, попытки реконструкции архаических поэтических форм, интерес к XVII веку, к силлабике. Эти люди группировались вокруг Олега Охапкина, – своеобразный авангардизм через архаизм. Но, говоря о правом крыле и центре, придется говорить уже о литобъединениях. Группы, о которых шла речь, не касались лито, они существовали самостоятельным культурным слоем. Что такое советское литобъединение, думаю, объяснять не требуется. Но в Ленинграде было несколько лито, где царила совершенно особая атмосфера. Конечно, не без совковости, не без того «низа», от которого так старались отстраниться кружковцы, но все же. Во-первых, это литобъединение «Нарвская застава», которое вел ученик Сельвинского Игорь Михайлов. Сам достаточно скучный, занудный, он постоянно знакомил нас с интересными поэтами, преимущественно 20-х годов.

И вы тоже ходили в это лито?

Да, я ходил, мне было интересно. Атмосфера там была не столько творческая, сколько познавательная. Неизвестные стихи Ходасевича, Берберовой, других поэтов рубежа 1920-х годов. Параллельно с «Нарвской заставой» существовало так называемое лито Горного института. Геологи – не надо объяснять, что за профессия: романтизм, эскапизм и так далее. И, как следствие, целая поэтически-геологическая школа. Поэзия, претендовавшая на искренность: Г. Горбовский, А. Городницкий, Л. Куклин. Именно этого требовал Глеб Семенов, тогдашний руководитель лито.

Ленинградский вариант «эстрадной поэзии»?

Да, в каком-то смысле. Эта поэзия действительно имела наибольший успех. Но главное не в «эстрадности», а в том, что Глеб Семенов боролся с символистским искусством, причем советское искусство воспринималось им тоже как символистское. Он же призывал к тому, чтобы поэт говорил все «как есть». Поэзия жесткой фиксации, «суровый стиль». Через лито Горного института прошло множество поэтов, к геологии порой никакого отношения не имеющих: Т. Галушко, Г. Плисецкий, В. Британишский… Несколько лет назад вышел сборник ленинградской «оттепельной» поэзии «То время, эти голоса», составленный Майей Борисовой как раз на основе лито Горного института. Третья точка – это так называемое лито «Трудовые резервы» под руководством Давида Яковлевича Дара. Та м возникла фигура В. Сосноры, там впервые появился Г. Горбовский, который потом перекочевал к Глебу Семенову. Сам я пришел уже в новое лито Глеба Семенова, в лито «Первой пятилетки». Он туда набрал совсем молодых ребят: мне было 17, Лене Шварц 14. Приходили и старые ученики Глеба Семенова, в том числе Кушнер, Горбовский. Бывал и Соснора. Как видите, все пересекалось, все друг друга знали.

То есть тогда еще разделение на официальных и неофициальных поэтов не произошло?

Нет, примерно до середины 60-х сохранялась иллюзия того, что все равны и все могут быть напечатаны. Морковку держали перед носом. Изменилось все году в 66-м. То есть разделение существовало и раньше, поскольку существовала подпольная, отслоившаяся «кружковая» культура, в основном психоделического толка. Но в остальном граница была очень размыта. Со второй половины 60-х она начала все больше и больше твердеть. Ситуация заставляла делать выбор, и люди его делали кто сознательно, кто бессознательно. Я думаю, что мое поколение стало первым советским поколением, которому пришлось выбирать. И здесь между теми же Бродским и Кушнером колоссальный водораздел. Поначалу ведь они были очень близки: общие вкусы, общие интересы. Но Бродский сделал выбор, и это был выбор метафизический. Есть существенный момент, отличающий ленинградскую поэзию 60-х от московской, – это момент спиритуальности. Ленинградская школа в принципе очень спиритуальна, независимо от того, идет речь, скажем, о дадаизме или о символизме. Постоянно присутствует какая-то особая спиритуальная настороженность в отношении к слову. В Москве это тоже есть, но меньше. Почему нам ближе Красовицкий? Потому что у него было это чувство спиритуального, было то, чего, кстати, начисто лишен Кушнер со своим рационализмом. Надо сказать, что агностицизм, который есть у Кушнера и который порой пытается эксплуатировать Бродский, совершенно непродуктивен для поэзии. Стоическое отрицание иной реальности для искусства смертельно. Эта реальность потом мстит, мы видим, что происходит сейчас с Кушнером, с Чухонцевым, с Вознесенским, с другими лучшими советскими поэтами. Десять раз на странице написано слово «Бог», и все равно там Бога нет, потому что отсутствует, не развито метафизическое мышление.

Его не могло быть в советском культурном пространстве, и поэтому все априорно ограничивалось чистой лирикой. Но ведь лирики-то они хорошие, настоящие?

Конечно хорошие. Они большие мастера, настоящие поэты, но их пространство все же лишено одного измерения.

Вместо объема плоскость?

Совершенно верно. И вот по мере того, как это измерение входило в поэзию, водораздел становился все более жестким. Если привязывать этот процесс к каким-то датам, внешним событиям, то надо, конечно, назвать 68 год. Но не только в связи с Чехословакией. Для нас 68 год это еще и год кайфа, год Битлов. Мы почувствовали себя в какой-то об щей культурной волне планетарного, глобального значения.

Через «Битлз»?

В частности, и через «Битлз». В то время даже Бродский был бит ломаном. У него появилась книжка про «Битлз»; он ее предпочитал не демонстрировать, но читал постоянно. Здесь главное осознание жизни как кайфа, ощущение каждого момента бытия как кайфа, потому что этот момент граничит со смертью, с уничтожением. И тут уже никакого общего языка с советской литературой быть не могло. Но не могло быть общего языка в прямом, не переносном смысле и с западной культурой. То есть мы оказались сразу в двойной культурной изоляции. И 70-е годы прошли под знаком поиска собственной экологической ниши. Ту т выдвинулось новое поколение: Сергей Стратановский, Александр Миронов, Борис Куприянов, Елена Шварц. Ту т тоже было постобэриутское движение, но совершенно особенное. Обэриутство уничтожало наслаждение реальностью, а здесь этот обэриутский комплекс снимался обэриутскими же средствами. То есть абсурд усиливался до такой степени, что переставал быть абсурдом.

А разве вы не принадлежите к этому поколению?

Они все помладше меня, но в общем-то, конечно, это мое поколение. Здесь же Олег Охапкин – человек, который действительно пишет языком XVII–XVIII веков, что в результате воспринимается странным авангардом, хотя порой и на грани графомании. Петр Чейгин, автор с удивительной, оригинальной поэтикой. Все эти люди, кстати, ходили в центральное лито Глеба Семенова.

Видимо? после окончательного разрыва в 70-х годах с этими лито и начинается эра самиздата?

Самиздат активно существовал и в 60-е годы. Это отдельная большая тема. Были целые издательства, выходили книги, сборники. Занимался этим, например, такой человек, как Борис Тайгин. Первый раз его посадили за джазовые записи на рентгеновских снимках, «на костях». Это были еще люди джаза, тут к нашему времени тоже произошла смена культур. Та к вот, у него было свое издательство, которое называлось «Бета». Тиражом 10 экземпляров, очень красиво переплетая, он издавал, скажем, Горбовского, Бродского, Кузьминского…

Кстати, мы еще не упоминали Кузьминского. Можно ли его причислить к какой-либо группе?

Константин Кузьминский – особая фигура, это такой «бродячий» поэт. У него не было прямых учителей, ни к какой группе он в принципе не примыкал. Называл себя «пятым поэтом Петербурга», это было для него достаточно.

Пятым после кого?

На первом месте, кажется, был Горбовский, потом Бродский, Соснора и Кушнер. Кузьминский – пятое место. Это, разумеется, его личная иерархия. Для Петербурга вообще очень характерно иерархическое сознание, в Москве спор за место первого поэта бессмыслен. Чертков, например, только оказавшись в Ленинграде, стал доказывать, что он второй после Красовицкого. Хотя, конечно, такие разборки всегда показатель очередного кризиса поэзии. Вообще говоря, Кузьминский, с которым я познакомился в юном возрасте, сразу после школы, в то время оказал на меня влияние не меньшее, чем Бродский. Личность интересная, экстравагантная. Имидж его я совершенно не приемлю, но стихов это не касается.

Знаменитая «Антология у голубой лагуны» Кузьминского – это ведь результат питерского самиздата?

Конечно. В 62 году вышла «Антология советской патологии», она-то и стала прототипом тамиздатской «Лагуны». «Антологию патологии» делал мой знакомый еще по Дворцу пионеров Владимир Соколов и такой уникальный человек, как Григорий Ковалев, принадлежащий к совершенно особому типу людей, живущих восприятием чужих стихов; думаю, что они были и в Москве, не только в Питере. Это были живые магнитофоны. Григорий Ковалев слепой, поэтому он был вынужден воспринимать стихи только на слух и запоминать их в огромных количествах. Самиздат в широком смысле – это не только самодельные книги и журналы, это и поэтические вечера, чтения. Та поэтическая культура, о которой мы говорим, во многом зависела от аудиальной, устной формы бытования. Был, например, такой поэт, как Виктор Ширали, из плеяды «гениев». Действительно очень талантливый. Потом он опустился, спился. Та к он вообще свои стихи никогда не записывал. Кстати, Григорий Ковалев – второй официальный составитель многотомной антологии Кузьминского, о чем редко вспоминают, хотя его имя значится во всех томах.

Ковалев до сих пор живет в Петербурге?

Разумеется. «Лагуну», конечно, делал Кузьминский, просто многих поэтов, попавших в антологию, «открыл» в свое время именно Ковалев, об этом пишет сам Кузьминский, в первом томе. Ковалев всегда вносил нотку скандалезности, авторитетов для него не существовало. Сидел в первом ряду, слушал и, когда чувствовал какую-то фальшь, мог вклиниться в выступление, обругать кого угодно, хоть Бродского. Он был барометром вкуса. Говорил что хотел, ничего не боялся: слепого не посадишь.

А были в 60-х регулярные самиздатские журналы?

Нет, журналы появились позже, в 70-х. Году в 65-м у меня возникла идея такого журнала; я нагло обратился за стихами к Ахматовой, и она даже что-то дала. Журнал должен был называться «Возрождение», но ни одного номера так и не вышло. Потом была попытка студенческого журнала на филфаке. Назывался журнал «Звенья», делался он с самого начала под начальственным контролем, что не помешало его сразу же прикрыть. Мы успели набрать только два номера.

Он был типографским?

Он должен был тиражироваться на ксероксе. А в самиздате ходили списки, перепечатки. Были люди, которые занимались этим постоянно, например та же Татьяна Никольская, жена Черткова, у которой скопилось огромное количество авторских рукописей. Ну конечно, 60-е годы – это «Синтаксис» Гинзбурга. Мы все выпуски «Синтаксиса» видели, читали. Со многими поэтами познакомились именно по этим публикациям. Но в принципе идея регулярного самиздата все время витала в воздухе. Что в 70-х годах и осуществилось. Для меня послужила решающим толчком последняя попытка легализации неофициальных поэтов, предпринятая в 74 году. Мы сделали огромную антологию современной поэзии последних 20 лет. В редколлегии были Пазухин, Кузьминский, Борис Иванов, я и Юля Вознесенская в роли секретарши. Работали часов по двенадцать, все сделали за месяц. Обстановка была нервной: постоянно ощущалось пристальное внимание КГБ, поэты, которые относились друг к другу в принципе нормально, вдруг перессорились, отбор текстов был довольно жесткий. Но рукопись подготовили. Получилось около 500 страниц, порядка 40 авторов, большие, представительные подборки. В процессе собирания антологии мы открыли несколько новых имен: это А. Шельвах, по-моему, вполне симпатичный поэт, Вл. Гаврильчик, который был известен как художник, а тут пришли его стихи, А. Ожиганов, он сейчас живет в Самаре, широко известный ныне А. Драгомощенко. Антология вышла любопытная.

Она как-нибудь называлась?

Да, она называлась «Лепта». Очень смешно, когда сейчас возникают журналы с таким названием. А с нашим названием была своя история. В редколлегии время от времени, когда случался прилив мужества, участвовал Охапкин. На стене висели листы с именами авторов и стихами. Охапкин как-то подошел, почитал, стал кричать: «Этот нас заложит! И этот! Они все нас заложат!» И пошел сдаваться в Союз писателей, заявив, что некая группа самостийно готовит поэтический сборник и он в ней участвовал, потому что «хотел принести посильную лепту на алтарь российской словесности». Но сделать с нами ничего не могли: мы же работали открыто. Отдали рукопись в издательство, Чепурову. Было две рецензии, одна Майи Борисовой, положительная, вторую они заказали своему человеку, консультанту госбезопасности, автору совершенно одиозного учебника по советской литературе. Потом, кстати, он стал одним из идеологов «Памяти». И рецензию написал, естественно, доносную. Ситуации, правда, не знал и главными врагами выбрал, слава богу, тех, кто уже помер. «Жидов» по фамилиям видно: Аронзон, Роальд Мандельштам. Аронзона сажать надо, антисоветчик: не в Ленинграде живет, а в «Петербурге»! И так далее. Книгу, конечно, зарубили.

Авторы были только питерские?

Да, только питерские и не эмигранты. Антология наша была прежде всего попыткой заполнить белые пятна, и она, например, не включала таких поэтов, как Бродский, Кушнер, их и так все знают. Вот из этой антологии и родилась журналистика. В том, что книгу завернут, никто не сомневался, но мы как бы выполнили все формальности и теперь имели полное моральное право идти неофициальным путем. Группа оставалась, энергии было полно. Продолжали встречаться, дискутировать, возникли философские семинары. Поэзия и философия на какое-то время объединились, что для меня имело личные последствия – брак с Татьяной Горичевой, которая вела наши семинары. Жизнь пошла невероятно интенсивная: чтения, обсуждения, какие-то симпозиумы. Причем совершенно открыто, что КГБ немало озадачивало. Вся эта жизнь требовала какого-то отражения, нужен был регулярный журнал. Сначала хотели делать общий журнал, но мы с Борисом Ивановым разделились, и каждый стал работать над собственным изданием. Наш журнал «37» вышел первым. Месяца через три появился альманах Б. Иванова «Часы». «37» отличался тем, что в нем практически не было прозы. А «Часы» – это был уже нормальный, «толстый» журнал. Выходил он каждый квартал, действительно как часы, с 76-го года по чуть ли не 89-й. Печаталось там все подряд. Такая концепция: каждый имеет право напечататься хотя бы один раз. А дальше уже будем смотреть. У «37» был другой подход. Каждый номер мы делали как произведение искусства. Экспериментировали. Один из экспериментов – это книга в журнале. Мы выпустили три книги: Всеволода Некрасова (недавно он издал эту книгу уже типографским способом, так ее и назвав: «Стихи из журнала»), Ольги Седаковой и Елены Шварц. «37» отличался еще тем, что ориентировался не только на Петербург, но и на Москву. В конце концов москвичи стали вообще основными авторами.

Сколько всего вышло номеров «37»?

21 номер разного объема и разного тиража. Тиражи, кстати, были фантастическими: до 100–120 экземпляров. Представьте, каких трудов это стоило. Но все время находились энтузиасты, бесплатные машинистки. Механизм самиздата работал. В конце концов, правда, власти вмешались, «37» закрыли, мне было сказано, что я должен или уезжать, или сотрудничать с органами. Я человек хитрый, начал петлять, в результате не уехал и сотрудничать не стал, но журнал прекратился. К тому времени уехали почти все члены редколлегии. Тогда возник третий журнал – «Северная почта». Решили сделать его чисто поэтическим, то есть издавать журнал «стихов и о стихах». Та м была критика, информация, исторические публикации. Причем уникальные, типа стихов Заболоцкого о Сталине, до сих пор, кстати, нигде не изданных. Фактически я в этом журнале исполнял роль зиц-председателя; в основном все делал Сергей Дедюлин, а я обеспечивал критику. Печатали Бобышева, Бродского и совсем молодых поэтов нового поколения. Вышло восемь номеров.

Это уже какой год?

80-й. В этом же году возник журнал «Обводный канал». Его из давали Сергей Стратановский и Кирилл Бутырин. Тоже толстый журнал, строгий, может, даже скучноватый, но там были очень интересные публикации. Выходил он до 88 года. Ну а дальше пошло-поехало. Появился «Митин журнал» Дмитрия Волчека, «Сумма», попытка свести воедино все самиздатские журналы, возник журнал переводов, который издавал Драгомощенко, организовался «Клуб-81» – это совершенно отдельная история. 80-е годы прошли под знаком распада, раздробления самиздатского движения, что, может быть, и хорошо.

1994

Ольга Кушлина, Михаил Шейнкер

Послесловие

Прозаические опыты Виктора Кривулина в разных жанрах, при всей их самостоятельной ценности, остаются всего лишь опытами и подступами к большой прозе, роману, задуманному им и отложенному на то время, «когда стихи отпустят» (В. К.). Но и стихи не отпускали до последних дней, и времени для прозы ему отпущено не было.

Прозой Кривулин заполнял пустоты, периоды неписания стихов, длящиеся от нескольких недель до нескольких месяцев. Дневниковые заметки, подробная фиксация процесса сочинительства – или мучительного несочинительства, рождения или смерти стихотворения, точные зарисовки не столько событий жизни, сколько удушающей бессобытийности, выход из которой – творчество. Когда умственные и душевные занятия достигали нужного накала, то обращались в стихи, и тогда проза обрывалась, отбрасывалась, оставаясь лишь разминкой к настоящему деланию. Общего замысла у прозаических опусов не было или был довольно смутный – вели слово, ритм, интонация, а не композиция или сюжет, не характеры персонажей и коллизии. У этой прозы был сильный начальный импульс, а развязки или тем паче – эпилога не предусматривалось.

В повести «Посвящается Саше» Виктор Кривулин свидетельствовал: «Вот уже неделя, как мучит меня желание писать, но чувствую, что связаны руки. Руки связаны и смертью близких, и болезнью близких, да и тьмой (или бездной, как угодно) мелкобытовых тело– и мыследвижений. Я не могу писать, сочинять, придумывать – могу только цитировать. Слова, сказанные когда-то, может быть, сегодня явятся как новые. ‹…› Мне все равно, что цитировать. С некоторым тайным злорадством сообщаю, что намерен опубликовать странички из моего дневника 1981 года, вполне сознавая их приватный и необязательный характер, но, будучи не в силах противиться искушению, прибегаю к несколько старомодному и малоупотребительному приему „дневниковой прозы“, чтобы поставить рядом два времени, две эпохи.

Сравнить… ‹…› Что-то вроде дневника в подлинном значении этого слова. Только для себя. Потом увидим…»[248]

Дмитрий Александрович Пригов однажды лапидарно сформулировал свое понимание функциональной противопоставленности поэзии и прозы. «Поэзия призвана сдувать пузыри, а проза их раздувать». Применительно к литературной работе Виктора Кривулина это высказывание отражает суть – по крайней мере, во второй своей части. Следовало бы задаться вопросом: писал ли Кривулин прозу вообще, то есть являются ли его тексты, лишенные признаков регулярного или свободного стиха, явлением, подпадающим под определение fiction или nonfiction.

Очевидно, что если поэзия была главным конструктивным, как сказал бы Ю. Н. Тынянов, фактором его жизни, то проза (или нестиховое сочинительство) в разных ипостасях – скорее детерминантом его литературной и социальной биографии.

Первыми не ученическими образцами прозы Кривулина-литератора стали тексты в самиздатских журналах 1975–1976 годов. С этого времени деятельное участие в формировании, институционализации так называемой второй, или неофициальной, культуры в корне изменило модус вивенди поэта Кривулина, привнеся в его жизнь новую функцию – культурного деятеля. Став одним из соредакторов журнала «37» и постоянным автором журнала «Часы», организатором религиозно-философского и литературного семинаров, возникших в общем пространстве этой новой культурной реальности, Кривулин был и вынужден, и готов расширить спектр своей культурной деятельности. Здесь начинается его путь литературного критика, эссеиста, автора статей, посвященных подсказанным временем и обстоятельствами темам, и следующим шагом становится появление вещей, которые можно рассматривать в прозаическом измерении. Хотя все это существовало как параллельная, хотя и пунктирная реальность поэтической жизни Кривулина, но сколько бы автор ни старался это скрыть, поэзия оставалась главной темой и героем повествования. Неизменно и постоянно проза взаимодействует с его стихами – не только тогда, когда это взаимодействие входит в замысел и основу текста, но иногда оно возникает путями какой-то тайной или даже бессознательной переклички.

Закономерно, что автор выбирал форму либо дневника – «Записки Сукина-сына» («Родословная»), «Посвящается Саше» («И возвращается ветер…»), либо путевых заметок – «Путешествие рядом с Батюшковым», либо излюбленной эпистолярии «Полдня длиной в 11 строк» или непрерывного разговора, словно записанного на подслушивающее устройство («Шмон»)[249]. «Шмон», ставший предметом исследования многих, в том числе и западных, филологов, понят ими как метароман, как роман с ключом, как иллюстрация вековых споров о судьбе романного жанра… Но, читая его, пробираясь через извилины и узлы этой бесконечно длящейся фразы, следует учесть, что писался он в периоды очевидных поэтических пауз, когда поэт Кривулин замолкал, чтобы после этого заговорить новым голосом. Проза являлась на помощь, удовлетворяла потребность высказывания и контакта со слушателями. Работая над «Шмоном», Кривулин часто и в разных аудиториях «обкатывал» его на публике, благо текст этот можно было читать с любого места и также в любой точке прерывать чтение. В письме к М. М. Шварцману от 12 ноября 1981 он сетует: «Много пишу, в основном стихи. Прозу никак не закончить: все время сама себя переделывает, я в отчаянье: вариантов и редакций наложилось несчетное количество, путаюсь в них, как путешественник, попавший в область тектонического хаоса. Хотелось бы почитать Вам новые куски»[250].

Можно предположить, что «большой» жанр после нескольких неуспешных попыток сочинения поэм, предпринятых в конце 1960-х годов, оставался такой заповедной территорией, освоить которую поэту удалось прозаическими (по крайней мере, внешне) средствами.

В центре или на горизонте любой мысли и любого разговора Виктора Кривулина, даже и в последние бурные, наполненные общественно-политическими интересами годы, оставалась поэзия – как смысл, как ориентир, как цель. Книгу эссе «Охота на Мамонта» (по названию одного из стихотворений) он выстроил по принципу прозаического комментария к текстам поэтическим, открывающим каждую новую главку. А в поэтической книге «Концерт по заявкам» кодой становится прозаическое послесловие, названное по ключевому стихотворению («Охота на Мамонта»).

В 1990-е годы в статьях для немецкой газеты «Frankfurter Allgemeine Zeitung», соблюдая жесткие рамки жанра, Кривулин зачастую вел лукавую «игру в бисер», внятную не всякому русскому читателю и заведомо обреченную на уничтожение при переводе. Отвечающий всем внешним требованиям текст порой был выстроен на игре слов или даже на аллитерациях. Например, в одной из статей автор решил испробовать на практике поразившее его в юности откровение Андрея Белого о происхождении романа «Петербург», когда из повтора согласных, из сочетания плавных, губных и гортанных рождается эмоция, обрастающая образами и идеями[251].

В последнее десятилетие жизни Кривулин нашел самый органичный для него жанр – эссе, прозаическую форму, не сковывающую индивидуальность пишущего, позволяющую сблизить случайные, казалось бы, факты и наблюдения, выстроить парадоксальные вещи в стройную концепцию. Здесь ритм текста совпадает с ритмом мысли, не искажая главного в повествовании – интонации.

Особое место среди всего написанного Кривулиным занимают статьи о поэтах и художниках, рецензии на новые книги, предисловия к сборникам стихов и каталогам выставок – он всегда был открыт чужому слову, верен своим друзьям, радовался их таланту и тяжело переживал утраты. Огромное напряжение сил и нервов требовалось для написания поминальных статей, но Кривулин считал это своим долгом, мучительно и бережно подбирая слова для прощания. Однажды горько пошутил: «Вот помру, и написать обо мне будет некому».

Вероятно, следовало бы соединить журналистику и эссеистику последних лет в отдельную книгу, но задача этого тома иная. В нем собрано то, что вслед за Иннокентием Анненским можно назвать «отражениями» – эхом или отзвуком его разговора с миром.

Примечания

1

Печатается по: Вестник новой литературы. 1990. № 2. Текст исправлен и дополнен.

Прозаический текст, в какой-то момент осознанный автором как роман и получивший название «Шмон», имеет довольно длинную и не вполне прозрачную историю. Несомненно, что работа над этим текстом с самого начала служила как бы компенсаторным замещением в периоды, когда поэтическая работа Виктора Кривулина притормаживалась по тем или иным творческим и психологическим причинам. Тогда на первый план выходила эссеистика, потребность в которой усиливалась нарастающей необходимостью осознания и формулировки основных позиций неофициальной (второй) культуры и его постоянным авторским и редакторским участием в самиздатских литературных журналах «37», «Часы», «Северная почта», «Обводный канал». Собственно проза (fiction) в качестве способа канализации творческой энергии никогда, кроме случая «Шмона», не была предметом продолжительной работы и либо создавалась одномоментно, либо работа над ней шла в пунктирном режиме, и только роман был более или менее постоянным занятием Кривулина в течение довольно долгих лет: с начала 80-х годов практически до конца этого десятилетия. Почти с самого начала заявленная конструктивная идея романа в форме непрерывного, бесконечно длящегося и ветвящегося сложного предложения, видимо, позволяла автору внедряться в это текстовый поток, произвольно изменяя его течение. Кроме того, существовала многолетняя привычка заменять публикацию текстов их публичным, хотя чаще всего камерным, чтением, и в этом смысле «Шмон» предоставлял почти такие же возможности. Как и поэтические тексты, роман можно было читать фрагментами любой длительности, начиная практически с любого места, что Кривулин неоднократно проделывал в Ленинграде и в Москве, «обкатывая» роман на разных площадках, перед разными аудиториями. В процессе работы над «Шмоном» рождался и миф о его рождении, окончательно зафиксированный в одном из интервью, опубликованных так не скоро после обсуждаемых событий, что их истинную картину уже трудно установить:

«С прозой мне не везет, „Шмон“ я переписывал трижды. Я почти его заканчивал, когда у меня его взяли на обыске. Я сел и слово в слово его повторил, но, поскольку темой является обыск, он разросся за счет того, что туда вошли элементы реальности: судебные протоколы, фамилии следователей, то есть там появилась совершенно другая ситуация. Как только я дошел до того места, на котором остановился первый раз, ко мне пришли со вторым обыском и опять забрали всё. Я пытался заканчивать. Второй вариант мне отдали. Поскольку он там побывал, мне над ним работать никакого кайфа уже не было. Я плюнул и так его и оставил. Это тоже, кстати, предчувствие. Но, я думаю, в этом и есть литература, то есть она существует не как зеркало, фиксирующее наше состояние, а как некая параболическая конструкция, которая притягивает к себе события» (Кривулин В. Я ищу возможности для выживания красоты // Шаповал С. Беседы на рубеже тысячелетий. М., 2018).

В реальности дело обстояло иначе: в момент первого обыска в квартире Кривулина в конце 1980 года рукописи романа не существовало – этот обыск и стал толчком к началу работы и определил будущее название. Сообщение об обыске появилось в 3-м номере за 1980 год парижского журнала «Эхо», который выпускал упомянутый в романе Николай Боков: «16 декабря на квартире Кривулина был произведен обыск органами УКГВ СССР под руководством сотрудника КГБ Носова, который известен тем, что он „занимается профсоюзами“. В результате обыска у Кривулина были конфискованы книги и рукописи в количестве 56 наименований, среди них собрание номеров самиздатского журнала „37“, редактором которого уже несколько лет является Кривулин. Отнята также пишущая машинка Кривулина».

Во время второго обыска, в июне 1983 года, рукопись «Шмона» действительно была изъята, а затем возвращена, но работу над ней автор не прекратил, поскольку изъятие, а затем возвращение стало для него символическим подтверждением значимости замысла. Некоторые детали позволяют утверждать, что Кривулин возвращался к нему до конца 80-х годов, уже во времена перестройки, во многом изменившей бытовой и социальный фон времени, хотя и причудливо преломленный, но все же просвечивающий в романе.

Список «действующих лиц», участников беседы «в тупичке коммунального коридора» представляет собой набор собирательных образов, в каждом из которых имеются черты реальных людей, входивших в литературный и дружеский круг автора. Сквозные темы романа: город Горький и академик Сахаров, сосланный в этот город; Венедикт Ерофеев и его «Москва – Петушки»; поэт Баратынский, его норвежский исследователь и роман о судьбе поэта, который сочиняет хозяин квартиры; Т. Г. Гнедич, праправнучка «преложителя святого Гомера», сыгравшая огромную роль в судьбе многих литераторов кривулинского круга, – все они определены множеством личных, биографических, культурных, творческих мотивировок и встроены в синтаксис огромного сверхпредложения – текста романа. Эти же сквозные темы ложатся в основу романных сюжетов, пунктирно прочерченных в «Шмоне», иногда соотнесенных с реальными литературными произведениями, намекающими на них, но чаще (и как правило) являющимися полупародийными инвариантами типических сюжетов и форм современного романа.

2

…пяти безымянных собеседников… – В этой пятерке, кроме самого хозяина дома (автора), по воспоминаниям очевидцев и указаниям в тексте, угадываются ленинградские писатели Николай Михайлович Коняев (1949–2018) и, возможно, Наль Лазаревич Подольский (1935–2014) и Михаил Юрьевич Берг; фотограф и прозаик Борис Александрович Кудряков (1946–2005) и психолог-юнгианец, переводчик Валерий Всеволодович Зеленский.

3

…четверо мужчин, от 30 до 40 (акмэ!)… – Акме (др.-греч. ακμή) – высшая точка; в Древней Греции этот возраст считался временем расцвета, вершиной в жизни мужчины.

4

…в тупичке коммунального коридора… – Комната семьи Кривулиных в коммунальной квартире на Большом проспекте Петроградской стороны находилась в конце (в тупике) коридора. В дальнейшем тексте этот тупик не раз метафорически обыгрывается.

5

…тихие слезы лия… – Финальная строка ст-ния Пушкина «Юношу, горько рыдая, ревнивая дева бранила…» (1835).

6

…обговаривается тупик современной прозы… – Состояние современной прозы, и в частности, романного жанра – один из лейтмотивов литературных разговоров конца 70-х – начала 80-х годов, навеянный трудами представителей русской формальной школы, структурализма, экзистенциализма и постепенно проникавшими в СССР идеями французских постструктуралистов.

7

«Церковь Римская, странствующая в Риме…» – Начальные слова из Первого послания священномученика Климента Римского к коринфянам. «Странствующая» здесь – буквальный перевод с греч. παριοκωσα, указывающий на странническое положение Церкви на земле.

8

…язык, как говорит немецкий философ, – это дом бытия… – Слова Мартина Хайдеггера из доклада «Путь к языку», произнесенного и опубликованного в 1959 г.

9

…«после-столь-долгого-отсутствия»… – Знаменитый французский фильм (1961) режиссера Анри Колпи о человеке, потерявшем память.

10

…историей о проводнике общего вагона… – Эту и многие последующие фантастические бытовые новеллы Кривулин мог позаимствовать из «репертуара» Александра Ивановича Сидорова (1941–2008), фотографа, коллекционера, одного из создателей и редакторов художественного и литературного журнала «А – Я», замечательного устного рассказчика.

11

…московский детский писатель сахаров, нарком и алкоголик… – Скорее всего, имеется в виду детский писатель и путешественник Геннадий Яковлевич Снегирёв (1933–2004), о эксцентрическом поведении которого ходили легенды, подкрепленные свидетельствами очевидцев.

12

…той самой, что сейчас в нью-йорке что-то пишет о русском феминизме… – Кривулин намекает здесь на одну из основных деятельниц феминистского движения Татьяну Мамонову – ленинградскую художницу, феминистку, которая вместе Т. Горичевой, Н. Малаховской и Ю. Вознесенской была редактором-составителем первого в СССР феминистского альманаха «Женщина и Россия». Все они за свою деятельность были высланы из СССР. Мамонова долгое время жила и работала в США.

13

…новой журналистики… – Имеется в виду новый подход к журналистской работе, возникший в Америке в 60-е гг. и использовавший композиционные и стилистические приемы художественной литературы.

14

…писатель, набравшийся черных пригородных впечатлений и подозрительно русских идей в москве, во время кухонных, тайком от жены, сидений у критика кожинова… – Речь идет о Н. Коняеве. Рецензируя первый сборник его рассказов В. В. Кожинов писал: «У меня нет сомнений, что Николай Коняев вскоре займет весомое место в литературе. Лучшие страницы его прозы органичны, значительны, своеобразны…» (Литературная Россия. 1979. 30 ноября).

15

…записок местного автора… – Многие детали дальнейшего пересказа позволяют утверждать, что речь идет о романе писателя Михаила Берга «Возвращение в ад», написанном в 1980 г., распространявшемся в самиздате и известном Кривулину.

16

…серапион какой-то, выкормыш виктора борисыча шкловского, брито наголо и стрижено лево-правое и сыро-вареное варево литературы… – Имеется в виду термин «остранение», введенный В. Б. Шкловским для обозначения одного из главных способов снятия автоматизма восприятия при создании художественного текста. Ученик и младший современник Шкловского и Ю. Н. Тынянова В. А. Каверин, член литературной группы «Серапионовы братья», в 1928 г. написал роман «Скандалист, или Вечера на Васильевском», где выведены В. Б. Шкловский, Ю. Н. Тынянов и другие представители русской формальной школы. Ряд идущих далее антонимов намекает на характерную черту внешности Шкловского, но прежде всего напоминает о понятии «бинарной оппозиции», играющем фундаментальную роль в гуманитарных исследованиях западных структуралистов и ученых московско-тартусской (лотмановской) школы. Первый том фундаментального труда создателя структурной антропологии Клода Леви-Стросса (1908–2009), имеет название «Сырое и вареное», в современном переводе «Сырое и приготовленное». Те м самым Кривулин указывает на преемственность идей формальной школы и современного структурализма и на истоки художественной манеры «записок местного автора».

17

…парижская достоеведка доминика арманд… – Имеется в виду эмигрировавшая из России во время Первой мировой войны Доминика Арбан (настоящее имя Натали Хюттнер; 1903–1991) – литературный критик, журналист, литературовед, переводчица писем Достоевского и автор работ о его творчестве. В советской критике ее труды оценивались резко отрицательно: директор Института мировой литературы И. И. Анисимов критиковал ее книгу «Достоевский „виновный“» еще в 1956 г. в «Литературной газете» (9 февраля. № 17). В 1971 г. в журнале «Вопросы литературы» (№ 1) Виктор Ерофеев также опубликовал издевательскую рецензию на ее работы.

18

…порфирий, например, из набокообразной повести коли бокова… – Порфирий – герой повести Николая Бокова (1945–2019) «Город солнца», написанной в 1969 г. и опубликованной в сборнике писателя «Бестселлер» (Париж: Изд-во журнала «Ковчег», 1979). Повести предпослано посвящение: «Владимиру Набокову (Сирину) с любовью посвящаю».

19

…от лебядкинского таракана, но, вслед за анри бергсоном и вопреки ему, поминая того же кафку, олдоса хаксли (гексли)… – Имеется в виду таракан в стихах капитана Лебядкина из «Бесов» Достоевского (1872); книга Анри Бергсона «Два источника морали и религии» (1932), где закрытое человеческое общество уподоблено муравейнику или улью; рассказ Франца Кафки «Превращение» (1912); антиутопия Олдоса Хаксли «Прекрасный новый мир» (1932) как примеры «насекомообразного» характера человека и человеческого коллектива. Ст-ние И. Ф. Анненского «Мухи как мысли» (1904), посвященное Апухтину и отсылающее к начальным словам его ст-ния «Мухи» (1873), переводит это сопоставление в другой план.

20

…мучительнокрылых мух… – У Анненского о мушиных крыльях: «Их холодные крылья так липки».

21

…один пассаж из его писаний задел всю первую эмиграцию… – Альманаху «Аполлон-77» предпосланы небольшие предисловия Владимира Максимова, Владимира Марамзина и Владимира Петрова. Последний в своем тексте под заголовком «В порядке информации» пишет, в частности: «…мы сами, третья волна, попали в Париж, в Нью-Йорк и Тель-Авив не с бала у генерал-губернатора, а из чада и смрада коммунальных квартир-клоповников, мы еще не выветрили запах общих клозетов и бельевых кастрюль, тяжелый пьяный мат еще слышится за нашими плечами». «Аполлон-77» вызвал неприкрытое раздражение многих представителей первой эмиграции: Глеба Струве, Зинаиды Шаховской, Сергея Рафальского, Андрея Седых (Якова Цвибака). В этом альманахе состоялась одна из первых публикаций стихов Кривулина.

22

…припомнить недавнюю историю… – Далее следует пересказ одной из легенд ленинградского городского фольклора, обросший у Кривулина дополнительными подробностями. В конце 1980-х гг. эта легенда широко обсуждалась в газетах «Вечерний Ленинград», «Ленинградская правда» и др.

23

…маргарита николаевна фигнер – дочь певца-эмигранта… – Маргарита Николаевна Фигнер (1906–1983) – режиссер и театровед, была дочерью Николая Николаевича Фигнера, русского певца, который умер в Киеве, таким образом, эмигрантом он стать не успел, хотя оперная карьера его началась в Европе, где он много лет жил и гастролировал. В 1946–1961 гг. М. Н. Фигнер работала во Дворце пионеров им. Жданова и вела кружок, в котором занимался Кривулин.

24

…верки-топни-ножкой… – «Верочка, топни ножкой» – домашнее прозвище сестры Н. Н. Фигнера, народоволки Веры Николаевны Фигнер.

25

…ведут вместо чехословакии или черного моря в тэзе… – Христианская экуменическая община в деревне Тэзе, находящейся во французском департаменте Сона и Луара. Основана в 1940 г. братом Роже (Роже Шютцем), сыном кальвинистского пастора.

26

…«Будьте реалистами! Требуйте! Невозможного!!!»… – Один из лозунгов «Парижской весны» – студенческих волнений в Париже весной 1968 г., приписывается Эрнесту Че Геваре. Среди других лозунгов: «Запрещать запрещено», «Под булыжниками мостовой – пляж!», «Поэзия на улицах!»

27

…необъятные, в манере кастро… – Кубинский лидер Фидель Кастро (1926–2016), считавшийся выдающимся оратором, в своих речах использовал прием подчеркнуто длинных пауз между частями фразы.

28

…«коньяк-чулки-презервативы»… – «…Коньяк, чулки / И презервативы…» – строки из ст-ния Эдуарда Багрицкого «Контрабандисты» (1927).

29

…воспетых батюшковым меловых откосов южного вэлса… – Источник этой отсылки отыскать не удалось; по-видимому, имеется в виду одно из самых знаменитых его ст-ний «Тень друга» («Я берег покидал туманный Альбиона…», 1814).

30

…руководителя молодежной секции ЭТА… – ЭТА (Эускади Та Аскатасуна – «Страна басков и свобода») – баскская леворадикальная, националистическая организация сепаратистов, выступавшая за независимость Страны басков. Пик террористической деятельности ЭТА пришелся на конец 70-х – начало 80-х гг.: в 1980 г. было совершено 93 убийства. Никакой формально выделенной молодежной секции в ЭТА не существовало.

31

…не нанесенный ни на одну карту поселок… – Намек на поддержку Советским Союзом разного рода террористических и сепаратистских организаций и созданные для этого специальные центры, как, к примеру, находящийся возле г. Горького Саров, обозначенный на картах только после распада СССР.

32

…свинофила кожинова… – Свинофил / славянофил – игра слов, популярная в 70-80-е гг. в среде либеральных литераторов применительно к литераторам почвеннического направления, в частности к Вадиму Валериановичу Кожинову (1930–2001).

33

…бахтин познакомлен с веничкой… – Литературовед и культуролог Михаил Михайлович Бахтин был знаком с романом «Москва – Петушки» Венедикта Ерофеева и высоко его ценил, но лично Бахтин и Ерофеев знакомы не были.

34

…в него выстрелила из охотничьего ружья монте-кристо влюбленная и ревнующая женщина – кандидат химических наук… – Подлинный факт из жизни Венедикта Ерофеева, но стреляла в него другая возлюбленная, не имевшая звания кандидата наук.

35

…московский университет, пединститут во владимире, педучилище в петушках, наконец – самое дно: тянет с работягами кабель, как александр невский тянул вместе с рыбаками (первые кадры фильма времен войны) – тянет веничка электрокабель в аэропорту шереметьево… – Пунктирная канва биографии В. Ерофеева. Роман «Москва – Петушки» завершается словами: «На кабельных работах в Шереметьево, осенью 69 года»… московский университет, пединститут во владимире, педучилище в петушках, наконец – самое дно: тянет с работягами кабель, как александр невский тянул вместе с рыбаками (первые кадры фильма времен войны) – тянет веничка электрокабель в аэропорту шереметьево… – Пунктирная канва биографии В. Ерофеева. Роман «Москва – Петушки» завершается словами: «На кабельных работах в Шереметьево, осенью 69 года»… московский университет, пединститут во владимире, педучилище в петушках, наконец – самое дно: тянет с работягами кабель, как александр невский тянул вместе с рыбаками (первые кадры фильма времен войны) – тянет веничка электрокабель в аэропорту шереметьево… – Пунктирная канва биографии В. Ерофеева. Роман «Москва – Петушки» завершается словами: «На кабельных работах в Шереметьево, осенью 69 года»… московский университет, пединститут во владимире, педучилище в петушках, наконец – самое дно: тянет с работягами кабель, как александр невский тянул вместе с рыбаками (первые кадры фильма времен войны) – тянет веничка электрокабель в аэропорту шереметьево… – Пунктирная канва биографии В. Ерофеева. Роман «Москва – Петушки» завершается словами: «На кабельных работах в Шереметьево, осенью 69 года».

36

…в манере калло… – Жак Калло (1592–1635) – французский гравер и рисовальщик, добивавшийся в своих офортах перспективного эффекта с постепенной градацией пространственных планов.

37

…Г-образная антенна парапсихологической пушки, способной парализовать волю и самостоятельное мышление двух франций и полутора германий… – При подготовке первой публикации в 1990 г. издатели были вынуждены получать цензурное разрешение, и этот пассаж, и не он один, вызвал цензурные возражения как раскрывающий военную тайну.

38

…сельва сельваджо… – Итал. selva selvaggia (дикий лес) – слова из второй терцины Первой песни «Божественной комедии» Данте.

39

…когда красавица, прорвав кристальный плащ, вдавила в гладь песка младенческую ногу… – Из ст-ния Афанасия Фета «Купальщица» (1865).

40

…иерусалимское издание «москвы – петушков», читанная не однажды, потрепанная книжонка, хаотический рисунок славы калинина на обложке… – Художник Вячеслав Васильевич Калинин (1939–2022) иллюстрировал не первое, израильское издание романа в журнале АМИ, а выпущенное парижским издательством YMKA-Press в 1977 г.

41

…«не говори, что Бог справедлив: если бы Он был справедлив – ты бы уже давно был мертв!»… – Источником цитаты служит, по-видимому, проповедь митрополита Сурожского Антония «Притча о мытаре и фарисее», в которой сказано: «Великий подвижник седьмого века святой Исаак Сирин писал: „Никогда не называй Бога справедливым. Если бы Он был справедлив, ты давно был бы в аду“».

42

…как отменяют экспресс № 1 ленинград – москва, получив экстренное известие о необратимых событиях на границах огромного двухголового государственного тела… – Движение экспресса «Красная стрела» было отменено 24 июня 1941 г. и восстановлено 20 марта 1944 г.

43

…слова поэта Лени Аронзона, вынужденные заботой о хлебе насущном: «есть мир в нас и есть мир вне нас, и есть граница между ними – кожа»… – Неточная цитата из неоконченного сценария Леонида Аронзона «Первая граница. Кожа» для киностудии Леннаучфильм: «Есть мир, который – вне нас. Есть мир, который – в нас. И есть граница этих двух миров – кожа» (Аронзон Л. Собрание произведений. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2006. Т 1. С. 12).

44

…еще только-только брошена жирная курица всеобщего смысла в кипящую воду общения… – Иронический парафраз строк из поэмы В. В. Маяковского «Облако в штанах»:

…и тихо барахтается в тине сердца

глупая вобла воображения.

Пока выкипячивают, рифмами пиликая,

из любвей и соловьев какое-то варево…

45

…видит во сне коридорного сна… – Последующий фрагмент представляет собой сон «горьковского гостя», выстроенный в технике кинематографического монтажа, причем характерного для немого кино, о чем свидетельствуют повторяющиеся указания на киноатрибуты: камера, пленка, реостат и пр.

46

…фетовская красавица в недоуменном исполнении конашевича… – В 1922 г. в петербургском издательстве «Аквилон» вышел сборник Афанасия Фета «Стихотворения» с рисунками Владимира Михайловича Конашевича, им же составленный. «Если бы Конашевич ничего не сделал, кроме Фета, „Первой любви“ и „Помещика“, то и тогда бы его имя запомнилось в истории иллюстрационного искусства», – писал искусствовед и критик Эрих Федорович Голлербах.

47

…жизнь в чужой семье, институт истории искусств, лекции матюшина о цвете и свете, ироничный эйхенбаум, достоевед долинин на колбасе трамвая, сворачивающего с геслеровского к малому проспекту… – Государственный институт истории искусств (ГИИИ), преобразованный из созданного графом Зубовым в его собственном особняке Института истории искусств, работал в Ленинграде до 1931 г. Михаил Васильевич Матюшин – русский художник, музыкант, теоретик искусства, заведовал отделом и читал лекции по теории цвета, звука и формы в Государственном институте художественной культуры (ГИНХУК), а после его закрытия в 1926 г. перенес свою работу в ГИИИ. Борис Михайлович Эйхенбаум – литературовед, писатель, один из создателей русской формальной школы, занимался теорией кино, преподавал в ГИИИ. Аркадий Семёнович Долинин – литературовед, специалист по Достоевскому. Жил в Ленинграде, на Петроградской стороне, где основным видом транспорта был трамвай. Геслеровский, ныне Чкаловский и Малый – проспекты Петроградской стороны. Некоторые биографические детали позволяют предположить, что речь идет о ученице Эйхенбаума, студентке ГИИИ Лидии Яковлевне Гинзбург.

48

…акимовский «гамлет»… – Художник и театральный режиссер Николай Павлович Акимов начал свою режиссерскую карьеру с постановки «Гамлета» в 1932 г. в Москве в Театре им. Вахтангова. В основу постановки была положена мысль о том, что стержнем трагедии является не философская проблематика, а история борьбы за власть. В ленинградском Театре Комедии, который Акимов впоследствии многие годы возглавлял, он «Гамлета» никогда не ставил.

49

…пешеход создает пространство, самолет – сглатывает… – У Михаила Михайловича Пришвина «самолет пожирает» («Незабудки», глава 18).

50

…история смерти Иоанна Златоуста на пицунде… – Иоанн Златоуст архиепископ Константинопольский (347–407) был в 404 г. императором Аркадием Флавием сослан в город Кукус (ныне Гёксун) в Турции. В 406 г. последовал приказ перевести его в Пифиунт (ныне Пицунда в Абхазии). Не вынеся тяжести перехода, Иоанн скончался в Команах Понтийских – греческой колонии в Малой Азии.

51

…рассказ героя о поваре маршала конева – поваре, который варил спецколбасу для начальства, страдающего язвой… – Маршал Иван Степанович Конев с начала войны страдал язвой желудка.

52

…так любили своего лакобу, пока того не расстреляли, когда же расстреляли, то: «какой лакоба! никакого лакоба не знаю!»… – Нестор Аполлонович Лакоба – председатель Центрального исполнительного комитета Абхазии, как политик выступал за отделение Абхазии от Грузии и присоединение ее к РСФСР. Умер после ссоры с Лаврентием Берией, побывав у того на ужине. По общему мнению, был отравлен. После смерти объявлен врагом народа.

53

…а в добровольческой он был офицером, потом крым, галлиполи, вернулся в середине 20-х («григорий мелехов», – шепчет героине герой)… – Галлиполи – полуостров в европейской части Турции, куда из Крыма перебрались остатки Русской армии под командованием барона Петра Николаевича Врангеля (1878–1928). Упоминание Григория Мелехова, героя шолоховского «Тихого Дона», воевавшего в Крыму, но никогда на бывшего в Галлиполи, как бы невзначай раскрывает принцип устройства «романов», обсуждаемых и выстраиваемых в «тупичке коммунального коридора». В них поверхностные сближения и случайные ассоциации становятся основой сюжета.

54

…что за язык такой дурацкий! рынок у них абазар, улица не улица, а аулица… – В абхазском языке префикс «а» является определенным артиклем и ставится перед всеми существительными.

55

…двух офицеров-дроздовцев… – «Дроздовцами» называли офицеров Первой отдельной бригады Русских добровольцев, а затем частей Добровольческой армии и Вооруженных сил Юга России под командование сначала полковника, а впоследствии генерал-майора Михаила Гордеевича Дроздовского (1881–1919). Эта воинская часть Белой армии выделялась своей высокой боеспособностью, организованностью и дисциплиной.

56

…читает только что изданного сашу соколова… – Первый роман Саши Соколова «Школа для дураков» был напечатан американским издательством Ardis Publishing в 1976 г. В Советском Союзе первая публикация романов Саши Соколова была осуществлена в 1990 г.

57

…ее грузинский «моллой»… – «Моллой» – первый роман трилогии Сэмюэла Беккета (1906–1989), написанный в 1950 г.

58

…читают одно и то же – прогремевший роман «побежденные»… – Некоторые комментаторы считают, что Кривулин упоминает здесь написанный в 60-е гг. роман Ирины Владимировны Головкиной (1904–1989) «Лебединая песнь». Однако это предположение по многим причинам представляется ошибочным. Во-первых, роман Головкиной распространялся только в очень узком кругу близких автору друзей, в самиздате не циркулировал и вряд ли был известен Кривулину. Во-вторых – сюжет романа Ирины Головкиной ничего даже отдаленно общего с сюжетом, который «пересказывается» в «Шмоне», не имеет. В-третьих – название «Побежденные» было дано роману только при его публикации отдельной книгой в 1993 г. Та к что использование этого названия автором «Шмона» представляется простым совпадением.

59

…книгу воспоминаний дочери лоренса стерна о папеньке… – Лидия Медалль (1747-?), дочь Лоренса Стерна (1713–1768), воспоминаний об отце не оставила, но опубликовала его письма, сделав это, по мнению исследователей, крайне небрежно и тенденциозно. Единственный в «Шмоне» случай, когда воображаемому тексту приписан конкретный автор.

60

…своего деда-князя, не пожелавшего возвращаться из берлина, где он учился у гуссерля феноменологической редукции… – Отсылка к биографии Густава Густавовича Шпета (1879–1937), к княжескому роду не принадлежавшего, который слушал лекции Эдмунда Гуссерля в Геттингенском университете и интерпретировал идеи феноменологической редукции в своей книге «Явление и смысл» (1914). В Россию он, на свою беду, вернулся еще до революции.

61

…не то в «ардисе», не то «имке»… – Книги американского издательства Ardis Publishing и парижского Ymca-Press чаще, чем русскоязычная продукция других западных издательств, попадала в СССР в 70-80-е гг.

62

…пильняк тоже не пил и не курил – торчал на молоке (см. сб. «как мы пишем?» прибой. Л., 1928)… – См. об этом в тексте Бориса Пильняка в сборнике «Как мы пишем» (Л.: Издательство писателей в Ленинграде, 1930): «В дни работы меня тянет на молочную пищу, – в этакие дни стараюсь не употреблять ни кофе, ни чая, ни алкоголя, заменяя все молоком».

63

…а роман мартынова как же? сорок страниц сплошного текста… – В самиздатском журнале «Часы» (1978. № 15. С. 145–169) Борис Александрович Кудряков (1946–2005) под псевдонимом Марк Мартынов опубликовал двухчастный прозаический текст под названием «Последняя часть первая». Текст открывается словами «Глубоко вздохнул», после которых стоит точка, затем точкой заканчивается первая часть, и в конце второй части также стоит точка. Текст лишен какого бы то ни было повествовательного стержня и развивается по принципу последовательного нанизывания частей бесконечно длящегося сложного предложения. Заметим кстати, что в современном издании (Кудряков Б. Ладья темных странствий. М.: НЛО, 2017. С. 256–284) начальные слова опущены, и, соответственно, точек в тексте остается всего две.

64

…плоды сорротогриевского огорода, я ведь году в 63-м видел натали соррот, сам видел: по слухам, очаровательная наташенька сорокина, приезжает в комарово пятидесятилетняя француженка… – Натали Соррот (настоящее имя Наталия Ильинична Черняк), Ален Роб-Грийе, Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар приезжали в Ленинград в 1963 г. на организованную Европейским сообществом писателей конференцию, посвященную судьбам романа. На этой встрече, кроме представителей официоза, присутствовали и молодые советские писатели: Василий Аксенов, Анатолий Гладилин, Андрей Вознесенский и др. См.: Из архива В. Аксенова. Из записных книжек (1962–1965) // Вопросы литературы. 2013. № 6.

65

…прав был горье, когда предпочитал скрибу цирковой балаган… – Под именем горье выведен либо Максим Горький, присутствующий на всем протяжении текста и довольно прохладно отзывавшийся о творчестве Эжена Скриба, либо Ален Роб-Грийе, упомянутый несколькими строками выше.

66

…крестьяне строгую мебель строгали по рисункам поэта-помещика, поэта прекрасного и умного, прослужил всю молодость не то солдатом, не то юнкером… – Здесь впервые возникает тема, ставшая одним из лейтмотивов «Шмона» – личность и судьба Евгения Абрамовича Баратынского. В 1816 г., будучи воспитанником Пажеского корпуса, он совершил вместе с товарищами серьезный проступок (кражу) и был приказом императора Александра I отчислен из корпуса без права поступления в гражданскую и военную службу, кроме зачисления в солдаты. В 1819 г. Баратынский поступил рядовым в лейб-гвардии Егерский полк и только в 1825 г. был произведен в прапорщики. В 1826 г. Баратынский женился на Анастасии Львовне Энгельгардт и с того времени подолгу жил в подмосковном имении Мураново, полученном в приданое Анастасией Львовной. Здесь по проекту Баратынского был построен усадебный дом и хозяйственные службы.

67

…петровского фрегата, слаженного из гнилых досок… – Первый петровский фрегат «Штандарт» был построен в 1703 г., но уже в 1709 г. отправлен на капитальный ремонт, а в 1730 г., несмотря на намерение сохранить его как памятник, был разобран по причине ветхости и гнилости обшивки.

68

…так сквозь лица немецких стариков, словно сквозь позднейшую живопись, если смывать слой краски за слоем, проглянут тюркские черты… – Намек на известное высказывание маркиза Астольфа де Кюстина из его книги «Россия в 1839 году»: «Ведь немногим больше ста лет тому назад они были настоящими татарами. И под внешним лоском европейской элегантности большинство этих выскочек цивилизаций сохранило медвежью шкуру – они лишь надели ее мехом внутрь. Но достаточно их чуть-чуть поскрести – и вы увидите, как шерсть вылезает наружу и топорщится». В широкий обиход эти слова вошли в виде поговорки: «Поскреби любого русского – найдешь татарина». Это высказывание в собственной редакции поставлено эпиграфом к ст-нию Кривулина «У костра» (1991): «Копни любого русского – найдешь немца, татарина, финна, еврея…»

69

…достаточно вспомнить предсмертную фотографию аденауэра: монголоидный разрез глаз, расширившиеся скулы, подбородок, способный переносить лишь реденькую казахскую бородку… – Более всего это наблюдение подкрепляет памятник первому федеральному канцлеру ФРГ Конраду Аденауэру (1876–1967), установленный в 1982 г. в Бонне.

70

…джамбула, которого, рассказывают, вообще в природе не существовало, а были два еврея, сосланные в среднюю азию, нашли бормочущего старика, по-русски ни бум-бум, нашли и начали переводить как бы народным стихом с местным колоритом подвалы из центральных и республиканских газет, говорят еще, что одним из двух евреев был арсений тарковский… – Стихи казахского акына Джамбула (настоящее имя Жамбыл Жабаев; 1846–1845) переводили (или сочиняли?) многие казахские и русские поэты. Главным переводчиком и литературным секретарем был Марк Ариевич Тарловский (1902–1952). Арсений Александрович Тарковский (1907–1989), переводивший многих национальных поэтов, Джамбула не переводил, равно как и евреем не был. Честь быть переводчиком акына собеседники из «коридорного тупичка» приписали Тарковскому по причине сходства фамилий. Это заблуждение распространено до сих пор.

71

…над обоими пушкиными – что под москвой и что под ленинградом… – Название подмосковного города Пушкино известно с конца XV в. и никакого отношения к национальному поэту не имеет.

72

…ивано-франковск на украине, куда на моих глазах дошло письмо, адресованное в сан-франциско… – Лето 1968 г. Кривулин провел в Ивано-Франковске и написал там несколько ст-ний под общим заглавием «Стихи, написанные в Станиславе» – так до 1939 г. назывался Ивано-Франковск.

73

…горсей с непременным иностранным недоброжелательством приводит странную на его вкус фразу царя: «все мои русские – воры»… – Английский дипломат Джером Горсей (1550–1626) в трех своих книгах о путешествиях в Россию эту фразу Ивана Грозного не приводит. Она воспроизведена в книге английского дипломата Джильса Флетчера (1546–1611) «О государстве русском» (1591), да и то в виде пересказа чужих слов. Делая заказ английскому ювелиру, Иван Грозный отдает ему золото со словами: «Мои все русские воры», а на вопрос о том, кто же он сам, отвечает, что ведет свой род от немцев.

74

…«Сам я немецкого рода. Меня титулуют Белый Царь. Это потому, что род наш восходит к венгерцу Бэлу»… – Упоминание о титуле «Белый царь» находим в книге «первооткрывателя» России немецкого дипломата и путешественника Сигизмунда фон Герберштейна (1486–1566) «Записки о московитских делах» (1549).

75

…на задворках империи… – После нескольких брошенных вскользь упоминаний популярного в 60-70-е годы исторического романиста Валентина Саввича Пикуля разговор доходит до его двухтомного романа «На задворках Великой империи» (1964–1966).

76

…эта пикуль выпускает книгу за книгой, как машина работает, а про «моонзунд» я даже не слышал – знаю, что есть «пером и шпагой»… – «Моонзунд» (1970), «Пером и шпагой» – романы В. С. Пикуля.

77

…птичьи суперобложки двухсоттомника бэвээл… – Тома двухсоттомной серии «Библиотека всемирной литературы» (1967–1977) были одеты в довольно яркие суперобложки.

78

…1 марта 1800 года, ранней весной нарождающегося века, рождается малоизвестный русский поэт евгений абрамович баратынский… – Баратынский родился 19 февраля (2 марта) 1800 г.

79

…с мокрыми досками кричащего, поющего, смеющегося, цепляющегося за панталоны, рукава и фалды, повязанного красным шейным платком, белозубого и курчавого причала в неаполе… – Летом 1844 г. Баратынский с женой и детьми после долгого путешествия по Европе остановился в Неаполе. Та м с Анастасией Львовной случился нервический припадок, который роковым образом повлиял на болезненно чувствительного поэта, и 29 июня (11 июля) он умер.

80

…в остии в эмигрантской гостинице, трудный нескончаемый разговор о будущем россии… – Этот воображаемый разговор происходит в Остии – римском пригороде на берегу Тирренского моря. Это место в 70-е гг. прошлого века стало перевалочным пунктом для советских эмигрантов, намеревавшихся попасть в Европу и Америку, – отсюда «эмигрантская гостиница». Собеседником Баратынского можно со всей определенностью считать его друга и покровителя Александра Ивановича Тургенева, который после заочного приговора его брату-декабристу Николаю Ивановичу Тургеневу бóльшую часть жизни прожил за границей.

81

…василий андреевич отставляет стакан с молоком недопитый… – О смерти Баратынского Василий Андреевич Жуковский узнал в сентябре 1844 г. из письма Петра Андреевича Вяземского, когда жил во Франфурте-на-Майне. Как раз в это время у него гостил А. И. Тургенев.

82

…и вот она рукопись авторская «моцарта и сальери», с нее и тиснем… – Жуковский в «Шмоне» является единственным обладателем несохранившейся рукописи «Моцарта и Сальери», текст этой маленькой трагедии воспроизводится по прижизненной ее публикации.

83

…вернуть графу алексею федоровичу… – После смерти Пушкина Жуковский просил шефа жандармов Александра Христофоровича Бенкендорфа предоставить ему для издания Собрания сочинений доступ к рукописям Пушкина, обязавшись «не выпускать их из своих рук». Граф Алексей Федорович Орлов – преемник Бенкендорфа на посту шефа жандармов с 1845 г.

84

…как-то князь петр, петинька, показывал письмо баратынского – жестокие и несправедливые строки о «евгении онегине»: где ему там примерещился «пошлый голос всеобщего любимца»… – Петр Андреевич Вяземский никакого пись ма с нападками на Пушкина от Баратынского не получал, а получил его в марте 1832 г. Иван Васильевич Киреевский. В этом письме Баратынский критически отзывается и строго разбирает только что вышедшей восьмой главе «Евгения Онегина» и обо всем романе в целом, но делает это на условиях полной конфиденциальности. Что же касается строки из «письма петиньке», то эта слегка переделанная строка из ст-ния Баратынского «Осень» (конец 1836 – начало 1837): «…Глас, пошлый глас, вещатель общих дум…», по мнению некоторых современников, таила в себе намек на Пушкина.

85

…«человек, который способен был, будучи прирожденным музыкантом, ошикать „дон жуана“, способен и на худшее – убить, например, соперника самым подлым образом»… – «Завистник, который мог освистать „Дон-Жуана“, мог отравить его творца» – слова Пушкина, написанные на обороте адресованной ему записки Николая Михайловича Смирнова (1807–1870). Вся эта часть разговора в коммунальном коридоре воспроизводит возникшее и обсуждавшееся в начале XX в. мало обоснованное предположение, что прототипом Сальери мог быть Баратынский. Миф о Пушкине и Баратынском как Моцарте и Сальери был очень устойчив в эпоху русского модернизма, большую роль во всей этой истории сыграл Брюсов.

86

…норвежца, то бишь, с фамилией великого британского или ирландского поэта… – Весь предшествующий фрагмент – пересказ гипотетического романа о Баратынском, сочиняемого хозяином комнаты «в тупичке коммунальной квартиры», приводит нас к норвежскому слависту Гейру Хьетсо (Geir Kjetsaa), автору изданной по-русски в 1973 г. научной биографии Баратынского «Баратынский: жизнь и творчество». Обыгрывается некоторое сходство его фамилии с фамилиями поэтов Джона Китса и Уильяма Батлера Йейтса.

87

…годовалый поэт переваривает молочную весть о далекой смерти царствующего царя… – Император Павел I был убит в ночь с 11 (23) на 12 (24) января 1801 г.

88

…шульгин окончательно склоняет царя подписать отречение… – Василий Витальевич Шульгин (1878–1976) вместе с Александром Ивановичем Гучковым (1862–1936) принял отречение Николая II, но его роль в этом явно преувеличена автором.

89

…хилиаст в духе бердяева… – Хилиаст – приверженец хилиазма, или милленаризма – христианского представления о тысячелетнем Царстве правды Божией на земле, которым будет править Иисус Христос. Николай Александрович Бердяев (1874–1948) в «Философии свободы» (1911) писал: «Все социалистические утопии, надежды на наступление грядущего совершенства, на благой результат прогресса есть психологическое переживание и психологическая трансформация хилиазма».

90

…автор биографии баратынского тоже поэт, бывший поэт, вернее: суховато-рассудочный строй лиры, что-то школьное наблюдалось в его стихах… деньги зарабатывает частными уроками… – Репетиторство было основным средством заработка Кривулина и многих людей его круга, объединявшихся даже в своего рода профессиональные цеха. В 1986 г. Кривулин переезжает (съезжается с отцом) из коммуналки с тупиком в квартиру в Кировском районе, где его постоянным собеседником становится живший в соседнем доме приятель со студенческих лет Владимир Михайлович Сергеев, в это время готовящий комментарии к тому стихов Баратынского для Большой серии Библиотеки поэта (издание вышло в 1989). С ним, во время шахматных и карточных игр, всерьез обсуждалось совместное написание биографии Баратынского для ЖЗЛ.

91

…баратынский нередко допускал одну и ту же синтаксическую промашку – ставил запятую, а не точку в конце стихотворения… – Баратынский действительно в расстановке знаков препинания был не вполне тверд и последователен. Вот что рассказывает Анна Петровна Керн в письме к Павлу Васильевичу Анненкову: «Баратынский присылал Дельвигу свои стихи для напечатания, и тот всегда поручал жене своей их переписывать; а когда она спрашивала, много ли ей писать, то он говорил: „Пиши только до точки“. А точки нигде не было и даже в конце пьесы стояла запятая!»

92

…затем Пажеский корпус, ныне суворовское училище… – Пажеский корпус, созданный по указу Александра I в 1810 г., помещался в принадлежащем казне Воронцовском дворце в Петербурге на Садовой улице, дом 26. После революции во дворце размещались разного рода военные учреждения, а в 1958 г. там было открыто Ленинградское суворовское училище.

93

…это потом уже, двадцать лет спустя, об ноготь царя запнулся, дугу выписал любовно заточенный карандашик… – Согласно легенде, Николай I приказал строить железную дорогу между Петербургом и Москвой абсолютно прямой и самолично повел по линейке эту линию, но по оплошности очертил свой палец, и в этом месте дорога делает небольшой изгиб.

94

…николай палкин… – Николай Палкин – прозвище императора Николая I, придуманное, по разным версиям, либо А. И. Герценом, либо Л. Н. Толстым. Во всяком случае, у последнего есть одноименный рассказ (1887). Но скорее всего, прозвище народное.

95

…самолично обнаружил отсутствие фундамента у почти законченного исаакиевского собора… – Еще одна петербургская легенда. На самом деле архитектор Огюст Монферран предполагал использовать в своем проекте нового храма фундамент предыдущего собора, построенного Антонио Ринальди, но замысел этот был признан негодным без всякого участия Николая I.

96

…гуляка праздный… – Та к в маленькой трагедии А. С. Пушкина называет Моцарта Сальери, а потом это выражение используют Лермонтов в «Сашке», Салтыков-Щедрин в «Современной идиллии», Маяковский в пропагандистских стихах для Окон Роста и Мандельштам в ст-нии о Батюшкове («Словно гуляка с волшебною тростью, Батюшков нежный со мною живет…»).

97

…богом забытую медицинскую шарагу, где до сих пор служит мелким чиновником автор «евгения баратынского»… – Кривулин на протяжении многих лет служил редактором в областном Доме санитарного просвещения на углу Садовой и Апраксина переулка.

98

…что-то северное, что ли, есть в нем, связан с финляндией… – После производства в унтер-офицеры в 1820 г. и до получения чина прапорщика Баратынский служил в Нейшлотском полку, охранявшем побережье Финского залива, а затем в Гельсингфорсе (Хельсинки); здесь написаны многие «финские» стихи и поэмы «Пиры» и «Эда. Финляндская повесть».

99

…влюбился в королеву кристину… жила в семнадцатом веке, тайная католичка среди протестантского окружения, смотрел старый фильм о ней с марлен дитрих… – Кристина (1626–1689) – шведская королева с 1632 г. В 1655 г. отреклась от престола и перешла из лютеранской веры в католическую. В фильме 1933 г. роль Кристины исполнила шведская и американская актриса Грета Гарбо.

100

…мемуары князя кропоткина – то место, где описан пожар апраксина двора летом 1862 года… – Очень вольный пересказ воспоминаний Петра Алексеевича Кропоткина «Записки революционера» (1902). Кропоткин в это время только что выпустился из Пажеского корпуса, где на последнем году обучения был фельдфебелем (старшиной). Он стал непосредственным свидетелем пожара и описал его в «Записках революционера» очень подробно: «Обер-полицеймейстера, генерала Анненкова, я знал лично, так как встречался с ним в доме помощника инспектора, куда Анненков приходил со своим братом, известным критиком. Тогда я вызвался найти его и действительно нашел. Он бродил бесцельно по Чернышеву переулку. Когда я доложил ему о положении вещей, то он, как ни невероятно, поручил мне, мальчику, перевести одну пожарную команду от здания Министерства к банку. Я воскликнул, конечно, что пожарные меня не послушаются, и просил письменного приказа; но у Анненкова не было при себе, или он уверял, что не имеет, ни клочка бумаги. Тогда я попросил одного из наших офицеров, Л. Л. Госсе, пойти со мной и передать приказ. Мы наконец убедили одного брандмейстера, ругавшего весь свет и свое начальство отборными словами, перейти со своей командой на Садовую».

101

…обезумевший достоевский, обращаясь к ровному чернышевскому… – Встреча Ф. М. Достоевского с Н. Г. Чернышевским описана ими обоими, но в данном случае описание дано с точки зрения Чернышевского: «Я слышал, что Достоевский имеет нервы расстроенные до беспорядочности, близкой к умственному расстройству, но не полагал, что его болезнь достигла такого развития…» – писал он в заметке «Мои встречи с Достоевским» (1888).

102

…совсем он катковским охвостьем сделался… – Михаил Никифорович Катков (1817–1887) – публицист, издатель, ярый противник радикальных социалистических тенденций в русском обществе.

103

…«березку» за фирменным джином и тоником, а потом закатиться на ночь к гаррику левинтону помандельштамствовать… – Первые валютные магазины «Березка» – реинкарнация Торгсина – появились в Москве и в Ленинграде в 1961 г. Георгий Ахиллович Левинтон, филогог-фольклорист, занимающийся также творчеством О. Мандельштама, был в это время еще подростком.

104

…мм. бахтин, топоров, иванов (кома) да лотман – и никто из них, к сожалению, по баратынскому не интересовался… – Филологи Михаил Михайлович Бахтин, Владимир Николаевич Топоров (1928–2005), Вячеслав Всеволодович Иванов (Кома – домашнее прозвище, 1929–2017), Юрий Михайлович Лотман (1922–1993). Аберрация памяти автора: В. Н. Топорова Баратынский чрезвычайно интересовал.

105

…аблеухоподобный начальник над всей русской литературою прошлого века – член корр. б., известный как лицейская сволочь… – Имеется в виду Дмитрий Дмитриевич Благой (1893–1984). Ср.: «В Доме Герцена один молочный вегетарианец – филолог с головенкой китайца – этакий ходя – хао-хао, шанго-шанго – когда рубят головы, из той породы, что на цыпочках ходят по кровавой советской земле, некий Митька Благой – лицейская сволочь, разрешенная большевиками для пользы науки, – сторожит в специальном музее веревку удавленника Сережи Есенина» (О. Мандельштам. «Четвертая проза»). Сенатор Аполлон Аполлонович Аблеухов – герой романа Андрея Белого «Петербург» (один из его прототипов – идеолог реакции К. П. Победоносцев).

106

…пишет некий жьячинто боргезе… – Жьячинто (Джачинто) Боргезе – неаполитанец, бывший торговец картинами, вступивший на педагогическую стезю и ставший воспитателем Евгения Баратынского. Привил воспитаннику любовь к Италии и навсегда остался в его благодарной памяти: в письмах к матери и домашним Баратынский неизменно передавал ему приветы. Боргезе посвящено последнее ст-ние Баратынского «Дядьке-итальянцу» (лето 1844).

107

…«последней смерти»… – «Последняя смерть» – ст-ние Баратынского (1827).

108

…1 марта, накануне великого ортодоксального праздника, дня петра-и-павла… – Сомнительно, что католик Боргезе, к которому воспитанник Евгений в письмах обращается Mon cher monsieur Bories, или лютеранин Гейр Хетсо могли на этот день назначить большой православный праздник. Остается думать, что поэт-репетитор, сочиняя роман о Баратынском, переиначил православный календарь в угоду своему нумерологическому анекдоту. Нельзя не отметить и связь этого эпизода со сценой крещения новорожденного в повести «Шинель» Н. В. Гоголя.

109

…смерть дщерью тьмы не назову я!.. – Ст-ние «Смерть» (1828) было впервые опубликовано в журнале «Московский вестник» в 1829 г. с начальной строкой: «Тебя из тьмы не изведу я…» и другими вариантами текста. Приведенный вариант первой строки появился в посмертных изданиях из неизвестных источников.

110

…квартира татьяны григорьевны гнедич… – Татьяна Григорьевна Гнедич (1907–1976) приходилась праправнучатой племянницей Николаю Ивановичу Гнедичу – поэту, переводчику «Илиады». Была арестована в конце 1944 г. В тюрьме, а затем в лагере переводила поэму Д. Г. Байрона «Дон Жуан». После освобождения в 1955 г. вела переводческий семинар в Союзе писателей, членами которого были многие ставшие впоследствии известными молодые переводчики. Вела также литературное объединение в Царском Селе – его членами были поэты Юрий Алексеев, Тамара Буковская, Юлия Вознесенская, Виктор Кривулин, Константин Кузьминский, Борис Куприянов, Петр Чейгин, Виктор Ширали и другие.

…О дочь Верховного Эфира!

О светоносная краса,

В твоих руках олива мира,

А не губящая коса… —

В ст-нии Баратынского «Смерть» – «светозарная краса».

111

…она протянет еще восемь месяцев… – Татьяна Григорьевна Гнедич умерла 7 ноября 1976 г.

112

…доктор филологических наук п… – Речь идет, по-видимому, о Кирилле Васильевиче Пигареве (1911–1984), правнуке Ф. И. Тютчева, историке и литературоведе, биографе Тютчева, директоре музея-усадьбы «Мураново».

113

…усадить в один пароход с германцем, огаревой-тучковой и выводком детей от смешанного брака… – Требование трудновыполнимое, поскольку Александр Иванович Герцен эмигрировал из России в 1846 г., а в гражданский брак с Натальей Алексеевной Тучковой-Огаревой, приведший к рождению детей, вступил только в 1857 г.

114

…некоего путяту, прямого п-ского предка… – Николай Васильевич Путята (1802–1877) – историк и мемуарист, близкий к декабристам, друг и свойственник Баратынского: женат на сестре жены Баратынского Софье Львовне Энгельгардт. Его дочь Ольга (1840–1920) вышла замуж за Ивана Федоровича Тютчева (1846–1909). К. В. Пигарев – правнук Н. В. Путяты.

115

…абукирский герой… – Имеется в виду адмирал Нельсон и морское сражение 1798 г. в Абукирском заливе, где британский флот под его командованием одержал победу над флотом Французской республики.

116

…поэтесса с мясистой и круглой фамилией… – Речь идет о Татьяне Кузьминичне Галушко (1937–1988).

117

…александрийских ночей в гельсингфорсе… – С осени 1824 г. до выхода в отставку в 1825 г. Баратынский состоял при штабе генерал-губернатора Финляндии Арсения Андреевича Закревского (1783–1865) в Гельсингфорсе (Хельсинки). К этому времени относится его роман с женой Закревского Аграфеной Федоровной (1800–1879), которая стала героиней поэмы «Бал» и адресатом многих ст-ний Баратынского.

118

…только и разговоров что о пушкине… – Роман Пушкина с Закревской приходится, судя по его письмам, на 1828 г., когда под одной обложкой вышли «Бал» Баратынского и «Граф Нулин» Пушкина (Две повести в стихах. СПб., 1828). Связь Баратынского с Закревской к тому времени давно закончилась.

119

…к девкам на софийку… – Имеется в виду София – район Царского Села, где был расквартирован лейб-гвардии Гусарский полк, с офицерами которого Пушкин пировал еще в лицейские времена.

120

…детская в маре… – Мара – поместье семьи Баратынских в Кирсановском уезде Тамбовской губернии…

121

…желтый романчик какого-то воеводина – ничего себе какого-то! это говно на процессе бродского выступало как обвинитель от союза писателей… – «Повесть о Пушкине» (1951) написал Всеволод Петрович Воеводин, а обвинителем на процессе выступал его сын, Евгений Всеволодович.

122

…вы, поди, и на «болоте» никогда не бывали… – Подпольный книжный рынок в Ленинграде располагался сначала на Лиговском проспекте, но затем был выдавлен властями в Кировский район. Торговля происходила неподалеку от ныне закрытой станции метро «Дачное» на изрытом дренажными канавами пустыре.

123

…«кроткая элисабет»… – Имеется в виду императрица Елизавета Петровна (1709–1761), которая имела обыкновение совершать многодневные пешие паломничества.

124

…«юного бура…» – Имеется в виду роман немецкого писателя Августа Нимана (1839–1919) «Питер Мариц – юный бур из Трансвааля» (Детгиз, 1940).

125

…федор достоевский, не имея собственных карманных денег, вынужден был отказываться от чая… – 9 августа 1838 г. Достоевский пишет брату Михаилу (1820–1864): «Веришь ли, что я во время выступленья из лагерей не имел ни копейки денег; заболел дорогою от простуды (дождь лил целый день, а мы были открыты) и от голода и не имел ни гроша, чтоб смочить горло глотком чаю». 5 мая 1839 г. в письме к отцу Михаилу Андреевичу: «Когда вы мокнете в сырую погоду под дождем в полотняной палатке, или в такую погоду, придя с ученья усталый, озябший, без чаю можно заболеть; что со мною случилось прошлого года на походе. Но все-таки я, уважая Вашу нужду, не буду пить чаю».

126

…когда среди ночи подымался в квартиру, расположенную этажом выше… – В ноябре 1880 г. квартиру 11 в доме 5/2 по Кузнечному переулку, находившуюся рядом с квартирой 10, где свои последние годы прожил Достоевский, снял под чужим именем член Исполнительного комитета партии «Народная воля» Александр Иванович Баранников.

127

…абрахамовский «золотой дали» – он теперь на герцена лежит, триста рублей… – Альбом Сальватора Дали, тот самый, что видел инженер, покупатель «Таинственного острова», в букинистическом магазине на Герцена (Большой Морской), 1 7, издан Abrams Publishing в 1978 г.

128

…бушевского великолепия… – Садовый мастер Джозеф Буш (1760–1838), главный царскосельский садовник, создал вместе с архитектором Карлом Росси (1775–1849) дворцово-парковый ансамбль Елагина острова.

129

…из гэба… – ГЭБ – Городское экскурсионное бюро.

130

…илья сельвинский, этакая опоздавшая к пиру поэтическая знаменитость, в последние годы жизни завернулся на теории информации… – Илья Львович Сельвинский (1899–1968) в конце жизни заинтересовался кибернетикой, машинным переводом и развитием возможностей вычислительных машин. В результате он стал жертвой мистификации, принявшись анализировать стихи, которые якобы были написаны ЭВМ, а на самом деле сочинены человеком, задумавшим эту мистификацию.

131

Печатается по: Кривулин В. Шмон: Романы. Рассказы. Статьи. М. – СПб.: Пальмира, 2022.

Название отсылает к очерку Ф. Батюшкова «Прогулка по Москве», и в большей степени к «Прогулке в Академию художеств» («Ты требуешь от меня, мой старый друг, продолжения моих прогулок по Петербургу»; «Весь город гуляет, и мы с толпой гуляющих неприметным образом пройдем в Академию»; «Прелестное, единственное гульбище…»; «Прогулка мне будет полезна…» и проч.). На более глубоком уровне в названии эссе содержится ироническая реплика к скандальным «Прогулкам с Пушкиным» А. Д. Синявского («Некоторые считают, что с Пушкиным можно жить. Не знаю, не пробовал. Гулять с ним можно»). Кривулин выбирает, вслед за Мандельштамом, в спутники не Пушкина, «вбежавшего в литературу на тонких эротических ножках», а хромого «гуляку с волшебною тростью», с которым ему естественнее путешествовать по «русской Италии», в которую пытался превратить Черноморское побережье Кавказа сначала принц Ольденбургский в начале XX в., а затем это стало навязчивой идеей Сталина в разоренной послевоенной стране, когда в Абхазии были построены несколько роскошных пансионатов для советской номенклатуры (не считая пяти государственных дач для личного пользования вождя). Город Гагры (современное название Гагра) во время грузино-абхазского конфликта 1992–1993 гг. попал в зону боевых действий и сильно пострадал. Гагра была занята грузинскими войсками в течение трех месяцев, санатории превращены в лазареты. Грустная эпиграмма Кривулина военного времени названа «Война курортов»: «Подыхая от пеллагры, / Вспомнил Сочи, вспомнил Гагры».

Стихи Батюшкова, с провалами в «черные пятна души» и косноязычие, но лишенные фальши и напыщенности, читаются на фоне помпезной роскоши советских дворцов и убожества автобусной прогулки по кругу.

Батюшков бывал спасительным спутником-собеседником Кривулина и в холодном Ленинграде, особенно когда прогулки были не праздным гуляньем, а вынужденным походом в казенные учреждения. Ср. в его повести «Посвящается Саше» о посещении туберкулезного диспансера:

«Я продрог, но не входил в холодный гулкий вестибюль до тех пор, пока несколько раз не повторил (шепотом) две нерифмованных строфы, которые сами собой возникли на фоне Каменноостровского моста, плохо различимого из-за деревьев:

достаточно получаса

под озарением зимних деревьев

деревьев со змеями солнца и снега

на юго-западных ветках

достаточно – и не надо

ни лета ни бестолковой поездки

по юго-западной ветке в Одессу в Аркадию в Байю

где солнцем торгуют

„Байя“ не была чем-то случайным, внезапным. Эxo, вторящее батюшковскому:

Ты просыпаешься, о Байя, из гробницы

При пробуждении аврориных лучей…

Эxo. Голос, воскресший… в царстве теней. Однако насчет „аврориных лучей“ в холодный ленинградский денек можно и улыбнуться.

Лучезарный крейсер „Аврора“, как его изображают на обертке печенья „Слава Октябрю“. И на фоне легендарного крейсера – лучезарный „Аполлон из Байи“. Его горько-равнодушная улыбка, египетская спокойная позиция с чуть выдвинутой вперед левой ногой. Связанная попытка сделать шаг вперед, сюда. Ко мне. К нам» (Кривулин В. Шмон. М.; СПб.: Пальмира. 2022. С. 184–185).

132

Спустя 22 года, в 1840 г. Евгений Баратынский начнет свою «Рифму»:

Когда на играх Олимпийских… – Строка, послужившая толчком к созданию смысловых рифм и цепочек в русской поэзии, вплоть до А. Ахматовой: «Когда в тоске самоубийства…» (1917).

133

…на овальном портрете изображен был Батюшков, допустим – карандашный рисунок самого поэта… По воспоминаниям Н. Харджиева, репродукция автопортрета К. Батюшкова висела на стене в комнате Мандельштама.

134

…как он умел не допускать будущего! Вот его Клио, Клия. – Ср. ст-ние Кривулина «Клио» (1972):

Падали ниц и лизали горячую пыль.

Шло побежденных – мычало дерюжное стадо.

Шли победители крупными каплями града.

Горные выли потоки. Ревела душа водопада.

Ведьма история. Потная шея. Костыль.

Клио, к тебе, побелевшей от пыли и соли,

Клио, с клюкой над грохочущим морем колес, —

шли победители – жирного быта обоз,

шла побежденная тысяченожка, и рос

горьких ветров одинокий цветок среди поля.

Клио с цветком. Голубая старуха долин.

Клио с цевницей и Клио в лохмотьях тумана,

Клио, и Клио, и Клио, бессвязно и пьяно,

всех отходящих целуя – войска, и народы, и страны

в серые пропасти глаз или в сердце ослепшее глин.

135

…но вот история: Батюшков взял да сжег свою библиотеку… – Летом 1822 г., живя в Симферополе, поэт трижды покушался на самоубийство, сжег свою библиотеку и все рукописи.

Ср. в ст-нии Кривулина (1973):

Пью вино архаизмов. О солнце, горевшем когда-то,

говорит, заплетаясь, и бредит язык.

До сих пор на губах моих – красная пена заката,

всюду – отблески зарева, языки сожигаемых книг.

Гибнет каждое слово, но весело гибнет, крылато,

отлетая в объятия Логоса-брата,

от какого огонь изгоняемой жизни возник. ‹…›

136

Бутылочное лицо за стеклом автобуса. Господи, куда деться! – Речь идет о портрете Сталина, который в Абхазии (и не только) можно было увидеть прикрепленным к лобовому стеклу. Но незримое присутствие «кремлевского горца» ощущается на протяжении всей прогулки «рядом с Батюшковым». Ср. также оставшееся в черновике ст-ние Кривулина «Дача Сталина близ Ливадии» (1984):

в полусекретной милитарной зелени

листвы южнобережной послесталинской

вечнозеленой генератор времени

работает как прежде по-стахановски

но чем ты объяснишь, дыша урывками

нехватку воздуха и освещенье рваное

автодорожный щит с цитатой липкою

насчет здоровья и образования

зачем бросается в глаза твои? в сознании

зачем пятном жестяным отпечатался?

ограды санаториев розарии

и рая-лагеря площадка непочатая

где юности кулак энергетический

налитый кровью – точку приложения

нащупывает и вслепую тычется

в автобус в облако в любую тень движения ‹…›

О, не прочней ли скального фундамента,

миропорядка ялты утвержденного

морская синева упавши замертво

к ногам хозяина давно уж побежденного

победами своими и ловушками

но до сих пор достаточно лишь имени

и мы дрожим в руках его игрушками

недетскими расколотыми синими

все пуще мгла махровая курортная

спортивными насыщенная стонами

киноверчением любовью полустертыми

недавними словесными иконами

все глубже храм соития с историей

она во плоть ликующую впрыснута

держа в изнеможении – и скоро ли

прорвется боль – сиянье хлынет изнутри

откроется совсем иными гранями

пустынный край надежды и романтики

на человека утреннего, раннего

сплетенного с природой гармонически

137

…окна в сквер, где все время, пока меня учили литературе, сооружался памятник Добролюбову. – Кривулин учился в школе № 9 (бывшей Введенской гимназии, которую окончил А. Блок); сквер, где стоит памятник Добролюбову (установлен в 1959) находится на середине пути от дома до школы по Большому пр. Петроградской стороны.

138

…«санаторий семнадцатого партсъезда». Богатый санаторий. Там тоже играет младая жизнь, играет с тридцать шестого года не переставая. – XVII съезд, официально названный «Съездом победителей», а в народе – «съездом расстрелянных», т. к. 3/4 его участников были в ближайшие годы уничтожены репрессивной машиной, проходил зимой 1934 г. Санаторий ЦК КПСС имени XVII партсъезда, расположенный в самом центре исторической части Гагры, на берегу моря, в дендропарке, оставшемся от герцога Ольденбургского, построен в 1953 г. и до последнего времени сохранял это название. Ныне – санаторий «Амра Интернешнл».

139

…впрочем, как-то ведь должна южная природа влиять на человека? – Ср.: «Климат, вид неба, воды и земли – все действует на душу поэта, отверстую для впечатлений» (К. Батюшков. «Нечто о поэте и поэзии», 1815).

140

…остановка «Санаторий „Грузия“». Высоко в горах виден корпус санатория «Армения», дружба народов. Армяне – народ горный, привычный, своего моря у них нет; чтобы спуститься к морю, нужно преодолеть длинный извилистый путь, пересечь полотно железной дороги, автостраду «Сочи – Сухуми» – и упереться в санаторий «Грузия», закрытый для посторонних. Поэтому армяне предпочитают селиться прямо в санатории «Грузия», а в «Армении» живут одни шахтеры. – Санаторий «Грузия» (переименован в пансионат «Гагрипш») – роскошное здание в стиле римского палаццо, с двумя круглыми башнями по бокам, до сих пор находится в заброшенном состоянии и разрушается; восстановлена малая часть дорогостоящего дворца. Санаторий «Армения» был построен в Гаграх в начале 50-х гг. на средства Армянской ССР. Он предназначался для партийной элиты, путевками в пансионат награждались директора и передовики производства из всех республик СССР, а зимой использовался как спортивная база, в частности футболистов «Арарата». Помпезное здание, облицованное розовым туфом, возвышается над городом и видно отовсюду. В 90-е гг. санаторий был превращен в госпиталь, в 2008 г. переименован в «Гагра» и является собственностью российской военной базы.

141

Колоннада, единственное утилитарное назначение которой – утверждать каждого проходящего и проезжающего мимо в мысли, что он находится где-то там, где человеку всегда и непременно должно быть очень хорошо и красиво. – Строительство Гагрской колоннады продолжалось два года (1955–1956), поскольку средств катастрофически не хватало даже на насущные проблемы восстановления разрушенного войной города и республики. Гагрская колоннада представляет собой многоарочную конструкцию длиной более 60 м с четырьмя башнями в мавританском стиле, полукругом расположенную вокруг площади Конституции СССР.

142

Печатается по: Кривулин В. Шмон: Романы. Рассказы. Статьи. М.-СПб.: Пальмира, 2022.

143

…так похмельные поиски меда открыли мне одну из ненаписанных, но замечательных страниц отечественной пушкинианы. – Сюжет о «пушкинских» фамилиях восходит, скорее всего, к мифотворчеству директора Музея-заповедника в Михайловском С. С. Гейченко и был услышан Кривулиным от него. Никакими историческими и диалектологическими материалами факты не подтверждаются.

Ср.: «Неподалеку от Тригорского, между Соротью и Великой, – красивое лукоморье. В этом месте берега Великой расходятся, и русло превращается в покатую луговину, на которой там и сям виднеются густые кусты ракиты и ивы. У Лукоморья – небольшая старинная деревушка; когда-то она входила в состав псковского пригорода Воронин и была приписана к Тригорскому имению Осиповых-Вульф. Теперь эта деревушка – часть колхоза имени Пушкина. Несколько веков здесь жили одни Егоровы. Все они были в родстве друг с другом, кто в близком, кто в дальнем, а кто и вовсе „десятая вода на киселе“. Живут Егоровы и сейчас, но теперь у всех у них фамилии разные, притом все пушкинские. Как же это получилось? В юбилейном 1937 году выдавали жителям деревни паспорта. Паспортисты, составляя предварительные списки и оформляя документы жителей деревни, стали в тупик – одни Егоровы! А мужчины большей частью – Егоры Егорычи Егоровы.

Как тут не запутаться? Паспортисты посоветовались с колхозниками и предложили им взять каждому новую фамилию. Какую кто хочет. Все стали просить дать фамилию Пушкин. Кое-кому посчастливилось. Но всем Пушкина не дали. Тогда Егоровы стали брать себе фамилии друзей, лицейских братьев, товарищей Пушкина, имена которых в тот год были у всех на сердце и на уме. Та к появились Пущины, Назимовы, Рылеевы. Но потом и на эти фамилии встал „запрет“. Когда старику и старухе Егоровым подошла очередь получать документы, все мало-мальски подходящие фамилии были уже разобраны. Старик решил остаться Егоровым. А старуха в конце концов надумала взять фамилию хоть и не совсем пушкинскую, но весьма выразительную и благозвучную Дуэльская» (Гейченко С. С. У Лукоморья. Рассказы хранителя Пушкинского заповедника. Л., 1971. Глава «Про новые фамилии Егоровых»).

144

…подле берегов Эфиопии, рядом с теми, сердцу памятными холмами, где, по слову Гумилева, «белый флаг поднялся над Харраром…»… – Ст-ние Николая Гумилева «Военное» из цикла «Абиссинские песни» (сборник «Чужое небо», 1911), где флаг – «первый», а «белые» – итальянцы.

Носороги топчут наше дурро,

Обезьяны обрывают смоквы,

Хуже обезьян и носорогов

Белые бродяги итальянцы.

Первый флаг забился над Харраром…

145

Печатается по: Кривулин В. Шмон: Романы. Рассказы. Статьи. М.-СПб.: Пальмира, 2022.

146

…посвящается моим московским друзьям. – Кривулин дружил со многими московскими поэтами, художниками, участниками неофициального культурного процесса. В эти годы постоянными собеседниками и адресатами его писем были художник Михаил Матвеевич Шварцман, поэты Вс. Некрасов, Лев Рубинштейн, Ольга Седакова, литературоведы Михаил Шейнкер и Владимир Сайтанов.

147

…коллекционер К. – Лев Борисович Каценельсон (1923–1993) – художник, ученик Филонова, больше известный в Ленинграде как коллекционер живописи.

148

…К. сказал, что Филонов жил в соседнем доме… – Художник Павел Филонов с 1919 г. и до смерти в первую блокадную зиму занимал комнату в доме-общежитии писателей им. В. И. Голубева по ул. Литераторов, 19; сейчас здесь детский сад. Два окна выходили в сад. Двухэтажный дом расположен в глубине квартала, сад отделяет его от набережной Карповки. См. воспоминания учеников Филонова: «Комната Павла Николаевича в общежитии литераторов на Карповке двумя окнами выходила в сад» (Глебова Т. Н. Воспоминания о Павле Николаевиче Филонове / Публ. и коммент. К. Ф. Ковтуна // Панорама искусств-11. М., 1988); «Свет у него был не очень хороший, особенно летом. Когда деревья покрывались листьями, в комнате был даже зеленый сумрак. Но это ему не мешало работать, так как он считал, что принцип „сделанности“ позволяет работать при любом источнике света» (Павел Кондратьев: «Не бойтесь делать не так, как учат». Беседа с Ниной Суетиной // Павел Михайлович Кондратьев (1902–1985). «Живопись книжная и станковая графика» (М.: Галеев-галерея, 2014).

Кривулин ошибался, считая адресом Филонова дом на углу Каменноостровского пр. и наб. реки Карповки; видимо, в заблуждение его ввела публикация воспоминаний о П. Филонове Олега Покровского «Тревогой и пламенем» в журнале «Часы» (1976. № 1), где указан адрес: набережная реки Карповки, д. 17-а. Такой адрес дом имел на старых планах и в справочниках (с 1905 по 1913), так как бывший Карповский переулок входил в состав наб. Карповки. Современное название улица Литераторов получила в 1913 г., и дано оно было по Дому общества пособия нуждающимся литераторам имени В. И. Голубева (дом 19). Первое время адрес сопровождался уточнениями: наб. Карповки, между Каменноостровским пр. и Аптекарским. Поэтому неудивительна неточность мемуариста, повлекшая заблуждение Кривулина, считавшего, что Павел Филонов жил в угловом доме и из окна видел реку Карповку. Этот доходный дом Виктор всегда отмечал на прогулках и искренне считал, что Борис Иванович Иванов, редактор «Часов», живет чуть ли не в квартире Филонова. См. далее в тексте о важности направления взгляда художника, о том, что он постоянно видит перед глазами и преобразует в творчестве: «Куда смотрел Державин? Кажется, он видел не громадную местную Неву, а некую космическую мировую Фонтанку».

149

…другой его ученик, старик с лицом шестилетнего ребенка… – Видимо, Олег Викторович Покровский (1913–1999), автор мемуара о Филонове в журнале «Часы».

150

«ВОЗМОЖНОСТИ», со всей своей грубо-рациональной, философской атрибутикой (Аристотель: actus ‹et› potentia)… – Действительность и возможность – важнейшие понятия философии Аристотеля. Своим учением об actus и potentia Аристотель ввел в онтологию принцип развития.

151

…графема веера-раковины упростилась до ω, и оттуда вылез прямой шнур к Тейяр де Шардену – эволюции – мандельштамовскому Ламарку. – Пьер Тейяр де Шарден (1881–1955) – французский священник-иезуит, философ, создатель направления в науке, в основе которого лежит понятие ноосферы.

Теория Ламарка, создателя первой стройной системы эволюции, воспринята через Мандельштама, который противопоставлял ее дарвиновской, считая, что эволюционный процесс может исходить из любой точки, достигнутой предыдущим развитием: веер или раковина моллюска может служить образом такого вида развития. И на этом витке Кривулин вновь возвращается к Филонову, к его школе аналитического искусства, противостоящей кубизму, как Ламарк – Дарвину, считавшему, что картины должны формироваться подобно растению, воспроизводя собственные формы, функционируя как независимый организм, а предмет нельзя написать на холсте с единственного угла зрения.

Свои стихи Кривулин называл «вегетативными», растущими как живое растение – ветвящимися из начального образа разными смыслами.

152

…возможность того, что мой текст соотнесут с Багрицким, отравила всё. У меня опустились руки. – Увлечение Багрицким, пережитое в отрочестве, сменилось другими поэтическими пристрастиями (зависимость от которых тоже нужно было преодолеть). См. также ст-ние «Одесская волна» (1991):

сарматская лавина одесситов

жизнелюбивые, губастые (наган

ладонями согретый) обессилев

на реквизированный валятся диван

и пишут – и в журнал! и давятся от смеха

а там уже одышка, эскадрон

за гробом с дроботом, гороховое эхо

прощального салюта… с похорон

кто возвращается в редакцию, кто к делу:

допросы фельетоны вечера

в Колонном зале пенье a capello

в сортире по утрам… посмертная игра

в живые классики и превращенье в шутку

соленую, прибрежную, в союз

Воды и Гибели, Восторга и Рассудка

под сенью гипсовых недружественных Муз

153

…я лег, закрыл глаза, захотелось есть. Я вышел из дому, пересек улицу – молочная закусочная прямо напротив моей парадной – и почему-то прошел дальше. Остановился перед витриной рыбного магазина. Завалена всякой морской дрянью (реклама товара): обрывки сетей, похожие на паутину, консервные банки в разном положении, сухая галька в песке, ставшем пылью. И посередине всего валялся громадный морской гребешок, который, хоть и присыпан пылью и отражает что-то от стекла, не потерял этой способности… – При всей точности бытописания (и молочная закусочная, она же кулинария, в доме на Большом проспекте, и рыбный магазин напротив, сохранявшийся до начала 90-х), повествование имеет второй план, в котором длятся размышления о природе творчества. Ср. роман «Шмон»: «Пильняк тоже не пил и не курил – торчал на молоке…» (см. коммент. 62 наст. изд.). Попутно заметим, что на еду и дешевое вино Кривулин в Крыму порой зарабатывал, ныряя в море и добывая раковины рапанов, которые они с друзьями продавали туристам.

154

…сукцессия стиховой формы… – Сукцессивность – термин, используемый Ю. Н. Тыняновым в книге «Проблемы стихотворного языка» для описания последовательного восприятия речевого материала в противоположность симультанности, одновременности.

155

…память о Льве Александровиче Рудкевиче (и вообще об уехавших)… – Лев Александрович Рудкевич (1946–1911), соредактор журнала «37», был выслан из СССР; вернулся после перестройки, защитил кандидатскую и докторскую диссертации, издал по их материалам две монографии. Биолог по первому образованию и психолог по второму, он занимался палеопсихологией и проблемами эволюционного развития психики. Особый восторг у Кривулина вызывала теория Л. А. Рудкевича, что человек произошел от дельфина.

156

…вена – путь кровоснабжения. – Через Вену пролегал маршрут выезжающих из Советского Союза эмигрантов.

157

…веер гребня морского – омега… – Ст-ние в нескольких черновых вариантах осталось в рабочей тетради 1977 г., не включалось в машинописные сборники; не публиковалось.

158

…куда смотрел Державин? Кажется, он видел не громадную местную Неву, а некую космическую мировую Фонтанку… – Последние годы Г. Р. Державин прожил в доме № 118 на набережной Фонтанки, и именно эту реку он видел из полуциркульного окна своего кабинета.

159

…но Блок гораздо омерзительней – он умен, скрытен и потому безболезненно способен на постоянные этические подмены. – Отказ от прежней романтической поэтики, поиск новых форм начался с попытки отказа (зависимости) от прежних кумиров. Кривулин прошел несколько этапов в чтении Блока – от юношески восторженного преклонения и влюбленности до трезвого понимания, проживания его трагедии, спокойного соседства рядом с ним и его стихами. Но в момент перелома, кризиса, изменения собственного языка – попытки столкнуть его с накатанных рельсов ритма – пестуемое отвращение к Блоку было, по сути, суицидальной попыткой.

160

…перечитал «Эти бледные селенья…», перечитал – и не умилился, как обычно бывало со мной, наоборот – пришел в уныние и раздосадовался. Почему-то никак не могу оторваться от этой очковой змеи – от Тютчева. Сегодня, кажется, написано седьмое мое стихотворение, где я бранюсь с Федором Ивановичем. – Эта «досада» вылилась в написанное десятилетиями позже ироничное ст-ние, вошедшее в сборник «Предграничье» (СПб.: Издание творческого центра «Борей Арт», 1994):

Край долготерпенья

эти вечные бараки

этот выброшенный этнос

на ветер – но как балакирь

исповедующий бедность

радуется зелененью

черных верб, кустов крушины

своему долготерпенью…

вышел немец из машины

слышит искреннее пенье

видит горные вершины

платит бешеные деньги

и довольный отлетает

от родимой деревеньки

где до лета снег не стает

161

…и я говорю сейчас так долго о Блоке только потому, что люблю его, люблю с отвращением и полубрезгливо… То же и с Тютчевым. – Отвечая три года спустя на «Блоковскую анкету» для самиздатского журнала, Кривулин написал: «Вопрос в том, „устарел“ ли тот или иной поэт, представляется мне праздным. Сейчас я склонен думать, что „пережил“ Блока, переболел им, как болеют дети ветрянкой или коклюшем. Но может ли „устареть“ юность или детство? Я не убежден, что невозможны „рецидивы Блока“ в моей жизни, хотя пережил и любовь к нему, и отвращение, даже ненависть, и, наконец, сделался равнодушен к его поэзии. Но в последние два-три года что-то в этом равнодушии меня самого не устраивает. Словно пошли трещинки по льду. Вряд ли это возврат к Блоку – но оттепель, что ли» (Блоковская анкета. 1980 // Диалог. 1980–1981. № 3. С. 83–86).

162

…см., к примеру, рецензию Сергея Рафальского на альманах «Аполлон-77»… – Сергей Милич Рафальский (1896–1981), литератор из первой волны русской эмиграции; написал резкую рецензию на альманах «Аполлон-77» («Русская мысль», март-апрель 1977), в котором среди прочего была одна из первых публикаций стихов Виктора Кривулина.

163

…или статью С. Жабы о книге Абрама Терца «Прогулки с Пушкиным»… – См.: Жаба С. П. Терцированный Пушкин // Вестник РХД. 1976. № 118.

164

…проблема, которая стояла перед Станиславом Красовицким, выбор «писать – блудить» либо «не писать – жить по-христиански» – по сути дела, проблема вымышленная. – Станислав Яковлевич Красовицкий (р. 1935) после принятия сана – о. Стефан. В последние годы вернулся к стихотворчеству, но «безгреховному», православного толка.

165

Печатается по: СПб.: Издательство «Русско-Балтийский информационный центр БЛИЦ», 1998. Эссе, объединенные этим названием, открывают сборник малой прозы Кривулина «Охота на Мамонта» (1998). Название построено на расхожей метафоре жизни как книги, вступлением к которой являются детство, отрочество и ранняя юность.

166

…как у Велимира Хлебникова… – Хлебников имел обыкновение, читая свои стихи, неожиданно обрывать чтение со словами «и так далее…»

167

…статьи, завершающей «Архаистов и новаторов»… – В книге Ю. Н. Тынянова «Архаисты и новаторы» (Л.: Прибой,1929) статья «Промежуток» идет предпоследней, а завершает книгу статья «О Хлебникове».

168

Михаил Матвеевич Шварцман (1926–1997) – московский художник, живописец и график, создатель нового направления в живописи, которое он называл «иератизмом». Кривулин познакомился со Шварцманом в 1973 г. и глубоко проникся творчеством и религиозно-эстетическими идеями художника. Многие стихи Кривулина прямо посвящены М. М. Шварцману или косвенно связаны с его работами и представлениями об искусстве.

169

…Маргарита Николаевна, дочь певца, солиста старой Мариинки, и племянница знаменитой Веры Фигнер, а также праправнучка легендарного партизана 1812-го… – См. примечания к «Шмону», к которым следует добавить, что с Александром Самойловичем Фигнером (1787–1813), не оставившим потомства, Маргарита Николаевна могла состоять только в самом отдаленном родстве.

170

…лейтенантской прозой Альфреда де Виньи… – Альфред де Виньи (1797–1863), происходивший из аристократической семьи, в течение 15 лет состоял в военной службе, в основном при Людовике VIII. В 1835 г. он опубликовал сборник военной прозы «Неволя и величие солдата», с горечью повествующий о крушении былого величия армии.

171

…ни редактировавшая еще в том Детгизе Хармса и Маршака Ольга Николавна Хузе, похожая на добрую прикроватную тумбочку с рукописями. Ни вечно грустный, похмельный Валя Горшков, прибитый на всю оставшуюся жизнь к земле после феерического взлета Вознесенской «Параболы» в далекой Калуге. Ни остриженный под бокс, будто только что из армии, Игнатий Ивановский, тогда еще не писавший песен на стихи Бельмана, но уже почти оправившийся от удара – смерти Николая Заболоцкого, которую переживал как личную драму. Ни Зелик Яковлевич Штейман… – По-видимому, речь идет об Ольге Федоровне Хузе (1909–1981) – библиотекаре, редакторе, критике, переводчице. Валентин Сергеевич Горшков (1934–1997) – поэт, радиожурналист, участник Турнира поэтов (1960), на котором впервые публично выступал Иосиф Бродский. Первый сборник А. Вознесенского «Мозаика» вышел во Владимире. Игнатий Михайлович Ивановский (1932–2016) – поэт и переводчик; Карл Микаэль Бельман (1740–1795) – шведский поэт; Зелик Яковлевич Штейман (1907–1967) – литературовед, критик; отбыл 10-летний лагерный срок в Норильлаге, оставлен на вечное поселение, освободился в 1955 г.

172

Наталья Иосифовна Грудинина (1918–1999) – поэтесса и переводчица. На процессе Бродского выступила в его защиту и была отстранена от работы во Дворце пионеров.

173

Миша Гурвич – Михаил Давидович Гурвич (литературный псевдоним Яснов; 1946–2020) – детский писатель, поэт, переводчик.

174

…Славику Василькову… – Ярослав Владимирович Васильков (р. 1943) – индолог, переводчик и исследователь «Махабхараты».

175

Сережа Стратановский. – Сергей Георгиевич Стратановский (р. 1844) – поэт, ровесник Кривулина, близкий друг со времен занятий в клубе «Дерзание» во Дворце пионеров.

176

…Гришки-слепого… – Григорий Лукьянович Ковалев (1939–1999) – профессиональный читатель и слушатель стихов, один из составителей антологии «У голубой лагуны». См. о нем: Антология новейшей русской поэзии «У голубой лагуны». Т. 1. С. 23.

177

Лева Васильев… – Лев Викторович Васильев (1944–1997) – поэт. См. о нем: Энциклопедический словарь «Литераторы Санкт-Петербурга. XX век».

178

…Алены Басиловой… – Елена Николаевна Басилова (1943–2018) – поэтесса, одна из основательниц СМОГа.

179

Виктор Леонидович Топоров (1946–2013) – поэт, переводчик, литературный критик; составитель поэтической антологии «Поздние петербуржцы».

180

Печатается по: Охота на Мамонта. СПб.: Издательство «Русско-Балтийский информационный центр БЛИЦ», 1998.

Написано по просьбе петербургской газеты «На дне», издававшейся благотворительным фондом «Ночлежка» с сентября 1994 г. Распространялась бездомными, получавшими половину выручки, и пользовалась популярностью у горожан; тираж доходил до 15 000 экземпляров.

181

Печатается по: Кривулин В. Концерт по заявкам. Три книги стихов трех последних лет (1990–1992). СПб., 1993.

182

…по радио пели: «Я счастлив, что я ленинградец, что в городе этом живу…» – Припев из жизнерадостной «Песни о Ленинграде» (1949) композитора Г. Н. Носова на слова плодовитого поэта-песенника А. Д. Чуркина:

Зари розоватый багрянец

Окрасил родную Неву…

Я счастлив, что я – ленинградец,

Что в городе славном живу!

183

…фрагменты модернистской мессы Жоскена де Пре, удобоисполнимые извлечения из баховских «Страстей»… – Жоскен Де Пре (Депре) – выдающийся французский композитор (около 1450–1521, один из праотцев современной гармонии. «Страсти» – цикл монументальных произведений Баха на евангельские сюжеты. О собирательской страсти музыкальных пластинок см. в эссе «Писатель и власть».

184

…безвременный Растрелли или военно-морской Захаров – Два находящихся в непосредственной близости знаменитых строения Петербурга: Зимний дворец, построенный в стиле барокко в 1754–1762 гг. Бартоломео Франческо Растрелли, и комплекс Адмиралтейства, возведенный по проекту Андреяна Дмитриевича Захарова в стиле раннего классицизма нач. XIX в.

185

Картонный ампир так и норовил заслонить собою другие, кирпично-известковые стили. – Фальшивая помпезность «сталинского ампира» получила в народе название «стиль вампир».

186

…алгеброй Киселева и литературой Флоренского. – Дореволюционные учебники Андрея Петровича Киселева (1852–1940) «Арифметика», «Алгебра», «Геометрия» считаются классическими, они ежегодно переиздавались с поправками автора и служили учебным пособием вплоть до 60-х гг. Учебники по русской литературе С. М. Флоренского для 8–9 классов (от XVIII до нач. XX вв.) использовались в советских школах с середины 50-х до конца 60-х гг.

187

Дочь поэта Тютчева записала его экспромт, где струи дождя уподобляются человеческим слезам. – И. С. Аксаков вспоминал: «Так однажды, в осенний дождливый вечер, возвратясь домой на извозчичьих дрожках, почти весь промокший, он сказал встретившей его дочери: „J'ai fait quelques rimes“ (я сочинил несколько стихов), и пока его раздевали, продиктовал ей следующее прелестное ст-ние:

Слезы людские, о слезы людские,

Льетесь вы ранней и поздней порой,

Льетесь безвестные, льетесь незримые,

Неистощимые, неисчислимые,

Льетесь, как льются струи дождевые,

В осень глухую, порою ночной…

Здесь почти нагляден для нас тот истинно-поэтический процесс, которым внешнее ощущение капель частого осеннего дождя, лившего на поэта, пройдя сквозь его душу, претворяется в ощущение слез и облекается в звуки, которые, сколько словами, столько же самой музыкальностью своей, воспроизводят в нас и впечатление дождливой осени, и образ плачущего людского горя…» («Федор Иванович Тютчев», 1874).

188

Сегодня опять дождит. С чем теперь соотнести верленовскую влагу? – Отсылка к начальным строкам ст-ния Поля Верлена («I pleure dans mon coeur. Comme il pleut sur la ville»), которое переводили многие поэты, включая Брюсова («Небо над городом плачет, / Плачет и сердце мое…») и Пастернака («И в сердце растрава. И дождик с утра»). Кривулин воспроизводит безличную форму оригинала: дождит.

189

«Тэжэ» – государственный трест «Жиркость», производивший мыло и парфюмерно-косметическую продукцию. Возник после национализации и слияния частных мыловарен и косметических фабрик. Магазины с таким названиям находились на Невском пр. и Васильевском острове, марка пользовалась популярностью (аббревиатуру в городском фольклоре расшифровывали как «тайна женщины». Бытовала частушка: «На губах тэжэ, На щеках тэжэ, На бровях тэжэ, Целовать где же?»

190

…повесть Кортасара «Преследователь». – Хулио Кортасара, получившего на Западе репутацию социалиста, на пике дружбы Советского Союза со странами Латинской Америки, стали переводить и печатать на русском начиная с 1970 г.

191

…разрушительная красота бывшего блистательного Санкт-Петербурга. – «Блистательный Санкт-Петербург» – ностальгическая книжка богемного поэта Николая Агнивцева, вышедшая в Берлине в 1923 г…

192

…американец Бернстайн, открывающий свои гастроли «Гимном Советского Союза» – литавры, мурашки по коже, гордость, восторг и сладкий страх. Гимн «бывшего СССР»: чего здесь больше – иронии? ностальгии? раздражения (на кого бы излить эту как бы гражданскую желчь!)? – В одной из своих последних статей, тяжело переживая возвращение страны к старому гимну как опасный симптом реванша тоталитарной идеологии, Виктор Кривулин писал: «Я помню свой шок от того, как впервые услышал гимн СССР „со стороны“. В 1959 г. в Ленинградской филармонии состоялся концерт оркестра под управлением Леонарда Бернстайна. Концерт начался с исполнения государственных гимнов СССР и США в аранжировке Бернстайна. Тогда, кажется, впервые и мне и другим питерским меломанам в зале стало страшно и стыдно оттого, в какой стране мы живем. Мы услышали музыку советской истории не изнутри, а извне – и то была музыка бесчеловечной силы, обряженной в парадный армейский мундир, музыка-угроза, музыка, более уместная на плацу военного лагеря, бряцающая оружием, звенящая боевыми наградами. Она подчиняла себе слушателей прямолинейным сочетанием агрессии и помпезности. У кого-то, может быть, она вызывала гордость за великую нацию, но ее обесчеловеченное звучание в любом случае подавляло собственную волю слушателей, подчиняя ее катящейся на тебя, как машина, непреодолимой и чужеродной мощи. Агрессивность и страсть к помпезности – вот те свойства „детского“ сознания, которые эксплуатировались в гимне СССР» (Европеец. № 1. Ноябрь 2001).

193

Сорокалетний романтик, живописец-маринист… – Олег Ростиславович Павловский (р. 1950). Писатель и художник-маринист; печатался в журнале «Часы»; участник Клуба-1981 и один из авторов сборника «Круг».

194

Салюты и военные парады – что мы без них, дети кадровых офицеров? – Ср. в ст-нии «На празднике народном» из цикла «Конец по заявкам» (1989):

я знаю что прошла, пережита блокада

мы счастливы меня – я чувствую – возьмут

сегодня вечером туда, к решетке Сада

где утоленье голода – салют

195

Первая купленная мною книга называлась длинно и навязчиво: «Любите море и военно-морскую службу». – См.: Свириденко Г. Любите море и военно-морскую службу (М.: Воениздат, 1954).

196

…махаевские листы с изображением Гангутского боя… – Гангутское сражение – морское сражение со шведами во время Северной войны 1700–1721 гг., состоявшееся 27 июля (7 августа) 1714 г. у мыса Гангут (ныне полуостров Ханко, Финляндия). Считается первой в истории России морской победой. Михайло Иванович Махаев (1718–1770) – петербургский художник и гравер, признанный мастер архитектурного пейзажа. Художником-баталистом он не был. Автор гравюры, скорее всего, А. Ф. Зубов (1682 или 1683–1751).

197

Осенью 1975 года, во время выставки в ДК «Невский», мы распространили среди ее участников – «художников-нонконформистов» (так они себя тогда называли) – социологическую анкету… – Речь идет о выставке неофициальных художников в ленинградском ДК «Невский», которая прошла с 10 по 20 сентября 1975 г.; в ней участвовали 88 художников.

198

В Кустарном переулке картина смотрелась иначе, чем в корпусе Бенуа. – Квартирные выставки в мастерской художника Владимира Афанасьевича Овчинникова (1941–2015) в Кустарном переулке в конце 1960-х гг.

199

«Голуби на Трафальгарской площади» – картина английского художника Эдварда Миддлдича (Edward Middleditch, 1923–1987).

200

…приводили в экстаз поклонников Эренбурга… – В 1956 г. в Москве и Ленинграде прошли выставки Пабло Пикассо, которые «пробил» Илья Эренбург.

201

Грамматическая ошибка, которая становилась для будетлян грамматологической нормой… – Имеется в виду теоретическая работа футуриста Алексея Крученых «Сдвигология русского стиха (трактат обижальный и поучальный)» (1923).

202

Он Блока цитирует, «Балаганчик»… – Из ст-ния Александра Блока «Балаганчик» (1905):

Вдруг паяц перегнулся за рампу

И кричит: «Помогите!

Истекаю я клюквенным соком!

Забинтован тряпицей!

На голове моей – картонный шлем!

А в руке – деревянный меч!»

203

К «Завтраку каннибалов» мы опоздали безнадежно – весть об этой парижской акции Бретона и Дали со товарищи докатится сюда спустя десятилетия. – Авторская аберрация: имеется в виду знаменитая акция Анри Бретона и художницы Мерет Оппенгейм «Каннибальский банкет» на Международной выставке сюрреализма «ЭРОС» в декабре-феврале 1959–1960 гг. в галерее Кордье в Париже; картина Сальвадора Дали «Осенний каннибализм» написана в 1936 г.

204

…обезумев от страха, они срывали с себя одежду, нашпигованную незримыми подслушивающими устройствами… – Ср. использование Кривулиным образа художника и угрожающей ему власти в ст-нии из цикла «Галерея» (1984) «Худ. Брюллов (Брюлло). „Геркулес, срывающий отравленные одежды при переезде русско-прусской границы в 1849 году“».

205

Печатается по: Неприкосновенный запас. № 3(11). 2001.

206

Публий Сир, также Публилий Сирус – латинский автор, живший в I в. до н. э., от которого осталась лишь книга сентенций.

207

…как я потом, много позже, понял, прочтя Маяковского:

Есть еще хорошие буквы:

ЭР

Ша

ЩА… – Из ст-ния В. В. Маяковского «Приказ по армии искусства» (1918).

208

…сдам тебя на Куракину Дачу (страшные слова, они все детство сопровождали меня… – На территории бывшей дачи князя Куракина со времен Павла I находились воспитательные учреждения – Сиротский институт с малолетним отделением при нем (для детей 5-11 лет), после революции – школа-интернат для детей рабочих. Сейчас это название сохраняет лесопарк в Невском районе.

209

…обнаруживаю у Ролана Барта мысль о том, что любое письмо демонстрирует сугубо мужскую «волю-к-овладению»… – Ролан Барт (1915–1980) – французский философ и филолог, один из самых влиятельных ученых-структуралистов, дал пищу для тендерных исследований языка – серьезных (Деррида) и спекулятивных.

210

…описывал Морис Бланшо… – Морис Бланшо (1907–2003) – французский литературный критик, философ, прозаик, эссеист. Цитируется книга «Голос, пришедший извне».

211

…главный «совопросник века сего», Автор, почил в бозе. – Ср.: «Где мудрец? Где книжник? Где совопросник века сего?» (1 Кор 1, 20).

212

От той поры в моей библиотеке уцелела стостраничная брошюрка под непритязательным названием «Любите море и военно-морскую службу», изданная в 1956 году тиражом 2 миллиона экземпляров. – См. коммент. 195 наст. изд.

213

…то, что Александр Генис назвал однажды «альянсом власти и литературы»… – Александр Генис (р. 1953) – русский писатель-эмигрант, журналист, радио– и телеведущий, сотрудничает с русскоязычными СМИ России и Америки.

214

…Ставский, например, в годы Великого террора или Феликс Кузнецов при Брежневе… – Владимир Петрович Ставский (1900–1943) – советский писатель, редактор «Нового мира» (до Твардовского), литературный функционер, кадровый доносчик, гонитель Мандельштама. С образованием пять классов реального училища, в самые темные годы (1936–1941) занимал должность генерального секретаря Союза писателей; Феликс Феодосьевич Кузнецов (1931–2016) – критик, автор монографий о советской литературе, литературный начальник брежневской эпохи.

215

…извещение о почтовом переводе. ‹…› Объяснение… в виде письма на бланке газеты «Ленинская Смена». ‹…› письмо… подписано Борисом Пильняком ‹…› Эта Тринидатская приносила в редакцию стихи… – Вся фантастическая история нашла документальное подтверждение: экземпляр газеты «Ленинская Смена» со стихами Татьяны Тринидатской был передан Габриэлю Суперфину в Бременский архив; письмо Б. Пильника и даже корешок перевода находятся сейчас в архиве Кривулина в Пушкинском Доме.

216

«В России я один работаю с голоса, а вокруг меня густопсовая сволочь пишет». – Цитата из «Четвертой прозы» О. Мандельштама.

217

…все это (вместе с Бушковым и Марининой) паралитература, как бы талантливо и ярко ни была написана, скажем, книга Лебедя. – Кривулин следил за процессами в массовой литературе, а о книге Александра Лебедя написал эссе «Щелкунчик на месте Лебединого озера» для немецкой газеты «Frankfurter Allgemeine Zeitung»: «Не удивительно, что на вопрос о его хобби генерал, не задумываясь, ответил: „Чтение книг“. Из его собственной книги становится очевидным, что он читал классику как непосредственное руководство к действию, сознательно соотнося себя с персонажами русской литературы, примеряя на себя их маски. Он – порождение высочайшей словесной культуры. Он одновременно и автор и персонаж. Я убежден, что не будь в нашем прошлом Пушкина, Гоголя или Лермонтова – не было бы сейчас на политической сцене человека, подобного Лебедю. Человека слова, для которого нестерпим малейший зазор между словом и непосредственным действием. Он человек действия именно потому, что он человек слова. По той же причине Лебедю более всего ненавистен словесный камуфляж, позволяющий прикрывать самые неприглядные действия патетической риторикой либерального или коммунистического толка. „Закрыл рот – убрал рабочее место“ – один из излюбленных афоризмов генерала. Сам он закрывает рот лишь для того, чтобы с хрустом раскусить очередной крепкий орешек, напоминая скорее Щелкунчика, нежели принца Дезире из „Лебединого озера“.

Политическое восхождение, падение и новый виток карьеры Лебедя можно рассматривать как реванш литературоцентризма, определявшего духовный климат русской культуры и государственности на протяжении 200 лет, но после перестройки, казалось бы, преодоленного, отошедшего в прошлое. Получается – отнюдь не преодоленного. Русская литература продолжает творить жизнь по законам словесности, ее жизнестроительная энергия вовсе не исчерпана. Как писателя меня это радует. Как гражданина – покажет время».

218

Печатается по: Предграничье. Стихотворения. СПб.: Издание Творческого центра «Борей Арт», 1994.

Эссе написано на основе доклада, прочитанного в феврале 1994 г. на Международном конгрессе писателей в финском городе Ювяскюле.

219

…«откуда есть пошла Русская Земля»? – Первые строки «Повести временных лет» («Несторовой летописи»): «Се повести времяньных лет, откуду есть пошла руская земля…».

220

Сама граница не столь важна, как приближение к ней. – Ср. стихи, составившие сборник «Предграничье» (1994). Некоторые прямо перекликаются с вопросами, заданными в этом эссе:

Что это

россия – это что?

в каких низинах быта

рождаются часовни спортлото

оранжевые ризы кришнаита?

справляясь по любительским наброскам

равняясь на дворянское гнездо

на Михалкова с кончаловским

в конце концов тут восстановят то

что может быть господствовало «до…»

но восстановят обновленно-плоским

щитом пластмассовым на съезде с автострады

к лесному капищу к мистическим киоскам

какие там русалки и дриады

воспитанницы школы тхэквандо!

221

Печатается по: домашний электронный архив В. Кривулина. Написано для газеты Frankfurter Allgemeine Zeitung.

222

…в романе Джорджа Оруэлла «1984»… – Роман был запрещен в СССР до 1988 г., но широко распространялся в самиздате.

223

…«Сталин и Мао слушают нас… Русский с китайцем братья навек» – так пелось в песне, специально сочиненной по случаю приезда в Москву китайского вождя. Припев той песни – «Москва – Пекин! Москва – Пекин!» – Советская песня в ритме марша, написанная композитором Вано Мурадели на стихи Михаила Вершинина в 1949 г. на пике советско-китайской дружбы.

224

…знали не только имена Трумэна и Даллеса, но и фамилии министров из правительства какого-нибудь запредельного Мендес-Франса. – Гарри С. Трумэн, в 1945–1953 гг. президент США; Аллен Даллес – «главный шпион» и враг СССР, директор ЦРУ (1953–1961); Пьер Мендес-Франс – французский политический деятель, занимавший пост премьер-министра, затем министра иностранных дел.

Ср. в стихах 1983 года:

первое что помню – патефон из тира

однорукий тирщик под эмблемой ДОСААФ

духовая пневматическая сила

переполнила пустой его рукав

и со щелканьем счастливым исходила

кто из них, фанерных – Тито или Даллес? —

кверх тормашками летит

кто из нас живых прицелился притих

с каждым залпом заново рождаясь

225

…не подлежащий обсуждению приказ Каирова. – Иван Андреевич Каиров, с 1949 по 1956 г. – министр просвещения.

226

…В марте 1949 года в газете «Правда» появилась передовая статья, где излагалась идея последовательной смены доминирующих в мировой цивилизации языков. – Статьи Сталина о марксизме и вопросах языкознания появились на первой странице газеты «Правда» летом 1950 г.

227

Начало 50-х. Опять зима, но сырая, теплая. Санаторий в Крыму, принадлежащий Министерству обороны. – Из-за болезни ног, точный диагноз которой не могли в то время поставить, Кривулин многие месяцы проводил в детских санаториях при Министерстве обороны (отец бы кадровым военным). Неоднократно вспоминал, что после такой школы жизни ему было ничего не страшно: лечебные учреждения, постоянными жителями которых были дети-сироты, мало отличались от колоний малолетних преступников, нравы в них были суровые.

228

Знаменитая Фултонская речь (англ. Sinews of Peace) была произнесена 5 марта 1946 г. Уинстоном Черчиллем в Вестминстерском колледже в Фултоне, штат Миссури, США, где он находился с частным визитом. В СССР его выступление считалась сигналом для начала холодной войны.

229

Печатается по: домашний электронный архив В. Кривулина.

230

…«рощей Пушкинской дуэли»… – Ср.: «…и роща пушкинской дуэли / сияет рядом с ней…» (С. Стратановский. «Геростраты»; 1970–1971).

231

Вилла Роде – ресторан в Строгановском парке на берегу Невы, сгорел в 1954 г.

232

Дина Морисовна Шварц (1921–1998) работала с Георгием Александровичем Товстоноговым (1915–1989) в должности заведующей литературной частью сначала в Ленинградском театре имени Ленинского комсомола, затем в Большом Драматическом театре.

233

Масляный Луг – поляна перед дворцом, построенным Карлом Росси по заказу Александра I для его матери, императрицы Марии Федоровны. Созданием дворцово-паркового ансамбля занимался Джозеф Буш (см. коммент. 128 наст. изд.). Свое название луг получил потому, что на нем происходили Масленичные гуляния.

234

…заброшенный буддистский храм… – Буддийский храм в Санкт-Петербурге строился в 1909–1915 гг. Первое богослужение в нем состоялось в 1913 г.

235

…разговор действительно коснулся Золотого Будды… – Храм был украшен позолоченной статуей Будды, подаренной королем Сиама. После закрытия храма она исчезла, что породило легенду о золотом изваянии. Интересно, что архитектором храма был Гавриил Васильевич Барановский, построивший и магазин братьев Елисеевых на Невском проспекте, в котором, по преданию, висела золотая люстра.

236

…виллы Половцова… – Александр Александрович Половцов-младший (1867–1944) – дипломат, этнограф, коллекционер. Владелец неоклассического особняка на Каменном острове, построенного Иваном Александровичем Фоминым (1872–1936).

237

Кали-юга – четвертая и последняя эпоха (юга) в индуистском циклическом летоисчислении, характеризующаяся предельным нарастанием зла в мире.

238

…поэт Евгений Вензель… – Евгений Петрович Вензель (1947–2018).

239

…затею Алексея Ремизова… – Обезьянья великая вольная палата (Обезвелволпал) – литературная игра, придуманная Алексеем Михайловичем Ремизовым (1872–1952) в начале XX в. и оформившаяся в литературное сообщество в конце 10-х гг. Членами палаты были очень многие видные литераторы этого времени. При всей своей шутливо-игровой атрибутике палата была прямой реакцией на предреволюционные и послереволюционные события. Обезьянье общество, упоминаемое Кривулиным, по мнению некоторых его членов, в прямой преемственности к ремизовскому не находилось. См. например: Шварц Е. Определение в дурную погоду. СПб.: Пушкинский фонд, 1997 С. 86–98.

240

…Михаил Берг – он рискнул спустя 10 лет после удара по Останину реконструировать атмосферу «шимпозиумов» в своем романе «Момемуры»… – Роман Михаила Берга «Момемуры», как перевод с английского романа Зигмунда Ханселки и Ивора Северина, где сам Берг назван переводчиком и автором примечаний, опубликован в №№ 5–8 «Вестника новой литературы». Этот роман и другие сочинения Михаила Берга скрыто присутствуют в тексте романа «Шмон»; Борис Владимирович Останин (1946–2023) – выпускник математического факультета ЛГУ писатель, критик, переводчик. Один из самых активных и ярких деятелей ленинградской неофициальной культуры. Совместно с Борисом Ивановичем Ивановым (1928–2015) выпускал с 1976 по 1990 г. самиздатский литературный журнал «Часы». В 1978 г. стал соучредителем (вместе с Ивановым) первой независимой литературной премии имени Андрея Белого, существующей до сего дня. См.: Шварц Е. Определение в дурную погоду. СПб.: Пушкинский фонд, 1997 (глава «Обезьяньи прыжки»).

241

…поэт Женя Феоктистов… – Евгений Иванович Феоктистов (1937–1997). Елена Шварц посвятила ему III Восточную элегию из «Элегий на стороны света» (1978). Много раньше Феоктистов посвятил ей ст-ние:

«Мне показалось,

я на корабле…»

«О черт! – я налетела на забор».

Л[ена] Шварц

Хватило б даже рюмки, чтобы

Неслышно, словно босиком,

Сквозь лужи, как матрос при шторме,

Ты шла, качаясь и кружась волчком.

Чтоб видеть море, море, море

В неясных очертаньях луж,

Где парус – облако немое,

Плывущее в ночную глушь.

Придут ли корабли из Лисса,

Все ждать и ждать, и верить в это,

И на бессонницу не злиться,

Когда не спится до рассвета.

В полубреду привстать с постели,

Встревоженно сплетая пальцы,

Взглянуть в окно и еле-еле

Плывущего навстречу паруса

Увидеть очертанье смутно,

Из комнаты на волю вырваться,

Наткнуться на забор, проснуться

И… выругаться.

Осень или лето 1968

242

Печатается по: НЛО. 2001. № 6.

243

…Фрида Аароновна Перельман, мама Лены Рабинович (впоследствии переведшей с латыни «Африку» Петрарки) и дочка последнего русского издателя энциклопедии Брокгауза и Ефрона… – Елена Георгиевна Рабинович – филолог-классик и переводчица с латыни, дочь Георгия Давидовича Рабиновича (1910–1953) и библиографа Фриды Ароновны Перельман (1910–1985).

244

…я вижу огромную, неуничтожимую пятиконечную звезду которая, будучи грубо укреплена на вечных кронштейнах (скорее всего, это обрезки старых железнодорожных рельс), зависает над помещением Сбербанка, украшая угол бывшей 52-й школы… Когда-то звезда светилась красноватым неоновым светом, освещая кусок Пионерской улицы, как некая древняя пиктограмма. – Большие пятиконечные звезды на кронштейнах были установлены на фасадах домов вдоль всей Пионерской улицы в 1972 г., в честь 50-летия пионерской организации. Звезда на угловом доме 6 (№ 18 по Большому пр.) сохранялась до 2015 г., во время ремонта фасада была демонтирована, как и большая часть остальных. Ср. в песне Бориса Гребенщикова в дебютном альбоме группы «Аквариум» (1981):

Над Пионерской свет горит всю ночь.

Произнести: «Уйди» и отвернуться прочь.

245

Музей сновидений доктора Фрейда располагается по адресу: Большой пр. Петроградской стороны, 18. В зале музея состоялся последний поэтический вечер Кривулина зимой 2000 г.

246

Печатается по: Шаповал С. Беседы на рубеже тысячелетий. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

247

Печатается по: Кулаков В. Поэзия как факт. Статьи о стихах. М.: Новое литературное обозрение, 1999.

248

Кривулин В. Посвящается Саше // Кривулин В. Шмон. СПб., 2022, С.155. Повесть посвящена погибшему другу, художнику Александру Аксинину.

249

При ремонте коммунальной квартиры с «тупиком» коридора, в которую вернулся Кривулин в последние годы, таковое устройство – магнитофон образца конца 1950-х годов – в стене действительно обнаружилось.

250

Цит. по: Шварцман М. Смородинные сумерки. Стихи и письма. М., 2011. С. 140.

251

Сохранился текст доклада В. Кривулина о романе «Петербург» на университетском семинаре Д. Е. Максимова, где он приводит цитату Андрея Белого – видимо, по книге К. В. Мочульского (1955): «Я, например, знаю происхождение содержания „Петербурга“ из л-к-л-пп-пп-лл, где „к“ – звук духоты, удушения от „пп-пш“ – давления стен аблеуховского „желтого дома“, а „лл“ – отблески „лаков“, „лосков“ и „блесков“ внутри „пп-пп“ – стен или оболочки „бомбы“ (Пепп Пеппович Пепп). А „пл“ – носитель этой блещущей тюрьмы – Аполлон Аполлонович Аблеухов; а испытывающий удушье „к“ в „п“ на „л“ блесках есть Николай Аполлонович, сын сенатора».

Content

Виктор Кривулин
Проза

Шмон Роман

Путешествие рядом с Батюшковым

Родословная Записки Сукина-сына

Шестое стихотворение, данное в контексте: «Полдня длиной в 11 строк» (Рассказ, записанный как приписка к письму)

Эссе

Три до-книги

Ленинградский дом как почва бездомности

Охота на Мамонта, или Нищета Петербурга на фоне ленинградского нищенства (Послесловие к книге стихов «Концерт по заявкам»)

Власть и Писатель, Власть над Писателем, Писатель над Властью

Этюд государственной границы

Холодная война как борьба за мир

Буддистские птицы и жертвенные животные Субкультура Черной речки на закате Империи

Background по-пионерски

Интервью

«Я ищу возможности для выживания красоты…» Виктор Кривулин о литературе, жизни и судьбе Беседовал C. Шаповал

«Поэзия – это разговор самого языка» Беседовал В. Кулаков

Ольга Кушлина, Михаил Шейнкер Послесловие

Примечания