Евгений Сухов

Амурная примета

Записки придворного сыщика

© Сухов Е., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

Таинственное исчезновение судебного пристава

В среду тринадцатого января тысяча девятьсот четвертого года по кабинетам и коридорам Московской судебной палаты, равно как и Окружного суда, пополз недобрый слух. А заключался он в том, что таинственнейшим образом пропал член Совета судебных приставов Московской судебной палаты титулярный советник Владислав Сергеевич Щелкунов – мещанин, тридцати девяти годов от роду, милейший человек. У судебного и прокурорского начальства Владислав Сергеевич числился на хорошем счету: обязанности свои исполнял всегда справно и с похвальным рвением, что всегда отмечалось в приказах, и у руководства на его счет имелись серьезные планы. Через год (может, два) после ухода в отставку старшины Совета судебных приставов Михайлова Щелкунов должен был занять по праву его место. К тому же русской болезнью – то бишь запоем – Владислав Сергеевич не страдал, разве что мог выпить рюмку-другую по случаю. Что же касается женского полу, в скверных историях и в скандалах замечен не был, хотя, будучи второй год вдовцом, время от времени появлялся на приемах с женщинами, что совершенно не ставилось ему в вину. Дамы тоже были с ним весьма любезны и обходительны.

Пропажу судебного пристава Щелкунова заметили в понедельник вечером одиннадцатого января. Владислав Сергеевич так и не появился ни в своей конторке в судебной палате, ни дома. Не объявился он на службе и двенадцатого января, а тринадцатого утром один из его друзей, мещанин Гавриков, сделал заявление о его исчезновении.

Конечно, пропажу человека в Москве назвать явлением из ряда вон выходящим было бы неверным. Пропадают люди в Первопрестольной, к сожалению, нередко. Бывает, что по нескольку десятков человек в месяц исчезают. И по большей части бесследно. Однако надо признать, что пропадают обычно те, которым и суждено куда-то сгинуть, в силу неправедного образа жизни: большинство из них – это беспробудные пьяницы или опустившиеся на самое дно проститутки; дебоширы и прочие личности из категории неблагополучных, умеющие находить неприятности даже в банальнейших ситуациях.

Тем не менее нередко случается, что теряются люди достойные, имеющие в обществе большое признание и немалые заслуги, ведущие самый благопристойный образ жизни, которых, казалось бы, само провидение уберегает от разного рода неприятностей. И вот на тебе, сгинули, как если бы и не жили!

В этот раз из категории таких вот «благополучных» людей пропал чиновник Московской судебной палаты, что само по себе накладывало особые обязательства на следственные органы. Он являлся коллегой, и предстояло изрядно постараться, чтобы узнать причину его исчезновения. Не исключено, что пропажа судебного пристава была как-то связана с исполнением им непосредственных служебных обязанностей, в перечне которых имеются крайне непопулярные: такие как арест имущества, взыскание денег с должников и их задержание и прочие действия подобного характера. Но все-таки судебный пристав являлся простым исполнителем, фигурой подневольной, исполняющей чужие приказания. Любой должник должен был осознавать, что, укокошив его, он тем самым вряд ли приостановит дело, поскольку назавтра вместо него придет другой взыскивать долги, с точно такими же серьезными полномочиями, и вновь прибывший вряд ли окажется менее взыскательным и строгим. На такие должности, чего уж греха таить, подбирают людей, далеких от либерализма. А потом, как было известно, никаких щекотливых дел судебный пристав Щелкунов в последнее время не вел и никаких серьезных разбирательств ни с кем не имел. По крайней мере, так утверждали члены Совета судебных приставов и их старшина Михайлов…

Вот такими не особо содержательными сведениями обладал судебный следователь по особо важным делам Иван Федорович Воловцов через час после того, как вышел из кабинета председателя Департамента уголовных дел Судебной палаты, статского советника Геннадия Никифоровича Радченко.

– Ты уж, Иван Федорович, ради бога, расстарайся, – как-то не по-начальнически промолвил Геннадий Никифорович, поручая Воловцову дело по розыску судебного пристава Щелкунова. – Сам понимаешь, одно дело, если наш пристав застрял у какой-нибудь дамочки, потеряв в любовном угаре чувство времени и напрочь позабыв про служебный долг. Чего греха таить, и такое случается… И совсем другое дело, – вздохнул Радченко, – если его труп лежит, запорошенный снежком, где-нибудь на Лосином острове или вмерзший в лед в придорожной канаве где-нибудь на окраине города…

То, что розыск был поручен не кому-нибудь, а Воловцову, судебному следователю по особо важным делам, свидетельствовало о том, что председатель Департамента уголовных дел Судебной палаты Геннадий Никифорович Радченко все же склоняется к наихудшему варианту случившегося со Щелкуновым…

* * *

С чего начинаются подобные дела?

С выявления свидетелей, которые последними видели пропавшего, и осмотра его места жительства.

Как выяснилось после краткого опроса, последними Щелкунова видели мещанин Гавриков и отставной унтер-офицер Дынник. Они-то и были первыми, которым учинил допрос судебный следователь Воловцов.

Пригласив к себе в кабинет Гавриила Ивановича Гаврикова, следователь Воловцов начал расспрос:

– Стало быть, вы говорите, что вас очень обеспокоила пропажа вашего друга?

– Точно так.

– Расскажите об этом поподробнее, – доброжелательно посмотрел Воловцов на свидетеля, стараясь расположить его к себе.

– Мы должны были с ним увидеться в понедельник в половине седьмого вечера по одному важному делу, – начал свой рассказ Гавриков, слегка подавшись вперед. – Но Владислав не пришел, чего раньше никогда с ним не случалось и что на него было совершенно не похоже. Раз уж договорились, так он больным будет, но обязательно явится… Признаюсь, меня это опечалило, даже расстроило, и я отправился к нему на квартиру… Когда я постучался к нему в дверь, то мне никто не открыл. Раздосадованный, я вернулся домой, решив для себя, что завтра я непременно выскажу ему все, что о нем думаю… – Гавриил Иванович замолчал и невесело усмехнулся своим собственным невеселым словам, затем продолжил столь же горестным тоном: – Завтра пришло, а Владислав так и не объявился ни на службе, ни дома. Позже выяснилось, что его не было на службе и вчера. Я уже не находил себе места от дурных предчувствий. Дворник Федосей, когда я стал расспрашивать его о Щелкунове, сказал, что последний раз он видел его в воскресенье, где-то около четырех часов пополудни. А когда я узнал, что он не ночевал дома и не явился на службу и в среду, тут у меня и вовсе не осталось никаких сомнений, что с Владиславом что-то стряслось…

Гавриков замолчал и с убитым видом посмотрел на судебного следователя. В эту минуту Гавриила Ивановича посетила горькая мысль: он больше никогда не увидит своего друга…

– В воскресенье, согласно вашему заявлению, – глянул следовать Воловцов на листок бумаги, лежавший перед ним, – что вы, Щелкунов и отставной унтер-офицер Дынник обедали в трактире «Лондон», что на Охотном Ряду, – повернул допрос в нужное ему русло Воловцов.

– Именно так и было, – без эмоций ответил Гавриил Иванович.

– Щелкунов вел себя как обычно?

Гавриков неопределенно пожал плечами:

– Все было как обычно.

– Может, вы заметили в нем какие-либо перемены? Может, были какие-то странности? Или он был чем-то обеспокоен или взволнован? – поинтересовался Иван Федорович.

– Ничего необычного в его поведении не припомню. Вел он себя как всегда, – немного подумав, произнес Гавриков.

– А он никуда не торопился? Может, у него была назначена с кем-то встреча? – спросил Воловцов.

– Нет, он никуда не торопился. Касательно встречи… – Гавриил Иванович чуть пожал плечами. – Нет, он ничего мне не говорил.

– А вот такой вопрос у меня… Скажите, господин Гавриков, – тут Иван Федорович немного помолчал, после чего продолжил: – А не было ли у Владислава Сергеевича причин… наложить на себя руки?

Такой вопрос Иван Федорович задавал неизменно, когда вел дела, связанные с неожиданными исчезновениями (так положено по протоколу), вот только ответ всякий раз был эмоционально разный: от подчеркнуто холодного до откровенного негодования. Воловцов даже невольно напряг слух, чтобы получше различить тональность собеседника.

В глазах свидетеля мелькнула некоторая растерянность, а потом Гавриков ответил со сдерживаемым возмущением:

– Не было и не могло быть.

– Понятно… А каково было его финансовое положение? – не унимался судебный следователь по особо важным делам. – Может, играл на скачках или в карты?

– В полном порядке, – отозвался собеседник Ивана Федоровича. – Он был на хорошем счету и получал очень достойное жалованье. А дурных пристрастий не имел.

– Может, женщины? – коротко спросил Воловцов.

Гавриков глянул на него немного удивленно:

– А что женщины… Не было у него никаких особых привязанностей к дамам. Да и не юноша он, знаете ли, чтобы из-за несчастной любви в петлю лезть. – Гавриил Иванович немного помолчал и заключил с пущей убежденностью: – Нет, господин судебный следователь, все у Владислава было благополучно.

Следующим на допрос Иван Федорович вызвал отставного унтер-офицера Дынника. Бывший военный держался уверенно, и его ответы примерно соответствовали тому, что уже поведал Гавриков.

– А могли бы вы мне сказать, как вел себя Щелкунов в воскресенье десятого января? Может, заметили в его поведении какие-то странности? – задал Воловцов следующий вопрос, надеясь услышать нечто не сходное с ответом предыдущего свидетеля.

Отставной унтер-офицер малость подумал, а потом не очень уверенно произнес:

– Он был чем-то доволен.

– То есть? – оживился Иван Федорович.

– Ну, доволен был, улыбался все время… Нечасто его таким приходилось лицезреть, – не зная, чего от него хочет Воловцов, произнес Дынник. – Как кот, наевшийся сметаны, – пояснил отставной унтер, полагая, что судебный следователь его понял. – Разве только не мурлыкал.

Воловцов понял. Но дело не в этом, при допросе важно не то, что понял или о чем догадался судебный следователь, а то, что самолично сказал сам допрашиваемый. Поэтому Иван Федорович попросил уточнить:

– А как вы полагаете, Щелкунов был доволен тем, что уже произошло, или тем, что скоро должно было случиться?

Отставной унтер-офицер Дынник искоса глянул на судебного следователя по особо важным делам и философски сказал:

– А кто ж его знает… Я же не гадалка.

Опросив приятелей Щелкунова, следователь Воловцов отправился в трактир «Лондон» на Охотном Ряду, где вечером в воскресенье десятого января обедали в пятом часу пополудни Щелкунов, Гавриков и Дынник. Обслуживал их столик половой Микула – в белой ситцевой рубахе навыпуск и шароварах, заправленных в сапоги на плоском ходу, – прекрасно помнивший собравшуюся компанию:

– Как же, как же, помню. Почтенные господа.

– Послушай, голубчик, а что заказала эта троица?

– Пива «Баварского» заказали господа, – пробасил половой. – Крепко пили… Расстегаев им подавал, разговаривали длинно и много… Слушали механический оркестрион. Уж больно он им понравился.

– А когда они разошлись?

– А разошлись они уже в седьмом часу вечера, – указал трактирный половой на часы, висевшие у самого входа.

С тех пор судебного пристава Владислава Сергеевича Щелкунова никто более не видел.

Проживал судебный пристав в трехэтажном доходном доме Поляковых на Моховой. Дом небольшой, всего-то на двенадцать квартир, с восемью окнами по фасаду на каждом этаже. Квартиру Щелкунова Воловцову открыл угрюмого вида домовладелец в присутствии околоточного надзирателя, в чьем ведении был данный участок Москвы.

Прошли вовнутрь. Ничего особенного. Холостяцкая квартира, где вещи на первый взгляд лежат как-то несуразно – книги на топчане, рубашки с сюртуком на стульях, – а на самом деле таким образом, чтобы сразу найтись. А так все чистенько, благопристойно, сразу видать, что хозяин человек чистоплотный и аккуратный. Любит порядок. А это значит, что судебный пристав не уехал, никого не предупредив, как это порой случается, когда приходит срочная телеграмма с извещением о кончине какого-нибудь близкого родственника.

– Может, он… того, пошел куда-нибудь в ближайший лесок да удавился? – прямолинейно высказал предположение околоточный надзиратель, повидавший на своем веку всякого, и для пущей убедительности добавил: – С господами такое случается иной раз.

Воловцов качнул головой:

– Нет, батенька, не так все просто. Проверяли! Для такого решения нужны основания, а их по делу не имеется, – заявил он. – Взгляните сами: все вещи на своих местах, да и убирались тут недавно. Вот вы стали бы проводить уборку в квартире, решив свести счеты с жизнью?

– Ну-у… Не знаю. Как-то не думал.

– Вот видите, – сказал Воловцов. – К тому же удавиться, как вы выразились, удобнее дома, нежели идти куда-то на лютый холод и отмораживать причинное место, да еще плутая, выискивая безлюдный закуток…

– Ну может, на службе у него были какие-то нелады, – не столь уверенно предположил околоточный надзиратель.

– В вашем лице, батенька, пропадает самый настоящий Пинкертон… Когда будете работать в нашем ведомстве, вам цены не будет! Но здесь, смею вас разочаровать, на службе у разыскиваемого нами человека тоже было все в полном порядке. Тут нечто иное, что мы и должны прояснить, – в некоторой задумчивости добавил Иван Федорович.

Предположение Воловцова оправдалось, когда они, миновав гостиную, вошли в кабинет судебного пристава.

Первое, что Ивану Федоровичу бросилось в глаза, – один из ящиков бюро валялся вверх дном на полу. Остальные ящики дубового бюро были выдвинуты более чем наполовину, и все их содержимое – перья, склянки, бумаги, письма – было перевернуто и выворочено, словно в них что-то искали в большой спешке. Затем Воловцов обратил внимание на жженые спички, валявшиеся в центре помещения. Их была добрая дюжина. Все это значило, что в домашнем кабинете судебного пристава Щелкунова был произведен обыск, или обначка, выражаясь на языке уркачей.

Вряд ли такой сумбур навел хозяин квартиры. Судя по тому, что увидели в гостиной, Щелкунов прекрасно знает, что и где у него лежит, а вот незваные гости, что шмонали его квартиру, этого отнюдь не ведали. К тому же они очень не хотели, чтобы со стороны улицы был заметен свет, поэтому жгли спички, но не запалили керосиновую лампу, стоящую неподалеку.

В одном из ящиков бюро были обнаружены несколько фотографических карточек (к сожалению, ни на одной из них не был запечатлен сам Владислав Щелкунов) и личные документы Владислава Сергеевича. Находка лишний раз доказывала, что никуда судебный пристав не уезжал и что с ним стряслось «нечто иное», – судя по всему, весьма похожее на преступление. А вот что тут рыскали злоумышленники в квартире Щелкунова и нашли ли они это – оставалось неразрешенным…

При выходе из квартиры Иван Федорович тщательнейшим образом осмотрел замок входной двери. Вырисовывалась странная картина: мало того что замок не был взломан, на нем отсутствовали даже малейшие царапины. Судебный следователь по особо важным делам был уверен, что если разобрать замок, то и внутри него не будет найдено никаких повреждений. Это означает лишь одно: замок открывался родным ключом.

– Скажите, а кроме как у вас, были ли еще у кого-нибудь ключи от этой квартиры? – обратился Воловцов к домовладельцу.

– Ни у кого, – уверенно ответил тот. Подумав малость, сказал с некоторым сомнением: – Ну если сам постоялец не изготовил дубликат и не передал его кому-то. Но это у нас запрещено, – добавил представитель обширной семьи купцов Поляковых, спокойно выдержав пристальный взгляд Воловцова.

Опрос соседей нового не добавил. Кто заходил в квартиру Щелкунова (скорее всего, вечером, в воскресенье десятого января), они не видели, а самого судебного пристава лицезрели последний раз в воскресенье в районе четырех часов пополудни, когда он выходил из дома. А вот дворник Федосей Бубенцов поведал нечто интересное.

– Вы видели посторонних людей в воскресенье вечером? – спросил Воловцов у дворника, когда опросил всех соседей.

– Я как раз снег лопатой сгребал, – указал он в сторону большого сугроба в самом углу двора. – Холодно мне было, ну я и зашел в дворницкую, чтобы малость согреться. Кипяток в кружку заливаю и в окно смотрю, а тут из дома вышел господин в двубортной шубе, крытой черным кастором, и в большой бобровой шапке. Я к нему приглядываться стал, вроде бы среди наших жильцов нет такого. А он, проходя мимо дворницкой, поднял воротник шубы. Так я его лица и не разглядел.

Воловцов вновь опросил соседей судебного пристава Щелкунова, но, согласно их показаниям, никто из них гостей в тот день у себя не принимал. Напрашивался вывод, что приходил господин в двубортной шубе и меховой шапке к Щелкунову. Вернее, не приходил, а проник в его квартиру.

Вернувшись в дворницкую, Воловцов сказал дворнику:

– Вот что, батенька, вы мне поподробнее расскажите о том человеке в шубе, – он присел на шаткий стул. – Какого он роста, широк ли в плечах, какая походка… Может, еще что-нибудь вспомните.

– Я его вначале, стало быть, принял за их благородие Владислава Сергеевича, господина Щелкунова то есть, – принялся охотно пояснять дворник Бубенцов. – У него точно такая же шуба и шапка имеются. И роста он такого же… А потом гляжу, а воротник-то на шубе иной. У Владислава Сергеевича воротник из камчатского бобра, а у господина, что из дому вышел – из польского. Камчатский бобер он такой, с проседью, и в море проживает. У него мех ценнее, а стало быть, дороже. А польский бобер – он по речкам живет, и мех у него поплоше будет… А походка? – пожав плечами, добавил: – Обычная походка.

– А во сколько тот господин из дому-то выходил? – поинтересовался Воловцов.

– Да почитай в десятом часу, ежели не в половине десятого, – чуть подумав, ответил Федосей Бубенцов и принял крайне деловитое выражение лица, как человек, сообщивший значимую вещь, а потому являющийся важной персоной.

– Описать этого человека сможете? – посмотрел на дворника Иван Федорович.

– Чевой-то? – удивленно уставился на него служитель метлы и лопаты.

– Рассказать о том, как выглядел тот человек, что в десятом часу вечера в воскресенье из дому вышел, сможете? – терпеливо повторил судебный следователь по особо важным делам.

– Ну, а чего не смочь-то? Смогу, стало быть, – изрек Федосей Бубенцов и выдал: – Он был со спины похож на Владислава Сергеевича. А с переду, стало быть, нет…

– Что значит: «с переду нет»? – уже не столь спокойно спросил Воловцов. – Он был старше или моложе Щелкунова?

– Чуток постарше, – заключил дворник.

– А какое у него было лицо?

– Ну, обнокновенное. С усами, стало быть, – последовал ответ. – Как барину положено.

– Полное, худое?

– Чевой-то?

– Лицо, спрашиваю, полное или худое у него? – начал злиться Иван Федорович.

– Обнокновенное…

Дальше допрашивать дворника не имело смысла. Да и не было необходимости. Все, что надлежало узнать в первую очередь, было установлено: этот усатый и со спины похожий на Щелкунова, но летами старше его, наведывался, скорее всего, в квартиру судебного пристава. Причем открыл этот некто квартиру Щелкунова, предположительно, настоящими, а возможно, собственными ключами пропавшего судебного пристава. Это означало, что усатый и есть преступник или является его сообщником. А отсюда вытекают два варианта: либо Владислав Сергеевич уже мертв, либо он удерживается злоумышленниками с целью вытребовать у него деньги, ценные бумаги или какие-то документы, представляющие ценность для самих преступников.

Глава 2

Три категории женщин

Эмилия Бланк, прехорошенькая девица небольшого росточка и девятнадцати лет от роду, вошла в комиссионерскую контору первого разряда «Гермес». На ее лице была милая улыбка благодетельницы, собирающейся совершить значительное пожертвование в пользу бедных сирот или престарелых вдов. Прошелестев платьями мимо двери с табличками «Отдел заказов», «Бухгалтерия» и «Касса», девица смело подошла к двери с табличкой «Директор». Негромко стукнув для приличия пару раз, девица отворила дверь и прошла в небольшой кабинет, где за столом восседал крупный седовласый мужчина с большим ртом и глубокими морщинами на лбу, оставленными неисчислимым количеством разгульных ночей, каковых могло бы быть значительно меньше, не имей он разудалого характера. Настроение у него было, кажется, прескверное. На вид мужчине было около пятидесяти лет. По его лицу и взгляду, что он бросил на вошедшую гостью, разбирающийся в физиогномике человек заключил бы, что этот господин большой любитель женщин. И что к пятидесяти годам увлечение женским полом не только не умалилось, но кратно усилилось, превратившись в некоторый приятный род занятий…

– Вы директор этого заведения? – милым голосом пропела девица, влажно блеснув из-под черной вуалетки темными проницательными глазами.

– Да, я директор сего заведения, – добродушно улыбнулся крупный седовласый мужчина, у которого настроение с появлением Эмилии Бланк быстро поменялось в лучшую сторону. С удовольствием разглядывая ладную фигурку посетительницы и ее хорошенькое личико, он со всей почтительностью добавил: – Слушаю вас внимательно, сударыня… Всецело к вашим услугам.

Девица смутилась, что, впрочем, было простым лукавством с ее стороны, и произнесла чисто ангельским голоском:

– Я по поводу объявления в «Московском листке». Вам ведь нужен управляющий в магазин галантерейных товаров, что открывается на следующей неделе? Я бы с удовольствием заняла это место. Смею вас уверить, что я справлюсь не хуже мужчины…

– Гм, – последовал ответ. – Неожиданное предложение.

Седовласый директор комиссионерской конторы первого разряда продолжал разглядывать девицу, явно получая от созерцания ее фигуры немалое эстетическое удовольствие. Опытные по части женского полу мужчины – а седовласый и большеротый директор-комиссионер по имени Рудольф Залманович Вершинин был именно таковым – с одного взгляда определяют, к какой категории относится женщина, попадающаяся им на глаза. Таковых категорий, как считают эти мужчины, всего три: доступные женщины; женщины, доступные со временем; и недоступные женщины (хотя при должном рвении и наличии свободных средств таковых не бывает). Причем приоритетными для значительной части таких мужчин являются две категории женщин: доступные и доступные со временем.

С доступной женщиной понятно: хочется получить удовольствие с минимумом денежных и временных затрат – кто ж от такого откажется! С женщиной, относящейся к категории «доступные со временем», можно и потрудиться, добиваясь ее, если уж она прехорошенькая. Постучать копытами, подобно боевому коню перед схваткой, потратиться на подарки, а там желанный плод сам упадет в руки. А вот брать штурмом недоступных женщин, рассчитывая на успех, здесь должен быть кураж и подобающее настроение.

Многих опытных мужчин привлекают недоступные женщины именно из-за их недосягаемости. Взять такой Шлиссельбург зачастую становится единственной мечтой мужчины, а для некоторых превращается в смысл жизни.

Рудольф Вершинин был из тех мужчин, что предпочитали исключительно доступных женщин и не желал терять время на обхаживание прочих их разновидностей (чего же бить кулаками в грудь, ежели в достатке имеются дамы попроще?). Безошибочно почувствовав, что перед ним именно такая, причем молоденькая, свеженькая и удивительно прехорошенькая, он уже принял решение, как ему надлежит поступить. Правда, перед этим нелишне поиграть в строгого начальника…

– Хотя… Почему бы и нет? Вуалетку поднимите, – произнес Рудольф Залманович таким тоном, словно в приказном порядке требовал оголить грудь.

Эмилия не сразу, но покорно исполнила просьбу-приказ директора комиссионерской конторы. Вершинину понравилась слегка затяжная пауза между его просьбой и исполнением; выдержана ровно столько, чтобы он ощутил некоторое сопротивление и одновременно готовность к следующему шагу. «Если она будет так же покорно исполнять и приватные просьбы, – подумалось ему, – буду считать, что мне наконец-то улыбнулась фортуна».

Их взгляды пересеклись, как если бы они обменялись потаенными мыслями. Многие слова были не нужны: они прекрасно понимали друг друга и почувствовали некое родство…

– Как ваше имя? – спросил Рудольф Залманович.

– Эмилия Адольфовна Бланк, – произнесла девушка.

– Будьте добры ваши рекомендательные письма, – попросил директор комиссионерской конторы, на что Эмилия просто ответила:

– У меня их нет. Я совсем недавно покинула родительский дом и еще нигде не служила.

– Хорошо, – констатировал Вершинин. – А как насчет обеспечения в шестьсот рублей, о котором говорилось в объявлении?

– Денег таких я не имею. Полагаю, у моего папеньки таких денег также нет, а если бы и были, то он вряд ли бы выложил их ради меня, – виновато улыбнулась девица и посмотрела на седовласого директора комиссионерской конторы таким взглядом, что мужчина сделал однозначный вывод: «Эмилия Адольфовна не только доступна, но и порочна», что, впрочем, его устраивало. А если быть откровенным, гостья была для него настоящим подарком, которого Рудольф Залманович столь долго ждал; оставалось только грамотно им распорядиться.

– Ну, тогда места управляющей вы не получите, – чуть насмешливо констатировал директор комиссионерской конторы первого разряда. – Зато я предоставлю вам другое место… – добавил он и плотоядно улыбнулся. – Я сейчас отправляюсь обедать и приглашаю вас пойти со мной. Хотите составить мне компанию?

Эмилия Бланк, немного подумав, милостиво согласилась. Пообедать ей сейчас не мешало, поскольку с утра у нее не было во рту и маковой росинки. А в кошельке, что находился в ридикюле черного бархата, лежало всего шестьдесят восемь копеек.

Когда они выходили из директорского кабинета, то вослед им с хитринкой в прищуре томных глаз посмотрел стоящий на письменном столе бронзовый Гермес, бог торговли, прибыли и лукавства. Сей божок заявляется всегда против всякого ожидания, облагодетельствует, принесет желанный достаток, а потом вдруг исчезает в тот самый момент, когда его помощь особенно необходима, легко разрушая до основания прежнее, казалось бы, незыблемое благополучие. А ведь он только что был рядом, в образе смешливого юноши в каком-то легкомысленном головном уборе.

Когда они вышли за порог, плутовская физиономия бога Гермеса дурашливо улыбалась.

* * *

Эмилия не лукавила, сказав, что «совсем недавно покинула родительский дом». Только слово «недавно», прозвучавшее в этой фразе, как бы подразумевало не более двух недель, а на самом деле ее уход из дома случился вот уже более трех месяцев назад.

Отец, вдовствующий мелочный торговец, дела которого шли из года в год все хуже, замучил Эмилию придирками, как она считала, и не давал жить, как ей хотелось. Сменив за последние два года три гимназии – из двух предыдущих ее выгнали, но не за неуспеваемость (с этим как раз у нее все было в порядке), а за несдержанный язык, а также за патологическую ложь, изворотливость и сеяние раздора между воспитанницами гимназии, – она сумела наконец окончить полный курс. И все свое время проводила в чтении бульварных романов и любовной переписке сразу с двумя кавалерами. Перехватив однажды одну такую записочку, отец Эмилии пришел в ужас от ее фривольного содержания и в отчаянии обратился к знакомому врачу, полагая, что с его дочерью что-то не так в психическом отношении. Рассказав ему про имеющиеся проблемы с дочерью, лекарь получил совет провести с Эмилией гипнотический сеанс и попытаться если не направить ее на праведный путь, то хотя бы скорректировать ее поведение и внушить ей примитивные понятия о морали и добродетельности.

После первых тридцати секунд выяснилось, что Эмилия легко поддается гипнозу, – она быстро впала в гипнотический сон и с точностью исполнила все установки и внушения врача. Однако гипнотическая терапия дала сбой в самом начале лечения, как выяснилось, Эмилия легче поддавалась именно внушениям зла, нежели добра. Под гипнотическим воздействием вместо того, чтобы покаяться и пожалеть о свершениях неблаговидных поступков, Эмилия с некоторой долей бахвальства и даже гордостью рассказала о своем первом любовнике, негоцианте по фамилии Вахрушин, с которым она жила как женщина, начиная с выпускного класса гимназии.

Удобно раскинувшись на стуле, она рассказывала:

– Мы очень славно проводили с ним время, и он многому меня научил… – здесь она кокетливо хихикнула так, что сердце больного отца страдальчески сжалось: выслушивать подобные откровения любимой дочери едва хватало сил. – А потом он уехал за границу, – с обидой в голосе завершила свой рассказ о негоцианте Эмилия. – Обещался взять меня с собой в Париж, да обманул…

Гипнолог попытался войти в ее подсознание, попытался изменить порочное мышление, поломать сложившийся неверный стереотип, скорректировать ее поведение и направить его по правильному пути, но добиться нужного эффекта ему так и не удалось: где-то в подсознании находился блок, который никак не удавалось преодолеть, а именно он всецело определял ее поведение. Так окончился неудавшийся гипнотический сеанс. Лечение не состоялось. Не желая больше знать о своей дочери скверное и отчаявшись вытравить в ней порочность с помощью гипнотических сеансов, Адольф Бланк решил занять ее каким-либо делом. Воспользовавшись своими связями, он пристроил ее на двухгодичные педагогические женские курсы при «Обществе воспитательниц и учительниц». После окончания курсов Эмилия должна была стать учительницей начальных классов школ и училищ. А это постоянная занятость и большая ответственность. Лучшего «лекарства» от скверных поступков для непутевой дочери и не придумать. Однако Эмилия становиться учительницей малых детишек не собиралась и вскоре забросила учебу. А чтобы не выслушивать упреки и занудные наставления вконец расстроенного папеньки, ушла из дома, прихватив двести рублей – все деньги, что имелись в доме.

Поступив разумно, а главное, экономно, Эмилия Бланк сняла небольшую квартиру в деревянном двухэтажном доме на Божедомке, неподалеку от Мещанской полицейской части, и стала весело и бездумно проводить дни в компании молодых повес, сытно и хмельно прожигающих свою жизнь. Парочка мимолетных необременительных интрижек, случившихся у нее в это время, особой радости не принесли и вскоре стерлись из памяти за ненадобностью.

А потом в ее жизни появился граф Белецкий…

Ему было тридцать четыре года. Красавец, сердцеед и, по слухам, обожатель прехорошеньких женщин, он не мог обойти своим вниманием привлекательную и молоденькую Эмилию Бланк, приобретшую к тому времени значительный любовный опыт.

Однажды, очутившись в одной компании, граф остановил свой острый взгляд на миленькой прехорошенькой девушке, весело хохотавшей над довольно скабрезной шуткой.

– Чья эта смазливая барышня? – поинтересовался граф у своего приятеля, указав на Эмилию.

Тот ответил, что барышню зовут Эмилия Бланк, в прошлом она была подружкой Кости Полторацкого, а ныне – приятельница Андрюши Сенявина.

– Кокотка? – уже с большим интересом глянул Белецкий на Эмилию.

– Пожалуй, так, – чуть подумав, согласился с определением графа его приятель.

Представившись Эмилии, граф, не особенно долго раздумывая, почти прямым текстом предложил ей стать его содержанкой. Эмилия не наградила Белецкого пощечиной, не фыркнула презрительно и лишь поинтересовалась, какое месячное содержание положит ей граф.

– Двести рублей в месяц, – ответил Белецкий и, заметив, что по лицу Эмилии пробежала тень, тут же поправился: – Прошу прощения, оговорился… триста!

Поначалу он приходил к Эмилии два раза в неделю. Потом три. С началом осени девятьсот третьего года граф Белецкий начал посещать шикарную квартиру Эмилии Бланк, что он снял для нее в доме Ильиной в Большом Спасском переулке, едва ли не ежедневно.

О любви речь не шла, тут было другое. Скорее всего, он испытывал к ней сладострастие, которое все более нарастало и в последние месяцы охватило графа всецело. Не вдаваясь в подробности, следует признать, что юная Эмилия умела доставить удовольствие мужчине и не чуралась самых искусных приемов обольщения. Любовные кульбиты проделывались с большим удовольствием, с непременной улыбкой, что всегда так заводило графа… Словом, лучшей любовницы он не встречал, несмотря на свой немалый донжуанский список. Однако в их отношениях имелось одно мелкотравчатое «но»: граф Белецкий был женат. Его супруга Екатерина Романовна, урожденная княжна Голицына, также была хороша и лишена каких бы то ни было изъянов, однако ей граф предпочитал Эмилию Бланк. Отчего, черт побери, так зачастую происходит, когда то, что наличествует под рукой, ценится менее того, что пребывает в отдалении? А оттого, что достаточно протянуть руку, чтобы забрать его, и не нужно прилагать каких-то особых усилия для обладания. А в отдалении – чужое, часто запретное, ну, а ягода с чужого огорода всегда слаще.

В один из ненастных октябрьских дней вместо графа на квартиру Эмилии Бланк заявилась графиня со своим лакеем или кучером, статью похожим на всемирно известного силача Георга Луриха. Екатерина Романовна остановила на Эмилии свирепый взгляд. Будь на ее месте кисейная и нежная барышня, то наверняка бы грохнулась от страха в обморок. Однако Эмилия взгляд графини спокойно выдержала, что привело наследницу Гедиминовичей в неописуемую ярость.

– Она еще и смотрит на меня, шалава эдакая! – ядовито прошипела графиня. – Гришка, забери у этой шлюхи все деньги и украшения, а ее саму вышвырни из комнаты!

Огромный – на две головы выше Эмилии – и могучий, как медведь, слуга подступил к ней вплотную и мирно проговорил:

– Вы бы уж сняли с себя ожерелья, барышня, да вот колечки на вас еще с зелеными камушками… Уж больно мне не хочется силу применять. Ну а как снимете, можете топать себе восвояси, никто вас трогать не станет.

Сняв с себя бриллиантовое колье и сдернув с длинных тонких пальцев кольца с изумрудами, Эмилия швырнула их на пол и, подхватив шкатулку с секретера, шагнула к выходу.

– Вы бы оставили шкатулочку-то, – преградил путь слуга графини.

– Это мое, – воспротивилась Эмилия, – все это было у меня до встречи с графом!

Голицына подступила к Эмилии вплотную. Богато одетые, одного роста, они выглядели родными сестрами.

– Забери у этой дряни шкатулку, – прошипела Екатерина Романовна, – пока я ей все кудлы не вырвала!

Бросив шкатулку в угол, Эмилия быстрым шагом вышла из квартиры.

После произошедшего инцидента Эмилия Адольфовна была вынуждена вернуться в свою квартирку на Божедомке, которая в сравнении с шикарными апартаментами в Большом Спасском переулке казалась теперь жалкой каморкой. Беда была еще и в том, что Екатерина Романовна отобрала у Эмилии не только украшения, подаренные графом Белецким, но и ювелирные безделицы, которые оставались у нее от уехавшего в Европу негоцианта Вахрушина. Сохранились лишь кое-какие деньги, которые Эмилия довольно скоро прожила. Положение усугублялось тем, что ее приятели, с которыми она еще недавно славно и беспечно проводила время, как-то разом отвернулись от нее и перестали признавать. А навязываться она не желала.

В одной из кондитерских, где она однажды позволила себе чашечку горячего шоколада, на столике лежала оставленная кем-то газета «Московский листок». От нечего делать Эмилия полистала его и наткнулась на объявление, где комиссионерская контора первого разряда «Гермес» объявляла о скором открытии нового магазина и о появившейся в связи с этим вакансии управляющего, имеющего возможность предоставить денежное обеспечение залога в сумме шестисот рублей. Таких денег у Эмилии не оказалось, но она решила положиться на свою привлекательность и на некую тайную силу, используемую в общении с мужчинами.

И она не прогадала… Сазан заглотил крючок.

* * *

Кушали консоме из дичи, филе а-ля годар, разварного осетра и пирожное-буше с маседуаном – объеденье!

Говорили о разном, но понемногу. Эмилия – время от времени поглядывая на Вершинина, твердо уверовав, что она вытащила счастливый билетик в будущее и теперь у нее опять будет все в полном порядке. Мужчина, что сидел напротив нее, ей определенно нравился. И наружно, и тем, каковым он представлялся внутри. Чувствовалось некое родство душ, позволяющее вести себя с ним непринужденно, не примеряя подходящую маску, которых, несмотря на ее юный возраст, в арсенале Эмилии было припасено немало. А то, что он был значительно старше ее, так это, скорее всего, хорошо, нежели скверно. Да и не замуж же она собралась за него, в конце-то концов! Что же касается ее ровесников, то уж слишком они неорганизованные и беспечные, а еще у них в голове слишком много ветра. Все спешат, постоянно торопятся куда-то. Даже в любовных утехах делают все на скорую руку, как кобели в подворотне с сучкой. Не то что люди в возрасте, эти никуда не торопятся: ласки проводят обстоятельно, наслаждаются каждой прожитой минутой…

Вершинин, бросая редкие взгляды на Эмилию, думал, что смазливая девица может сослужить ему хорошую службу не только как содержанка, но и компаньонка в рискованных предприятиях, о которых он все чаще задумывался. Конкретные планы пока не вырисовывались, имелись лишь некоторые расплывчатые соображения, понемногу приобретавшие форму, но то, что они будут расходиться с буквой закона, в этом Вершинин был абсолютно уверен. Не сомневался он и в том, что Эмилия будет в щекотливых делах компаньонкой, поскольку также чувствовал некоторое родство душ, как говорится: рыбак рыбака видит издалека, а если говорить более точно – два сапога пара…

– А теперь, может быть, ко мне, милочка, – предложил Вершинин, когда они пообедали. – Я тут живу неподалеку. Отдохнем… А то день какой-то несуразный выдался. Не возражаете?

– Отчего ж… Можно немного и отдохнуть.

– Вот и славно! – весело откликнулся Рудольф Залманович.

Вершинин снимал меблированные комнаты в одном из доходных домов на Ильинке, в нескольких шагах от своей комиссионерской конторы. Прошли в меблированные комнаты. Эмилия подняла бархатные глаза на своего спутника:

– Я бы хотела принять ванну.

– Не нужно, – с легким хрипом произнес Рудольф Залманович. – Я бы хотел посмотреть на тебя, как ты раздеваешься.

– Ну что ж, извольте, – с улыбкой произнесла Эмилия и потянула за шнур платья.

Среди пошлой обстановки меблирашек, на широком кожаном диване все и произошло.

Весь последующий день из комнат они не выходили, так что поутру Вершинин чувствовал себя совершенно разбитым, а вот Эмилия, напротив, выглядела свежей и весело щебетала, расхаживая по спальне, одетая в прозрачный пеньюар, под которым вполне явственно различалось ее совершенных форм тело. Потом она бросилась на постель к находящемуся в полудреме Рудольфу Залмановичу и, поцеловав его в щечку, промолвила:

– У меня остались сущие копейки. Если ты меня прогонишь, мне придется ночевать на вокзале.

– Живи здесь покуда, – заявил Вершинин. – Потом найдем для тебя что-нибудь поприличнее.

Так Эмилия Бланк искала место, а нашла любовника, что ее совершенно устраивало.

Глава 3

Откуда берутся трупы

С чего начинать и в какую сторону направить поиски, у следователя Воловцова сомнений не возникало. Несмотря на заверения членов Совета судебных приставов, что Владислав Щелкунов никаких щекотливых дел в последнее время не вел и каких-либо серьезных конфликтов в связи с арестованием имущества, задержанием должников и взысканием с них денег не имел, Иван Федорович все же решил начать следствие именно в этом направлении. Не исключено, что у него были недоброжелатели по более ранним делам, связанным с арестом имущества.

Никто не испытывает добросердечной отрады, когда в ваш дом приходит судебный пристав и накладывает на ваше имущество арест как на несостоятельного должника. Ведь ясно как божий день, что арестованное имущество будет распродано на торгах в два раза меньше подлинной цены и не покроет сумму долга даже наполовину. А значит, судебный пристав придет еще раз и еще, покуда не вытянет из вас всю душу вместе с остатками долга и не передаст его взыскателю. После чего у вас не останется уже ничего, кроме штопаного исподнего белья.

Где в таком случае гарантия, что у несостоятельного должника не появится решимость схватить подвернувшийся под руку кухонный нож и со звериным оскалом наброситься на судебного пристава, олицетворяющего в его глазах все ваши личные беды. Немногим позже, придя в себя и успокоившись, вполне возможно припрятать труп, да таким образом, чтобы его впоследствии невозможно было отыскать. Вариантов непочатый край: от закапывания трупа в дальнем уголке леса до скармливания тела свиньям.

Когда Воловцов получил из канцелярии судебной палаты затребованную бумагу со списком всех дел и поручений, исполнявшихся Щелкуновым в последнее время, то убедился, что щекотливых и конфликтных дел у Владислава Сергеевича Щелкунова и правда не имелось. Зато самым последним исполненным поручением судебного пристава было принятие со взыскателя, некоего надворного советника Грацианова, судебных издержек и обеспечения затрат на ведение дела на общую сумму в восемьсот шестьдесят два рубля сорок копеек. Деньги были внушительные, ведь годовое жалованье самого судебного пристава Щелкунова составляло шестьсот рублей.

Деньги от взыскателя Грацианова Владислав Сергеевич получил в субботу девятого января, ближе к вечеру. Если учесть, что к себе в служебную конторку ни вечером в субботу, ни на следующий воскресный день Щелкунов не наведывался, стало быть, полученные от Грацианова деньги он хранил у себя на квартире. Не их ли искал господин с усами и в двубортной шубе, похожий со спины на Владислава Сергеевича и воспользовавшийся его ключами? Если это так, то возникал ряд вопросов: сам ли Щелкунов отдал злоумышленникам ключи от своей квартиры или его кто-то принудил к этому? А потом, кто мог знать из посторонних о лежащей в его квартире столь приличной сумме? И конечно же, главный вопрос: был ли жив на данный момент Щелкунов?

* * *

В Москве трупы находят зимой нечасто. Не то что весной, когда начинает таять снег, и вдруг из подтаявшего сугроба пробивается к свету рука со скрюченными пальцами или заиндевевший сапог со сбитым набок каблуком. Но все-таки иной раз судьба подбрасывает зимой участковому приставу такой вот неприятный «сюрпризец», и тут хочешь не хочешь, а вынужден дотошно разбираться: кем обнаружено тело; при каких обстоятельствах и во сколько часов; кем был мертвец при жизни, а ежели по протокольному, кому принадлежало тело; и как так получилось, что он вдруг помер – насильственным образом или в силу естественных причин. Трудности с выяснением личности погибшего появляются, ежели вдруг его никто не хватился, и его труп остался невостребованным…

Обычно о трупах участковым приставам и околоточным надзирателям докладывают дворники или ночные сторожа. Нередко сообщает и вездесущая ребятня, имеющая удивительную способность проникать в самые труднодоступные места, где месяцами не ступала нога обыкновенного человека.

Подавляющее большинство трупов – это жертвы уличного мокрого гранда[1], результат чрезмерного употребления водки или пьяных драк с ранениями от топоров, ножей, обрезков чугунных труб, булыжников и прочих предметов, способных выбить из тела душу. Случается, что умирает и приличный человек, которого посередь улицы хватил сердечный удар или коварная апоплексия. Правда, в этом случае тело все же бывает востребованным, поскольку у приличных людей обычно имеются друзья и родственники. Но бывает и так, что приличный человек становится жертвой насилия и его неопознанный обезображенный труп может пролежать в морге некоторое время, пока наконец не будет опознан родственниками. Неопознанные и невостребованные тела хоронят либо в общей могиле, либо единолично под порядковым номерком на кустарном кресте.

Таковыми невостребованными телами, поступившими в московские морги начиная с воскресенья десятого января, стал интересоваться судебный следователь по особо важным делам коллежский советник Воловцов. Обойдясь без бюрократических проволочек, Иван Федорович устроил так, чтобы после утренних рапортов приставов московских частей всем четырем полицеймейстерам Первопрестольной о происшествиях, случившихся за истекшие сутки, сведения об обнаруженных покойниках поступали в канцелярию Московской судебной палаты. Начиная с момента, как Воловцову было поручено следствие по делу об исчезновении судебного пристава Щелкунова, Иван Федорович каждый день после обеда заходил в канцелярию палаты и забирал сию выборку по обнаруженным трупам с собой.

Интересного для следователя Воловцова покуда было мало. В воскресенье десятого января во дворе по самые окна вросшего в землю каменного одноэтажного дома в Малом Колосовом переулке был найден мужчина, изрезанный финским ножом, вероятно, в пьяной драке и истекший кровью к моменту обнаружения. На улице Большие Каменщики в понедельник ночной сторож обнаружил окоченевшего пьянчугу. В Лавровском переулке недалеко от Троице-Сергиевой лавры уже на рассвете, а стало быть, во вторник двенадцатого января дворник-татарин с непроизносимым именем Асылмардан Юмгалаков нашел в подворотне доходного дома в конце Ильинки раздетого до исподнего белья мужчину в годах с проломленной головой и свороченной набок челюстью. А вот в четверг в морг Лефортовской полицейской части привезли найденное на берегу Яузы неопознанное тело, принадлежащее мужчине лет под сорок или чуток менее. Описание его вроде бы сходилось со словесным портретом судебного пристава Владислава Щелкунова. И Иван Федорович, прихватив с собой для опознания Гаврикова, отправился в Немецкую слободу, на Лефортовскую площадь.

Монументальному зданию из тесаного камня Лефортовской полицейской части на углу площади перед Лефортовским дворцом было без малого полтора века. Построено оно было со стенами толщиной в три четверти сажени[2], что помогло дому сохраниться в пожаре тысяча восемьсот двенадцатого года, когда сгорели более чем две трети всех городских построек. Принадлежал особняк вначале суконных дел мастеру Вильяму Громею, а затем Матвею Григорьевичу Мартынову, бывшему придворному обер-фейерверкеру, сумевшему дослужиться до чина генерал-поручика. После пожара восемьсот двенадцатого года дом приобрел директор Московского отделения Государственного ассигнационного банка Александр Иванович Нестеров. А у него особняк выкупила казна для устройства Лефортовской полицейской части. После значительной реконструкции особняк, ставший трехэтажным, получил над мезонином деревянную высокую пожарную каланчу. В доме разместилась полицейская часть с арестантскими камерами, пожарное депо, казармы полицейских, канцелярия и прочие помещения, включая извозчицкую, женскую комнату и комнату повивальной бабки, в услугах которой время от времени случалась нужда, ежели, к примеру, у какой женщины возникла потребность рожать…

Морг появился при полицейской части вместе с деревянной часовенкой для отпевания. Правда, помещение у часовенки для размещения неопознанных покойников чаще называлось не моргом, а «хранилищем». И никакой речи тогда еще не могло быть об исследованиях трупов с признаками насильственной смерти. Однако возрастающая необходимость требовала решить этот вопрос, и вскоре при часовне возникли две новых комнатки для опознания умерших и внешнего осмотра покойников на предмет причины их смерти. Затем в комнате внешнего осмотра трупов появилась парочка секционных столов и канализация. И покойников с признаками насильственной смерти стали осматривать и внутренне, то есть проводить вскрытие, чтобы распознать истинную причину смерти. Занимался этим полицейский врач, который квартировал опять-таки в доме полицейской части.

В тысяча девятьсот втором году деревянную часовенку с моргом сломали и на их месте поставили новую каменную часовню с главой-луковкой, венчающейся крестом. Помимо основного помещения часовни, имелась еще досмотровая комната и небольшой закуток с механической подъемной машиной. Под часовней находились два помещения: ледник и собственно морг. В него-то и опустились Воловцов и Гавриков, для того чтобы взглянуть на неопознанное тело, найденное на берегу Яузы.

– Ну, что? – спросил Гавриила Ивановича Воловцов. – Он?

– Нет, не он, – уверенно ответствовал Гавриков, мельком глянув на лицо покойника и отойдя в сторону.

Собственно, как только полицейский врач откинул край простыни, прикрывающий лицо трупа, Иван Федорович понял, что перед ним не судебный пристав Щелкунов. Владислав Сергеевич по описанию был выше среднего роста, нос имел римский, то бишь слегка удлиненный с немного загнутым кончиком, волосы прямые и светлые. Еще в словесном портрете Щелкунова, который к этому времени Иван Федорович знал, как «Отче наш», было примечательно то, что мочки ушей у судебного пристава были удлиненными. У мужчины же, найденного на берегу Яузы, уши были оттопыренные и заметно заостренные кверху, как у рыси. Росту покойник был среднего, и хотя волосы его имели светлый оттенок, нос был вовсе не римский, хотя и с горбинкой. Словом, на секционном столе морга лежал не судебный пристав Щелкунов.

Когда Воловцов и Гавриков выходили из морга, Гавриил Иванович спросил Ивана Федоровича:

– Как вы думаете, Владислав еще жив?

«Вряд ли», – уже хотел было ответить Воловцов, однако вслух произнес следующее:

– Я не знаю, милейший…

Глава 4

Новое сокровище Рудольфа Вершинина

В тот день, когда Эмилия Бланк вошла в комиссионерскую контору, у ее директора Вершинина в жизни наступил, можно сказать, критический момент: от последнего пятисотрублевого выигрышного билета пятипроцентного займа, внесенного в качестве залога одним из новых служащих конторы по фамилии Матевосян, оставалась всего пара сотен рублей. Были потрачены и все деньги компаньона, находящегося в отъезде. Все, милостивые государи, больше тратить было нечего. Комиссионерская контора первого разряда «Гермес» в скором времени должна была с треском лопнуть с объявлением несостоятельности, то бишь банкротства. Что будет с ним дальше – Рудольф Залманович не ведал и не хотел думать, поскольку будущее ничего хорошего не сулило. И тут – появление этой девицы с соблазнительной порочностью во всем: взгляде, манерах, голосе… Надо было видеть, как она вошла в кабинет и как спросила, директор ли он. Герцогиня, да и только. Причем прехорошенькая герцогиня. С такой ладной фигуркой, каковую он уже давненько не встречал и не заключал в объятия. И еще возникло ощущение, что судьба или провидение ниспослали ему эту девицу в роли ангела-спасителя, который поможет ему выкарабкаться из почти безнадежной ситуации и не свалиться в уже уготованную для него яму…

Она сказала, что прочитала объявление об открывшейся вакансии управляющего новым магазином и желала бы занять это место. На что она рассчитывала, не имея ни рекомендательных писем, ни суммы залогового обеспечения? Наивно полагать, что прелестница действительно намеревалась занять место управляющей магазином, на что у нее не имелось никаких шансов. Значит, был какой-то иной интерес, а сделаться управляющей магазином было лишь поводом для ее появления в кабинете Вершинина. Скорее всего, она рассчитывала понравиться директору комиссионерской конторы. Что ей, надо признать, удалось.

Звали девицу Эмилией Бланк. Когда Вершинин предложил ей пообедать вместе с ним, она согласилась.

Говорили за обедом немного, но Эмилия все же успела разоткровенничаться о том, что ее выгоняли из гимназий, и о сеансе гипноза, устроенном ее отцом, а также о негоцианте, который соблазнил ее и бросил, уехав за границу. А что? Хорошенькие и ладненькие барышни тоже кому-то надоедают…

Слушая все это, Рудольф Залманович мотал на ус, покуда еще не ведая, как использовать девицу в своих интересах. Впрочем, один свой интерес Вершинин вскоре реализовал, пригласив Эмилию к себе в меблированные комнаты. Она согласилась и на это, а когда он в запале страсти стал срывать с нее одежды, она с не меньшей неистовостью стала срывать одежды с него. Упоение друг другом длилось долго. Эмилия исполняла все прихоти Вершинина, причем с явным удовольствием. Несмотря на юность, она была поистине совершеннейшим орудием сладострастия. Рудольф Залманович долго не мог насытиться своим новым приобретением и успокоился только к утру. И первой мыслью, что пришла к нему в голову после пробуждения, была та, что нельзя допустить, чтобы Эмилия могла ускользнуть от него в ближайшем будущем. Успокоило его то, что девушка была совершенно без средств и ей попросту негде было ночевать. Что ж. Покуда она от него зависит, ей никуда не деться…

* * *

Девять месяцев назад Рудольфу Вершинину стукнуло сорок восемь лет. К этим годам у нормальных людей уже имеется семья, положение и достаток. У Рудольфа Залмановича из перечисленного не имелось ничего. Если не считать положения директора комиссионерской конторы, во многом дутого, поскольку конторе осталось жить совсем немного. А ведь у него когда-то имелась и семья, и деньги. В двадцать два года ему посчастливилось жениться на доброй кроткой женщине с более чем хорошим приданым. Ну чего еще желать? Казалось бы, живи да радуйся. Впрочем, Вершинин так и поступил: стал жить и радоваться. Жить невероятно широко, а радоваться весьма бурно и часто. Через несколько лет просадил приданое жены, потратив его на липовые коммерческие предприятия, но более всего – на радости с хорошенькими женщинами и дамами полусвета. На крохи, оставшиеся от приданого, Рудольф Залманович завел винокуренный заводик, и дела его вроде бы пошли неплохо. Однако неудачные спекулятивные предприятия и опять-таки слабость к женщинам заставили его залезть в большие долги, в результате чего винокуренный заводик был продан с торгов, что отнюдь не покрыло всю сумму долга.

Несколько лет Вершинин перебивался мелкими коммерческими сделками, позволявшими ему поддерживать видимость прежнего достатка, затем он удачно провернул одну спекулятивную операцию и разжился кое-какими средствами. После чего, вступив с одним коммерсантом в товарищество, открыл с ним на паях комиссионерскую контору, занимающуюся посредническими сделками по предоставлению услуг по торговле и приобретению земли под строительство, сдаче и найму жилья, его приобретению и продаже, реализации строительных материалов и многого другого, что могло бы принести прибыль. Одними из последних дел являлись посреднические услуги по продаже тридцати меблированных комнат на Арбате за двенадцать тысяч рублей и реализация двух мест длиною девять и шириною пять аршин[3] на кладбищах Донского и Новодевичьего монастырей за девятьсот рублей каждое. Деньги, полученные конторой за эти сделки, Вершинин давно профукал, затем залез в карман отсутствующему компаньону и истратил большую часть денег от обеспечения, внесенного в качестве залога одним из служащих конторы. Дальше было уже некуда. Хоть стреляйся! И вдруг – удача: девица Эмилия Бланк. Настоящее сокровище! Ведь красота, молодость и порок всегда имеют спрос. И на этом очень даже легко можно делать хорошие деньги…

* * *

Салон Софии Морель, вдовы капитана Федора Петровича Мореля, в доме на Домниковской улице близ Докучаева переулка можно было бы назвать борделем, если бы в нем имелся штат блудниц, предоставляющих мужчинам платные интимные услуги. Но таковое в салоне капитанши Морель не практиковалось. Это был не дом терпимости, а дом знакомств. Или некий рынок наподобие большого базара женщин в Стамбуле, где любой желающий мог приобрести для себя правоверную мусульманку, кавказскую девственницу, пленницу-славянку, а искушенный сластолюбец, жаждущий экзотики, – стать хозяином покорной китаянки или воинственной негритянки.

Собирались в салоне любители новых знакомств, предполагающих в скором времени интимную связь, которая по обоюдному желанию сторон могла либо продолжаться, либо закончиться сразу после первого раунда услуг. Посещение салона было платным. Для мужчин. Мужчины же, приведшие в салон женщин, получали обязательный табльдот[4], равно как и женщины, посетившие салон. Все остальные платили за еду и выпивку из собственного кармана.

Рудольф Вершинин был одним из «посвященных» и в салоне капитанши Морель считался своим. Когда он первый раз посетил салон Софии Морель, приведя туда Эмилию, она если не произвела в салоне фурор, так, несомненно, обратила на себя внимание многих мужчин. В первый же вечер (естественно, с молчаливого согласия Рудольфа Залмановича) с ней свели знакомство молодой князь Георгий Асатиани; семнадцатилетний сын сахарозаводчика Терещенко Яша и престарелый маркиз де Гильи. Причем последний был крайне настойчив и тотчас предложил Эмилии содержание и разовое вспомоществование «на обустройство» в размере полутора тысяч франков[5]. Казалось, вот она, «жар-птица», держи ее за хвост двумя руками! Однако Рудольф Залманович не счел нужным хвататься за первое попавшееся предложение, торопиться с решением не стал и задумал поводить покуда сластолюбивого старикана за нос, хотя Эмилия и была готова дать согласие на предложение престарелого распутника. Как опытный комиссионер, Вершинин решил попридержать товар с тем, чтобы через какое-то время получить за него значительно большую цену. И не просчитался! В следующее посещение салона капитанши Морель, когда Рудольф Залманович, увидев, что Эмилии оказываются повышенные знаки внимания, удалился из салона под предлогом якобы неотложного дела, маркиз Антон де Гильи, едва не пуская слюни, предложил Эмилии, помимо содержания, уже две тысячи франков разового вспомоществования. Проинструктированная Вершининым Эмилия сделала вид, что не понимает, о чем идет речь, и приняла предложение князя Георгия Асатиани скоротать вечерок в его загородном доме в Пушкине. Вкупе с вечерком Эмилия скоротала с князем и страстную ночку, после которой вернулась к Рудольфу Вершинину в меблирашки, имея в своем ридикюле восемь сторублевых банкнот и вексель на сумму двести рублей. На следующий день комиссионер с любовницей, сдаваемой в аренду, выехал из меблированных комнат, сняв пятикомнатную квартиру на той же Ильинке в пятиэтажном доходном доме подворья Троице-Сергиевой лавры.

В последующие дни Эмилия побывала в любовницах еще нескольких завсегдатаев салона Софии Морель, однако какой-либо значительной выгоды ни себе, ни Вершинину такие объятия не принесли.

Наконец маркиз де Гильи созрел, и в одно из посещений Рудольфом Вершининым и Эмилией Бланк салона капитанши Морель предложил Эмилии, помимо хорошего содержания, единовременное вспомоществование «на обустройство» в сумме уже трех тысяч франков.

– Великолепно! – потирая руки, изрек Рудольф Залманович, когда Эмилия сообщила ему о предложении сластолюбивого старикана. – Маркиз предлагает тебе весьма сладкий десерт. Что ж, на такое предложение ты не ответишь отказом. Соглашайся, и мы вместе слопаем его до самой последней косточки!

– Как скажешь, милый, – ответила на тираду Вершинина Эмилия и улыбнулась, сделавшись на мгновение похожей на французскую фарфоровую лисичку, что некогда стояла на комоде в их доме.

Рудольф Залманович кивнул и тоже улыбнулся. Дела складывались в последнее время очень удачно, что не могло его не радовать.

Глава 5

Преступление без трупа

Первая неделя расследования закончилась тем, что Воловцов и Гавриков осмотрели четыре трупа, схожих по описанию со словесным портретом судебного пристава Щелкунова, и ни один из них ему не принадлежал.

Судебный следователь по особо важным делам Иван Федорович Воловцов в ведении следственных действий во многом руководствовался интуицией или даже инстинктом. То есть некой формой вдохновения, подобного чутью охотничьей собаки, нисходящего как бы случайно, однако не имеющего ничего общего ни с везением, ни с удачей.

Вот и теперь, когда направление розыска выглядело туманным, оставался единственный путь – двигаться на ощупь. Иван Федорович скорее почувствовал, нежели пришел к умозаключению, что смысла искать и надеяться, что судебный пристав Щелкунов еще жив, не имеется никакого. А то, что до сих пор не обнаружен его труп, значит лишь, что злоумышленник или злоумышленники его хорошо спрятали. И еще возникла некоторая уверенность, что мотивом преступления является не месть и не противостояние служебным обязанностям Владислава Сергеевича, а деньги, что он получил от надворного советника Грацианова в счет судебных издержек и обеспечения затрат на ведение дела. Те самые, что оставил у себя дома…

В воскресенье семнадцатого января Воловцов побывал на премьере «Вишневого сада» Чехова в Московском художественном театре. Не то чтобы он был заядлым театралом, как, к примеру, его непосредственный начальник, председатель Департамента уголовных дел Судебной палаты статский советник Геннадий Никифорович Радченко. Вот тот был настоящим поклонником сцены, не пропускающим ни одного театрального события в Первопрестольной. А тут – премьера! Сам Станиславский в роли Гаева, а Леонидов в роли Лопахина. А каков был Фирс в исполнении Александра Артема! Василий Качалов блестяще исполнил Трофима, а Ольга Книппер-Чехова была неповторима в роли Раневской. Успех «Вишневого сада» был просто неизбежен.

В понедельник ближе к обеду Воловцов получил (наряду с прочими уведомлениями) известие о том, что в окрестностях города Дмитрова, недалеко от деревеньки Игнатовки, обнаружилось в завязанном мешке голое тело, по описанию похожее на словесный портрет судебного пристава Владислава Сергеевича Щелкунова. Ивану Федоровичу нездоровилось, но он все же наметил для себя отъезд в Дмитров назавтра, послав курьера к Гаврикову с записочкой, дабы тот в половине десятого утра был на Бутырском вокзале.

Утром во вторник Иван Федорович уже с трудом встал с постели. Ехать куда бы то ни было не представлялось возможным: раскалывалась голова, нос был заложен гноем, а сухой кашель рвал горло хуже всякого наждака. Но это все еще куда ни шло, можно было перетерпеть. Донимала ломота, будто на Воловцове неделю пахали, после чего сильно лупили батогами куда ни попадя. Пришлось телефонировать председателю Департамента уголовных дел Радченко и попросить его – поскольку он был не только начальником, но и другом Ивана Федоровича, – чтобы тот примчался на вокзал, разыскал там Гаврикова, уговорил его ехать в Дмитров одному и оставил ему надлежащие инструкции.

Ближе к обеду на казенную квартиру Воловцова в Кавалерском корпусе Кремля заявился старенький почтенный лекарь в пенсне.

– Здравствуйте, – прошамкал доктор, раскрывая коричневый саквояж из потрескавшейся свиной кожи. – На что жалуемся, сударь?

Ответа от Ивана Федоровича не требовалось: эскулап велел задрать рубашку, и когда Воловцов повиновался, лекарь потер ладонью о ладонь, как бы согревая их, потом, приложив один палец к груди, стал отрывисто и коротко постукивать по нему согнутым указательным пальцем другой руки. То же самое он проделал со стороны спины, прислушиваясь к извлекаемым звукам. Иван Федорович тоже пытался слушать звуки постукиваний, которые были то звонкими, то глухими, однако ничего в этом не понимал и через некоторое время начал полностью следовать воле старого лекаря. А тот тем временем, пробурчав что-то вроде «наличия жидкости в полости груди не наблюдается», достал из саквояжа древний, как он сам, деревянный стетоскоп и стал слушать дыхание Воловцова, поворачивая его из стороны в сторону и приказывая:

– Дышите… Не дышите… Дышите…

Старикан пощупал запястье, измеряя пульс, потом безапелляционно произнес:

– У вас инфлюэнца, милейший. Как с температурой?

Иван Федорович неопределенно пожал плечами. Лекарь снова полез в свой саквояж, достал продолговатый футляр и вынул из него термометр.

– Суньте его под мышку и держите пять минут, – в приказном тоне промолвил лекарь. А когда Воловцов сделал, что ему приказали, ему был задан прямой вопрос: – Как вы вчера провели день?

– Как обычно, – ответил Иван Федорович.

– А позавчера? – продолжал допытываться доктор.

– В театр ходил…

– Вот! – Лекарь торжествующе поднял вверх крючковатый указательный палец и тоном наставника, которого не подобает ослушаться, твердо произнес: – Там вы и подхватили инфлюэнцу. Большое скопление людей всегда способствует распространению болезнетворных вирусов. Дабы избежать заболеваний, надо всячески избегать лишних сношений с людьми.

– Так что, теперь, чтобы не заболеть, нужно не выходить из дому? – ворчливо произнес Воловцов.

– Может, оно и так, – посмотрел на больного старый лекарь. – Ежели, конечно, хотите оставаться здоровым.

Через пять минут он велел вынуть термометр, посмотрел на его показания и хмыкнул.

– Ну, чего там? – поинтересовался Иван Федорович.

– А чего вы ожидали, расхаживая по театрам? Температура там, – пробурчал старикан.

Перечить Воловцов не стал. В общем-то старик прав: береженого бог бережет…

Какое-то время лекарь что-то писал на листке бумаги, потом, отдав его Ивану Федоровичу, промолвил:

– Я бы даже сказал, что у вас катаральная инфлюэнца! – строго объявил лекарь.

– Это смертельно, доктор?

– Вы все шутить изволите, – пенсне недобро блеснуло. – Я прописываю вам очень надежное и действенное средство «Аспирин», зарекомендовавшее себя исключительно с положительной стороны. Только смотрите, чтобы его изготовителем была немецкая фармацевтическая фирма «Байер», а не какая-то иная. Принимать следует по одному пакетику порошка три раза в день после еды. Периодически надлежит полоскать рот раствором борной кислоты… Это вас спасет!

– Простите, доктор, но это средство против тараканов… – возмутился Иван Федорович, недоуменно глянув на старикана.

– Не переживайте. В аптеке вам продадут раствор борной кислоты для полоскания горла меньшей концентрации, – пояснил старый лекарь. – И еще: советую перед сном практиковать горячие ножные ванны с горчицею. И пить больше воды, чтобы выходили пот и моча, а вместе с ними вымывались и болезнетворные бактерии…

После ухода старого лекаря Воловцову будто бы стало лучше. Надев теплый сюртук и меховую шапку, он вышел из дома и в ближайшей аптеке купил аспирину и борной кислоты для полоскания горла. А еще сухой горчицы для ванн. Аптекарь, глядя на болезненный вид посетителя, посоветовал купить еще немецкое патентованное средство «Героин».

– Отлично помогает от кашля! – заявил он с воодушевлением и добавил: – Я сам принимаю, и жена моя им лечится. И не жалуемся.

Но Иван Федорович отказался. Пожалуй, с лекарствами будет перебор.

* * *

Тем временем Гавриков уже сходил с поезда Савёловской железнодорожной ветки, озадаченный подробнейшей инструкцией статского советника Радченко и недовольный тем, что ему пришлось выезжать одному. Он не верил, что найденный в пригороде Дмитрова труп принадлежит его другу, судебному приставу Щелкунову, посему отправился в Дмитров неохотно, настроенный на то, чтобы поскорее закончить это дело и вернуться.

На станции в Дмитрове Гавриков был встречен помощником городского пристава полицейским надзирателем Коноваловым.

– Ну что, пойдем сначала в управу? – спросил он, указав рукой в сторону кремля.

– А зачем в управу, поедемте сразу в морг, – предложил полицейскому Гавриил Иванович.

– Ну, в морг так в морг, – согласился полицейский надзиратель, которому, похоже, было все равно, и, зафрахтовав на привокзальной площади извозчика, велел ему везти их в городской морг.

В морге их никто не ждал. Служитель дожевывал бутерброд с колбасой и запивал его чаем из жестяной кружки, когда надзиратель и Гавриков открыли обитую жестью дверь и спустились в «приемную» морга.

– Мы на опознание, – заявил полицейский надзиратель служителю морга, очередной раз удивляясь, как это работающим в таком заведении людям лезет кусок в горло. Надзирателю случалось видеть, как служители морга принимали пищу даже в одном помещении рядом с трупами, и ничего. Уплетали за обе щеки и не морщились. Хотя человек привыкает ко всему…

Служитель морга охотно кивнул, давая понять, что дело житейское, дожевал бутерброд и повел их по коридору вглубь подвального помещения. Он шагал впереди, держа перед собой закопченную керосиновую лампу, за ним шел Гавриков, глядя себе под ноги (лоб бы не разбить в этой темени!), а процессию замыкал полицейский надзиратель, которому тоже хотелось, чтобы вся эта канитель с опознанием трупа поскорее закончилась.

Втроем прошли в холодную комнату, где на мраморных столах лежали три мертвых тела в их отвратительной наготе. Гавриков, мельком глянув на трупы, уже успел пожалеть и об этой поездке в уездный городишко Дмитров, и о своем заявлении о пропаже друга Владислава Щелкунова. «И дернул же меня черт сделать таковое заявление, – думал Гавриил Иванович, старательно отводя взор от трупов, но все равно посматривая на них по какой-то неведомой причине, будто что-то тянуло его это делать. – Сидел бы сейчас дома и попивал чаек с брусничным вареньем или что покрепче. И горя бы не ведал. И ладно бы по делу, а то так… Владислав Сергеевич наверняка остался у какой-нибудь мамзели и позабыл обо всем на свете…»

– Который наш? – громко спросил полицейский надзиратель, поглядывая на трупы также без особого энтузиазма.

– Ваш это тот, что под городом близ Игнатовки пацаны местные в леске обнаружили? – бесстрастно спросил служитель морга.

– Он самый, – отозвался Коновалов.

– Тогда это тот, что в центре, – объявил служитель морга и отошел в сторонку, пропуская к трупу надзирателя и Гаврикова.

Коновалов приблизился к голому телу, подождал, когда к нему подойдет Гавриков.

– Он? – спросил полицейский надзиратель, почему-то строго посмотрев на Гавриила Ивановича.

Гавриков стал молча разглядывать труп.

– Что можете сказать о трупе? – обернулся к служителю морга Коновалов. – Когда и как он умер? От насильственных действий?

– Смерть наступила не меньше недели назад, а может, и немного поболее, – произнес служитель морга. – А как он умер… – чуть призадумался служитель, после чего довольно твердо промолвил: – Задушили беднягу. Все указывает на это…

– И что, за все время, что он у вас лежит, его так никто и не опознал? – спросил Коновалов, наперед зная ответ, поскольку за эту неделю и даже более ни в Дмитрове, ни в его пригородах никто не пропадал.

– Нет, – прозвучал ответ. – Никто.

Как ни пытался Гавриил Иванович Гавриков разглядеть в трупе своего бывшего друга Владислава Щелкунова, однако сделать этого не смог. И рост у Щелкунова был выше, и нос у Владислава Сергеевича был не такой уж острый и крючковатый, как у трупа. А главное – волосы. У трупа они были темные, почти черные и будто бы вились. А у Щелкунова волосы были прямые и светлые. Поэтому, когда полицейский надзиратель Коновалов вновь переспросил у Гаврикова:

– Ну что, он?

Гавриил Иванович коротко ответил:

– Нет.

И поспешил к выходу.

Когда Гавриков вернулся в Москву, то первым делом отправился в судебную палату к председателю Департамента уголовных дел статскому советнику Радченко. Геннадий Никифорович выслушал Гаврикова очень внимательно, задал несколько уточняющих вопросов и отпустил Гавриила Ивановича с миром. Сам же после окончания часа службы направился к Кавалерским корпусам, в одном из которых проживал в служебной квартире судебный следователь по особо важным делам и по совместительству его друг Иван Воловцов.

Радченко застал Ивана Федоровича совершенно разбитым. Воловцов был в халате, надетом поверх какой-то кофты, и в теплых штанах, поскольку его заметно бил озноб. Говорил он настолько сиплым голосом, что у слушающего его человека, в частности председателя Департамента уголовных дел Московской судебной палаты, начинали слезиться глаза. Словом, находился следователь по особо важным делам Воловцов совершенно не в форме, и Геннадий Никифорович даже поначалу пожалел, что зашел с делами к столь больному человеку. Хотя с другой стороны Радченко оправдывало то, что друзья навещать больных обязаны.

– Как ты? – спросил Геннадий Никифорович, хотя мог этого и не делать, поскольку по состоянию здоровья Ивана Федоровича все было ясно.

– Вот так, – немного виновато развел руками Воловцов. – Разбит! И не знаю, когда болезнь закончится.

– Тут Гавриков из Дмитрова вернулся… – неуверенно начал Радченко, искоса поглядывая на друга.

– И что? – просипел Иван Федорович.

– Не он это оказался, не Щелкунов, – решил не рассусоливать Геннадий Никифорович.

Однако ничуть не удивившийся и, похоже, мало расстроенный этим фактом Воловцов вдруг потребовал:

– Будь добр, рассказывай все по порядку. И начни с того, как Гавриков прибыл в Дмитров…

Радченко просьбу друга понял и продолжил:

– Ну, значит, Гавриков прибыл в Дмитров и был встречен полицейским надзирателем Коноваловым, помощником городского пристава. В полицейское управление не поехали и по просьбе Гаврикова сразу отправились в морг. Там они нашли тело, что было обнаружено мальчишками в мешке в лесочке недалеко от деревни Игнатовка…

– Неопознанное? – спросил Воловцов, чем поначалу озадачил председателя Департамента уголовных дел Московской судебной палаты.

– Конечно, неопознанное, – удивленно взглянув на Ивана Федоровича, промолвил Радченко. – Ведь за прошедшую неделю и даже более ни в Дмитрове, ни в его пригородах никто не пропадал…

– Вот! – воскликнул своим обычным голосом Воловцов. – Труп есть, а преступления нету.

– Дальше могу продолжать? – спросил Ивана Федоровича его непосредственный начальник не без язвочки в голосе.

– Продолжай, – разрешил Воловцов.

– После осмотра тела Гавриков уверенно заключил, что перед ним не труп его пропавшего друга Владислава Щелкунова…

– Он тебе сказал, по каким причинам он это определил? – задал вопрос Иван Федорович опять сиплым донельзя голосом.

– Да, – ответил председатель Департамента уголовных дел. – Рост у мертвеца меньше, чем у Щелкунова, да и нос у трупа был уж очень крючковатый…

– Так это все вполне объяснимо, – прервал Радченко Иван Федорович. – Труп неделю пролежал на морозе, – он что, должен был вырасти, что ли? Конечно, он закоченел и стал короче! А нос… Носы у трупов всегда истончаются и становятся крючковатыми, разве не так?

– Погоди, это еще не все, – решил охолонить Воловцова, кажется, запамятовавшего, что он болен, Геннадий Никифорович. – У трупа были темные и, похоже, вьющиеся волосы, в то время как у Щелкунова волосы были светлые и абсолютно прямые.

Сей факт словно прибил Ивана Воловцова. Он как-то съежился, его снова стало знобить. Радченко, с тем чтобы не дать другу впасть в отчаяние, усугубленное болезнью, спросил:

– А почему ты подумал, что найденный под Дмитровом труп может быть телом пропавшего у нас судебного пристава Щелкунова?

– А почему бы и нет? – вопросом на вопрос ответил Иван Федорович. – К тому же, ты только что сам сказал, что за прошедшую неделю и даже более, чем за неделю, ни в Дмитрове, ни в его пригородах никто не пропадал. Выходит, у них имеется труп с признаками удушения, но преступления нет. У нас напротив: имеется преступление, но трупа нет. Так почему же найденный в Дмитрове труп не может быть следствием совершенного в Москве преступления?

– Возможно, человек пропал в каком-то ином месте? Не в окрестностях Дмитрова… – неуверенно предположил Геннадий Никифорович. – И труп просто привезли из другого места и сбросили в лесок близ Игнатовки…

– Вот именно! – снова загорелся Воловцов. – Труп привезли из другого места… Так почему не из Москвы? И что, если Гавриков насчет волос попросту ошибся?

Радченко должен был признать, что предположение Ивана Воловцова не лишено логики и вполне может стать основной версией. Но это лишь в том случае, если Гавриков и правда дал маху.

– Хорошо, – заключил председатель Департамента уголовных дел Московской судебной палаты. – Поправишь здоровье и сам поедешь в Дмитров. Может, что-нибудь и накопаешь…

Глава 6

Ревность – штука жуткая

Несмотря на получаемый доход от «сдачи в аренду» Эмилии завсегдатаям салона Софии Морель, дела комиссионерской конторы первого разряда «Гермес» шли изо дня в день все хуже и хуже. Конечно, можно было хотя бы некоторое время подержать контору на плаву, вкладывая в нее деньги, получаемые Вершининым от «трудоустройства» Эмилии Бланк. Однако вместо этого разумного шага Рудольф Залманович с Эмилией Адольфовной зажили на широкую ногу, что часто случается, когда деньги заработаны без особого усердия… Обеды и ужины в ресторанах, шикарные наряды себе и любовнице для «выхода в свет», разного рода красивые безделушки, до которых Эмилия была падка, – все это съедало значительную часть дохода, приносимого его любовницей и шедшего в карман Вершинина.

Первым неприятным звоночком надвигающейся напасти явилось то, что один из служащих конторы по фамилии Матевосян каким-то образом прознал или, скорее всего, почувствовал, что комиссионерская контора, где он с недавнего времени служил, дышит на ладан. Матевосян решил оставить службу в «Гермесе» и стал требовать возврата своего залога, – того самого пятисотрублевого выигрышного билета пятипроцентного займа, давно обналиченного и потраченного на личные нужды директором конторы Вершининым. Рудольф Залманович начал тянуть время, обещать и выкручиваться, что долго продолжаться, конечно, не могло… При последней личной встрече с Матевосяном Рудольф Вершинин клятвенно пообещал ему отдать залог через неделю и, разумеется, обещания не сдержал. А еще через неделю в апартаменты Вершинина на Ильинке заявился судебный пристав. Рудольфа Залмановича дома не оказалось, зато присутствовала Эмилия Адольфовна. Она возлежала на кушетке в своем будуаре, когда кто-то решительно крутанул ручку механического звонка входной двери. Эмилия поднялась и, не сочтя нужным накинуть что-либо на себя, пошла открывать дверь в легком шифоновом пеньюаре, почти совсем не скрывающем белизны обнаженного тела.

Когда она раскрыла дверь, ее взгляд встретился со взглядом еще молодого человека, которому не было и сорока лет, выше среднего роста, с римским носом и короткими светлыми волосами.

– Судебный пристав Щелкунов, – охотно представился гость, с большим удовольствием разглядывая хозяйку квартиры. И неожиданно для себя добавил: – Владислав Сергеевич.

– Эмилия Адольфовна, – сахарно улыбнулась в ответ Бланк. – Вы к Рудольфу?

– К нему, – завороженно глядя в темные глаза Эмилии, произнес пристав Щелкунов.

– А его нет дома, – щебетнула хозяйка квартиры, в свою очередь, не без интереса разглядывая судебного пристава.

– Когда же он будет, позвольте вас спросить? – более чем вежливо поинтересовался Владислав Сергеевич.

– Вечером. Если вы зайдете после шести пополудни, то наверняка его застанете, – ответила Эмилия и посмотрела на судебного пристава многообещающим взглядом.

– Хорошо. Всенепременнейше зайду…

Владислав Сергеевич был несказанно очарован хозяйкой квартиры. Мало того что она была молода и хороша собой, она еще благосклонно смотрела на него, словно обещая нечто такое, что он может получить, если, конечно, возжелает и предпримет соответствующие шаги. Как мужчина не без опыта общения с противоположным полом, Щелкунов правильно понял взгляд Эмилии и был отнюдь не против завязать с сей девицей легкомысленное знакомство, обещающее множество приятственных минут.

Вечером того же дня около семи часов вечера Владислав Сергеевич снова отправился к доходному пятиэтажному дому на Ильинке, принадлежащему подворью Троице-Сергиевой лавры. Дойдя до двери квартиры, в которой он уже побывал днем, судебный пристав вдруг неожиданно заметил, что слегка робеет. «Право, так не годится. Ну совсем как мальчишка!» Какое-то время он простоял у двери, затем решительно крутанул ручку звонка. За дверью мелко-мелко забили крохотные мелодичные колокольчики. Через непродолжительное время Щелкунов услышал звук открываемого английского замка, и перед ним снова предстала хорошенькая хозяйка квартиры. Правда, на этот раз на ее хрупких плечах присутствовал халат, но и он отнюдь не скрывал всех прелестей очаровательной Эмилии, а скорее подчеркивал их. Похоже, что бы ни было надето на ней, она все равно будет выглядеть эффектно и соблазнительно.

Очаровательная Эмилия Бланк кивнула судебному приставу как старому знакомому и отошла вбок, пропуская его в квартиру. Откуда-то из дальних комнат раздался мужской голос:

– Кто там, дорогая?

– Это к тебе, – обернулась на голос Эмилия Адольфовна и захлопнула входную дверь.

Рудольф Залманович, которому Эмилия рассказала о дневном посещении их квартиры судебным приставом, к разговору с представителем судебной власти предстал во всеоружии. Он радушно принял гостя, предложил присесть, попросил Эмилию принести бутылочку старого го-сотерна[6], что она с удовольствием сделала.

Говорили Щелкунов и Вершинин недолго, но обстоятельно. Владислав Сергеевич был вполне доброжелателен, на что, вне всякого сомнения, повлияло присутствие Эмилии Адольфовны. Рудольф Залманович со всем охотно соглашался, кивал и обещался в самое ближайшее время уладить все дела с бывшим служащим комиссионерской конторы Матевосяном.

Когда Владислав Сергеевич прощался, он снова встретился с Эмилией взглядом, обещавшим по-прежнему многое…

* * *

Ревность, милостивые государи, есть не что иное, как эгоистическое чувство собственничества. Об этом еще с конца прошлого века начали говорить эмансипированные барышни-просветительницы, состоящие в различных женских кружках и организациях. Дескать, ревность не является чувством, производным от любви, и любовь без ревности вполне возможна. Сама же ревность есть явление нездоровое и даже патологическое, от которого необходимо избавляться, а ежели это не получается, то его необходимо лечить. Как это, к примеру, делают во Французской Республике, где уже появилась специальная лечебница для ревнивых, каковых излечивают, как утверждают французские специалисты, с большим успехом.

Что ревность может быть всепоглощающей и лютой – это бесспорное мнение. Пример шекспировского Отелло служит несомненным и ярким тому доказательством…

Поначалу Вершинин не ревновал Эмилию. Ни к маркизу, ни к князю Асатиани, ни к этому развратному мальчишке Яше, сыну сахарозаводчика Терещенко. Рудольф с Эмилией даже посмеивались над престарелым маркизом де Гильи, когда она рассказывала Вершинину о разных склонностях старого распутника и его желаниях, которые он, не стесняясь, буквально выпрашивал у Эмилии.

А когда Рудольф Залманович нашел у Эмилии парочку любовных писем, неожиданно все разом поменялось. Оказалось, что, помимо прочего, на что Вершинин давал разрешение, у нее имеются романы и на стороне, для души, так сказать.

Вершинин возревновал. Впал в несказанную ярость. Потрясая любовными письмами перед самым носом Эмилии, он разразился грубой бранью, обозвал ее самыми последними словами, а потом, полностью потеряв над собой контроль, избил ее до крови, вынудив даже просить о пощаде.

Казалось бы, что после случившегося Эмилия должна была возненавидеть своего мучителя и, улучив момент, сбежать от него. Но ни того ни другого не произошло. Напротив, Эмилия стала посматривать на Вершинина снизу вверх, признав его, как собачонка, за своего хозяина, и беспрекословно исполняла все его прихоти.

А микроб ревности, поселившийся в душе Рудольфа Залмановича, разросся до невероятных размеров. Его размолвки с Эмилией сделались частыми и нередко заканчивались безумно-страстными примирениями, что еще более сближало их.

Между тем фортуна перестала им улыбаться. Маркиз де Гильи, завершив в России какие-то свои дела, уехал во Францию, не предоставив Эмилии никаких материальных компенсаций. Сам же Вершинин, вняв словам судебного пристава Щелкунова, поменял последние франки маркиза на рубли и рассчитался с этим несносным Матевосяном. К тому же разъедающая душу ревность заставила Вершинина перестать «сдавать в аренду» Эмилию молодым сладострастникам и престарелым вожделенцам. Теперь едва ли не каждый день по возвращении домой у Рудольфа с Эмилией происходили яростные скандальные споры, во время которых они осыпали друг друга оскорбительными упреками и обвинениями.

Проходили дни, недели. Нужда усугублялась. Они задолжали всем: квартирному хозяину, портнихе, модистке, бакалейщику. Иначе – стали перебиваться с пуговки на петельку…

Однажды Рудольф Залманович попросил Эмилию съездить к отцу и попросить денег у него.

– Он отец, он не откажет, – уговаривал Вершинин свою юную любовницу, которая поначалу отнекивалась. Однако «нужда да голод прогонят на холод», и Эмилия решилась. Упала отцу в ножки. Поплакалась. Дескать, еще малость, и она помрет с голоду прямо на мостовой. Ну, а отец – он и есть отец, несмотря на причиненные дочерью обиды и страдания, отправился в потаенное место, пошарил в загашнике и вынул восемьдесят шесть рублей. Последнее, что у него оставалось.

– Это все, что есть, – промолвил он, протягивая деньги дочери.

Эмилия денежку приняла и, буркнув: «И на том спасибо», упорхнула, чтобы более никогда не возвращаться.

Иные граждане прожили бы на восемьдесят шесть рублей безбедно месяца полтора, а может, и два, ежели бы отнеслись к деньгам бережно и расчетливо. Живут же люди на оклад в сорок рублей и менее, и ничего, даже семьи кормят. Но что такое восемьдесят шесть рублей для таких персонажей, как Рудольф Вершинин и Эмилия Бланк? Да почти ничего. На один зубок! Менее чем через неделю деньги вновь закончились, и опять остро возник вопрос, где и как их раздобыть. И снова взаимные упреки и оскорбления, усугубляющиеся еще и тем, что любовники практически перестали выходить из своей квартиры на Ильинке без особой к тому нужды. Объяснялось это тем, что всюду, куда бы они ни отправлялись, Рудольфу Залмановичу казалось, что Эмилия постоянно улыбается и строит глазки людям более молодым, нежели чем он.

К неизбывному чувству ревности прибавилось еще и липкое чувство страха. Рудольфу Вершинину все время казалось, что вот раздастся звонок в дверь и в квартиру вместе с судебным приставом войдут полицейские, которые сначала опишут, а затем отберут последнее, что у него осталось. А самого его заарестуют и отведут в следственную тюрьму, куда его посадят в одну камеру вместе с насильниками, грабителями и убийцами. Посему даже в их редкие выходы из дома Рудольф Залманович по возвращению первым делом подозрительно осматривал углы дома, арки и близлежащие кусты, опасаясь, что там в засаде прячутся полицейские агенты, которые набросятся на него, скрутят и наденут на руки оковы.

Нервическое состояние Вершинина негативно сказывалось на отношениях с Эмилией, хотя и так ругань и споры имели место едва ли не каждый божий день.

И вот наступил роковой час, когда был потрачен последний рубль.

– Это все ты! – в припадке отчаяния воскликнул Рудольф Залманович и едва не ткнул в лицо Эмилии вытянутым указательным пальцем. – Ты выпотрошила мои карманы и довела меня до банкротства! Из-за тебя меня скоро посадят в тюрьму за долги! Все, с меня достаточно, – стал натягивать на себя рубашку и брюки Вершинин. – Я ухожу!

– Нет! – кинулась ему в ноги Эмилия и, зарыдав, стала стягивать с него брюки. – Останься, умоляю тебя!

В эту ночь она осыпала его такими ласками, каковых он, несмотря на его опытность, еще не ведал. Ибо неистовая страсть, смешанная с отчаянием, делают поразительные вещи.

Через день собралась уходить уже Эмилия, заявив:

– Хватит с меня этой нищенской жизни. Лучше заниматься поиском клиентов на бульварах, недели влачить столь жалкое существование с человеком, неспособным обеспечить даже себя…

Уже Вершинин бросился ей в ноги, обнимал колени и слезно упрашивал не бросать его и остаться с ним. Вновь все закончилось животной страстью с такими неистовыми ласками, словно настал последний день их жизни…

Глава 7

Старый знакомый Воловцова

Инфлюэнца долго не отпускала Ивана Воловцова, нещадно изнурив его и вымотав так, что ежели бы подул сильный ветер, то следователя по особо важным делам унесло бы, как осенний листок, к чертовой бабушке или даже куда подалее. Наконец на шестой день болезни температура спала, и голова начала хоть что-то соображать. Появился аппетит, а вместе с ним и кое-какие силы, дабы начать двигаться. Ломать Ивана Федоровича перестало, но ощущение, что почти всю полную неделю на нем пахали или возили мешки, нещадно понукая и избивая плетьми, продолжало оставаться.

В понедельник утром двадцать пятого января к Воловцову снова пришел старый лекарь и опять простукивал его костяшкой согнутого указательного пальца и прослушивал легкие с помощью доисторического деревянного стетоскопа. По истечении без малого получаса, проделав с выздоравливающим больным все необходимые манипуляции, лекарь удовлетворенно хмыкнул и торжественно изрек:

– Сегодня и завтра еще побудьте дома, дабы ликвидировать остаточные явления инфлюэнцы, а в среду можно будет и на службу пожаловать. Только одевайтесь потеплее, ноги держите в сухости и не пейте холодного, – наставительно добавил лекарь. – А еще избегайте скопления людей. Чай, теперь уже ученые стали…

– Это да, – соглашаясь, кивнул старому эскулапу Иван Федорович и клятвенно пообещал ему все его рекомендации выполнять беспрекословно. Каковые оба последующих дня исполнял неукоснительно и точно, чтобы поскорее сбросить с себя последствия инфлюэнцы и приступить к исправлению служебных обязанностей.

А в среду двадцать седьмого января, побывав с четверть часа в кабинете у своего непосредственного начальника статского советника Радченко и оформив в канцелярии Департамента уголовных дел необходимые бумаги, отправился на Бутырский вокзал и сел в поезд, ехавший в славный уездный город Дмитров.

* * *

В Дмитрове Воловцов был несколько раз и последний не так давно – в октябре прошлого года. Тогда ему, еще следователю по важнейшим делам, было поручено вести следствие по делу, которое в Департаменте уголовных дел Московской судебной палаты называлось «Убийство коммивояжера». Дело было запутанным и на первый взгляд казалось неразрешимым. Но Иван Федорович справился с ним просто блестяще! Впрочем, иного от него никто и не ожидал…

Как и год назад, Воловцова на вокзале никто не встречал. Иван Федорович дошел до привокзальной площади, взял извозчика и на вопрос: «Куда изволите вас отвезти?» четко и ясно ответил:

– Кремль. Полицейская управа…

Город Дмитров является ни много ни мало родным братом Москвы. Правда, на семь лет младше, поскольку Москва-град основан в тысяча сто сорок седьмом году, а Дмитров – в тысяча сто пятьдесят четвертом. И отец-основатель у обоих городов один: князь Юрий Долгорукий. Да только ныне далеко городу Дмитрову до Москвы. Как юному корнету до убеленного сединами генерала от кавалерии.

С прошлого года город Дмитров абсолютно не изменился. Как, верно, с позапрошлого и еще ранее. В уездных городах десятками лет (хорошо это или плохо, другой вопрос) может ничего не меняться. Ежели, конечно, не случится какой-либо неприятственный казус вроде пожара. Примерно такого, каковой случился в Первопрестольной в тысяча восемьсот двенадцатом году, когда более половины города выгорело напрочь. Но покуда град Дмитров бог миловал. Куда ни брось взгляд – те же дома с мезонинами, по большей части деревянные, но немало и наполовину каменных, с кирпичным первым этажом, вроде дома графини Ольги Дмитриевны Милютиной, дочери бывшего военного министра и генерал-фельдмаршала Дмитрия Алексеевича Милютина. А еще в городе по-прежнему витал все тот же патриархальный дух, который был бы еще унылей и ощутимее, не откройся в тысяча девятисотом году новая железнодорожная ветка от Москвы до Савёлова и не пройди она в точности посередине своего пути через Дмитров. А иначе захирел бы город, затух и покрылся бы мхом времени, как это случилось не с одним десятком древних русских городов, обратившихся в лучшем случае в поселки, а в худшем – исчезнувших совершенно и оставшихся лишь в редких упоминаниях древними летописями и чужестранными хрониками.

В городе насчитывалось четыре с половиной тысячи жителей, породненных либо знакомых между собой; десяток церквей и один мужской монастырь Святых Бориса и Глеба, поставленный, по легенде, по указанию самого князя Юрия Долгорукого. Монастырь этот, о коем упоминают летописи четырнадцатого века, строился московскими зодчими и прикрывал город со стороны тракта. А сам град Дмитров заслонял от недругов путь в суздальские земли.

А еще в городе имелась дюжина шинков, ежели не более, да трактиров не один и не два. Плюс шесть винных лавок – не захочешь, да запьешь, ибо все пьют, а ты что, ущербный какой или больной?

В городе на окраине – чугунолитейный завод, да близ Яхромы завод колбас «к которым нужен навык», как писал местный поэт Лев Зилов. И конечно же, знаменитые дмитровские баранки, вкуснее которых как не было, так и нет по всей России-матушке, а вот почему так и как такие баранки выпекаются, то и по нынешний день «тайна сия велика есть»…

А вот и полицейская управа в Дмитровском кремле, где находятся все городские присутственные места, включая тюремный замок. А что? Острог или тюрьма в какой-то мере тоже присутственные места, поскольку являются учреждениями государственными, предназначенными для работы с населением, то бишь гражданами Российской империи. Ну, а в чем заключается эта работа – это дело шестнадцатое…

Иван Федорович расплатился с возницей и, сделав несколько шагов по каменным ступеням крыльца, открыл высокую дубовую дверь.

Управа находилась на втором этаже не столь давно отреставрированного здания. Воловцов прямиком направился к начальнику управы, объявил о себе секретарю и менее чем через минуту уже входил в кабинет своего старого знакомого, надворного советника Панкратия Самсоновича Разумовского, начальника Дмитровской уездной полиции. С прошлого года Панкратий Самсонович совсем не изменился: он был все так же крепок и бодр и явно не собирался отправляться в отставку в силу немалого возраста. Похоже, он не менялся внешне уже лет десять-двенадцать. Так бывает со старыми служаками, когда время для них как бы останавливается и они выглядят одинаково и в шестьдесят, и в семьдесят лет. Правда, потом всего за год или даже полгода они быстро сдают и словно наверстывают то, в чем на время застыли: горбятся, лысеют, сохнут, теряют память, покрываются глубокими морщинами и начинают ступать шаркающей походкой. Таковой период, похоже, для начальника уездной полиции еще не наступил, и он, зорко глянув на вошедшего, поднялся из-за стола и пошел ему навстречу со словами:

– Рад снова вас видеть, Иван Федорович.

– И я рад, Панкратий Самсонович, – вполне искренне ответил Воловцов, пожимая руку Разумовского.

– Какая нужда на сей раз привела вас в наши края? – поинтересовался надворный советник.

– Труп, – просто объявил Иван Федорович. – Тот, что был найден мальчишками в мешке близ деревни Игнатовка.

– И что такого особенного в этом трупе, что могло бы заинтересовать судебного следователя по важнейшим делам из Москвы? – с некоторым удивлением прищурился уездный начальник полиции.

– По особо важным делам, – со скромной улыбкой поправил Разумовского Иван Федорович.

– Уже? – спросил Панкратий Самсонович, ничуть не удивившись, и добавил: – Тем более. Хотя никогда не сомневался в ваших способностях.

– Ну, если коротко, то суть такова… – не очень уверенно начал Иван Воловцов. – В Москве безвестно пропал человек, судебный пристав по фамилии Щелкунов. Последний раз его видели вечером в воскресенье десятого января. Несмотря на активный розыск, ни он сам, ни его тело не были обнаружены… Восемнадцатого января в понедельник здесь, в окрестностях Дмитрова, в лесочке близ деревни Игнатовка был обнаружен труп неизвестного мужчины, скончавшегося от удушения примерно неделю назад. Тело было помещено в мешок, и если бы не вездесущие мальчишки, оно так бы и пролежало до самой весны. Примечательно, что ни в Дмитрове, ни в его окрестностях никто в течение воскресенья десятого января и до понедельника восемнадцатого января не пропадал, поэтому труп из мешка так и остался неопознанным…

– Все верно, – не без удовлетворения в голосе произнес Разумовский. – За это время у нас никто, слава богу, не пропал.

– Вот и получается, что у нас в Москве имеется преступление без трупа, а у вас в Дмитрове налицо труп без преступления. Так почему бы вашему трупу в мешке не принадлежать нашему пропавшему судебному приставу Щелкунову? – заключил Иван Федорович.

Панкратий Самсонович, согласившись внутренне, что предположение судебного следователя по особо важным делам вполне резонно, не менее резонно заметил, выказав полную осведомленность о том, что происходит во вверенном ему уезде:

– Но насколько мне известно, ведь от вас уже приезжал человек, и он не опознал в означенном трупе человека, что пропал у вас в Москве.

– Приезжал, – согласился Иван Федорович. – Но этот человек мог и ошибиться…

– Ну что ж. Надеюсь, ваша версия окажется верной, – не стал более задерживать гостя надворный советник Разумовский, прекрасно понимая, что судебный следователь по особо важным делам прибыл из Первопрестольной не по личной блажи или прихоти, а по делам служебным, отлагательств не терпящим. И долго точить лясы со стариком ему, коллежскому советнику, некогда, да и невместно. – Сейчас я распоряжусь, чтобы вам, Иван Федорович, подготовили для работы кабинет. Тот, что вы занимали в прошлом году, вас, надеюсь, устроит? – поднял взор на Воловцова начальник Дмитровской полиции.

– Более чем, – благодарно отозвался Иван Федорович и с улыбкой спросил: – Он весьма уютный. А пальма в кадке там так и стоит?

– А куда ж она денется, конечно, стоит, – довольно улыбнулся в ответ Разумовский и добавил: – Мой секретарь к вашим услугам. Так что, если что….

– Благодарю вас, Панкратий Самсонович, – вполне искренне произнес Воловцов и направился к выходу из кабинета Разумовского. Дел в городе и правда хватало.

Глава 8

План Рудольфа Вершинина

Мысль совершить что-либо решительное, радикальное, даже если это нечто расходится с законом пришла Вершинину с началом зимы. Имелась в виду не мелкая кража со счетов комиссионерской конторы «Гермес» (этот этап в его криминальной биографии был уже пройденным), а нечто более крупное и кардинальное, что могло бы разом поправить его финансовое положение, разрешить все денежные вопросы, включая многочисленные займы и залоги, и – чем черт не шутит – сделать богатым и уважаемым в обществе человеком.

Следует признать, что подобная мысль закралась в голову Рудольфу Залмановичу не впервые. Он не единожды думал, что в жизни пора многое поменять, отважившись на нечто такое, на что решаются немногие и что могло бы коренным образом улучшить его жизнь.

Какое-то время Вершинин носился с мыслью ограбить какого-нибудь богатея. И даже наметил достойную цель: Марк Аронович Шталь, ювелир, владевший несколькими ювелирными магазинами и мастерской, где лично изготавливал украшения стоимостью от нескольких сотен рублей и выше.

С полгода назад Марк Аронович делал предложение Эмилии в салоне Софии Морель, однако посулил слишком мало, и предложение было отвергнуто. Рудольф Вершинин и Эмилия Бланк в то время «обхаживали» престарелого маркиза де Гильи, и от денег, предложенных за «любовь без обязательств», отмахнулись, как от чего-то зазорного. Сейчас, наверное, таковое предложение было бы с благодарностью принято. Это если бы Рудольф Залманович оставался прежним Вершининым, собирающимся безбедно существовать за счет сутенерства. Однако после того, как он обнаружил у Эмилии несколько любовных писем и узнал, что у нее, помимо новых и старых знакомств в салоне Софии Морель, имеются еще романы на стороне для души, он крепко возревновал. И перестал торговать своей любовницей, что указывало на наличие к ней сердечной привязанности, вернее, одной из ее форм, правда, весьма непростой, путаной и весьма своеобразной.

И вот, вспомнив про ювелира Шталя, а главное про то, что Марк Аронович всегда носит с собой в бархатном мешочке особенные и наиболее дорогие драгоценные камушки, Рудольф Залманович решил именно с него начать менять свою жизнь коренным образом. Он составил план, по которому для начала надлежало съехать с шикарной квартиры на Ильинке (к тому же она стала не по карману) и затеряться в Москве, сведя все свои знакомства на нет. Затем Эмилия должна снять под чужим именем простенькую квартирку с отдельным входом где-нибудь на окраине города, где ни ее, ни Вершинина не знают и никогда не встречали. Завлечь в нее ювелира под предлогом интимного свидания таким образом, чтобы его никто не видел. Рудольф Вершинин спрячется в квартире в потайном месте, готовый в нужный момент проявить себя. В тот момент, когда у Эмилии Бланк и Марка Шталя свидание начнет перерастать в интимную близость, Вершинин неожиданно выйдет из укрытия и набросится на ювелира. Что с ним делать, обоим подельникам поначалу было непонятно: то ли забить ювелира до потери сознания, то ли перерезать ножом горло. После полуторачасового совещания было решено задушить Шталя бельевой веревкой, которую следовало заранее припасти. Тело ювелира, сложив надвое, следовало запаковать в большой мешок, затем засунуть в объемный дорожный баул и вывезти из Москвы поездом в какой-нибудь соседний город или даже станцию, где невозможно было бы обнаружить следов пропавшего Шталя. А потом – не сразу, а выждав некоторое время – реализовать камешки либо скупщикам, либо через ломбард и жить дальше, сыто, весело и беспечно. А можно было забрать из его конторы мешочек с камушками – благо, что ключи от своей лавки он тоже всегда держал при себе – и поехать на юг, где тепло и есть море. Например, в Геленджик или в Ялту…

Когда приготовления были закончены, Вершинин и Эмилия отправились в салон Софии Морель. Поскольку они давненько его не посещали, то внимание посетителей салона вновь было приковано к хорошенькой Эмилии, а несовершеннолетний сынок сахарозаводчика Яша Терещенко прямо из кожи лез вон, чтобы завладеть ее вниманием.

Эмилии наверняка было бы сделано не одно предложение, однако Рудольф Залманович, не спускавший с нее глаз, был рядом и не допускал никаких вольностей в ее сторону ни от посетителей салона, ни тем более от его завсегдатаев.

А вот ювелира Шталя в салоне не наблюдалось. Узнав у капитанши Морель, что Марк Аронович приходит только по вторникам, Вершинин и Эмилия почти тотчас покинули салон.

В следующий раз они пришли в салон во вторник. Ювелир Шталь был в числе посетителей и вел неторопливую беседу с держательницей салона Софией Морель. Заприметив Эмилию, он расплылся в довольной улыбке и не преминул подойти к ней и любезно поздороваться. Эмилия Бланк благосклонно отнеслась к любезностям Марка Ароновича, а Вершинин, увидев, что задуманное мероприятие успешно осуществляется, поспешил удалиться из салона, привычно сославшись на дела. Вернувшись в квартиру, Рудольф Залманович разделся, повесил себе на шею моток бельевой веревки и занял позицию за тяжелыми «зимними» портьерами, закрывающими единственное окно в спальне. Так он просидел часа два, покуда не вернулась Эмилия.

– Я одна, – громко произнесла она с порога, косясь на портьеру.

– Чего так? – облегченно выдохнув, что убивать придется не сегодня, Вершинин покинул засаду.

– Сегодня вечером он занят, так что мы уговорились на завтра, – ответила вполне обыденно Эмилия. – Я назвала ему этот адрес и назначила встречу на восемь вечера.

– Это хорошо, – чуть подумав, сказал Вершинин. – Никто не свяжет исчезновение ювелира с тобой.

Вечер вторника прошел как обычно. А вот среда тянулась так медленно, что, когда часы отбили шесть вечера, Эмилии и Рудольфу казалось, что прошел не день, а по крайней мере три.

Наконец подошло время свидания. Вершинин спрятался с куском бельевой веревки за оконными портьерами в спальне и принялся ждать. Так прошло четверть часа. Потом еще четверть.

– Его нет, – громко произнесла Эмилия.

– Что ты говоришь мне, что его нет, когда я и сам это знаю, – раздраженно произнес Рудольф Залманович из-за портьер.

– И что будем делать? – уже тише промолвила Эмилия.

– Ждем еще полчаса, – отрезал Вершинин.

Но ювелир не пришел и через полчаса.

По прошествии еще десяти минут Рудольф Залманович вышел из своего укрытия и устало плюхнулся на кровать. Его лицо выглядело постаревшим: серым и осунувшимся, как будто он неделю провел в одиночной камере, лишенный прогулок и нормальной пищи.

* * *

Среда началась для Марка Ароновича целым рядом событий, входящих в разряд раздражающих и неприятных.

Началось с того, что поутру в кране не оказалось воды, и Шталь вынужден был умываться из чайника, после чего воды едва хватило на полстакана чая. А что такое не умыться по-человечески и не выпить поутру обычный полный стакан чая? Это нарушение утреннего порядка, срыв ежедневной обрядовости (если хотите, некоторого таинства) и, как результат, изменение настроения в худшую сторону. А ведь несоблюдение утренней давно заведенной и никогда не нарушаемой церемонии может наложить негативный отпечаток на весь день.

При выходе из дома Марк Аронович долго искал свою правую калошу (невесть куда затерявшуюся), хотя отлично помнил, что вчера оставил обувку одна с другой рядышком в прихожей у самых дверей. Розыск калоши занял минуты три-четыре: пропажа отыскалась под шкафом с вешалкой, откуда ее пришлось доставать веником, изрядно перепачкавшись. Кто затолкал калошу под шкаф, если господин Шталь не держал у себя ни кошки, ни собаки, никакой иной живности, – оставалось неразрешимой загадкой.

День начался тоже так себе: управляющий ювелирным магазином на Кузнецком мосту, человек обычно спокойный, исполнительный и молчаливый, вдруг ни с того ни с сего в ультимативной и почти грубой форме потребовал у Шталя увеличения жалованья, да не на червонец или даже четвертную, а вполовину. Конечно, Марк Аронович решительно отказал наглецу, и тот демонстративно покинул магазин, громко хлопнув дверью, заставив самого Шталя исполнять какое-то время обязанности управляющего. После обеда Марк Аронович, конечно, нашел замену оставившему службу управляющему. Однако случившееся увольнение не прибавило хорошего настроения, которое и так с самого утра было паршивым. Если бы не предстоящее вечернее рандеву с очаровательной Эмилией Бланк, мысль о которой беспрестанно согревала душу пятидесятидвухлетнего ювелира, обремененного взрослыми дочерьми и прочими многочисленными семейными заботами, раздражение переросло бы в самую настоящую бурю.

Однако неприятности с изгнанием со службы наглого управляющего в этот день не закончились. В магазине, что на Тверской улице, пропали два золотых кольца с крохотными изумрудиками, общей стоимостью двадцать семь рублей. Надлежало либо разбираться со служащими магазина, либо прямиком топать в Тверскую полицейскую часть и писать заявление о розыске злоумышленников. Поразмыслив, обращаться в полицию Марк Аронович покуда повременил: следственные дела потребуют долгих разбирательств, которые могли затянуться на неопределенное время и попортить много нервов. Дознание о пропаже колец Шталь решил провести сам, наметив неприятнейшее мероприятие на завтрашний день.

Рабочий день Марк Аронович намеревался завершить в половине шестого пополудни и спокойно отужинать дома. В двадцать пять минут шестого он выбрал из собственных запасов золотое колечко с камушком в качестве подарка красотке Эмилии и не спеша направился к себе на квартиру.

Шталь долго подбирал гардероб, понимая, что все это не то… После долгих сомнений он решил надеть белую рубашку со стоячим воротничком с отворотами и накрахмаленными манжетами и узорчатый узкий галстух с плоским бантом, зашпиленным платиновой булавкой с крупным ярко-красным рубином. Затем его выбор пал на выходной сюртучный костюм-тройку, купленный в Торговом доме товарищества «Райкин и Манц» на Тверской, новое длинное пальто из тонкого сукна на куньем меху и фетровый котелок. Поскольку стояла оттепель, на кожаные новые ботинки Марк Аронович надел калоши…

Шталь вышел из дома в семь.

Настроение понемногу поднималось. Да и как может быть скверным настроение, когда предстояло провести время в телесных усладах? Одна только мысль о том, что ожидает его впереди буквально через какой-то час, заставляла Марка Ароновича убыстрять шаг и едва сдерживать на лице плотоядную улыбку. Однако, увы, испортить настроение человеку проще простого. И когда какой-то пацаненок, пробегая мимо Шталя, забрызгал полы его пальто жирной грязью, благостное расположение духа мгновенно улетучилось, будто бы его и не существовало.

Когда Марк Аронович попытался взять извозчика, проезжающего мимо, то за рукав его пальто вдруг ухватился нищий. Ювелир попытался оторвать от себя его руку, да не тут-то было, – нищий словно запрещал Шталю двигаться дальше и продолжал цепко держать его крючковатыми пальцами. При этом он что-то бормотал несвязанное и несуразное, но из-за его скороговорки можно было разобрать разве что единственное – «домой».

Наконец Марку Ароновичу удалось выдернуть рукав пальто из пальцев нищего. Невесть откуда появилось удрученное состояние, которое он обычно гасил рюмкой коньяка. Шталь отошел на несколько шагов, и тут рядом с ним остановилась крытая бричка с молодцеватым рыжебородым извозчиком.

– Куда изволите, барин? – с готовностью предложил ювелиру извозчик.

Марк Аронович уже было вознамерился назвать адрес, даже поставил ногу на ступеньку брички, но какая-то недодуманная, похожая на туман мысль, молнией пронесшаяся в мозгу, удержала его.

Марк Аронович убрал ногу со ступеньки брички, оглянулся в сторону убежавшего мальчишки, что обрызгал грязью его пальто, затем посмотрел в сторону нищего и вспомнил слова мудрого отца…

«…Свыше нам всем часто посылаются знаки и знамения. Но мы их не всегда видим, стараемся не замечать. Особенно когда мы молоды и беспечны. И когда в достижении каких-то целей перед нами встают неодолимые преграды, мы разбиваем их собственными лбами. Вместо того чтобы просто понять: преграда – это некое знамение, указующее на то, что это неправедное намерение. И его следует либо оставить и уйти прочь, либо обойти. Лишь с возрастом приходит понимание того, что следует примечать все, что происходит вокруг тебя. Ибо происходящее отнюдь не случайно… Случайного в жизни вообще не существует. И если что-то мешает нам сделать какое-то выбранное дело, то следует задуматься, а мое ли оно? Если бы я не под конец жизни, а много раньше умел распознавать такие знаки, посылаемые мне свыше, я бы не наделал столько глупостей и не совершил бы столько ошибок, сынок…»

Такие слова незадолго до смерти сказал отец вместо родительского благословления, прозвучавшие, как заповедь….

«Почему слова отца вспомнились именно сейчас? А ведь не случайно вспомнились! – подумалось вдруг Марку Ароновичу. – Разве все эти неприятности и досадные происшествия, происходившее с утра, не есть предупреждающие послания? Конечно, можно не знать точно, о чем они предупреждают, можно лишь предполагать. Но сам факт появления таких знаков непременно следует учитывать…»

Ну и конечно, пацаненок с нищим, что попались на его пути. Пожалуй, что это уже не знаки, а знамения…

Итак, куда он направлялся? Правильно, на квартиру девицы Эмилии Бланк. Мальчишка с нищим возникли на его пути не случайно, а ведь он хотел даже повернуть назад, когда пацаненок забрызгал его пальто. Но желание увидеть прекрасную Эмиль взяло на над ним вверх, и он пошел дальше, и тут неожиданно возник нищий, все время повторявший: «Домой, домой…»

Нужно так и поступить.

Марк Аронович вернулся в свою квартиру почти успокоенный. Даже какой-то благостный. Так бывает всегда, когда поступаешь разумно.

Как только он разделся, почти тотчас нашлась самопишущая ручка Ватермана, пропавшая недели две назад и которую Марк Аронович уже не чаял отыскать. Шталь посчитал находку добрым знаком, указующим на то, что, вернувшись домой, он поступил правильно.

И он успокоился окончательно…

Глава 9

Почему они плачут?

Впервые Воловцов посетил морг, когда служил судебным следователем в Рязани. Помнится, тогда его обуял почти животный ужас. Глядя на посиневшие тела мертвецов, он представлял, что вот сейчас один из них откроет глаза, другой пошевелится, а третий и вовсе пробудится и направится к выходу, вытянув перед собой руки, как слепой. Самое удивительное заключалось в том, что его опасения во многом подтвердились.

В тот раз молодой Иван Федорович вместе с пожилым служителем рязанского морга проходил мимо металлических секционных столов, на которых лежали тела покойников. Неожиданно самый свежий из них, слегка приподнявшись, стал с характерным звуком и запахом испражняться. Воловцов в испуге, его обуявшем, непроизвольно шарахнулся в сторону. В это время начал покряхтывать и постанывать, как стонут, изнывая в любовной неге, крайний труп справа, находящийся в морге почитай уже пятые сутки и начавший разлагаться.

Лицо молодого судебного следователя Рязанского окружного суда, искаженное животным ужасом, заприметил служитель морга и, скривив губы, откровенно над ним подсмеивался. Когда Иван Воловцов спросил, все ли, что он увидел, характерно для покойников, пожилой служитель морга, ничуть не раздумывая, серьезно ответил:

– Вполне обыкновенно. – После чего добавил: – Случается и не такое… Свежие трупы справляют малую нужду и испражняются… Явление частое, ежели не повсеместное, связанное с наступившим расслаблением всех телесных мышц. Покойники хрипят и стонут, а случается так, что и надрывно плачут.

– А плачут-то почему?

– Потому что тела, вступив в стадию разложения, наполняются газами. А им нужен выход, и таковым для газов становится трахея. Отсюда и звуки… Вот где-то в годе тыща восемьсот семьдесят девятом понадобилось мне руку одного покойника, согнутую в локте, выпрямить, покуда окоченение трупное еще не до конца сковало тело. Ну, взялся я за ладонь и потянул, – охотно продолжил рассказывать пожилой служитель морга. – А тут – раз! – воскликнул он так, что Воловцов вздрогнул. – Пальцы мертвеца сжались, и получилось, будто мы с ним за руку здоровкаемся. Конечно, страх меня так сковал, что я минуты три стоял, рукопожатствуясь с трупом. Со стороны, верно, любопытно было такое наблюдать… Ну, тогда и я еще молод был. Не сообразил, что это с покойником мышечный спазм такой случился. А чего с молодого взять-то, окромя глупости? – Служитель морга ухмыльнулся и немного помолчал… – Или вот еще случай, – продолжил он свои байки, решив, верно, окончательно запугать молодого судебного следователя. – Помогал я как-то полицейскому врачу вскрытие совершать. И как только доктор руку над трупом занес, чтобы его резать, тело вдруг возьми да и задрожи. Мелко так задрожало, будто от страха или стужи лютой. Признаюсь, сердце у меня так и сжалось…

Сейчас, раскрыв обитые жестью двери Дмитровского морга и вспомнив россказни пожилого служителя, Иван Федорович лишь мысленно посмеялся над собой прежним. Разве покойников следует бояться? Пусть даже они шумно испражняются, впадают в дрожь и испускают разные горловые звуки. Отнюдь, милостивые государи. Бояться следует живых, которые как раз и делают людей мертвыми…

Посетителей в морге опять не ждали. Служитель в «приемной» по своему обыкновению жевал бутерброд с колбасой и запивал его чаем из железной кружки, когда к нему подошел судебный следователь по особо важным делам Воловцов.

– Я бы хотел осмотреть тело, – заявил он начальническим тоном. – То самое, что нашли в мешке мальчишки в леске около деревни Игнатовки восемнадцатого января.

Служитель морга не стал спрашивать Ивана Федоровича, кто он таков и имеет ли он право на осмотр трупов, и ответил просто:

– Ничего не выйдет.

– Это отчего же? – недовольно покосился на него Воловцов, ибо никак не ожидал отказа.

– Так закопали его уже, – поднял бесстрастный взор на Ивана Федоровича служитель морга, продолжая жевать.

– Как закопали? – машинально спросил Воловцов.

– Дык, никто его не опознал… Никто не хватился… А сколь можно ему тут лежать, место казенное занимать? Вот его и закопали, – как мог пояснил служитель морга.

– И где же вы его закопали? – поинтересовался Иван Федорович.

– Так на Ильинском погосте, – последовал бесстрастный ответ служителя морга.

Воловцов повернулся было к выходу, сделал шаг, затем остановился и спросил:

– А кто проводил первичный осмотр трупа, когда его привезли?

– Дык, я и проводил, – последовал незамедлительный ответ.

– И что вы можете сказать по этому поводу? – заинтересованно спросил Иван Федорович.

– А что сказать, – ненадолго призадумался служитель морга. – Когда его нашли мальчишки, тело пролежало на морозе неделю, потому разложение шло медленно. Смерть наступила неделю, может, чуть поболее назад. Причина смерти – удушение. Ежели что хотите подробнее узнать, так это вам надо к уездному врачу обратиться…

– Ну, а какие-нибудь особые приметы у него на теле были? – задал новый вопрос Иван Воловцов. – Может, шрамы какие или родинки приметные? Вспомните, пожалуйста. Это очень важно при установлении тождественности тела.

– Не было ни шрамов, ни родинок, – уверенно ответил служитель морга. Затем, чуть помолчав, добавил: – Хотя, было родимое пятно…

– Так, очень интересно! – мгновенно отреагировал на сообщение служителя морга Иван Воловцов. – Где находилось это родимое пятно? Какой оно было формы, какого размера?

– Оно было вот тут, вершках[7] в двух пониже пупка, – ткнул себя пальцем в живот служитель морга. – Пятно было почти круглое, размером… с ноготь большого пальца руки.

Иван Федорович удовлетворенно кивнул, после чего спросил уже ради очистки совести:

– Больше ничего?

– Ничего, – ответил служитель морга и принялся за второй бутерброд.

* * *

Дело складывалось непростым.

О первых результатах расследования следовало телефонировать начальнику московского сыскного отделения Лебедеву с поручением дождаться его результатов; переговорить с городским патологоанатомом по поводу смерти человека из мешка и, возможно, даже эксгумировать тело.

На все действия требовалось немало времени, а потому Воловцов отправился в гостиницу «Княжеская», которая была названа так в честь состоявшегося в Дмитрове в 1301году съезда князей Северо-Восточной Руси (их пригласил внук Александра Невского, князь Переславль-Залесский и Дмитровский Иван Дмитриевич).

Гостиница оказалась неплохой. В ней Иван Федорович останавливался в прошлый свой приезд и остался доволен и нумером, и обслуживанием.

В «Княжеской» его признали и предложили тот самый нумер, в каковом он останавливался осенью прошлого года.

– Превосходно, – заявил управляющему гостиницей Воловцов и, оставив в нумере нехитрый скарб, отправился в полицейскую управу.

Его кабинет был уже подготовлен для работы. Секретарь услужливо раскрыл перед Иваном Федоровичем дверь и отошел, пропуская его вперед.

Одним из преимуществ кабинета являлось то, что он был просторен. Воловцов не любил небольшие помещения, а тем более каморки. Ему казалось, что в них недостает воздуха.

А вот и знакомая пальма в деревянной кадке. По разумению Панкратия Самсоновича Разумовского, столь экзотическое растение должно было скрашивать деловой стиль кабинета и придавать ему должный уют, располагающий к душевному комфорту. В этот раз пальма показалась Ивану Федоровичу весьма внушительной (неужели она могла так вырасти за это время; ежели так будет и дальше, так она и потолок пробьет). Напротив нее стоял диван, обшитый кожей. Тот самый, что был в прошлом году, или не тот, – поди разбери. Тумбовый же стол с чернильным прибором из черного мрамора – те же самые два кресла, стоящие по бокам от стола.

– Чаю? – угодливо предложил секретарь.

– Нет, благодарю, – отказался Воловцов. – Мне бы телефонировать в Москву. Как я могу это сделать?

– Пойдемте, – предложил секретарь.

Они прошли к кабинету Разумовского, и секретарь растворил дверь:

– Проходите.

Рычажный телефонный аппарат Эриксона, прозванный среди полицейских и прокурорских из-за открытого корпуса «скелетом», стоял на столе по правую руку от кресла начальника уездной полиции. Иван Федорович машинально крутанул ручку магнето, снял с рычажков трубку, после чего, спохватившись, посмотрел на услужливого секретаря:

– А это удобно?

– Панкратий Самсонович приказали исполнять все ваши поручения и пожелания незамедлительно, – отозвался секретарь.

– Ну если, конечно, так… – Воловцов позвонил в Москву, и на том конце провода услышал голос Владимира Ивановича Лебедева, начальника Московского сыскного отделения.

– Лебедев слушает…

Слышно было так ясно и громко, словно Владимир Иванович находился в соседней комнате.

– Это Воловцов, – ответил Иван Федорович и выразительно глянул на секретаря, после чего тот, все прекрасно поняв, вышел из кабинета Разумовского и плотно прикрыл за собой дверь. – У меня к тебе, вернее, к твоему ведомству созрело небольшое такое порученьице.

– Ах, вот как… И что это за порученьице? – после недолгого молчания спросил глава московских сыщиков. В его голосе послышалось некоторое удивление и едва уловимая нотка неудовольствия. Обычно после таких просьб приходится корректировать весь план работы сыскного отделения и его агентов-сыскарей, что уж очень не вовремя. С другой стороны, в перечне обязанностей служащих сыскных отделений и участков, включая их руководителей, выполнение поручений судебных следователей записано черным по белому…

Коллежский советник Владимир Иванович Лебедев был чрезвычайно занятым человеком, чему способствовала его должность: начальник Московского сыскного отделения.

Воловцов и Лебедев были знакомы всего-то чуть более четырех месяцев. Знакомство их состоялось тринадцатого сентября прошлого года, когда Иван Федорович, которому было поручено дело о двойном убийстве в Хамовническом переулке, решил наведаться к начальнику московского сыска, довольно давно проводившему розыскные действия по этому чрезвычайно запутанному делу. Воловцов надеялся на то, что Лебедев поделится с ним информацией, которая, возможно, не вошла в материалы следственного дела без малого годичной давности. К тому же у Ивана Федоровича был интерес и иного плана. А именно: узнать, что думает первый сыщик Москвы об этом деле и его фигурантах. Лебедев хоть и был по самую макушку погружен в дело о готовящемся покушении на великого князя Сергея Александровича[8], убить которого готовилась Боевая организация эсеров, однако Воловцова принял, выслушал и помог. Оказалось, что оба они склонялись к версии, что убийцей супруги и дочери главного пивовара Хамовнического пивоваренного завода Алоизия Осиповича Кара является его младший сын Александр.

Через две с небольшим недели Иван Федорович нанес Лебедеву второй визит. Воловцов придумал план, как взять виновника двойного убийства с поличным. И привлек к исполнению этого плана Лебедева. У них все получилось, как и было задумано Иваном Федоровичем, после чего уже имеющиеся приятельские отношения переросли в дружеские…

Они были во многом похожи. Общий язык они нашли быстро. Так бывает, когда коллеги мыслят одинаково. Еще и возраст их был почти одинаков, и чин они имели равный: оба ходили в коллежских советниках. А еще они ревностно служили Отчизне, были прямолинейны и честны. Общими были даже вкусы и привычки…

Чуть позже, когда судебного следователя Ивана Воловцова отправили на расследование дела об убийстве московского коммивояжера Стасько в Дмитрове, запутанное и даже таинственное (а иных у Воловцова по переезду в Москву и не имелось), Владимир Иванович также помогал Ивану Федоровичу по сыскной части.

Не обошел Лебедева поручениями Воловцов и тогда, когда сделался следователем по особо важным делам. Расследуя дело об убийстве генеральши Безобразовой и ее горничной в Рязани, Ивану Федоровичу понадобилось выяснить личность одного странного человека по фамилии Колобов. И Лебедев опять помог, поручив розыскные действия по Колобову своему лучшему сыскарю, чиновнику по особым поручениям Стефанову. Его-то Воловцов сейчас и имел в виду, когда завел речь с Лебедевым про «порученьице»…

– Есть такой судебный пристав Владислав Сергеевич Щелкунов. Вернее, был, – начал отвечать на вопрос Лебедева Иван Федорович. – Пропал он. Исчез таинственно и бесследно. Никто его не видел с вечера воскресенья десятого января. – Воловцов немного помолчал. – Человек он второй год вдовый, оттого время от времени обращает… обращал на женщин внимание. Так вот, порученьице мое будет заключаться в следующем. Надлежит произвести розыск на предмет связей Щелкунова с женщинами. Выяснить, кто они, есть ли среди них кокотки и дамы полусвета, но главное – разузнать, не видел ли кто из женщин у Щелкунова родимого пятна размером с ноготь большого пальца руки в паре вершков пониже пупка.

Иван Федорович замолчал, ожидая, какие слова скажет в ответ начальник московского сыска. Молчание продолжалось секунд десять-двенадцать.

– Ну у тебя и заданьице, – услышал наконец Воловцов голос Лебедева в трубке.

– Соглашусь, не очень обычное, – отозвался Иван Федорович. – Но очень важное.

– Значит, никак вам, следакам, без сыскарей не обойтись? – не без иронии заметил Лебедев.

– Никак, – снова (и вполне искренне) согласился судебный следователь по особо важным делам. – И еще у меня к тебе просьба…

– А! – саркастически воскликнули на том конце провода. – Уже просьба? Не поручение?

– Просьба, просьба, – повторился Воловцов.

– Ну, говори, что за просьба? – промолвил главный московский мастер сыскных дел.

– Желательно, чтобы моим порученьицем занялся именно Стефанов, – произнес в трубку Иван Федорович.

– Лучшего сыщика хочешь у меня забрать? Почему-то я так и подумал, – насмешливо отозвался Лебедев.

– Не забрать, а временно задействовать в интересах порученного мне дела, – на полном серьезе произнес Воловцов. И добавил: – Полагаю, ты не запамятовал о том, что исполнение поручений судебных следователей является обязательным для…

– Ладно, ладно, не продолжай, – не дал договорить Ивану Воловцову начальник московского сыскного отделения. – Я уразумел.

– Ну, коли уразумел, то телефонируй касательно результатов моего порученьица начальнику уездной полиции, надворному советнику Разумовскому в город Дмитров, – добавил Иван Федорович, глянув на телефонный аппарат. – Или отправь на его имя для меня телефонограмму с ответом на интересующий меня вопрос. На этом все, Владимир Иванович. Да, – спохватился Воловцов, – желательно, чтобы Стефанов прояснил все как можно быстрее. Не резон мне долго в Дмитрове засиживаться.

– Все понял, Иван Федорович, – услышал Иван Федорович в трубке голос.

– Благодарю. До встречи, – положил Воловцов трубку на рычажок телефонного аппарата.

Глава 10

Три женщины судебного пристава Щелкунова

Агенту Стефанову однажды доводилось работать по заданию судебного следователя Воловцова. Было это, когда Иван Федорович занимался рязанским делом по убийству генеральши Безобразовой и ее служанки. Тогда требовалось выяснить все, что можно, об одном фигуранте по фамилии Колобов: кто он такой, чем занимается, выведать круг его знакомых, а главное – не законченный ли он идиот. В смысле – не больной ли он душевно, которому самое место в доме скорби…

Следователь Воловцов тогда остался доволен работой Стефанова. Еще бы, отчет, предоставленный сыщиком, содержал одиннадцать рукописных страниц (с прикреплением писем и дневниковых записей самого Колобова) и начинался с момента рождения данного фигуранта и до последнего дня его чудной и неприкаянной жизни.

Задача для Василия Степановича была предельно ясна: найти женщин, с которыми пропавший судебный пристав Щелкунов имел тесные сношения, и допросить их на предмет наличия у означенного Щелкунова округлого родимого пятна размером с ноготь большого пальца руки. Расположено родимое пятно должно было быть на животе, в двух вершках пони-же пупка. Зачем это было нужно судебному следователю Воловцову, – не его, Стефанова, дело. Его дело сыщицкое: отыскать человека, произвести по нему необходимое дознание и разрешить поставленный начальством вопрос. Однако одно – дело иметь четкую и понятную задачу, а другое – выполнить ее, не ведая покуда, с чего надлежит начинать. Впрочем, начинать плясать следует завсегда от печки. Ежели по-другому – от друзей и приятелей пропавшего судебного пристава и тех людей, которые его близко знали. Ибо всегда найдется среди таковых кто-либо, который что-то видел или что-то знает. Когда же обнаружится ниточка (а не обнаружиться она попросту не может), надо лишь разглядеть ее и правильно потянуть за кончик. Глядишь, клубок и распутается…

* * *

Один из ближайших друзей судебного пристава Щелкунова был отставной унтер-офицер Дынник, который про интимную жизнь своего друга знал не так уж и много. После смерти жены, где-то с полгода, Владислав Сергеевич с женщинами не встречался совсем и вел себя так, как будто «Евиного племени» на свете как бы и не существовало. Вероятно, сильно тосковал о почившей супруге. Потом у него появилась какая-то Агриппина Самсоновна, женщина, кажется, замужняя, а потому неизвестно где живущая и за кем состоящая замужем, потому что настоящие мужчины таковые свои знакомства держат в строжайшей тайне и никому о них не распространяются, даже близким друзьям. Это чтобы, не ровен час, не подвести под монастырь свою даму сердца. Про вторую пассию Владислава Щелкунова Дынник знал лишь то, что зовут ее Анастасией Серовой и что, покуда ее не оставил стекольный фабрикант Кирей Мальцев, у которого она долгое время была содержанкой, она проживала на Тверской улице в доходном доме Толмачевой.

– Изредка он хаживал к еще одной мамзели из бланковых[9], снимающей квартиру в доходном доме Ренквиста, что на Петровском бульваре. Как ее зовут – унтер пожал плечами, – не ведаю. Да и не интересно мне! Вот, кажись, и все… – Так закончил свой рассказ о женщинах в жизни вдовствующего, а ныне покойного друга Владислава Щелкунова отставной унтер-офицер Дынник.

Близкий друг Владислава Сергеевича Гавриил Иванович Гавриков, когда его нашел сыщик Стефанов, сказал поначалу примерно то же самое. Он-то думал, что его наконец оставили в покое, и когда к нему домой вдруг заявился полицейский агент с новыми вопросами про Щелкунова и его женщин, Гавриков поначалу вспылил и воскликнул:

– Когда же это закончится!

На что Стефанов бесстрастно поинтересовался, внимательно посмотрев ему в глаза:

– Что закончится?

– Да ничего, – покосившись на сыщика, буркнул в ответ Гавриил Иванович и стал рассказывать все, что он знает о женщинах своего близкого друга Щелкунова. Не сказав ничего нового, о чем бы уже не знал один из лучших московских сыскарей, Гавриков, вдруг малость подумав, добавил:

– Эта Агриппина Самсоновна была женой барона. Нерусского. С какой-то заковыристой фамилией. То ли Барденстолп, то ли Гарденстолп, или Бундесстолп… Язык сломаешь…. Словом, фамилия оканчивалась на «столп». А более, – развел руками Гавриил Иванович, – ничего вам сказать не имею…

Три женщины… Василий Степанович думал, что будет больше. Но и это уже кое-что.

Начал агент Стефанов с бланковой проститутки, проживающей в квартире доходного дома Ренквиста на Петровском бульваре. Минутный разговор с дворником, и Василий Степанович выяснил, как зовут блудницу-индивидуалку и в какой квартире она проживает…

Четвертый этаж. Медный звонок с надписью:

«ПРОШУ ПОВЕРНУТЬ»

Стефанов повернул ушко звонка два раза и принялся ждать. Скоро за дверью послышались шаги, и через мгновение дверь открылась. Пред сыщиком предстала молоденькая особа в рубашечке длиною до пояса на бретельках и кружевных батистовых панталонах много выше колен. Девица улыбалась и держала поднос, на котором стояла наполненная до краев стопка водки и лежал пупырчатый соленый огурчик. И если бы некто любопытствующий наблюдал бы сейчас со стороны за происходящим, он непременно заметил бы, как на миг остолбенел лучший московский сыщик по фамилии Стефанов, хотя и быстро взял себя в руки.

– Добро пожаловать в рай! – театрально произнесла девица и подняла взор на гостя. После чего улыбка мигом исчезла с ее лица. Руки ее дрогнули, и немного водки выплеснулось из стопки на поднос.

– Благодарю вас, – немного насмешливо произнес Василий Степанович, должным образом оценив такую встречу, – но на службе не пью. Мадемуазель Зизи? В миру Зинаида Зиновьева?

– Ну да, – едва слышно ответила девица, верно, растерявшись и осипнув от неожиданности.

– Старший чиновник особых поручений Московского сыскного полицейского отделения, титулярный советник Стефанов Василий Степанович, – как можно более полно представился сыщик, чтобы произвести на прелестницу должное впечатление. Судя по тому взгляду, которым окинула его Зинаида Зиновьева, ему это удалось в полной мере. – Не возражаете, если я войду?

Не дожидаясь разрешения хозяйки, Василий Степанович уверенно обогнул замершую с подносом Зинаиду, прошел в гостиную и уселся на стул возле массивного круглого стола.

– Да вы проходите, присаживайтесь, – хлопнул он несколько раз ладонью по сиденью стула подле себя. – В ногах правды нет… Разговор у нас пойдет очень интересный.

– Благодарствуйте, – тихо пролепетала Зинаида и покорно присела на указанный гостем стул.

– Скажите, милейшая, вам известен некто господин Щелкунов? – задал первый вопрос Василий Степанович.

Зинаида в ответ лишь хлопнула глазами.

– Ну, Щелкунов. Владислав Сергеевич. Вспоминайте! Разве он не был вашим… клиентом? – уточнил сыщик.

– А-а, Владик? – наконец сообразила, о ком идет речь, блудница.

– Ну да, Владик. Как часто он к вам захаживал? – поинтересовался Стефанов и прищурился.

– Нечасто, – ответила Зинаида.

– Насколько нечасто? – продолжал расспрашивать блудницу московский сыщик.

– Не более двух-трех раз в месяц, – последовал ответ.

– А вы можете… описать Владика? – подошел к цели своего визита Василий Степанович.

– Ну, а что его описывать… – малость призадумалась Зинаида. – Высокий, обходительный такой. Добрый… Ни единого бранного слова от него не слышала…. Волосы еще у него светлые…

– А приметы у него какие-нибудь особые были? Ну, скажем, шрам, родинка? Или, может, родимое пятно? – не унимался Стефанов.

– Нет, ничего такого не видела, – неожиданно для Василия Степановича ответила Зинаида.

– Ну как же, гражданочка? Припомните! А родимое пятно на животе? – обеспокоенно спросил Стефанов.

– Не видела, врать не буду. Да и когда глядеть-то? Владик приходил на ночь, утром уходил. А чего такого можно увидеть ночью? – недоуменно посмотрела на сыщика индивидуалка.

– Ну да, ну да, – в некоторой задумчивости произнес Василий Степанович.

Более ничего не оставалось, как только извиниться за беспокойство и уйти…

Он уже встал со стула, как прозвенел звонок входной двери.

Зинаида встрепенулась и искоса посмотрела на сыщика.

– Это пришел тот, кого вы ждали? – догадался Стефанов.

– Ага, – без смущения ответила Зизи.

– Ну, открывайте…

Зинаида поднялась и пошла открывать. Послышался звук шагов, и в гостиную вошел нестарый еще мужчина с усами и бородкой, привнеся запах морозца и хорошего коньяка.

Василий Степанович кивнул ему и произнес:

– Добро пожаловать в рай!

Брови мужчины поползли вверх. Старший чиновник особых поручений Московского сыскного отделения Стефанов дожидаться ответа не стал и пошел к выходу.

– Зинаида, проводи меня, – оглянулся он.

Зизи послушно кивнула, порхнула к выходу из гостиной и в мгновение ока оказалась у входной двери. Открыв ее, она подождала, покуда Василий Степанович чинно выйдет, после чего закрыла дверь. Немного подумав, она заперла дверь еще на один оборот. Так, на всякий случай…

* * *

Анастасия Серова проживала там же, где и показал отставной унтер-офицер Дынник, – на Тверской улице, в доходном доме Толмачевой. Правда, обстановка в квартире и ее гардероб указывали на то, что со средствами у Серовой на данный момент было крайне скудно и что она знавала и лучшие времена. Очевидно, стекольный фабрикант Кирей Мальцев, у которого она долгое время была содержанкой, поменяв ее на более свеженькую, кое-что ей все-таки оставил при расставании, но все пожалованные средства почти истаяли.

Под стать материальному положению было и настроение Анастасии Серовой. Ее тусклые глаза безразлично смотрели на сыщика Стефанова, словно он был для нее пустым местом. Правда, на время ее взгляд прояснился, когда Василий Степанович заговорил о Владиславе Щелкунове. Похоже, воспоминания о нем были женщине приятны и даже чем-то дороги.

Бывшая содержанка фабриканта Мальцева тоже показала, что Владислав Сергеевич, как она уважительно называла судебного пристава Щелкунова, был обходителен, внимателен и добр, однако, увы, ничего не знала про его родимое пятно в двух вершках ниже пупка. Анастасия, словно неискушенная гимназистка, даже зарделась, услышав столь бестактный вопрос, – румянец смущения густо залил ее пухлые щечки и шею. Интересно, чем же таким занималось это невинное дитя со стекольным фабрикантом Киреем Мальцевым, когда он дважды в неделю наведывался к ней в квартиру на Тверской. Не иначе как вслух читали еженедельный журнал «Нива»; возможно, самозабвенно играли в лото. «Вятские топоры», «барабанные палочки», «полста»», – выкрикивал, доставая из холщового мешочка бочонки лото, Кирей Мальцев, и Анастасия Серова, весело хлопая в ладоши, закрывала металлическими шайбочками цифры семьдесят семь, одиннадцать и пятьдесят на своих игровых карточках. Прелестно!

Баронессу Агриппину Самсоновну с фамилией, оканчивающейся на «столп», разыскать также не представляло особого труда. Да что и говорить: эта Агриппина Самсоновна не была проживающим по липовым документам и почти не практикующим свое ремесло шнифером[10] по кличке Инженер, за коим сыщик Стефанов охотился без малого полгода. Не являлась законспирированным по всем правилам криминальной науки бирочником[11], которого Василий Степанович сыскал, имея на руках лишь антропологическую карточку изготовителя ксив. А еще Агриппина Самсоновна не имела никакого отношения к человеку, о котором всего-то было известно, что он имеет нос пуговкой и слегка картавит. Попробуйте-ка разыщите в Первопрестольной фигуранта по таким скупым приметам! Век будете искать, ни одну пару сапог истопчете, да не найдете. А Василий Стефанов сыскал! Так что прояснить фамилию баронессы особого труда не составило: Гильденстолп. Так же, как и адрес проживания: Кремль. Кавалерский корпус. Место проживания сенатских и судебных чиновников…

Когда Василий Степанович позвонил в дверь и ему открыла то ли горничная, то ли кухарка, он еще не знал, что через несколько минут он будет вынужден крутиться, как уж на сковородке.

Он снял пальто, и ему разрешили пройти в гостиную.

– Ожидайте, – произнесла то ли горничная, то ли кухарка и удалилась, неся спину настолько прямо, будто к ней была привязана палка. Вполне возможно, эта женщина являлась гувернанткой. Только у воспитательниц и учительниц такая прямая спина…

Первым в гостиную вошел барон Гильденстолп.

– Здра-авствуйте-е, – поздоровался он с ходу, опередив Стефанова. – Я-а е-есть Эдвард-Готтфрид барон Гильденстолп, помощник обер-секретаря канцелярии кассационного департа-амента Правительствующего Сена-ата и ста-арший сын сена-атора Великого кня-ажества Финля-андского, – растягивая слова на финский манер, представился барон.

– Здравствуйте, – встал с кресла Василий Степанович, с трудом сдержавшись, чтобы не поздороваться так же, как барон Гильденстолп, растягивая гласные: «Здра-авствуйте-е». Стефанову почему-то всегда хотелось копировать манеру разговора того, кто с ним на данный момент разговаривал. И если кто-то, беседующий с ним, заикался, то Василий Степанович непроизвольно заикался вместе с ним. Случалось, на него за это обижались и считали, что он умышленно передразнивает и попросту издевается. Стефанов извинялся и пытался объяснить обиженному, что у него, дескать, такая непроизвольная привычка – копировать речь собеседника. Но таковые уверения убеждали мало… – Старший чиновник особых поручений Московского сыскного полицейского отделения, титулярный советник Стефанов Василий Степанович, – в свою очередь представился сыщик.

– Цель ва-ашего визит-та-а? – вполне резонно поинтересовался помощник обер-секретаря канцелярии кассационного департамента Правительствующего Сената.

– Целью моего визита является разговор с вашей супругой, господин барон, – очень вежливо произнес Стефанов.

– Вы при-ишли-и учини-ить допро-ос? – вонзил свой взор в чело Василия Степановича барон Гильденстолп, суровея взглядом и хмуря брови. – По како-ому, позвольте вас спросить, по-оводу? И име-еются ли у вас на это разреши-ительные бума-аги?

– Ну что вы, какой допрос, – как можно мягче промолвил Стефанов и одарил помощника обер-секретаря столь доброжелательной улыбкой, что, будь на месте барона Гильденстолпа кто-либо другой, он бы точно улыбнулся в ответ и оставил свою подозрительность касательно визита сыщика. – Мне просто необходимо задать Агриппине Самсоновне парочку вопросов, не более. Что же касается того, какие это будут вопросы и по какому поводу, то этого я вам сказать не могу, поскольку не имею такового права, согласно уставам и должностным инструкциям. А вот насчет разрешительных бумаг проводить розыскные действия и предварительное дознание, то можете не сомневаться, – полез в карман Василий Степанович, – с ними у меня полный порядок…

– Хорошо-о, хорошо-о, – не стал смотреть на бумаги старшего чиновника особых поручений барон Гильденстолп. – Но я-а могу прису-утствовать при вашем разгово-оре с мое-ей супру-угой? Это по-озволи-ительно-о?

– Прошу прощения, но это невозможно, – придав голосу максимально извиняющийся тон, произнес Стефанов.

– Вот ка-а-ак, – донельзя растянул последнюю гласную помощник обер-секретаря, что явно указывало на его крайнее неудовольствие и даже некоторую обиду. После чего он молча вышел из гостиной, ни разу не обернувшись и не предприняв даже попытки попрощаться с Василием Степановичем.

Вошедшая баронесса Гильденстолп пыталась выглядеть спокойной, что, впрочем, ей мало удавалось.

– Баронесса… – привстал со своего места Стефанов и склонился в легком поклоне. – Позвольте представиться: старший чиновник особых поручений Московского сыскного полицейского отделения титулярный советник Стефанов Василий Степанович, – отрапортовал сыщик.

– Муж мне сказал про вас, – произнесла Агриппина Самсоновна и присела на кресло напротив Стефанова. – У вас ко мне какие-то вопросы?

– Да, – соглашаясь, кивнул Василий Степанович. – Вам ведь знаком Щелкунов? Владислав Сергеевич?

Надо было видеть, как мгновенно за какие-то доли секунды изменилось лицо баронессы. Маска спокойствия слетела с него, будто налетевший ветер сдул с булыжной мостовой пожухлые осенние листья. Теперь Агриппина Самсоновна выглядела обескураженной и крайне встревоженной.

– Тише, – промолвила она, не раскрывая рта и при этом пытаясь улыбнуться. – Ради бога, говорите тише.

Стефанов сразу понял, что Агриппина Самсоновна – баронесса отнюдь не по крови, но по мужу. Скорее всего, она была купеческих кровей, на что указывали ее природная дородность и покуда не изжитые манеры, отнюдь не свойственные аристократкам по крови.

– Так вам знаком мужчина по имени Владислав Сергеевич Щелкунов? – едва слышно повторил свой вопрос сыщик.

– А к чему этот вопрос? – с испугом посмотрела на Василия Степановича баронесса Гильденстолп.

– Для следствия, – просто ответил Стефанов, но потом решил, что следует все же объяснить этой женщине толком, почему он интересуется Щелкуновым именно у нее. – Владислав Сергеевич пропал. Исчез бесследно. Вот я хожу и опрашиваю его знакомых, надеясь узнать о нем побольше, чтобы поскорее его найти. Живого или мертвого… – добавил сыщик и бросил взгляд на баронессу. – Вы ведь были с ним знакомы, не так ли? – не счел более нужным ходить вокруг да около Василий Степанович. И добавил: – Более того, вы были с ним знакомы весьма приватно.

Выделив интонацией два последних слова, Стефанов в упор уставился на Агриппину Самсоновну и через несколько мгновений уже не осуждал ее, а жалел. Поскольку видел, что происходило с женщиной…

Сначала она задрожала всем телом; потом покраснела до мочек ушей и покаянно опустила голову. Вероятно, в ее душе происходило нечто такое, что по масштабу события можно было сравнить с катастрофическим извержением вулкана Везувий в семьдесят девятом году от Рождества Христова или выходом из берегов Желтой реки в северных провинциях Китая в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году. Если бы не крепкая купеческая закваска, женщина лишилась бы чувств и сползла с кресла на пол.

– Мужу только не говорите, – еле слышно пролепетала она и так умоляюще глянула на Стефанова, что тому стало неловко. Таким просящим взором на него еще никто и никогда не смотрел, хотя ситуации в жизни случались всякие…

– Не стоит беспокоиться, не скажу, – искренне заверил ее Василий Степанович. Немного помолчав, произнес: – Последний вопрос, баронесса: не было ли у Владислава Сергеевича родимых пятен… В местах, которые обычно всегда прикрыты одеждой, – деликатно добавил он.

– Ну я не зна-аю… – протянула было неуверенно Агриппина Самсоновна.

– Не юлите, говорите правду, – пресек Василий Степанович ее попытку уйти от ответа и свел брови к переносице. – Это в ваших же интересах. Иначе я буду вынужден побеспокоить вас, возможно, еще не один раз.

Агриппина Самсоновна заговорщицки оглянулась и едва слышно произнесла:

– Было. Родимое пятно…

– Где? – почти шепотом спросил Стефанов.

– На животе, – услышал он ответ.

– Скажите поточнее, – попросил Василий Степанович.

– Ну, пониже пупка вершках в двух, – уточнила Агриппина Самсоновна, и лицо ее сделалось цвета вареной свеклы.

– А какое это было пятно? Круглое, квадратное или иной формы? Каков был размер пятна? – продолжал допытываться Стефанов, почуяв удачу и уже не обращая внимания на то, что творилось с женщиной.

Баронесса Гильденстолп снова оглянулась и, глядя мимо Василия Степановича, почти беззвучно ответила:

– Круглое. То есть круглое, но немного приплюснутое…

– Овальное, – подсказал Василий Степанович.

– Ну да, овальное, – повторила Агриппина Самсоновна, продолжая пылать лицом.

– А каков размер?

– А размер… – баронесса на миг задумалась и посмотрела на свои ладони. – Ну, примерно с ноготь большого пальца руки.

Старший чиновник особых поручений Стефанов удовлетворенно кивнул и благожелательно посмотрел на баронессу, самым большим желанием которой было, чтобы эта пытка поскорее закончилась.

– Благодарю вас, – вполне искренне произнес Василий Степанович, стараясь не глядеть на лицо Агриппины Самсоновны, от которого вполне было возможно прикурить папиросу. – И можете быть уверены, – добавил сыщик, – о нашем разговоре ваш муж никогда не узнает.

Когда Стефанов прощался с баронессой, ему подумалось, что барон, конечно, будет расспрашивать супругу о том, какие вопросы задавал ей сыщик и что она на них отвечала. Однако как баронесса Агриппина Самсоновна станет выкручиваться и что будет отвечать мужу, было уже ее сугубо личным делом…

Глава 11

Неожиданная встреча

Хорошенькие порочные женщины просто так не пропадают… А если и пропадают, то, по крайней мере, не сразу. Какое-то время им даже везет, что неудивительно, если принять во внимание всемогущество порока…

Когда с ювелиром Шталем ничего не вышло, Вершинин с Эмилией снова стали думать, что бы такое предпринять, чтобы за короткое время сделаться богатыми и счастливыми. Ну если не богатыми, то хотя бы с достатком, на который можно жить не пару-тройку недель, а хотя бы с полгода-год. Конечно, у Рудольфа Залмановича было несколько идей спекулятивного и мошеннического свойства, но для их осуществления требовался хотя бы самый малый начальный капитал. А у парочки, собирающейся стать преступной, вообще не было денег.

– И что нам теперь делать? – после полуторачасового сидения друг против друга, ни к чему не приведшего, спросила Эмилия уже без всякой надежды что-нибудь придумать. – Может, настало время посетить салон капитанши Морель? В последний раз, когда мы у нее были, князь Асатиани только за одно свидание со мной обещался подарить мне шубку стоимостью восемьдесят пять рублей и старинную изумрудную диадему супруги князя Асада из рода Асатиани, погибшего в Ширванской войне с турками и иранцами в шестнадцатом веке. А скотопромышленник Ширяй-Бобровский готов был выложить за ночь со мной полтораста рублей серебром…

– Нет, – отрезал Вершинин, набычившись и поиграв желваками на скулах. – Надо придумать что-то другое.

– Что? – не без язвочки в голосе спросила Эмилия.

Рудольф Залманович посмотрел на нее и ничего не ответил.

В этот день так ничего и не было придумано…

На следующий день посланная к бакалейщику Эмилия нос к носу столкнулась с судебным приставом Щелкуновым.

– Весьма рад вас видеть, – поздоровался с Эмилией Бланк судебный пристав. – Что вы здесь делаете, в этом районе города?

– Я… заходила в гости к подруге, – не моргнув глазом, соврала Эмилия. – А вы?

– Я по делу… – ответил Владислав Сергеевич, не собираясь вдаваться в подробности. – Как поживает Рудольф Залманович?

– Не знаю, – личико Эмилии Бланк сделалось печальным. – Мы ведь с ним расстались…

– Гм… – только и нашелся что ответить Щелкунов.

Возникла неловкая пауза. Эмилия ждала, что мужчина начнет что-то предпринимать, захочет произвести впечатление, станет куда-то приглашать… Она ведь помнила, какими глазами судебный пристав смотрел на нее, когда приходил в их квартиру на Ильинке и не застал Вершинина дома. Почему он сейчас молчит и не проявляет инициативы, чтобы их знакомство получило приятное для обоих продолжение?

– Ну, я пойду? – неуверенно произнесла Эмилия тоном нищенки, просящей на паперти милостыню. Она рассчитывала, что теперь-то судебный пристав как-то среагирует на ее покорный тон, поскольку понял, что у нее можно не только просить, но и требовать. После чего предпримет некоторые решительные шаги и предложит пойти в кондитерскую откушать горячего шоколаду или позовет на ужин в ресторан. С прицелом на то, чтобы потом их встреча переросла в ночное рандеву и утреннее пробуждение, констатирующее факт, что между ними произошло то, что разом сближает мужчину и женщину, дает основания обращаться друг к другу «ты». На худой конец он мог бы назначить встречу на ближайший выходной. Однако Владислав Сергеевич молчал. Возможно, он не был готов к продолжению знакомства или ему недоставало решимости…

Так или иначе, судебный пристав Щелкунов мягко улыбнулся и произнес:

– Конечно, конечно…

Эмилия покорно кивнула и пошла в сторону бакалейной лавки. Уже открывая дверь лавки, она оглянулась: судебный пристав стоял и смотрел ей вслед. На его лице читалось сожаление. Очевидно, в эту минуту он корил себя за то, что позволил девушке уйти, хотя у него имелись все основания завязать с ней романтические отношения, которые в скором времени могли перерасти в свидания, приносящие приятные минуты…

И вот теперь она ушла. Владислав Сергеевич еще постоял, покуда за Эмилией Бланк не закрылась дверь лавки, после чего вздохнул и пошел по своим служебным надобностям…

* * *

– А он, надо признать, такой душка… хотя и робкий, как юноша, чего по нему никак не скажешь… Стоял как истукан. Ничего не предложил, никуда не позвал, хотя и имел таковое желание, я же видела… – такими словами закончила свой рассказ о встрече с судебным приставом Щелкуновым Эмилия Бланк. Сказала и тотчас прикусила губку, испугавшись и коря себя за несдержанность языка, искоса поглядывая на Вершинина. Однако Рудольф Залманович не стал в ярости размахивать кулаками и ругаться площадной бранью, как того ожидала Эмилия, и отнесся к ее рассказу неожиданно благосклонно.

– Говоришь, душка? – в задумчивости произнес он. – Сказал, что рад тебя видеть?

– Сказал, – кивнула Эмилия, еще не понимая, куда клонит обанкротившийся комиссионер.

– А ты, стало быть, сказала, что заходила к подруге и что мы с тобой расстались… – глядя в какую-то одному ему видимую точку промолвил Вершинин.

– Все так, – ответила Эмилия.

– А кто кого бросил, ты не сказала? – усмехнулся Рудольф Залманович, похоже, решив что-то для себя.

– Ты это к чему? – по-прежнему не понимая, куда клонит Вершинин, посмотрела на него Эмилия.

– К тому, что мы используем эту ситуацию… Я имею в виду то, что мы с тобой расстались, – пояснил Рудольф Залманович. – И используем в нашу пользу… – Вершинин помолчал, явно что-то обдумывая. – Так говоришь, он глаз с тебя не сводил?

– Так и было. Я ему определенно нравлюсь, – уже без всяческой опаски рассердить любовника произнесла Эмилия.

– Это хорошо, – констатировал Рудольф Вершинин. – Пришла пора оставить все наши невзгоды позади и зажить так, как нам того хочется.

– Ты готов совершить… большое дело? – посмотрела прямо в глаза Вершинину Эмилия.

– Готов, – ответил он без тени раздумий, поскольку с растратой последних денег, принадлежащих комиссионерской конторе первого разряда «Гермес», испустили дух последние остатки его понятий о добре и зле. – Я все основательно продумал…

– А полицейские… – осторожно поинтересовалась Эмилия. – Они нас не найдут?

– Не найдут, будь уверена, – промолвил Вершинин. – Оставим полицейских в дураках… – добавил Рудольф Залманович в крайней взволнованности. – Мы всех оставим в дураках… – Он немного помолчал, одолевая свою возбужденность, потом всем корпусом повернулся к Эмилии: – Послушай, что ты должна будешь сделать…

Глава 12

Любопытная находка

Допрос полицейского уездного врача Маркина ничего, что проливало бы свет на личность покойного, не дал. «Ну да, смерть наступила от удушения… Да, все это весьма похоже на смерть насильственную, что подтверждается нахождением трупа в мешке» – заверял патологоанатом.

Оно и понятно: ежели бы неизвестный самоповесился, пусть даже и сняв с себя всю одежду, то остался бы висеть в лесочке на ветке дерева и не имел бы никакой возможности влезть в мешок. Стало быть, его кто-то туда запихнул…

«Да, труп до нахождения его мальчишками пролежал на морозе неделю плюс-минус день».

И это вполне укладывалось в версию, разрабатываемую судебным следователем Воловцовым, что неизвестный труп принадлежит пропавшему в Москве судебному приставу Владиславу Сергеевичу Щелкунову. Правда, в эту версию никто, кроме Ивана Федоровича, не верил, да и он не мог на все сто процентов утверждать, что найденный близ деревни Игнатовки труп принадлежит именно пропавшему в Москве приставу Щелкунову.

А еще уездный лекарь Маркин подтвердил, что у покойного имелось пониже пупка овальное родимое пятно размером с ноготь большого пальца руки. Само по себе это ничего не давало, но обозначенный факт отчего-то придал уверенности Воловцову в том, что его версия верна и вот-вот подтвердится каким-либо новым фактом.

И он случился.

В ожидании известий из Москвы от сыщика Стефанова Иван Федорович решил опросить мальчишек, обнаруживших труп, и съездить на место, где он был обнаружен.

Мальчишек ему доставили прямо в кабинет, причем двое из троих были малы, и их привезли вместе с родителями. Опрос их был недолог. Все пацаны показали, что нашли труп голого мужика совершенно случайно. Вернее, сначала нашли мешок, припорошенный снегом. Естественно, любопытство взяло верх (а что там в мешке?), и пацаны мешок развязали. А там – скрюченный голый мертвый дядька. Испугались, конечно, побежали домой, где рассказали родителям о находке, а уж те сообщили обо всем в полицию.

– А место, где вы нашли мешок, сможете показать? – спросил мальчишек Иван Федорович.

– Конечно, сможем, – уверенно ответил самый старший из них. – Мы там летом птиц силками ловим.

Поехали на двух дежурных полицейских бричках с кожаным верхом. Мальчишки, похоже, ехали на таком транспорте впервые и все время поглядывали в небольшие оконца по бокам бричек.

Дорога была накатанной, поэтому до лесочка близ Игнатовки доехали быстро. Проехав саженей полтораста лесом, остановились.

– Вон там мешок лежал, – указал рукою на кусты саженях в пятнадцати от дороги старший из пацанов.

Воловцов вышел из брички, проваливаясь в глубоком снегу едва ли не по пояс, дошел до места, на которое указывал парень, и осмотрелся. Да только что можно найти в заснеженном лесу? Заячьи да лисьи следы?

Вернулся на дорогу. И тут будто кто-то подтолкнул его…

– А что там дальше по дороге? – поинтересовался Иван Федорович.

– Овраги да буераки пойдут до самого Подчерково, – ответил отец одного из мальчишек.

– А сама дорога куда ведет? – спросил Воловцов.

– Дык до волостного села Пересветова, – услышал он ответ.

– Ну тогда туда и поехали, – приказал вознице Иван Федорович, усаживаясь в бричку.

– Куда? До Пересветова? – обернулся к нему извозчик.

– Нет. Покуда прямо, – ответил судебный следователь по особо важным делам. – А там поглядим.

Как только выехали из леска, то и правда начались глубокие овраги, возле одного из которых, обрывающегося прямо у дороги, Воловцов велел остановиться, – заметил что-то такое, что привлекло его внимание.

– Ну-ка, это что там? – указал он на чернеющий в белом снегу окованный железом угол то ли большого чемодана, то ли дорожного сундука.

– Щас глянем, – с охотой заверил Ивана Федоровича возница, которому хотелось поскорее отделаться от тягостной обязанности этого дня быть приписанным к полицейскому управлению и хоть что-то заработать за оставшиеся часы на извозе.

Извозчик соскочил с козел и спустился в овраг. За ним слез второй извозчик и один из родителей мальчишек. Втроем они раскопали находку. Ею оказался окованный по углам дорожный баул, точнее, большой деревянный сундук, с округлой крышкой и расстегнутыми ремнями, обитый английской зеленой клеенкою. Он был пуст, однако расстегнутые ремни указывали на то, что в сундуке перед тем, как быть сброшенным в овраг, что-то перевозилось.

«Уж не мешок ли с трупом лежал в этом сундуке? – подумалось судебному следователю Воловцову, который был весьма доволен своей находкой, случившейся как нельзя кстати и косвенно, но все же подтверждающей его версию. – Вполне возможно, что в сундуке везли тело покойного судебного пристава Щелкунова. Его же должны были в какой-то таре вывозить из Москвы? Так почему не в этом сундуке»?

Найденный сундук отвезли в кабинет Воловцова, где он занял место между экзотической пальмой в кадке и кожаным диваном. И кабинет сразу перестал казаться просторным.

Детально рассмотрев сундук, Воловцов обнаружил на нем остатки железнодорожного ярлыка с цифрами «1» и «8». Это опять-таки косвенно подтверждало его версию о том, что судебного пристава убили в Москве, после чего вывезли на поезде в город Дмитров, в пригороде которого преступники освободились и от трупа (припрятав его в лесочке), и от дорожного баула (сбросив его в другом месте в заснеженный овраг). Само собой, напрашивались дальнейшие определенные следственные действия.

Первое: в Дмитрове предстояло найти извозчика, который вез этот баул от вокзала в сторону деревни Игнатовки, допросить его на предмет седока или седоков и составить их подробный словесный портрет.

Второе: по возвращении в Москву надлежало произвести розыски по поводу баула, то есть расспросить служителей Бутырского вокзала о поклаже с сохранившимися цифрами «1» и «8», – когда баул был отправлен в Дмитров и кем.

Но главное – необходимо было в первую очередь удостоверить тождественность найденного в Дмитрове трупа с пропавшим в Москве судебным приставом Щелкуновым.

* * *

Телефонограмма из Москвы была короткой.

Сыщик Стефанов сообщал, что родимое пятно на два вершка пониже пупка у Владислава Сергеевича Щелкунова имелось. И формою, и размером пятно было с ноготь большого пальца руки. Это подтвердила одна из трех установленных любовниц судебного пристава. Причем рассказала она о родимом пятне и описала его самостоятельно, без всяких подсказок и намеков со стороны сыщика, что указывало на наличие такого пятна у Щелкунова уже не предположительно, а достоверно. Теперь Ивана Воловцова смущало лишь одно: по словам мещанина Гаврикова, видевшего, но не узнавшего в мертвом судебного пристава Щелкунова, волосы у трупа были темные, почти черные и будто бы вились. А у Щелкунова, согласно словесному описанию, волосы были прямые и светлые. Вроде бы не сходится? Возможно… Поэтому ничего не оставалось, как убедиться в этом самому. А это означало одно: потребуется эксгумация тела, для чего уже сейчас следует написать ходатайство. Кроме того, эксгумация была необходима и для одного эксперимента, задуманного Иваном Федоровичем.

Разрешение на эксгумацию судебный следователь по особо важным делам Воловцов получил без каких-либо задержек: в освидетельствовании мертвого тела и установлении, кому оно принадлежало, были заинтересованы все, начиная от начальника Дмитровской полиции Разумовского и заканчивая городским врачом.

Поехали на Ильинский погост. В присутствии городского врача, служителя морга и смотрителя погоста откопали гроб и вскрыли его. Врач и служитель морга удостоверили, что тело принадлежит тому самому неизвестному, труп которого нашли мальчишки в лесочке близ деревни Игнатовка.

Повезли тело в морг. Воловцов, согласно Уставу уголовного судопроизводства, сообщил всем присутствующим цель эксгумации, ознакомил понятых с актом первоначального осмотра трупа и сроком пребывания тела в земле.

Затем приступили к осмотру.

Потускневшее родимое пятно было на месте: в двух вершках от пупка покойного. Пятно было в форме овала и имело размер примерно с ноготь большого пальца руки.

Затем по просьбе Воловцова у трупа с головы срезали прядь волос. Она и правда была темной, почти черной, что отнюдь его не смутило. После чего Иван Федорович приступил к задуманному эксперименту. Он достал из внутреннего кармана сюртука заранее припасенную бутылочку с дистиллированной водой, откупорил ее и налил в жестяную миску, любезно предоставленную Воловцову служителем морга. Затем опустил прядь волос в миску и начал промывать волосы. После чего несколько раз ополоснул прядь и достал ее, демонстрируя окружающим: срезанная у трупа прядь волос была светлой и не имела стремления завиваться.

– Ого! – невольно воскликнул служитель морга, вылив воду из миски в угол. – Вот дела…

Ивану Федоровичу были неизвестны химические процессы, происходящие в телах покойников. Эксперимент с дистиллированной водой он придумал не сам (иначе мог бы вполне заслуженно собой гордиться), а подсмотрел его у городского врача, когда служил еще в должности простого судебного следователя Рязанского окружного суда. Тогда при освидетельствовании тела городской врач вот так же отрезал у трупа с головы клок волос и промыл его в дистиллированной воде. И волосы приняли первоначальный облик: то есть цвет и структуру, которую они имели, когда покрывали голову живого человека. Неважно, отчего волосы у трупа иногда меняют природный цвет, важен истинный результат.

Действия судебного следователя по особо важным делам коллежского советника Ивана Федоровича Воловцова были запротоколированы и подписаны всеми действующими лицами. После чего было официально признано, что неопознанное доселе тело, обнаруженное мальчишками восемнадцатого января сего года в лесочке недалеко от пригородной деревни Игнатовка, принадлежит пропавшему предположительно десятого января сего года судебному приставу Владиславу Сергеевичу Щелкунову…

Глава 13

Беседы с дмитровскими извозчиками

Можно было переложить беседу с извозчиками на плечи сыщиков, но Воловцов решил переговорить с ними сам. Информация из первых уст всегда ценнее и вернее той, что получена через третьи лица.

Первым делом судебный следователь Воловцов отправился на извозчичью биржу, что располагалась на привокзальной площади города. Поскольку до прихода московского поезда оставалось с полчаса, то на площади собрались все извозчики, приписанные к этой бирже. Переговорив с двумя возницами и узнав от них все, что его интересовало, Иван Федорович решительно направился к зимней бричке с плетеным верхом, на облучке которой восседал дородный детина с чернущей едва ли не до пупа бородой. Судебный следователь по особо важным делам вежливо поздоровался, на что бородатый детина лишь кивнул, и спросил:

– А скажите-ка мне, любезный, не вы ли посадили к себе седока с московского поезда? У него был саквояж и большой дорожный баул-сундук. Это было в среду тринадцатого января?

– А чево? – недоуменно уставился на Воловцова детина с чернущей бородой.

– Ничего, – пожал плечами Иван Федорович. – Я просто интересуюсь.

– А зачем? – вновь уперся взглядом в Воловцова бородатый детина. – Претензии какие имеются, что ли?

– Нет, – ответил Иван Федорович.

– Ну, а коли претензиев нету, тогда и разговору не будет никакого, – сказал как отрезал бородатый детина. И демонстративно отвернулся от Ивана Воловцова.

– Видите ли… Я судебный следователь, – заявил Иван Федорович, нимало не злясь на извозчика. – И вы по закону обязаны отвечать на мои вопросы. К тому же вам резоннее будет поговорить со мной, нежели ехать в полицейское управление и давать там показания по делу о сокрытии убийства…

– Какого убийства? – повернулся всем телом в сторону Воловцова бородатый возница.

– А такого, – выдержал короткую паузу Иван Федорович. – В дорожном бауле, что вы везли, предположительно находился труп убитого в Москве человека.

– Это никак не можно, – заявил бородатый извозчик.

– Почему это? – слегка удивился Воловцов. – Вы ведь везли баул до деревни Игнатовки, верно?

– Нет, до Пересветова…

Извозчик теперь снова во все глаза смотрел на судебного следователя, ожидая, чего тот скажет в ответ.

– Но доехали до лесочка близ Игнатовки, так? – Судебный следователь по особо важным делам был почти уверен, что бородатый возница сейчас немного помнется и согласится.

– Нет, не так, – огорошил своим ответом Воловцова извозчик, которому теперь подошла очередь недоумевать. – Доехали аккурат до села, и сам хозяин принял баул.

– Хозяин – это кто? – вскинул брови Иван Федорович.

– Митрофан Игнатьевич Карнаухов, заводчик, – пояснил возница. – Он у леса пересветовского заводик стеклоплавильный поставил. Чтобы, значит, посуду и всякие аптечные склянки из стекла лить. А в бауле его управляющий какие-то хреновины для стекловаренной печи из Москвы вез.

– Откуда знаешь? – уже без энтузиазма спросил Воловцов, понимая, что промахнулся.

– Сам слышал, как они об этом говорили…

Подошел московский поезд. Пассажиры, что вышли на привокзальную площадь, были разобраны извозчиками, и биржа опустела. Иван Федорович постоял немного, раздумывая, как ему надлежит быть дальше, и, вздохнув, потопал в гостиницу.

* * *

Назавтра пришлось начинать все сначала. Воловцов побеседовал с одним, вторым, третьим извозчиком. И все мимо! Никто из них не вез седока с большущим дорожным баулом, покрытым английской зеленой клеенкой и перетянутым ремнями. Ни две недели назад, ни раньше, ни позже.

Наконец, побеседовав с седьмым по счету возницей, судебный следователь кое-что выяснил. А именно то, что в понедельник одиннадцатого января, во второй половине дня, у одного из извозчиков, что стоит на бирже Верхней торговой площади, некий господин взял под залог бричку, хорошо при этом заплатив.

Решив, что в данной информации что-то есть – верно, сработала интуиция, – Иван Федорович отправился на Верхнюю торговую площадь, что перед Дмитровским кремлем. Место было ходкое, людное, поэтому наличие извозчичьей биржи было вполне оправдано.

Воловцов почти сразу вышел на нужного ему человека, переговорив всего-то с одним возницей. Подошел. Поздоровался. Представился, наблюдая за лицом извозчика. Однако тот ничуть не стушевался и испуга никакого не выявил. Ну разве что немного удивился…

– Это вы в понедельник одиннадцатого января, ближе к вечеру, давали в аренду бричку с лошадью?

– Ну, я. А чо? – промолвил извозчик, крепкий мужик с большими вислыми усами, что и по сей день носят потомки запорожской вольницы.

– Описать человека, что брал у вас бричку, сможете? – спросил Иван Федорович.

– А то, – последовал ответ. – Чай, он у меня не двугривенный взаймы брал, а моего Шалого с бричкою.

– Ну и каков он был из себя? – обратился весь во внимание судебный следователь.

– Такой… сам из себя господин… При усах, в шубе и меховой шапке… Годов под пятьдесят ему где-то… – не очень уверенно ответил извозчик.

Если бы Воловцов был охотничьей собакой из породы легавых, то в этот момент замер бы в стойке, задрав голову и ожидая выстрела хозяина. Но поскольку хозяев у судебного следователя Воловцова, как он сам считал, не было, да и собакой он не являлся, то, собравшись, продолжил задавать вопросы…

– Шуба была двубортная?

– Да, кажись, двубортная…

– Вы не торопитесь, припомните: точно ли шуба была двубортной? – впился взором в возницу Иван Федорович.

– Точно, – подумав и, верно, припомнив, ответствовал извозчик.

– И крыта черным кастором? – быстро спросил Воловцов.

– Она самая, – с удивлением посмотрел на судебного следователя извозчик.

– А воротник…

– …Бобровый, – опередил Ивана Федоровича с ответом возница.

«Тот самый, что приходил домой к Щелкунову и жег спички в его кабинете, – подумал Воловцов, хотя двубортные шубы, крытые кастором, с воротником из речного бобра носили сотни, если не тысячи москвичей. – Тот самый, которого заметил дворник Федосей Бубенцов, выходящим из дома, и который со спины, по словам дворника, походил на судебного пристава Щелкунова…»

Уверенность судебного следователя в том, что мужчина, взявший под залог лошадь с бричкою, есть именно тот, что вечером в воскресенье десятого января, воспользовавшись родным ключом, вскрыл квартиру судебного пристава Щелкунова и искал в ней деньги, основывалась не на пустом месте.

Во-первых, человек, взявший под залог бричку с лошадью, совпадал по приметам и описанию с тем господином, что противозаконно посетил квартиру пропавшего Щелкунова.

Во-вторых, господин годов под пятьдесят и в касторовой шубе с бобровым воротником появился в Дмитрове точно на следующий день после исчезновения судебного пристава Щелкунова.

В-третьих, зачем брать под залог средство передвижения? Почему бы просто не взять извозчика и не поехать туда, куда надобно? Да потому, что надо было, чтобы извозчик не видел, что повезут в его бричке. А что везли в нанятой бричке? Правильно: большой дорожный баул, крытый английской клеенкой, в котором лежало помещенное в мешок тело судебного пристава Щелкунова.

В-четвертых – интуиция. Некая форма, больше смахивающая на озарение. Но именно она нередко позволяет принимать правильное решение в самых запутанных ситуациях и разгадывать самые сложные загадки. Вещь, основанная больше на чувствах, нежели на логике, но никогда еще не подводившая Ивана Федоровича…

– А как этот господин с усами и в двубортной шубе объяснил вам, зачем ему нужна бричка без извозчика? – вернулся к опросу возницы судебный следователь.

– Сказал, что повезет одного человека, которого, мол, нежелательно, чтобы кто-то видел. И намекнул, что это – баба. В смысле барышня, – поправился возница.

– И куда он намеревался ехать? – задал новый вопрос Воловцов.

– Этого он не сказывал… – буркнул извозчик.

– Поня-атно… И что, бричку вернул вовремя? – поинтересовался Иван Федорович.

– Ага, вовремя, – ответил возница.

– А когда? – спросил Воловцов.

– Ближе к ночи.

– Он один был?

– Один.

– Поня-атно… – снова промолвил судебный следователь.

Собственно, спрашивать больше было не о чем. Никаких конкретных данных о том, кто был этот господин с усами и в двубортной касторовой шубе, здесь, в Дмитрове, не получить. А вот выяснить, кто был отправителем большого дорожного баула с цифрами «1» и «8» на сохранившемся кусочке железнодорожного ярлыка, в Москве вполне возможно…

Глава 14

Неслучайная встреча

В жизни неожиданные встречи, конечно, происходят. А вот случайные – вряд ли. Просто так в нашей жизни не происходит ничего; все, что в ней бывает, – закономерность и предопределено высшими силами или людьми, которые участвуют в нашей судьбе, благодаря тем самым высшим силам. Конечно, не являлась случайной и встреча Эмилии Бланк с судебным приставом Владиславом Сергеевичем Щелкуновым, что произошла в воскресенье десятого января недалеко от небольшого трехэтажного доходного дома Поляковых на Моховой, где находилась квартира Щелкунова. Эмилия искусно разыграла удивление, однако встрече с судебным приставом была искренне рада, причем по двум причинам.

Первая причина: свидеться с Щелкуновым велел Рудольф Вершинин, узнавший место проживания пристава. Это входило в новый план, что он задумал. Вторая – судебный пристав и правда нравился Эмилии.

Владислав Сергеевич тоже был искренне рад «неожиданной» встрече.

– Ах, это вы! – воскликнул он, завидев Эмилию, и тотчас решил, что сегодня он своего не упустит. – Вы никуда не спешите? – решил он брать инициативу в свои руки, тем более что женщины это любят.

– Нет, – не сразу и для вида подумав, ответила девушка.

– Тогда я приглашаю вас в кондитерскую, – решительно произнес Владислав Сергеевич и, сделав руку крендельком, просунул в него ладошку Эмилии. Руку она не отняла, и они пошли под руку в сторону гостиницы «Петергоф», где на первом этаже располагалась кондитерская Эйнема.

В кондитерской Эмилия заказала себе горячий шоколад, каштаны в сахаре и детский мармелад в форме симпатичных зверюшек. Покуда все это поедалось с видимым удовольствием, девушка без умолку болтала и задавала Щелкунову различные вопросы, на которые он бездумно отвечал, любуясь щебечущей Эмилией. Он назвал свой точный адрес и совершенно не заметил, как проговорился, что у него дома в кабинете лежит крупная казенная денежная сумма, внесенная взыскателем в качестве обеспечения затрат и издержек на ведение судебного дела. Он вообще многого не замечал. Впрочем, Эмилия была хорошей актрисой и роль свою исполнила безукоризненно.

Когда все было выпито и съедено, Эмилия, облизнув губки розовым язычком, наивно посмотрела на Щелкунова и спросила:

– А можно мне с собой чего-нибудь сладенького?

– Можно, – умилился непосредственности милой девушки Владислав Сергеевич и купил ей коробку конфект «Ну-ка, отними» с шоколадным кремом и квадратную жестяную баночку с монпансье из фруктовых соков.

– Благодарю вас, – немного стесняясь, произнесла Эмилия и сделала книксен, что еще более умилило Щелкунова.

Когда они вышли из кондитерской, сделалось немного неловко, ведь надлежало что-то говорить и куда-то идти, и лучше вместе, нежели порознь. И после минутного молчания Эмилия тихо промолвила:

– Знаете что?

– Что? – с надеждой в голосе спросил Владислав Сергеевич, решивший, что уж если сейчас и расставаться, так только до сегодняшнего вечера. И быстро добавил: – Хотелось бы продолжить наше знакомство…

Девушка опустила головку и едва слышно произнесла, давая понять Щелкунову, что это дается ей не просто:

– Мне тоже… Приходите сегодня на квартиру моей подруги часам к… семи. Она проживает в Хамовниках на Малой Царицынской улице в доме Балантьевой. Вход отдельный, – добавила Эмилия и, подняв голову, внимательно посмотрела на Щелкунова: – Подруга отъехала на несколько дней, так что мы будем с вами одни… Придете?

– Всенепременно, – ответил Владислав Сергеевич и непроизвольно сглотнул слюну…

* * *

– Ты просто прелесть! – выслушав рассказ Эмилии, запальчиво произнес Рудольф Залманович. – Тебя мне послал сам Господь Бог! Значит, все свершится сегодня?

– Сегодня, – кивнула Эмилия, победно поглядывая на любовника и ожидая новых благодарностей и заверений в неизбывной любви.

Вершинин вскочил с места и стал нервически потирать ладони. Вот оно, большое дело, что послужит началом новой жизни! Безбедной и беззаботной. Оно случится именно сегодня вечером.

Рудольф Залманович возбужденно прошелся по комнате, где все и должно было произойти…

Готов ли он к этому?

Готов. Давно. Еще когда растратил первую сотню рублей, принадлежащую его компаньону.

– Так значит, ты говоришь, деньги у него лежат в кабинете? – подошел Вершинин к Эмилии, закончив свои нервические метания по комнате.

– Да, так он мне сказал, – ответила девушка и выжидающе посмотрела на него. Однако вместо россыпи благодарностей и пылких заверений в любви Рудольф Залманович просто сел рядом, повалил Эмилию на диван и импульсивно стал стягивать с нее одежды. Потом, вскрикнув от резкой боли – это Эмилия в порыве страсти укусила его за мочку уха, – он резко вошел в нее, и время для них остановилось…

Чуть более чем через четверть часа Эмилия как примерная хозяйка разливала по чашкам чай. Пили его молча, думая каждый о своем.

Вершинин – о том, что после того, как с судебным приставом будет покончено, следует наведаться в его квартиру, да так, чтобы его никто не видел, и найти деньги, о которых Щелкунов говорил Эмилии. Еще Рудольф Залманович думал о том, сколько денег лежит в квартире пристава, и неплохо было бы, если их было хотя бы рублей пятьсот. А лучше тысяча или две.

Эмилия думала о том, что нынешней ночью, возможно, закончится ее безденежное существование и она наконец получит возможность прикупить себе наручные часики и новый гардероб с каракулевой шубкой и муфточкой. Ведь суконное пальтецо уже износилось и не очень грело. Ладно, что покуда зима так себе, с частыми оттепелями. А придет февраль с его вьюгами и трескучими морозами? Как тогда?

После чая принялись выжидать время, и оно, как это всегда водится, стало идти медленно. В половине седьмого Вершинин приготовил веревку и уселся возле портьеры, а Эмилия плеснула на себя капельку из остатков духов «Лила Флёри» и присела рядом.

Чем ближе подходили часовые стрелки к цифре семь, тем они двигались медленнее. Где-то без пяти семь стрелки вообще встали. По крайней мере, так казалось.

А потом в дверь постучали.

Вершинин вздрогнул и посмотрел на Эмилию, которая чуть кивнула ему. Она была немного бледнее обычного, но было похоже, что к осуществлению задуманного она была готова, – уж очень хотелось поскорее прикупить каракулевую шубку. А то скоро зима кончится, а она так и не пощеголяет в своей шубке с муфточкой.

Рудольф Залманович, кажется, не был столь решительно настроен, однако отступать тоже не собирался. Он поднялся с дивана и быстро занял позицию за тяжелыми портьерами, закрывающими окна в спальне. Эмилия, подождав, когда портьеры перестанут колыхаться, пошла открывать.

– Кто там? – спросила она, подойдя к двери.

– Это я, – услышала она голос судебного пристава и, чуть помедлив, открыла дверь…

Глава 15

Дорожный баул весом шесть с половиной пудов

Попрощавшись со стариком Разумовским и поблагодарив его за помощь, Иван Воловцов отбыл на поезде Савёловской железнодорожной ветки в Москву. Баул, что был найден в овраге по дороге на волостное село Пересветово, ехал в отдельном вагоне вместе с багажом других пассажиров.

Прибыв на Бутырский вокзал, названный так, поскольку он был периферийным и расположенным за городом у Бутырской заставы, Иван Федорович прямиком направился к руководству вокзала. Вслед за ним перронный носильщик с большим жетоном на груди вез на своей тележке баул, крытый английской клеенкой.

– Нет, нет и нет, – преградил Воловцову дорогу возле служебного входа в здание вокзала тучный господин с бакенбардами, оранжевой фуражке с кокардой и черном пальто с пуговицами, на которых были крестообразно изображены топор и якорь. – Багаж принимается на грузовом дворе по мере отправления поездов. А сегодня на Дмитров поездов более нет.

– Мне не надо в Дмитров. Я только что прибыл из Дмитрова, – промолвил Иван Федорович и представился: – Судебный следователь по особо важным делам Московской судебной палаты, коллежский советник Воловцов Иван Федорович. А это, – продолжил он, указав на сундук, – важное вещественное доказательство. Иными словами – улика…

– Помощник начальника станции надворный советник Органовский Дмитрий Степанович, – представился тучный господин с бакенбардами и черном пальто. – Так что вы хотите?

– Я хочу знать, когда этот баул был отправлен в Дмитров и кем, – заявил Воловцов.

Помощник начальника станции подошел к сундуку, покоящемуся на тележке, наклонился, осматривая его, увидел остаток ярлыка с цифрами «1» и «8» и поднял голову:

– Это вам могут сказать конторщик и наклейщик ярлыков.

– А вы не могли бы их привести? – спросил Иван Федорович.

– Куда? – посмотрел на Воловцова помощник начальника станции.

– Сюда, – ответил судебный следователь по особо важным делам. – Ну не носить же мне этот сундук по разным вашим кабинетам…

Органовский понимающе кивнул и вошел в здание вокзала. Вышел он из него минуты через три-четыре. Его сопровождали двое мужчин, один из которых, что был в очках и нарукавниках, явно пребывал в должности конторщика.

– Этот баул я привез из Дмитрова. Полагаю, он был отправлен из Москвы не ранее десятого января и не позднее восемнадцатого. Мне бы хотелось знать, кто отправил баул в Дмитров и когда, – поздоровавшись и представившись, произнес Иван Федорович, обращаясь к конторщику.

Тот кивнул, подошел к баулу, глянул на остатки ярлыка:

– Все верно: такие цифры на ярлыке аккурат были в те числа, что вы назвали.

– А конкретно какого числа был отправлен в Дмитров этот баул? – спросил Воловцов. – Что говорят об этом ваши книги?

– Так это надо идти в контору, – промолвил конторщик так, будто ему надлежало пройти к своим конторским книгам верст десять, не меньше.

Иван Федорович недовольно посмотрел на конторщика и тоном, не терпящим возражений, произнес:

– Ну так идите и гляньте…

Когда конторщик ушел, Воловцов обратился к наклейщику ярлыков:

– Ярлык ваш?

– Наш, – последовал ответ.

– Когда вы наклеили этот ярлык?

– Не могу знать, – по-военному ответил наклейщик ярлыков.

– То есть? – поднял брови Иван Федорович.

– Не помню.

– А кто может помнить? – быстро поинтересовался Воловцов.

– Это Василия надобно спросить, – ответил наклейщик ярлыков.

– Это кто Василий?

– Это наш весовщик, – пояснил помощник начальника станции.

– Ну так позовите этого всезнающего Василия, – заявил Иван Федорович.

– Позовите Василия, – отдал распоряжение помощник начальника станции наклейщику ярлыков.

Тот кивнул и убыл. Вернулся он с тощим мужчиной, которому должность и само слово «весовщик» абсолютно не подходили. Наверное, поэтому Воловцов вынужден был спросить:

– Вы Василий, весовщик?

– Он самый, – басом ответил тощий мужчина.

– Вы не сможете припомнить, когда вы взвешивали этот баул? – указал на сундук Иван Федорович.

– Отчего же не смогу, – внимательно посмотрел на баул под английской клеенкой тощий весовщик. – Смогу. Приметный баул, такие запоминаются. Изготовлен он был в Германии, в Кельне. Фирмой «Вальдхаузен». Этот баул я взвешивал, – весовщик думал совсем недолго, – одиннадцатого января. Он весил шесть с половиной пудов.

– А владелец… Вы помните, кто был владельцем груза? – с надеждой спросил Воловцов.

– Помню, – ответил как само собой разумеющееся весовщик.

– Как его звали? – быстро спросил судебный следователь по особо важным делам.

– Он не представился…

– Хорошо. Тогда опишите его, – попросил Воловцов.

– Крупный мужчина, – припоминая, начал говорить тощий весовщик. – С усами с небольшой проседью, хотя пятидесяти лет, скорее всего, еще нет. Одет богато: касторовая шуба с бобровым воротником, меховая шапка.

– Он один был? – задал новый вопрос Воловцов.

– Один…

Вернулся конторщик с амбарной книгой в руках.

– С такими буквами на ярлыке не ранее десятого января и не позднее восемнадцатого было отправлено всего два крупных груза. Первый – большой дорожный баул весом четыре пуда три фунта – с номерным ярлыком «жэ» сто восемьдесят четыре, – ткнул пальцем в середину листа амбарной книги станционный конторщик. – Груз был отправлен в Дмитров пятнадцатого января. Владелец груза – купеческая дочь Марфа Кузьминична Яворская. Второй груз, – конторщик послюнявил палец и перелистнул несколько страниц амбарной книги назад, – большой дорожный баул весом шесть с половиной пудов. Номерной ярлык «дэ» сто восемнадцать. Груз был отправлен в город Дмитров одиннадцатого января…

– Меня интересует груз, что весил шесть с половиной пудов, – нетерпеливо произнес Воловцов. – Кто оформлял груз?

– Владелец груза – коммерсант Вершинин Рудольф Залманович, – зачитал из амбарной книги станционный конторщик и пытливо посмотрел на судебного следователя.

– Благодарю всех за помощь, – сделал записи в своей памятной книжке Иван Федорович. – Более никого не задерживаю. А ты, голубчик, – обратился Воловцов к перронному носильщику, – вези баул к извозчичьей бирже.

Кажется, судебный следователь по особо важным делам был доволен…

Глава 16

Женские золотые часы с крышечкой

Около четырех часов пополудни, одевшись с иголочки и выйдя из дому, судебный пристав Щелкунов, кивнув дворнику Федосею, направил свои стопы в сторону Охотного Ряда, где у него была назначена встреча со своими друзьями Гавриковым и Дынником в трактире «Лондон». Не то чтобы у них было какое-то дело, просто хорошо в выходной день посидеть с друзьями, перекусить и попить пивка за интересным разговором. После чего направиться к хорошенькой барышне, что сама пригласила домой.

Предстоял превосходный выходной!

«Баварское» было отличным. А механический оркестрион, выдававший арии из известных опер, исполнил в том числе вдохновенные мелодии из оперы Доницетти «Дон Паскуале», столь любимые Щелкуновым. Словом, настроение было с большой буквы.

В седьмом часу пополудни, распрощавшись с друзьями, Владислав Сергеевич взял извозчика и поехал в Хамовники. Дом на Малой Царицынской оказался вполне приличным и имел несколько квартир с отдельными входами. В дверь одного из них и постучал судебный пристав Щелкунов. Потом постучал еще…

– Кто там? – услышал он голос Эмилии.

– Это я, – ответил Владислав Сергеевич и переступил с ноги на ногу.

Через несколько мгновений дверь открылась, и Щелкунов встретился со взглядом Эмилии, который обещал все. Взгляд бы настолько прямым и откровенным, что Владислава Сергеевича даже подмывало не говоря ни слова тотчас схватить девушку, поднять на руки и утащить на диван, часть которого виднелась в дверном проеме. После чего сорвать с нее полупрозрачный халатик, накинутый на неглиже, впиться в ее бархатную шейку и целовать ее, спускаясь все ниже и ниже. Щелкунову стоило больших трудов сдержать себя и пройти, изображая рядового гостя, в небольшую комнату, выполняющую, очевидно, одновременно роль будуара и спальни. Единственное окно, закрытое толстыми зимними портьерами, находилось в головах дивана и усиливало налет интимности, чувствовавшийся в самом воздухе комнатки.

– Снимайте верхнюю одежду и присаживайтесь, – прощебетала Эмилия и указала на край дивана, что был ближе к окну.

Затем она унесла верхнюю одежду Владислава Сергеевича в прихожую и вскоре вернулась, держа в руках бутылку розового кремана[12]. Она поставила ее на столик возле дивана, на котором уже стояли два фужера и небольшая ваза с фруктами. Это говорило о том, что хозяйка квартиры готовилась к встрече и произвела все необходимые приготовления для этого. Надо полагать, она приготовилась и к тому, что случается между мужчиной и женщиной, когда они находятся в спальне одни и не прочь полежать вместе на кровати, диване или кушетке. Во всяком случае, Владислав Сергеевич очень на это надеялся.

– Как добрались? – поинтересовалась Эмилия, для того чтобы что-то сказать и тем самым завязать разговор.

– Благодарю, благополучно, – ответил Щелкунов, с интересом разглядывая спаленку.

– Прошу прощения, если апартаменты, в которых я вас принимаю, кажутся вам несколько бедноватыми, – слегка извиняющимся тоном промолвила Эмилия и кротко взглянула на судебного пристава. – Как я вам уже говорила, квартира не моя, так что…

– Полноте, Эмилия, – не дал ей договорить Владислав Сергеевич и взял девушку за руку.

Она не стала отнимать руку и посмотрела прямо в глаза Щелкунову. На этот раз он увидел в ее взоре желание и покорность. Владислав Сергеевич притянул Эмилию к себе и, не сводя с нее начавшего туманиться взора, впился в ее пухленькие губки своими губами. Она ответила на его поцелуй и обхватила его шею руками. Пальчики ее были прохладными… Потом, будто спохватившись, она отняла руки и слегка отстранилась от Щелкунова. А Владислав Сергеевич исступленно пылал страстью, ничего вокруг не замечая. Одна ладонь его легла на грудь Эмилии и начала ее легонько мять, другая поползла по ее коленке вверх, задирая полы халатика. Когда его пальцы коснулись сакрального женского места, Эмилия вскрикнула. В это время полы тяжелой портьеры колыхнулись, и из-за нее показался Вершинин. Лицо Рудольфа Залмановича было перекошено от злобы, крылья носа раздуты, рот приоткрыт, словно Вершинин вот-вот был готов броситься кусаться. Он был чем-то похож на актера Малого театра Александра Ленского-Вервициотти, исполняющего роль Отелло. Теперь в лице судебного пристава Щелкунова обанкротившийся комиссионер видел не только жертву, но и соперника, покусившегося на то, что целиком и полностью принадлежало ему, Рудольфу Вершинину. Это привносило в действия Вершинина еще и ненависть и тем самым облегчало осуществление задуманного.

Тихо, на цыпочках и едва сдерживая дыхание, поскольку внутри него бушевал вулкан, готовый вот-вот взорваться огнем и лавой, Рудольф Залманович подошел к дивану и резко набросил веревочную петлю на шею Щелкунова. Несколько мгновений судебный пристав ничего не понимал. Потом дернулся, замотал головой, насколько это ему удавалось, и попробовал встать, но из этого ничего не получилось: какая-то сила, злая и жестокая, удержала его на месте. Не вышло и просунуть пальцы под петлю и ослабить ее: это мешала сделать Эмилия, навалившаяся всем телом на руки Щелкунова. А потом в его глазах стало темнеть. Во рту появился кисловатый привкус. Щелкунов в отчаянии предпринял неимоверные усилия, чтобы освободиться, но не смог даже шевельнуться. Затем его будто с силой выбросило в холодное звездное небо, после чего пришли темнота и холод…

– Ну все уже, отпусти его. Все кончено…

Эти слова Эмилии словно отрезвили Рудольфа Вершинина. Невидящим взглядом он посмотрел на нее, затем медленно отпустил веревочную петлю. Щелкунов, вернее, его тело, что совсем недавно принадлежало судебному приставу Владиславу Сергеевичу Щелкунову, повалилось набок и застыло в неудобной позе. Впрочем, поза являлась бы неудобной, если судебный пристав был бы жив. А мертвые неудобств не чувствуют…

– Давай снимай с него все, – буркнул Рудольф Залманович и стал стягивать с трупа брюки. Эмилия сняла жилет и начала расстегивать рубашку.

– Быстрее! – резко выдохнул Вершинин и стремительно вышел из спальни. Менее чем через полминуты он вернулся, неся перед собой большой дорожный баул, то бишь вместительный деревянный сундук с округлой крышкой и расстегнутыми ремнями. Поставив баул возле дивана (предварительно отодвинув от него столик) и дождавшись, когда Эмилия до конца разденет мертвого судебного пристава Щелкунова, Рудольф Залманович откинул крышку сундука и достал из него большой холщовый мешок. Надев его на труп Щелкунова, как примерно натягивают на руку плотную перчатку, Вершинин опрокинул мешок набок, с силой затолкал в него высовывающиеся части тела судебного пристава и завязал у мешка горловину. После чего поднял мешок и свалил его в сундук. Закрыв крышку баула и застегнув ремни, Вершинин сел на диван и стал шарить по карманам одежды судебного пристава. Найдя связку ключей, часы и портмоне, он открыл его и вытащил тридцать пять рублей ассигнациями. Машинально сунув деньги и часы в карман, он взял ключи и посмотрел на Эмилию:

– Какой адрес он назвал?

– Дом Поляковых на Моховой, – ответила Эмилия и назвала квартиру.

– Хорошо. Будь здесь, я скоро приду, – приказал Вершинин и, одевшись, вышел из квартиры. Эмилия села на диван и, поглядывая на баул, принялась ждать любовника.

Она не помнила, сколько времени прошло после ухода Рудольфа, когда в бауле стали раздаваться глухие звуки. Эмилия покосилась на баул и приподнялась с дивана. Вначале в ее голове промелькнула мысль, что судебный пристав ожил. Она даже проверила, насколько крепко застегнуты ремни, закрывающие крышку. Однако через минуту девушка отогнала эту мысль, ведь она самолично видела застывший взгляд пристава, какой бывает только у мертвецов, и его посинелое лицо.

Она снова села на диван и прислушалась: звуков из баула более не раздавалось.

«Теперь, если что, тебе не выкрутиться», – мелькнула мысль, как будто кто-то прошептал эти слова над самым ее ухом.

Эмилия невольно вздрогнула и снова покосилась на стоящий рядом баул. Потом тряхнула головой, словно отгоняя от себя что-то ненужное, легла на диван и вслух произнесла:

– Выкручусь!

* * *

Дверь в квартиру судебного пристава открылась без каких-либо затруднений. Рудольф Залманович огляделся по сторонам, хотя ни рядом, ни поодаль не было даже намека на чье-либо присутствие, и вошел в прихожую. Немного постоял, прислушиваясь к тиканью часов в гостиной, затем, пройдя ее и кое-как ориентируясь благодаря неясному свету из окон, вошел в кабинет. Он был небольшим. Кожаный диван, кресло, большое дубовое бюро и керосиновая лампа справа на столешнице.

Снова немного постоял, прикидывая в уме, куда бы он положил большую пачку денег. Конечно, в один из ящиков бюро.

Вершинин пошарил в карманах и достал спичечный коробок. Керосиновую лампу решил не зажигать, чтобы с улицы кто-нибудь не увидел свет. Чиркая спичками, он принялся выдвигать ящики бюро и бегло разглядывать их содержимое. Бумаги, папки с документами, ничего не стоящие безделушки, какие-то фотографические карточки… В какое другое время и при иных обстоятельствах он бы непременно посмотрел фотографии, но сейчас не было ни времени, ни желания…

Деньги нашлись во втором сверху ящичке бюро по правую руку от столешницы. Они лежали толстой пачкой, аккуратно перевязанной резиновой тесьмой. Рудольф Залманович достал ящичек полностью и в самой его глубине обнаружил наручные золотые женские часы с крышечкой, закрывающей хрупкое стекло. Часы он взял, а ящик бросил на ковер возле бюро. Больше ничего путного Вершинин в кабинете судебного пристава не обнаружил…

Когда он покинул квартиру Щелкунова и вышел из дома, то, проходя мимо дворницкой, заметил в окне чью-то физиономию, поднял воротник и быстро отвернулся, дабы не дать рассмотреть свое лицо тому, кто смотрел в окно. Потом взял извозчика и поехал в Хамовники…

* * *

– Ну что? – с надеждой спросила Эмилия, когда Вершинин, вернувшись, снял шапку и скинул шубу. – Деньги нашел?

– Нашел, – отозвался Рудольф Залманович и достал из кармана толстую пачку денег, перетянутую резиновой тесьмой.

– Сколько там? – поинтересовалась Эмилия, на что Вершинин пожал плечами и ответил:

– Не знаю.

Эмилия почти вырвала у него из рук деньги, сдернула тесьму и принялась считать. Ее пальчики ловко отделяли одну купюру от другой, как будто она не один год служила в бухгалтерии кассиром.

– Неплохо! – констатировала она, сосчитав деньги. – Восемьсот шестьдесят два рубля. – У нас появилась наконец возможность купить мне каракулевую шубку с муфточкой и наручные часики. Ты ведь не имеешь ничего против этого, Рудик?

– Не имею, – промолвил Вершинин и вытащил из кармана своей шубы наручные дамские часы.

– Золотые! – воскликнула Эмилия и тотчас надела часы на запястье. – Как тебе? – покрутила она рукой перед взором Вершинина.

– Здорово, – без какого-либо выражения ответил Рудольф Залманович и уставится невидящим взором в пол. Так он просидел минуты три.

– Ты знаешь, когда тебя не было, этот, в сундуке, звуки какие-то непонятные издавал… – произнесла Эмилия, продолжая любоваться приобретенными часиками.

– Как раз понятные, – не поднимая головы, ответил Вершинин. – Это он испражнялся.

– Да ты что? – произнесла Эмилия не задумываясь и мимоходом, как обычно малознакомые люди, поздоровавшись, спрашивают у друг друга, как дела, абсолютно не рассчитывая на подробный ответ.

Рудольф Залманович поднял взор и посмотрел на Эмилию, лицо которой едва ли не светилось от счастья. Вот что могут наделать с молоденькой женщиной вовремя подаренные золотые часики…

«А и правда, – подумалось вдруг Вершинину, – все, что было задумано, – получилось. Теперь надо покумекать, что дальше делать. Но сначала надо, конечно, освободиться от трупа». – Рудольф Залманович перевел взгляд на дорожный баул, а затем снова на Эмилию.

– Ладно, – произнес он, окончательно оставив сомнения в правильности содеянного. – Давай спать. Завтра у нас будет много дел…

Глава 17

Новый помощник Воловцова

Дело судебного следователя – проводить следственные действия. А именно: собирать и проверять доказательства по уголовному делу для представления его прокурору и далее суду. Иначе допрашивать свидетелей, потерпевших, подозреваемых и обвиняемых, а также получать объяснения у экспертов. А еще проводить опознания и очные ставки, производить досмотры и обыски. И избирать меру пресечения преступившему закон, естественно, уведомив об этом окружного прокурора. Для всех этих действий и мероприятий необходимы обвиняемые или подозреваемые, каковых у судебного следователя по особо важным делам Воловцова покуда не имелось. Подозреваемый, конечно, был: некто коммерсант Вершинин Рудольф Залманович. Так отрекомендовал владельца большого дорожного баула станционный конторщик Бутырского вокзала. Как удалось выяснить Ивану Федоровичу, этот коммерсант Вершинин являлся до последнего времени директором комиссионерской конторы первого разряда «Гермес», что располагалась на Ильинке.

Почему «являлся»? Да потому что на данный момент эта комиссионерская контора была официально через прессу объявлена несостоятельной, а ее директор, должный ответить за банкротство своего коммерческого предприятия, съехал со своей квартиры в неизвестном направлении. Иными словами – попросту сбежал, для того чтобы не нести ответственность. И скорее всего, не только за банкротство комиссионерской конторы, но и за убийство судебного пристава Щелкунова. Именно этого Вершинина и надлежало разыскать и задержать.

Данными действиями непосредственно занимались агенты-сыщики полицейских управлений и сыскари городских сыскных отделений и участков, каковым, к примеру, являлся старший чиновник особых поручений Московского сыскного полицейского отделения титулярный советник Стефанов Василий Степанович. О нем Иван Федорович и подумал, когда выяснил все, что было возможно, о Рудольфе Вершинине. К тому же Стефанов уже помогал в деле об исчезновении судебного пристава Щелкунова, когда занимался розыском женщин, имевших с ним тесное сношение. Конечно, вначале надлежало переговорить с начальником московского сыска Лебедевым, что Иван Федорович не стал откладывать в долгий ящик и отправился на улицу Спиридоньевскую, зовущуюся москвичами просто Спиридоновка, где квартировало московское отделение сыска.

* * *

Коллежский советник Владимир Иванович Лебедев на посту начальника Московской сыскной полиции пребывал с февраля тысяча девятьсот третьего года. Официально. А неофициально в качестве исправляющего сию должность – с тысяча девятисотого года, оставив прежнюю свою должность пристава Сущевской полицейской части.

Его высокоблагородие господин Лебедев человеком был весьма деятельным и просвещенным. Как только он принял в свое ведение Московское сыскное отделение, то первым делом ввел в сыскную практику дактилоскопию, то есть снятие у попавшихся за те или иные противузаконные деяния злоумышленников отпечатков пальцев, измерение частей тела и фотографирование преступного лица как в профиль, так и анфас.

Вслед за этим Владимир Иванович привел в порядок уже имеющийся архив московского сыска и пополнил его новыми данными, создав в сыскном отделении закрытое для посторонних глаз регистрационное бюро. Там в специальных несгораемых шкафах была сгруппирована и систематизирована картотека преступников с фотографическими карточками, дактилоскопическими и антропологическими данными. Для этого главный московский сыщик выбил средства и купил специальную аппаратуру для антропологических исследований и фотографической лаборатории. В том же тысяча девятьсот третьем году антропологическая карточка, разработанная лично Владимиром Ивановичем, была признана лучшей из многих подобных карточек на международной выставке сыскного дела, проводимой в Дрездене.

И когда он только все успевал!

После того как в конце тысяча девятьсот третьего года вышло из печати специальное пособие для служащих в полиции, подготовленное и изданное Владимиром Ивановичем, где были размещены словарь воровского жаргона и фотоснимки с описанием различных категорий профессиональных преступников, начальник московского сыска провел в помещения сыскного отделения водопровод, канализацию и электрическое освещение с лампами накаливания. На момент, когда в его кабинет вошел Иван Федорович Воловцов, Лебедев проверял работу внутренней телефонной связи с канцелярией и кабинетами сыскного отделения: антропологическим и фотографическим.

– Как слышно меня? – кричал Владимир Иванович в трубку телефонного аппарата Эриксона и зачем-то в нее дул. – Как слышно?

– Хорошо слышно, – сказал голос в трубке так громко и четко, что услышал даже Воловцов.

Успокоенный Лебедев положил трубку на рычажок и посмотрел на Воловцова:

– Что тебя привело к нам на этот раз? Опять нужно кого-то разыскать?

– А что, ты не допускаешь того, что я как друг зашел, просто повидаться? – сделав слегка обиженный вид, промолвил Иван Федорович. – Например, чайку попить с кренделями.

– Допускаю, – с легкой ухмылкой нерешительно произнес главный московский сыщик.

– Ну так вот: я действительно зашел повидаться, – честно посмотрел на Владимира Ивановича Воловцов. – А еще попросить об одной услуге, – добавил судебный следователь по особо важным делам и широко улыбнулся: – Надеюсь, не откажешь?

– Ну, если бы я мог отказать… – уже явно усмехнулся начальник московских сыщиков, ни минуты не сомневающийся в том, что приход Воловцова вызван отнюдь не желанием повидаться, – то и тогда не отказал бы тебе… Говори, хитрец, что нужно?

– Ничего особенного, – посмотрел в сторону Иван Федорович. – Человека одного разыскать. Подозреваемого в убийстве.

– И ну-ужен тебе для э-этого-о… – протянул, не закончив фразу, начальник московского сыска.

– …Василий Степанович Стефанов, – закончил фразу, начатую Лебедевым, Иван Федорович.

– Увы, – развел руками Владимир Иванович. – Стефанов в отъезде. Командирован мною по приказу вышестоящего начальства… Впрочем, куда и зачем он командирован, тебе знать необязательно.

– Печально, – уныло констатировал сей факт Воловцов.

– Это ты напрасно, – не согласился с судебным следователем по особо важным делам начальник московского сыска. – Стефанов – один из лучших московских сыскарей. А таковых у нас несколько. Кого тебе нужно разыскать?

– Есть такой коммерсант Вершинин Рудольф Залманович. Ныне находится в бегах. Это бывший директор комиссионерской конторы первого разряда «Гермес», официально объявленной несостоятельной, – четко ответил Иван Федорович.

– А где располагалась его контора? – поинтересовался Лебедев.

– На Ильинке. Там же, на Ильинке, Вершинин и проживал…

– Понятно, – изрек начальник московских сыскарей. – Полагаю, тебе нужен Николай Игнатьев.

– Из вольнонаемных? – спросил Воловцов.

– Нет. Игнатьев наш штатный сотрудник в должности чиновника особых поручений, – ответил Владимир Иванович и посмотрел на Воловцова: – Ты наверняка слышал о банде Глухаря?

– Конечно, – кивнул Иван Федорович. – Железнодорожные воры.

– Это непростые были воры, – заметил судебному следователю Лебедев. – Банда Глухаря – Василия Глушко – более восьми месяцев орудовала на линиях Московско-Казанской железной дороги. Схема была проста: вешеры[13] Глухаря во время движения поезда забирались в товарные вагоны и на перегонах выкидывали тюки и мешки с продуктами и мануфактурой, которые после собирались на подводы и вывозились в отстойники, откуда позже передавались скупщикам краденого. А те доставляли товар собственникам некоторых магазинов на Ильинке, Тверской и даже Кузнецком мосту. На обворованные вагоны же вешались поддельные пломбы. Так что нехватка товаров обнаруживалась лишь в конечном пункте назначения, далеко от Москвы, скажем, в Нижнем Новгороде, в Казани или в Сызрани. Естественно, из пункта назначения в Москву от получивших неполный груз направлялась претензия, и транспортная контора была вынуждена возмещать владельцам по страховке стоимость похищенного товара…

– И что? Банду раскрыл Игнатьев? – понял, к чему клонит глава московских сыщиков, Иван Федорович.

– Именно! – в знак согласия кивнул Лебедев. – Он вышел на одного мешка[14], что был связан с владельцами магазинов на Ильинке, и сумел расколоть его. Тот рассказал, когда и кто приносил ему ворованный товар с железной дороги. Потом выследил вора, что приносил товар скупщику. Проследил за ним. Вышел на кухеру[15] и принимал участие в задержании банды и сборе улик на Глухаря и его подельников… – Владимир Иванович немного помолчал. – Еще за Игнатьевым числится раскрытое дело по розыску убийцы девиц легкого поведения Игнатия Трофимчука. Того самого, что нанес сорок восемь ножевых ранений актрисе Императорского Нового театра Бернар-Дружининой, приняв ее за проститутку.

– Ничего не имею против господина Игнатьева, – уже без тени печали или недовольства произнес судебный следователь Воловцов. – Даже наоборот… Не мешало бы познакомиться с этим твоим сыщиком поближе.

– Нет ничего проще, – улыбнулся Владимир Иванович и, крутанув ручку магнето, снял с рычажков аппарата Эриксона телефонную трубку: – Игнатьева ко мне…

Глава 18

Вояж в Дмитров

Эмилия еще спала, когда Вершинин вернулся с двумя билетами первого класса до Дмитрова. Она потянулась, поглядывая на любовника, затем скинула с себя одеяло и села, ничуть не стесняясь своей наготы. Впрочем, после жарких любовных утех и вчерашнего вечера, когда они вместе лишили жизни человека, соблазнившегося прелестями Эмилии, стеснение было бы абсолютно неуместным.

– Ты была вчера хороша. Я еще не знал тебя такой, – едва улыбнулся Вершинин, вспомнив прошедшую ночь.

– На то были причины, – вяло отреагировала Эмилия.

– Билеты купил?

– Да. Вставай, нам пора ехать, – промолвил Рудольф, в очередной раз отметив про себя, как же все-таки обольстительна эта чертовка. Затем прошел в комнату и стал двигать баул к выходу. Потом он ушел и через четверть часа с небольшим, во время которого Эмилия успела привести себя в порядок и собраться, вернулся на извозчике. Кучер вместе с ним прошел в комнату, и вдвоем они вынесли баул и погрузили его в коляску.

– На Бутырский вокзал! – приказал Вершинин. И они поехали.

На вокзале Рудольф Залманович, записав баул за собой, оставил его на грузовом дворе и, после того как его взвесили и наклеили ярлык, до самого Дмитрова более его не видел. В дороге они с Эмилией едва перемолвились парой слов и ехали, погруженные в свои мысли. О чем думал каждый из них, осталось тайной…

В Дмитрове, получив багаж и свезя его на тележке перронного носильщика до привокзальной гостиницы, Вершинин ушел, обещав Эмилии вскоре вернуться.

Эмилия осталась в гостиничном нумере опять наедине с баулом, к чему она, похоже, стала привыкать, поскольку оставалась совершенно спокойной, не испытывая никаких неудобств.

Рудольф вернулся часа через два с лишним.

– Поехали, – произнес он.

Следом за ним вошли двое гостиничных служек и вынесли баул на улицу. Там стояла большая четырехместная коляска. Служки погрузили баул в нее, и Вершинин, расплатившись с ними, сам сел на козлах.

– Ты что, сам будешь править? – с удивлением спросила Эмилия, усаживаясь в коляску.

– А ты хочешь, чтоб были свидетели того, как мы будем освобождаться от трупа? – с ядовитой улыбкой негромко поинтересовался Рудольф Вершинин и тронул поводья…

Зимой рано темнеет, так что, едва они проехали пару верст от гостиницы, день уже сменился вечером. Впрочем, Рудольфу Залмановичу и Эмилии Бланк это было на руку: в сумерках видно хуже, нежели днем, и меньше посторонних глаз.

Город как таковой кончился, хотя поди разбери, где город, а где пригород, коли и там и здесь деревянные дома да огороды. Разве что дорога ухабистее да сугробы поглубже…

Проехали еще версты две и въехали в лесок. Проехав саженей полтораста, Вершинин остановил лошадь и слез с козел. Было тихо. Откуда-то с восточной стороны тянуло дымом. Верно, за перелеском начиналась деревня.

Рудольф Залманович забрался в коляску и стал расстегивать ремни, что запирали крышку баула. Потом поднял крышку и опрокинул сундук набок. Холщовый мешок с телом выкатился из баула и шлепнулся на дорогу.

– Сиди тут, – приказал Эмилии Вершинин, хотя она и так никуда не собиралась выходить. Да и куда идти, в лес по сугробам? К чему такая надобность?

Эмилия в ответ механически кивнула, и Рудольф, схватив мешок за горловину, потащил его прочь с дороги. Саженей через пятнадцать он остановился, подтащил мешок под большой куст и стал руками и ногами забрасывать его снегом. Вернувшись, Вершинин молча посмотрел на Эмилию, беспечно поджидающую его, снова сел на козлы, но, вместо того чтобы повернуть обратно, поехал дальше.

– А куда мы едем? – езрзая на кожаном сиденье, спросила Эмилия. Путешествие ей порядком надело и хотелось обратно, в теплую гостиницу.

– Проедем немного дальше, сбросим баул и вернемся, – глухо отозвался Вершинин.

– А что, нельзя было бросить баул вместе с… телом? – безучастно спросила Эмилия.

– Значит, нельзя, – буркнул в ответ Рудольф Залманович, но почему нельзя, объяснять не пожелал, хотя можно было бы сказать, что, во-первых, большой дорожный баул легче найти. А во-вторых, если баул будет найден вместе с трупом, вполне можно прийти к заключению, что его откуда-то привезли, возможно, из Москвы. А что случилось в Москве? А в Москве пропал некто судебный пристав Щелкунов… Если же труп будет найден сам по себе, попробуй определи, кто этот гражданин и откуда он тут, в этом лесочке, взялся. Тем более ежели труп благополучно пролежит до весны. А баул, если его и найдут, вряд ли можно будет привязать к трупу. Мало ли кто мог выбросить старый сундук за ненадобностью…

Когда проехали лесок, почти сразу по правую руку от дороги потянулись глубокие овраги. У одного такого, обрывающегося прямо у дороги, Вершинин остановил лошадь.

– Вот то, что надо, – сказал он, ни к кому не обращаясь, и, подцепив ногтем ярлык и оторвав его большую часть, столкнул баул в заснеженный овраг. Затем проехал немного вперед, где дорога была пошире, развернул лошадь и поехал назад, в Дмитров.

Возле дверей гостиницы Рудольф Залманович высадил замерзшую Эмилию и поехал отдавать лошадь с коляской, взятые под залог, владельцу. Вернулся он где-то минут через сорок, быстро разделся и, плюхнувшись на кровать, почти моментально уснул. Не дождавшись привычных ласк, Эмилия еще некоторое время смотрела в потолок, затем повернулась набок, спиной к Вершинину, и закрыла глаза…

* * *

Настроение у Рудольфа Вершинина и Эмилии Бланк, возвращавшихся в Москву, было иное, нежели когда они из нее выезжали. Большого дорожного баула с трупом судебного пристава, так тяготившего их, с ними не было, хотя вопрос был вовсе не в бауле, а в том, что дело, к которому они столь долго готовились и шли, было успешно завершено. Их настроение было чем-то сродни состоянию врача Мишеля Паккарда и охотника Жака Бальма, спустившихся на землю после всех невзгод и трудностей покорения в августе тысяча семьсот восемьдесят шестого года самой высокой вершины в Европе – альпийского Монблана.

В одном с ними вагоне первого класса возвращался из Дмитрова в Москву профессор Александр Тимофеевич Сиротин, про которого в Москве ходили слухи, что он выиграл в Большую новогоднюю лотерею, проводившуюся, конечно, с высочайшего соизволения, самую крупную денежную премию в двадцать пять тысяч рублей. Естественно, Вершинин с Эмилией не могли упустить такой случай и как бы случайно свели знакомство с профессором, оказавшимся человеком простым и приятным в общении, несмотря на чин статского советника, орден Святой Анны II степени на шее и орден Святого Станислава III степени в петлице.

Эмилия (с одобрения Рудольфа Залмановича) выбрала роль девушки-сироты, одинокой в этой жизни и всеми покинутой, а поэтому зависящей от своего покровителя в лице Вершинина, господина жесткого и не ведающего, что такое сострадание и жалость. Роль свою она играла столь безукоризненно, что такой игре могли бы позавидовать все более или менее молодые актрисы Малого театра и даже сама Евгения Франциссон, амплуа которой было изображать бедных девушек-сироток и не приспособленных к жизни барышень, которых не обижает и не обманывает разве что ленивый. Конечно, роль кокотки далась бы Эмилии Бланк легче, но профессор мог оказаться человеком крайне порядочным, благовоспитанным и богобоязненным (как выяснилось позже, он и был таковым), а значит, вся работа пошла бы насмарку. Именно поэтому и был выбран образ, который с безупречной точностью напустила на себя подельница бывшего коммерсанта-комиссионера, а ныне душителя людей Рудольфа Залмановича Вершинина.

По приезде в Москву Эмилия Бланк и профессор Сиротин расставались как давние знакомые. Александр Тимофеевич вынужден был, прощаясь, пожать руку и Вершинину, хотя делать этого ему очень не хотелось. Ведь Сиротин считал Вершинина если не исчадием ада, то, по крайней мере, мерзким истязателем юной особы. Воспользовавшись ее безысходным положением и тем самым привязав ее к себе, он без зазрения совести стал пользоваться молодостью и красотой Эмилии, зная, что ей попросту некуда деться. Это, по мнению Александра Тимофеевича, было подло и низко. Однако полученное воспитание не позволяло Сиротину плюнуть Вершинину в лицо или хотя бы высказать ему в глаза все, что он о нем думает…

А еще Сиротин принял предложение Рудольфа Вершинина встретиться через несколько дней в Нескучном саду. Вершинин было предлагал увидеться завтра, но Александр Тимофеевич не мог встретиться с ними ни завтра, ни на следующий день по причине занятости. И встречу назначили через три дня. Сиротину хватило бы духа отказать негодяю, если бы не Эмилия, к которой он проникся искренним сочувствием и даже возымел некий душевный порыв, граничащий между отцовскими чувствами и чувствами влюбленного мужчины.

– Значит, договорились! – уже прощаясь, произнес Рудольф Залманович и протянул для пожатия руку.

– Договорились, – ответил профессор Сиротин и явно нехотя пожал ее, украдкой взглянув на Эмилию.

Девушка стояла немного поодаль, не двигаясь и опустив взор долу. Было в ее смиренной позе, во всем ее обличии и даже в ношеном суконном пальтишке нечто такое, что присутствовало на росписях Даниила Черного и Андрея Рублева, способное смягчить даже самое жесткое сердце. Профессора охватила жалось, перемешанная с растроганной нежностью и огромным желанием помочь ей.

Глава 19

Попался, голубчик

Чиновник особых поручений Московского сыскного полицейского отделения титулярный советник Николай Васильевич Игнатьев начинал полицейскую службу участковым письмоводителем. Два с половиной года Игнатьев вел делопроизводство и подшивал дела, покуда участковый пристав не предложил ему, двадцатитрехлетнему парню, временно исправлять должность околоточного надзирателя. Восемь месяцев Николай Игнатьев ожидал официального назначения околоточным, но получил желанную должность лишь после того, как раскрыл несколько краж из мануфактурных лавок на Сретенке, взятых на пластырь[16]. Прослужив семь лет околоточным надзирателем и получив за это время одиннадцать благодарностей, бронзовую медаль и подарочный карманный хронометр с боем и музыкой, Николай Васильевич, как и остальные штатные сыщики, был приглашен начальником Московского сыскного отделения Лебедевым на должность полицейского надзирателя. К началу тысяча девятьсот четвертого года Николай Васильевич дослужился до чина титулярного советника и занимал должность чиновника особых поручений в отделе, который возглавил еще во второй половине тысяча девятьсот третьего года старший чиновник особых поручений Стефанов.

Когда Игнатьев вошел в кабинет Лебедева, тот был не один. В кресле возле стола начальника сидел крепкого телосложения господин средних лет, с откровенным интересом взглянувший на вошедшего сыщика.

– Чиновник особых поручений титулярный советник Игнатьев Николай Васильевич, – отрекомендовал вошедшего своему гостю Владимир Иванович. – А это, – он произвел жест рукой в сторону Воловцова, – следователь по особо важным делам Московской судебной палаты коллежский советник Воловцов Иван Федорович.

– Немало наслышан… Рад знакомству, – искренне сказал Игнатьев, пожимая ладонь судебного следователя.

– Взаимно, – коротко ответил Иван Федорович.

– У господина Воловцова к нам дело, – уселся за свой стол начальник московского сыска, предварительно разрешив присесть Игнатьеву. – Прошу, Иван Федорович…

Воловцов, не вдаваясь в подробности, сообщил Игнатьеву о цели своего визита и приметах разыскиваемого лица. Ответил на несколько вопросов, что задал ему Николай Васильевич и, прощаясь, добавил:

– Возможно, этот Вершинин очень силен. Поскольку ему пришлось управляться с дорожным баулом весом шесть с половиной пудов. Или у него есть сообщник. Может, это как-то поможет в ваших розысках.

– Возможно, – кивнул Игнатьев, мысли которого уже работали в направлении организации поиска.

* * *

Розыск лиц, причастных к преступлениям, одинаково как и дознание о совершенных противузаконных деяниях и сбор улик, доказывающих причастность того или иного лица к совершению злодеяний, являлся одним из главных направлений деятельности сыскарей Владимира Ивановича Лебедева. У каждого из сыщиков, штатных и вольнонаемных, имелись разного рода осведомители, начиная от дворников и ночных сторожей и заканчивая агентурой в хеврах[17] и воровских хороводах[18]. Имелись тайные осведомители и у чиновника особых поручений Игнатьева, который нередко прибегал к их услугам. Вот и в этот раз Николай Васильевич начал с того, что озадачил своих тайных агентов на предмет появления на их территории нового жильца, по описанию похожего на съехавшего со своей квартиры на Ильинке бывшего директора комиссионерской конторы первого разряда «Гермес» Рудольфа Залмановича Вершинина. Надлежало выследить этого господина и сообщить о месте его пребывания ему, Николаю Игнатьеву.

– Самим ничего не предпринимать, – говорил в завершении своего наказа тайным осведомителям из дворников и сторожей Николай Васильевич. – Человек, которого мы ищем, похоже, обладает недюжинной силой, поэтому всякая инициатива с вашей стороны или попытка задержать его может выйти вам боком. Узнали тихохонько, где он хоронится, – и на этом все. После чего тотчас меня найти и сообщить…

Сам Игнатьев приступил к розыскам фигуранта с самого начала: сходил в комиссионерскую контору на Ильинке, которая оказалась закрытой, а после наведался на старую квартиру Вершинина и побеседовал с соседями, ничего, собственно, нового о фигуранте не узнав. Кроме одного: у Рудольфа Залмановича в последнее время появилась женщина, на много лет моложе его, небольшого росточка и прехорошенькая. Кем она ему приходится, откуда она взялась и кто такая – никто не ведал. Было только известно ее необычное имя: Эмилия.

* * *

Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Раза три или четыре наведывался в контору к Лебедеву Воловцов с вопросом о результатах розыска Вершинина.

– Ну как? – спрашивал судебный следователь по особо важным делам начальника Московского сыскного отделения. На что Владимир Иванович лишь разводил руками и коротко отвечал:

– Ищем!

Наконец уже во второй половине февраля в очередной приход Воловцова к Лебедеву тот сообщил Ивану Федоровичу:

– Есть новости для тебя. Человек, по облику схожий с разыскиваемым фигурантом, обнаружен на окраине Москвы, проживающим на нанятой квартире вместе с миловидной молодой женщиной небольшого росточка. Игнатьеву осталось лишь удостовериться, действительно это Вершинин или нет. Именно этим сыщик с утра и занимается. Пока еще не объявился… Если у тебя нет срочных дел, дождись Игнатьева, – предложил Лебедев. – Он сам тебе все и расскажет.

– И где этот Вершинин теперь проживает? Если это, конечно, он? – поинтересовался Воловцов, согласившись с предложением главного московского сыскаря.

– Да у черта на куличках, – ответил Владимир Иванович, раздумывая о чем-то своем, поскольку и без поручений судебного следователя Воловцова дел у начальника московского сыска хватало. – В Хамовниках…

– Ясно, – невесело буркнул судебный следователь по особо важным делам. Что именно ему было ясно, понятно было ему одному…

Ждать возвращения чиновника особых поручений Игнатьева Воловцову пришлось недолго. В половине четвертого пополудни Николай Васильевич вошел в сыскное отделение и прямиком направился к кабинету Лебедева. Войдя в просторное помещение и завидев сидящего возле стола Ивана Федоровича, поздоровался с ним и, обращаясь к своему непосредственному начальнику, произнес:

– Докладываю по порученному мне делу по розыску коммерсанта Вершинина Рудольфа Залмановича… Данный фигурант проживает ныне на Малой Царицынской улице в доме мещанки Зинаиды Балантьевой, что наискосок от Казенных винных складов. В общем, попался, голубчик, можете брать, – удовлетворенно добавил Игнатьев и мельком глянул на Ивана Федоровича, надеясь поймать благосклонный взгляд (что и случилось). – С фигурантом сожительствует та самая девица, что по описаниям соседей проживала с ним на его квартире на Ильинке. Зовут Эмилия Бланк. Это она под именем Глафиры Земцовой нанимает квартиру у Балантьевой. Как сказал мне мой человек, из дома они выходят редко и крайне стеснены в материальных средствах.

Чиновник особых поручений Игнатьев замолчал и выжидающе посмотрел на Лебедева.

– Николай Васильевич тебе более не нужен? – поинтересовался Владимир Иванович у Воловцова.

– Может быть свободен, – ответил Иван Федорович и поднялся с кресла. – Благодарю вас за хорошо проделанную работу, – сказал он, обратившись к Игнатьеву. И протянул для пожатия руку.

Глава 20

Признание Эмилии Бланк

Рудольф Вершинин заметил слежку за собой тотчас по возвращении из Дмитрова. Он отнюдь не был уверен в том, что за ним не следили и до этой поездки. Рудольф Залманович и раньше был подозрительным и частенько проверялся: якобы отряхивал от снега полы шубы, при этом незаметно и стремительно бросая взгляд назад; гляделся в витрины, примечая, не идет ли кто следом, и неожиданно озирался по сторонам, будто его окликнули. Однако эта его мнительность касалась дел, связанных с комиссионерской конторой «Гермес». Теперь же – и он это чувствовал буквально кожей – его выслеживают по иным причинам. И причины эти, скорее всего, касаются таинственного исчезновения судебного пристава Щелкунова.

Убедившись, что за ним и правда ведется наблюдение, Рудольф Залманович сообщил об этом Эмилии. Она в ответ на это не отмахнулась бездумно, как он ожидал, а стала вдруг задумчивой. Правда, после того как Вершинин купил ей каракулевые шубку и муфточку, задумчивость на время исчезла. Но вскоре опять вернулась, что не могло не беспокоить Рудольфа Залмановича.

– О чем ты все время думаешь? – спросил он как-то любовницу, невпопад ответившую на его вопрос, а попросту не слышавшую его из-за увлеченности собственными мыслями.

– Да так, ни о чем, – попыталась отмахнуться от вопроса Эмилия, но Вершинин был настойчив, и пришлось соврать: – Вот думаю, сколько нам еще придется скитаться, покуда нас не оставят в покое.

– А ты не думай об этом, – недовольно изрек Вершинин. – Вот провернем еще парочку крупных дел и уедем из Москвы…

– Куда? – быстро поинтересовалась Эмилия.

– Да хотя бы за границу… Например, в Париж!

Ответ Рудольфа, кажется, вполне устроил Эмилию, и она более не уходила в свои думы, во всяком случае, настолько, чтобы ничего не замечать вокруг.

А вот что надобно было совершить незамедлительно, так это поменять жилье, поскольку оставаться в квартире на Малой Царицынской в Хамовниках дальше было нельзя.

– Завтра поутру поедешь в Марьину рощу и снимешь дом, снова на чужое имя, – сказал Эмилии вечером следующего дня после возвращения из Дмитрова Рудольф Залманович и отложил газету с объявлениями о сдаче в аренду квартир и домов. – Вот здесь я в вестях прочитал… На Четвертой улице сдаются два дома, так что присмотри, какой из них будет получше, и найми его, не торгуясь…

– Почему в Марьиной роще? Там не очень хорошая публика. Можно было бы снять дом где-нибудь поближе к центру.

– Мы тоже с тобой не ангелы, – строго заметил Вершинин. И несколько мягче, увидев, как насупилась Эмилия, добавил: – В Марьиной роще люди попроще.

* * *

Дом, нанятый Эмилией, Вершинину понравился. Не развалюха, но и не из новомодных больших домов, окрашенных ярко и вызывающе. Так что они будут не на виду. И с соседями не впритык, – можно не ограничивать себя в словах и действиях. Рудольф Залманович хотел даже похвалить Эмилию, однако воздержался, посчитав это лишним.

Перед домом был разбит палисадник, а на задах – небольшой огород, где можно выращивать картошку с лучком и огурцы с помидорами. Если будет желание, конечно. Осматривая свои новые владения, Вершинин сказал:

– Будет теперь чем тебе заняться. Вон земли сколько! Помидоры с огурцами будешь выращивать. Они здесь хорошо пойдут. На рынке будешь продавать… А в палисаднике цветочки будешь выращивать, как до этого хозяева делали.

Эмилия промолчала и брезгливо дернула губками, что должно было означать примерно следующее: «Сейчас… Разбежалась!»

На встречу с профессором Сиротиным Эмилия уходила уже из нового жилища. Как и было заранее обговорено с Вершининым, она пойдет и постарается соблазнить профессора, чтобы потом можно было вить из него веревки и в конечном счете отобрать полученный им баснословный лотерейный выигрыш. Как это будет сделано: по-мокрому[19] или нет, покажут обстоятельства…

В новой шубке с муфточкой, в ботиночках, отороченных мехом, с легким румянцем на щечках Эмилия смотрелась сверхобольстительно. Александр Тимофеевич, придя в условленное место «Маленького Версаля», как иногда называл Нескучный сад император Николай I, не то что был поражен, – он на время потерял дар речи и, здороваясь, лишь прикоснулся губами к прохладным пальчикам Эмилии.

Девушка, казалось, не замечала и не понимала состояния профессора, и принялась оправдываться по поводу того, что на условленную встречу не пришел Вершинин.

– У него сегодня с утра страшный кашель и высокая температура. Наверное, это инфлюэнца, – тоном извиняющегося человека произнесла Эмилия. – И он просит извинить его…

Будь профессор пожестче характером и менее вежлив, он бы непременно сказал: «Да на кой мне извинения этого Вершинина! Не пришел, и слава богу. Я только этому рад!» Однако Александр Тимофеевич лишь молча кивнул, поблагодарив в душе метели, ветра и наступившую слякотную погоду; было бы весьма кстати, если бы Вершинин слег надолго.

Они немного погуляли по аллеям сада, любуясь на старинные постройки еще екатерининских времен. Разговор пока шел ни о чем: Александр Тимофеевич расспрашивал мадемуазель Бланк о ее родителях, а Эмилия интересовалась занятиями профессора и его педагогической деятельностью.

– А вы знаете, я ведь тоже едва не сделалась педагогом, – взглянула на профессора Сиротина Эмилия и вдруг поскользнулась. Инстинктивно она схватилась за руку профессора и, когда опасность упасть миновала, руку не отняла и продолжала идти с ним, уже держа его под руку, что Сиротину было очень приятно. – Я ведь проходила обучение на двухгодичных педагогических женских курсах при Обществе воспитательниц и учительниц. Окончив их, я бы стала педагогом и учительницей начальных классов. Я так мечтала об этом! – Она вздохнула и замолчала.

– А что вам помешало стать педагогом? – поинтересовался Сиротин.

– Папа умер, и мне пришлось оставить учебу, – соврала она и снова вздохнула, давая понять собеседнику, что очень сожалеет о том, что педагога и учительницы из нее не получилась.

«Бедняжка», – подумал профессор, и его душу захлестнула волна жалости. После чего возникло желание как-то помочь бедной девушке и принять участие в ее судьбе. А затем пришли злость и ненависть к Вершинину, воспользовавшемуся бедственным положением Эмилии и сделавшему ее прислужницей и исполнительницей его похотливых желаний.

– Можно вас спросить? – произнес Александр Тимофеевич после недолгого молчания.

– Конечно, – ответила Эмилия и доверчиво взглянула в глаза Сиротина.

– Как вы познакомились в Вершининым?

Она была готова к этому вопросу и принялась рассказывать профессору о своем знакомстве с Вершининым. Кое-что в ее рассказе было правдой. Например, то, что она, голодная, с какими-то копейками в кармане и отчаянной решимостью пришла наниматься к нему на службу, а он пригласил ее в ресторан, накормил, напоил и надругался. Слушая рассказ Эмилии, Александр Тимофеевич все более проникался к Вершинину ненавистью.

– Ах, как я глубоко несчастна, – произнесла Эмилия, закончив свой рассказ. – Вы даже не представляете, как бы мне хотелось иметь доброго друга, на плечо которого я могла бы опереться, – и печально опустила головку.

В этот момент профессор Сиротин решил для себя, что он сделает все возможное, чтобы вырвать милую несчастную девушку из лап этого чудовища Вершинина.

* * *

Ординарный профессор кафедры русского языка и словесности Императорского Московского университета Александр Тимофеевич Сиротин родился в тысяча восемьсот пятьдесят первом году в семье губернского секретаря, служившего квартальным надзирателем Арбатской полицейской части, что располагалась на Большой Никитской. После рождения Саши Тимофей Сиротин подался в присяжные поверенные при Московском Окружном суде и дослужился до чина надворного советника.

Учился Александр в Четвертой мужской гимназии на Воздвиженке, тогда она еще занимала здание бывшего Московского дворянского института, знаменитого дома Пашкова.

Окончив гимназию в числе первых воспитанников, он поступил на историко-филологический факультет Императорского Московского университета. Со второго курса получал стипендию имени святых Кирилла и Мефодия. После окончания университета он со степенью кандидата и золотой медалью, по ходатайству заслуженного профессора Московского университета Павла Яковлевича Петрова был оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию.

Занимался теорией языкознания и исторической грамматикой русского языка под руководством академика-лингвиста Федора Ивановича Буслаева.

В мае тысяча восемьсот семьдесят четвертого года после защиты магистерской диссертации «Опыт истории русской словесности по Остромирову Евангелию» Сиротин был избран приват-доцентом по кафедре русского языка и словесности и начал свою преподавательскую деятельность, не входя пока в университетский штат. Одновременно Александр Тимофеевич преподавал историю русского языка и древнерусскую литературу на Высших женских курсах профессора Герье.

В тысяча восемьсот семьдесят восьмом году Александр Сиротин был утвержден сверхштатным экстраординарным профессором кафедры русского языка и словесности. Через три года Александр Тимофеевич издал научный труд «Очерки русской народной словесности. Сказы и былины» и удостоился Большой золотой медали Императорского общества любителей российской словесности. Еще через год Александр Тимофеевич занял почетную должность председателя историко-литературной комиссии Общества любителей российской словесности и защитил докторскую диссертацию по истории русской словесности. В январе тысяча восемьсот восемьдесят пятого года, в связи с юбилеем Московского университета, уже штатный экстраординарный профессор Сиротин произнес свою знаменитую речь «О содействии Императорского Московского университета успехам отечественной словесности». Речь эта была опубликована во многих московских газетах и, конечно же, в «Трудах Общества любителей российской словесности». О ней учитель Сиротина академик Буслаев, заведовавший в то время в университете кафедрой русского языка и словесности, выразился вполне однозначно: «Сия речь профессора Сиротина не только прославляет университет московский, коему российская словесность обязана своими успехами, но делает честь самому автору речи, коему по трудам и заслугам его уже пора сделаться ординарным профессором…»

Данные слова были явным намеком попечителю Московского учебного округа и Императорского Московского университета действительному статскому советнику графу Павлу Алексеевичу Капнисту, поскольку, согласно Уставу от тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года, получение должности ординарного профессора зависело не от результатов тайного голосования членов университетского Совета, а от решения попечителя учебного округа. А граф Капнист почему-то с таковым решением не торопился. Не подтолкнуло его назначить Сиротина ординарным профессором и получение Александром Тимофеевичем первого своего ордена – Святого Станислава III степени. Ординарным профессором Сиротин станет лишь в тысяча восемьсот девяносто пятом году, когда графа Капниста на посту попечителя Московского учебного округа сменит заслуженный профессор Московского университета Николай Павлович Боголепов.

Николай Павлович дважды занимал пост ректора университета и хорошо знал Сиротина. Возможно, что именно поэтому в конце тысяча восемьсот девяносто пятого года он получил-таки давно заслуженную и хорошо оплачиваемую должность ординарного профессора.

Двадцатый век Александр Тимофеевич встретил получением чина статского советника и болезнью жены, которая слегла, едва начался тысяча девятисотый год. А в девятьсот первом супруга умерла. Сиротин долго оплакивал утрату жены и весьма равнодушно принял известие о награждении его «за многолетнюю безупречную службу на высокой государственной должности» орденом Святой Анны II степени.

– Ах, если бы вместо ордена мне вернули мою Катеньку, – неслышно прошептал ординарный профессор Сиротин при торжественном вручении награды. – Хотя бы на один денек…

Однако его никто не услышал и подобного обмена не предложил. И профессор Сиротин остался один в пятикомнатной квартире, поскольку был бездетен. У него не было даже племянников, каковыми во множестве были обременены иные московское профессора.

Перед самым рождеством тысяча девятьсот третьего года Александр Тимофеевич абсолютно случайно купил один билет Большой новогодней лотереи. Прошло Рождество. Через неделю наступил новый, тысяча девятьсот четвертый год. Сиротин и думать забыл о лотерейном билете. И тут в одной из газет ему на глаза попалась таблица розыгрыша билетов лотереи. Ради смеха он решил проверить свой билет. И что вы думаете? На его номер выпал самый крупный выигрыш в двадцать пять тысяч рублей.

Это было целое состояние. Конечно, деньги были получены и помещены в банк, поскольку нужды в деньгах Сиротин не испытывал: его годового жалованья ординарного профессора в три тысячи рублей с различными дополнительными выплатами ему одному хватало с избытком…

Конечно, в университете знали о выигрыше Александра Тимофеевича. Поздравляли его, жали руку, кто искренне радуясь такой удаче коллеги и товарища, кто с потаенной завистью и волнующим душу вопросом: «Почему не мне подвалила такая удача?» Спрашивали, что он будет с этими деньгами делать. Сиротин отмалчивался и пожимал плечами, дескать, еще не решил. И с подобными вопросами от него вскоре отстали.

А потом в Дмитрове умерла его тетка по матери. Похоронили ее на Ильинском приходском кладбище. Александр Тимофеевич был на похоронах и обещал приехать на девять дней.

Приехал. Справил, как положено, поминки. И, возвращаясь в Москву, познакомился в вагоне первого класса со странной парой. Ему – под пятьдесят. Крепкого телосложения, седоватый. Было похоже, что за последнее время его потрепала жизнь, поскольку поначалу Сиротин принял его за своего ровесника… Зовут Вершининым Рудольфом Залмановичем. Представился коммерсантом. Весьма неприятный тип из породы людей, которые своего не упустят, а еще и чужое заберут.

Спутница – небольшого росточка прехорошенькая девушка лет двадцати, не более. Скромная и молчаливая. Зовут Эмилией. Что между ними общего? Наверняка она от него зависит, а он этим пользуется самым наглым образом…

По приезде в Москву, когда прощались, Вершинин буквально вынудил Сиротина дать обещание встретиться с ними в Нескучном саду. Но поскольку в ближайшие дни Александр Тимофеевич был сильно занят, встречу запланировали через три дня. Возможно, Сиротин отказал бы во встрече, но этого не позволила сделать Эмилия, потому что самым большим желанием ординарного профессора Сиротина было помочь ей выпутаться из сетей, расставленных Вершининым.

Когда он пришел на встречу в условленное место Нескучного сада, Эмилия уже была там. И к немалой радости Сиротина – одна. Девушка явно обрадовалась его приходу, хотя всем своим видом пыталась это скрыть.

Эмилия была обворожительна настолько, что Александр Тимофеевич не нашелся, что сказать, и лишь молча поцеловал ее пальчики.

– Прошу прощения, но я пришла одна… Рудольф Залманович сильно заболел. У него страшный кашель и высокая температура. Вероятно, он подхватил инфлюэнцу…

Сказано это было тоном извиняющегося человека, как минимум наступившего на ногу прохожему. На что Сиротин опять деликатно промолчал.

Гулять по Нескучному саду зимой не менее приятно, нежели летом или поздней весной. Плюс одно неоспоримое преимущество: зимой в саду меньше людей…

– А кто были ваши родители? – проходя мимо Андреевского ущелья, наполовину засыпанного снегом, но все равно глубокого, поинтересовался Александр Тимофеевич.

– Мать я не помню, была еще маленькой, когда она умерла, а отец занимался мелочной торговлей, однако дела шли из года в год все хуже, и год назад его хватил удар. Сбережений он не оставил, так что с тех пор, – тут Эмилия на время остановила поток лжи и украдкой глянула на профессора, – мне приходится самой заботиться о себе… А вы? – чуть помолчав, спросила она. – Вы учите студентов? Это, наверное, здорово, учить людей.

– Да, – честно ответил Александр Тимофеевич. – Передавать свои знания другим, вкладывать в чужие головы собственные мысли и видеть, как из мало чего соображающего юноши, по сути ребенка, формируется настоящая творческая личность, умеющая логически мыслить и понимать, что это творение рук твоих… – Сиротин замолчал и воодушевленно закончил свой монолог: – Это дорогого стоит…

Оказалось, что Эмилия тоже едва не сделалась педагогом и учителем, о чем она и по сей день сожалеет. Ведь она училась на женских педагогических курсах, закончить которые ей не позволила смерть отца.

Сообщая ему об этом, девушка поскользнулась и упала бы, если бы инстинктивно не схватилась за локоть Сиротина. Она не отняла руку и тогда, когда опасность упасть миновала. Так, гуляя под руку, они продолжили разговор, и Александр Тимофеевич все более и более проникался ответственностью за это бедное дитя, что шло рядом и доверчиво держалось за его руку. И правда: кто еще сумеет ей помочь, кроме него? К тому же у него для этого имеются некоторые возможности. Ведь хотел же он деньги, что выиграл в лотерею, пустить на какую-либо благотворительность? А чем не благое дело помочь одинокой девушке, попавшей в лапы бесчестного человека в лице Вершинина?

А потом, испросив у Эмилии разрешения, он задал вопрос про Вершинина и про то, как она с ним познакомилась.

Эмилия, стараясь говорить искренне, стала рассказывать, примешивая к правде обильную ложь…

– Я была на грани нервического отчаяния и голодного обморока, имея в кармане какие-то копейки, когда вошла в двери его конторы. Называлась она «Гермес». Чем они занимались, я не знала, но днем раньше я прочитала в «Московском листке» объявление о скором открытии нового магазина и что в этот магазин требуется управляющий. У меня, конечно, не имелось денежного обеспечения в шестьсот рублей, которое требовалось в качестве залоговой суммы для получения места управляющего, однако я решилась попробовать…

Эмилия, конечно, умолчала о том, что рассчитывала обольстить директора конторы Вершинина и что была отнюдь не против сделаться его любовницей. Но это было не единственное, о чем она умолчала. Незаметно наблюдая за Сиротиным, Эмилия убеждалась, что ее слова оказывают на него такое воздействие, на которое она и рассчитывала…

Закончив свой рассказ, она с большим чувством и горькой печалью сообщила, что глубоко несчастна.

Какое-то время они молчали. Александр Тимофеевич решал для себя, каким образом он мог бы помочь этой несчастной девушке сделаться независимой от Вершинина и начать новую жизнь без лжи и пороков. А Эмилия прикидывала в уме, пришла ли пора рассказать простодушному профессору о салоне Софии Морель, маркизе де Гильи, князе Асатиани и прочих хорошо и близко известных ей посетителях заведения капитанши Морель. А главное – наступил ли момент поведать Сиротину об исчезновении судебного пристава Щелкунова. Конечно, в ином свете, нежели это происходило на самом деле.

Думала она минуты две. Решив, что момент все же наступил, Эмилия опустила головку и тихо промолвила:

– Но это еще не все…

* * *

Эмилия была не по летам умной и сообразительной девушкой и после того, как Вершинин сообщил ей о слежке, быстро смекнула, что они под подозрением. Вскоре подозрение перерастет в уверенность, что они причастны к исчезновению судебного пристава Щелкунова. После чего последуют: следствие, суд, каторга. Какое-то время она раздумывала, как ей быть и что делать, чтобы избежать нависшей опасности. И решила упредить то, что должно было вот-вот произойти. И постараться избежать наказания. Тут и подвернулся этот профессор Сиротин, который не даст ей пропасть, даже если ее вышлют из Москвы куда-нибудь в Вологду.

Эмилия уже решила, что к Вершинину она не вернется, а для этого надлежало, чтобы Сиротин приютил ее. И он, похоже, готов был это сделать…

– Но это еще не все, – выдержав паузу после своего рассказа о знакомстве и жизни с Вершининым, тихо сказала Эмилия. – Я хочу вам рассказать еще нечто другое…

Александр Тимофеевич, казалось, был готов ко всему. Но когда девушка с какой-то безысходностью и дрожью в голосе стала рассказывать о салоне Софии Морель, по какому поводу она, Эмилия Бланк, там оказалась, и как Вершинин заставлял ее принимать предложения от развратников и сластолюбцев, гнев и негодование заполнили его душу.

Да как этот Вершинин смеет распоряжаться желаниями и поступками другого человека? Это ведь не что иное, как рабство. Более унизительное, нежели крепостное право. Дело подсудное, если начать по-серьезному с этим разбираться. Пожалуй, надо поговорить с Жорой, то есть с Георгием Евграфовичем Колоколовым, заслуженным профессором Императорского Московского университета по кафедре уголовного права и уголовного судопроизводства. Проконсультироваться, так сказать…

– Но и это еще не все… Страшное!

«Ну если то, что вы сказали, не самое ужасное, то я не знаю, что и думать», – едва не вырвалось у Александра Тимофеевича. Однако не вырвалось, и он, едва кивнув, сделал вид, что он весь внимание.

– Я являюсь соучастницей настоящего преступления, – такими словами предварила свое повествование Эмилия. И стала рассказывать. Конечно, не так, как все было на самом деле. По ее словам, она заманила судебного пристава Щелкунова на квартиру в Хамовниках, будучи напуганной угрозой расправы со стороны Вершинина. Но она и ведать не ведала, что Вершинин собирается убить судебного пристава…

– Он сказал, что не оставит на мне живого места, если я не приведу господина Щелкунова к нам на квартиру, – промолвила Эмилия и закрыла ладонями лицо. – А когда я привела его, Вершинин велел мне покинуть квартиру, что я и сделала. А потом… – Эмилии стало трудно говорить, поскольку она едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться, – потом, когда я пришла домой, пристава на квартире уже не было. Я думала, что он ушел. Но оказалось, Вершинин убил его, убил! – в порыве безмерного отчаяния произнесла Эмилия. – И спрятал в сундук, а сам куда-то ушел. И я всю ночь провела рядом с этим сундуком. Но я не знала! Я не знала, что Вершинин убьет пристава!

Сказав это, Эмилия уткнулась лицом в профессорскую грудь, не в силах более сдерживать рыдания. Несколько раз она пыталась что-то сказать, но у нее не получалось. Наконец сквозь рыдания Александр Тимофеевич с трудом разобрал:

– Я думала, что Вершинин просто поговорит с приставом, чтобы тот помог повременить с долгом, который висел над Вершининым как дамоклов меч. А он… он…

Ее плечи вздрагивали от плача.

Сиротин непроизвольно обнял девушку. Бедное юное создание. Совсем еще дитя. И как много она уже успела пережить…

– Успокойтесь, – поглаживая Эмилию по плечику, произнес Александр Тимофеевич. – Вы ни в чем не виноваты. Насколько мне известно, в «Уложении о наказаниях» есть такое понятие, как «принуждение от превосходящей непреодолимой силы». Вы совершали свои действия под принуждением, противиться которому не могли и не имели сил. Такие деяния, насколько мне известно, не вменяются в вину.

– Неужели? – подняла Эмилия просветлевший взор на ординарного профессора.

– Правда, – искренне ответил Сиротин. – Я, конечно, еще посоветуюсь со знающими людьми, но думаю, все так и есть, как я сказал: вы ни в чем не виноваты. Виноват Вершинин. Он вас заставил!

Эмилия всхлипнула и еще более прижалась к Сиротину, чувствуя, что он в полной ее власти, непременно ее защитит, не даст в обиду. Чего она и добивалась…

– Вы должны оставить этого мерзкого человека, – услышала она голос профессора. И, не задумываясь, ответила:

– Я только что сделала это. Но я боюсь, что…

– Ничего не бойтесь, – не дал ей договорить Александр Тимофеевич, продолжая обнимать девушку. – Я теперь с вами. И более никуда вас уже не отпущу.

– Благодарю вас. Вы… – Она не договорила, расчувствовавшись и опять собираясь заплакать.

– Это я благодарю вас, что вы позволяете мне помочь вам! – с не меньшим чувством произнес Александр Тимофеевич. В отличие от Эмилии, его чувство было искренним.

– И что теперь делать… нам?

– Сейчас мы пойдем домой, – выделив интонацией последнее слово, сказал Сиротин. – А завтра отправимся в полицию, и мы все там расскажем…. Как оно есть.

– Но я боюсь, – произнесла Эмилия и с надеждой посмотрела на ординарного профессора.

– Не бойтесь. Я буду рядом…

Глава 21

Рассказ Эмилии Бланк

Когда Воловцов с полицейскими нагрянули в дом Балантьевой на Малой Царицынской, то квартира, которую нанимала Эмилия Бланк под именем Глафиры Земцовой, оказалось пустой.

– Опоздали! – невольно чертыхнулся Иван Федорович, ругая себя за медлительность. Следовало выехать сразу же, а не чаи распивать!

– Чего? – не расслышал помощник пристава Колымагин, что находился с нижними полицейскими чинами при судебном следователе.

– Опоздали, говорю. И в этом моя вина, – повторил Воловцов.

– Со всяким бывает, – произнес расхожую утешительную фразу помощник пристава, которая, впрочем, никак не подействовала на Воловцова.

Отпустив полицейских, Иван Федорович вернулся к себе в кабинет. Неудачи случаются со всяким, и тут помощник пристава Колымагин прав. Однако неудачи, как и удачи, есть следствие произведенных ранее действий. Или, напротив, бездействия. А поскольку он, судебный следователь по особо важным делам, не удосужился выехать в нанимаемую преступной парочкой квартиру тотчас по получении сведений от чиновника особых поручений Игнатьева, стало быть, он, Воловцов, и виноват в том, что преступники успели уйти.

И ищи их теперь как ветра в поле!..

Впору было посыпать голову пеплом и кусать локти. Иван Федорович этим бы непременно и занялся, если бы от подобного действия имелся хотя бы какой-то прок. Значит, нужно искать другое решение.

Воловцов сел за свой письменный стол и достал из его ящика папку с делом об исчезновении судебного пристава Щелкунова, вернее, теперь уже о его убийстве, и принялся читать. Когда не знаешь, что делать дальше, или в расследовании дела заходишь в тупик, всегда нелишне вернуться к имеющимся материалам и взглянуть на них свежим взглядом: а не упущено ли чего, что поможет сдвинуться с мертвой точки? И когда Иван Федорович пролистал папку с делом едва ли не до середины, в дверь кабинета постучали.

– Войдите!

Дверь кабинета нерешительно отворилась, и в проеме показался молодой полицейский в форме околоточного надзирателя.

– Входите, прошу вас, – повторил Иван Федорович, оторвавшись от материалов дела.

Полицейский нерешительно вошел и во все глаза уставился на хозяина кабинета. Ему еще никогда не приходилось иметь сношений с судебными следователями по особо важным делам. Да и не видел он таковых никогда. Поэтому он прошел на середину кабинета и молча остановился, не спуская взгляда с Ивана Федоровича.

– Чем обязан? – поинтересовался Воловцов, поскольку околоточный не торопился объяснять причину своего прихода, что начинало уже раздражать.

– Меня к вам Захар Мартыныч послали, – выпалил, спохватившись, околоточный надзиратель.

– Какой такой Захар Мартынович? – поднял брови Воловцов.

– Ну как какой? – слегка обидевшись за Захара Мартыныча, промолвил околоточный. – Колымагин. Наш помощник пристава.

Воловцову пришлось вспоминать, кто такой помощник пристава Колымагин, а заодно и понять, почему он должен его знать.

– А-а, Захар Марты-ы-нович, – протянул Иван Федорович, вспомнив наконец, кто такой помощник пристава Колымагин. – И что?

– Он послал меня за вами, – изрек околоточный надзиратель.

– Ясно… – ничего не понял Воловцов. – А зачем, позвольте узнать?

– Понимаете, в нашу часть сегодня поутру заявилась некая барышня по фамилии Бланк. Зовут Эмилия Адольфовна. С ней долго разговаривал Захар Мартыныч. После чего и послал меня за вами, сказав, чтобы я непременно вас привел…

Теперь все стало ясно. Воловцов быстро собрался, и менее, чем через сорок минут они с околоточным надзирателем уже входили в трехэтажное здание полицейской и пожарной части.

– Прошу за мной – предложил околоточный.

Поднявшись на второй этаж и протопав немного по коридору, они подошли к кабинету помощника пристава. Околоточный постучал в дверь и, услышав снисходительное «войдите», растворил перед Воловцовым дверь:

– Прошу вас.

Иван Федорович ступил в небольшой кабинет с письменным столом, несколькими стульями и кожаным диваном, предназначенным для отдыха, на тот случай, если вдруг в районе, подведомственном данной полицейской части, случится нечто такое, что вынудит служащих полиции работать денно и нощно. На диване сидела девушка с привлекательными лицом и стройной фигурой, не более чем двадцати лет от роду. Она внимательно посмотрела на вошедшего Воловцова, после чего опять приняла вид наивной и простодушной девицы, не понимающей, почему ее не отпускают домой, когда она уже все рассказала. Возле стола стоял, нависая над ним, степенный благообразный гражданин пятидесяти с лишком лет.

– …Девушка не знала и даже не могла предполагать, что приглашенный ею судебный пристав будет впоследствии убит, – услышал Иван Федорович окончание фразы господина с благообразной внешностью, произнесенной явно в запале жаркого спора.

– Осмелюсь доложить: ваше приказание выполнено, господин судебный следователь по особо важным делам Воловцов мною доставлен, – отрапортовал, обращаясь к помощнику пристава Колымагину, околоточный надзиратель.

– Благодарю, можешь идти, – отпустил околоточного Захар Мартынович и развел руками. – Видите, какая тут у нас канитель.

– Вижу, – отозвался Иван Федорович.

– Простите, вы здешний пристав? – обратил все свое внимание на Воловцова господин с благообразной внешностью.

– Нет, я не пристав, – сказал Воловцов и отрекомендовался: – Я судебный следователь по особо важным делам Воловцов Иван Федорович. А вы кто, любезнейший?

– Ординарный профессор кафедры русского языка и словесности Императорского Московского университета Александр Тимофеевич Сиротин, – не без апломба отрекомендовался, в свою очередь, господин с благообразной внешностью.

– Очень приятно, – произнес дежурную фразу Иван Федорович. – Что вы делаете в полицейской части? Вас вызывали? По какому делу?

– Никто меня не вызывал ни по какому делу. Я сам пришел… – промолвил профессор Сиротин.

– Зачем? – задал вполне резонный вопрос Воловцов.

– Я сопровождал сюда… даму, – ответил Александр Тимофеевич и перевел разом потеплевший взор на Эмилию.

– Вот эту даму? – указал на Эмилию Бланк судебный следователь по особо важным делам.

– Да, ее, – кивнул профессор Сиротин.

– Надо полагать, вы ее поверенный? – спросил Иван Федорович.

– Нет. Просто… друг, – последовал не очень убедительный ответ.

– А-а, вы просто друг… – холодным тоном произнес Воловцов. – И просто сопровождали даму до полицейской части.

– Именно так.

Иван Федорович улыбнулся:

– Ну тогда большое спасибо за то, что сопроводили. Вы можете идти…

– Без нее я никуда не уйду, – решительно возразил Александр Тимофеевич.

– Вот как? – иным взглядом, нежели ранее, посмотрел на ординарного профессора Московского университета Воловцов. – В таком случае я буду вынужден констатировать, что вы создаете помехи ведению следственных действий, а иными словами – мешаете. А это, господин профессор, уголовно наказуемое деяние…

– Она ни в чем не виновата, – продолжал упорствовать профессор Сиротин. – Ее деяния подпадают под статьи девяносто девять и сто «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» от тысяча восемьсот восемьдесят пятого года и не должны вменяться ей в вину.

Было видно, что ординарный профессор кафедры русского языка и словесности ознакомился с действующими юридическими документами по уголовному праву или проконсультировался со специалистом. Однако спорить с Воловцовым Александру Тимофеевичу не стоило. Поскольку на его последнюю фразу, в которой он упоминал про статьи «Уложения о наказаниях», Иван Федорович немедленно отреагировал так:

– Виновность или невиновность обвиняемого устанавливает суд. А до суда подозреваемые в свершении преступлений, особенно таких, как убийство, находятся в следственной тюрьме.

– Вы ее что, арестуете? – уставился профессор на Воловцова.

– Непременно, – заверил Иван Федорович профессора Сиротина.

– Это произвол! – едва не вскричал профессор. – Я буду жаловаться.

– Как вам будет угодно, – не стал спорить судебный следователь по особо важным делам и добавил, взглянув на девицу, вжавшуюся в угол дивана: – А теперь можете попрощаться.

Прощались они долго и пылко.

Эмилия осыпала ординарного профессора страстными поцелуями, и отвернувшиеся в сторону Воловцов с помощником пристава Колымагиным слышали, как она называла Сиротина «любимым, дорогим и моим милым». А Александр Тимофеевич заверял «свою девочку», что он «все это так не оставит» и «добьется справедливости, пусть хоть придется обращаться в Сенат или к самому государю императору». Последние слова, очевидно, предназначались для Воловцова и стоявшего рядом с ним Колымагина.

Наконец профессор ушел, гордо вскинув голову и опалив негодующим взором Воловцова.

– Ох, спасибо вам, даже не знаю, что бы я с ним и делал, – поблагодарил его помощник пристава, которому не удалось бы так ловко выпроводить из полицейской части ординарного профессора Московского университета.

– Да не за что, – усмехнулся Иван Федорович, внимательно наблюдая за девицей Бланк, которая, как только профессор ушел, тотчас забыла о нем, достала зеркальце и стала внимательно себя разглядывать, после чего черным карандашиком принялась подводить брови.

«Ай да мерзавка», – подумал Иван Федорович, приготавливаясь к допросу. Сев напротив, он задал первый вопрос:

– Это господин профессор надоумил вас прийти в полицию?

– Нет, он только подтолкнул меня. А так я сама хотела это сделать, – последовал вполне исчерпывающий ответ.

– И что вас побудило прийти в полицию? – поинтересовался Воловцов.

– Я вдруг поняла, что стою на краю пропасти, – столь же искренне ответила Эмилия. И добавила уже с потугой на открытость: – Этот Вершинин вот-вот был готов упасть в нее и меня бы за собой потащил…

– Говоря, что ваш друг вот-вот готов был упасть в пропасть, вы имели в виду его арест? – не без доли сарказма произнес Иван Федорович.

– Нет, – сделав вид, что не услышала в последней фразе следователя недоверия, уверенно ответила Эмилия. – Он вовсе мне не друг. Он силой и угрозами удерживал меня возле себя. И я была вынуждена ему подчиняться…

– Как вы познакомились? – задал вопрос Воловцов.

– Я пришла к Вершинину наниматься на службу, – последовал ответ.

– В качестве кого? – поднял брови Иван Федорович.

– В качестве управляющей новым магазином, – уверенно произнесла Эмилия Бланк.

– У вас что, был опыт подобной службы и имелись рекомендательные письма? – резонно поинтересовался судебный следователь.

– Нет, – ответила Эмилия.

– Имелось необходимое для такой должности денежное залоговое обеспечение? – задал новый вопрос Воловцов.

– Нет, – снова ответила Эмилия.

– Тогда на что вы рассчитывали? – в упор посмотрел на девицу Александр Федорович.

Последовало недолгое молчание, после которого Эмилия негромко произнесла:

– Я рассчитывала, что понравлюсь Вершинину. И он даст мне место управляющей магазином. А что тут противозаконного? – подняла взор на судебного следователя Эмилия.

– В том, чтобы понравиться мужчине – ничего противозаконного нет. Как нет преступных намерений жить за счет мужчины, – произнес Иван Федорович и добавил: – А вот быть соучастницей убийства – это дело подсудное.

– Я ничего не знала об убийстве, – ответила Эмилия и посмотрела на Воловцова столь жалостливо, что он после этого непременно должен был растаять, проникнуться к допрашиваемой состраданием и отпустить на все четыре стороны. – И действовала под страхом расправы. Понимаете?

Иван Федорович, конечно, все понимал. Да и понимать особо было нечего: подозреваемая пыталась всю вину в содеянном свалить на своего подельника, тем самым выгородить себя, убедить, что действовала по неведению и под принуждением с угрозой расправы. Как там гласит статья девяносто девятая «Уложение о наказаниях»? «Кто учинит что-либо противное закону от случайной ошибки, вследствие обмана или неведению тех обстоятельств, от коих именно деяние его обратилось в противозаконное, тому содеянное им не вменяется в вину». Максимум, что грозит по суду, – это принуждение к церковному покаянию. А по статье сотой «Уложения» «Учинившему противозаконное деяние вследствие непреодолимого к тому от превосходящей силы принуждения и токмо для избежания непосредственно грозившей его жизни в то самое время неотвратимой другими средствами опасности содеянное им не вменяется в вину». Потому Эмилия Бланк и пришла в полицию, чтобы, пока не поймали Вершинина, упредить обстоятельства и свалить всю вину на него, а самой подпасть под действие девяносто девятой и сотой статей «Уложения о наказаниях». Что ж, в уме этой девице не откажешь…

– Хорошо, расскажите мне вашу версию того, как был убит судебный пристав Щелкунов, – предложил Воловцов.

– Я расскажу вам не мою версию, а то, что произошло на самом деле, – парировала Эмилия Бланк. – Так вот, не так давно Рудольф Вершинин заставил меня под чужим именем нанять жилье где-нибудь подальше от центра Москвы. Под именем Глафиры Земцовой я наняла квартиру в Хамовниках на Малой Царицынской улице в доме мещанки Балантьевой, что наискосок от Казенных винных складов. Для чего Рудольфу была нужна квартира на окраине Москвы, я не ведала…

– А почему он просил вас нанять квартиру под вымышленным именем – ведали? – не без нотки сарказма поинтересовался Иван Федорович.

– Ведала, – вскинула голову Эмилия, изображая благородное негодование незаслуженно обиженной барышни. – Чтобы его не нашли кредиторы и судебные приставы, поскольку его комиссионерскую контору «Гермес» объявили обанкротившейся, а его самого начали разыскивать как злостного неплательщика долгов. И если бы я ослушалась его, то была бы жестоко избита. Как это уже неоднократно случалось…

Сказав последнюю фразу, Эмилия замолчала, вновь рассчитывая вызвать у Воловцова сочувствие, а следом за ним и расположение. Однако судебный следователь по особо важным делам был настолько толстокож, что никакой жалости, равно как и расположения к прехорошенькой гражданке не испытывал. Более того, интуиция опытного судебного следователя подсказывала ему, что под личиной юной особы, старающейся подать себя лишь невольной и бессознательной пособницей преступника, скрывается расчетливая, порочная и лживая мерзавка. Доверять такой – совершать несусветную глупость.

– Продолжайте, я жду, – несколько раздраженно прервал тягостное молчание Эмилии Иван Федорович.

– После того как я наняла квартиру, Вершинин объявил мне, что не намерен более влачить нищенское существование и готов к большому делу, – продолжила Эмилия свой рассказ. – Задуманное должно было поправить его финансовое положение и позволить жить на широкую ногу.

– И что же это означает «большое дело»? Убить судебного пристава Щелкунова, надо полагать?

– Я думала, что он замыслил какое-то новое коммерческое предприятие… Поэтому, когда он велел мне как бы нечаянно повстречаться с судебным приставом Щелкуновым и пригласить его к себе на квартиру, я исполнила все в точности. Ведь Щелкунов и Вершинин были знакомы, и я думала, что Рудольф хочет просто в непринужденной обстановке и без посторонних глаз переговорить с господином приставом, чтобы тот посодействовал ему в рассрочке по возврату долгов его обанкротившейся комиссионерской конторы. В надежде на то, что затеваемое Вершининым новое коммерческое предприятие принесет хорошую прибыль и позволит если не сразу, то по прошествии какого-то времени закрыть все долги… – Эмилия перевела дух и продолжила: – Я встретилась с господином Щелкуновым на улице. Как бы случайно. Он пригласил меня в кондитерскую Эйнема, что на первом этаже гостиницы «Петергоф». Угостил горячим шоколадом и каштанами в сахаре. И купил баночку монпансье и коробку конфект «Ну-ка, отними» с шоколадным кремом. Владислав Сергеевич был очень мил, не хотел со мной расставаться… – бросила быстрый взгляд на судебного следователя Эмилия. – И я пригласила его к себе к семи часам… Он пришел, Рудольф тотчас выпроводил меня из квартиры. Я погуляла с час, наверное, может, чуть больше. Когда вернулась в квартиру, господина пристава в ней не было.

«А где господин Щелкунов?» – спросила я.

«Здесь», – зловеще усмехнулся Рудольф и указал на огромный дорожный сундук, затянутый ремнями.

«Это что, шутка?» – поинтересовалась я.

«Совсем нет, – мерзко хохотнул Вершинин. – Я убил этого Щелкунова. И спрятал в сундук. Завтра мы его вывезем из Москвы и выбросим неподалеку от какого-нибудь уездного городка. И ты мне в этом поможешь. Как помогла мне заманить этого пристава в нашу квартиру. Теперь ты соучастница убийства. И будешь слушаться меня еще более усердно, нежели раньше. Уяснила?»

Я была ни жива ни мертва….

«Поняла?» – переспросил Вершинин.

«Да», – ответила я.

– Потом он ушел и вернулся ночью, – после недолгого молчания продолжила Эмилия Бланк. – У него с собой была толстая пачка денег. Спрашивать, откуда деньги, я не стала, поскольку начала бояться Вершинина еще больше. Назавтра мы поехали по железной дороге в Дмитров. По приезде остановились в привокзальной гостинице, куда носильщик привез сундук с телом господина судебного пристава. Потом Рудольф ушел, а я осталась в нумере наедине с этим сундуком. Где-то через два часа вернулся Вершинин. Он с гостиничными служками вынес сундук и погрузил его на четырехместную пролетку. Рудольф сам сел на козлы, и мы поехали к выезду из города. Вершинин знал, куда ехать, и через час с небольшим мы въехали в лесок. Он достал тело господина судебного пристава из сундука и оттащил подальше от дороги. Потом мы поехали еще дальше от города, и он сбросил сундук в овраг близ дороги. Когда я спросила, почему нельзя было выбросить сундук вместе с телом, Рудольф ответил, что нельзя, и все тут. Объяснять мне он ничего не собирался, Он вообще мало что мне объяснял, а больше приказывал…

– И вы исполняли, – воспользовавшись случившейся паузой, изрек Воловцов без малейшего намека на вопрос. И получил однозначный ответ:

– Да, исполняла. Иначе бы он открутил мне голову…

Эмилия какое-то время смотрела в одну точку, потом продолжила свой рассказ:

– Сбросив сундук, мы развернулись и поехали обратно. Рудольф довез меня до гостиницы и поехал возвращать лошадь с коляской. Вернулся минут через сорок, и мы легли спать…

Вторая часть показаний Эмилии Бланк про вояж в город Дмитров и его пригороды, в отличие от первой, где она сухо рассказывала про убийство судебного пристава Щелкунова, была более похожа на правду. Воловцов это вполне точно мог определить, поскольку знал про найденный в леске близ деревни Игнатовка труп практически все, как и про сундук, брошенный в овраге. К тому же Иван Федорович печенкой чувствовал, где ему врут, а где излагают правду. Именно про таких в народе говорят, что их на мякине не проведешь и на кривой козе не объедешь. Но в показаниях Эмилии Бланк была еще и третья часть…

– Когда мы возвращались в Москву, вместе с нами в одном вагоне ехал профессор Московского университета Сиротин. Тот самый, что выиграл в новогоднюю императорскую лотерею двадцать пять тысяч рублей. Мы свели с ним знакомство, причем Вершинин велел строить ему глазки и постараться увлечь его как мужчину. Я пыталась как-то сопротивляться, однако Рудольф напомнил мне, что я соучастница убийства и мне некуда деваться. Деваться мне и правда было некуда, и я делала все, чтобы понравиться профессору. Кажется, у меня это получилось. И когда Вершинин предложил господину профессору встретиться в Москве в Нескучном саду, Сиротин согласился. Полагаю, он согласился на встречу из-за меня, поскольку было видно, что Вершинин Александру Тимофеевичу не понравился. И, не будь меня, господин Сиротин ни на какую встречу не согласился бы…

Эмилия замолчала, всем своим видом показывая Воловцову, что ей тяжело рассказывать, поскольку в ее рассказе много личного. И делится она интимным не по собственному желанию, а исключительно ради того, чтобы господин судебный следователь обладал максимально полной информацией и имел возможность принять единственно правильное решение.

Иван Федорович все ее потуги на искренность и правдивость без труда распознавал. И чем больше она врала и старалась обелить себя, тем меньше у него оставалось к ней веры. Допрос можно было заканчивать, но Эмилия продолжала рассказывать, и Александр Федорович решил дослушать.

– Я сразу поняла, что Вершинин снова замыслил что-то нехорошее. Но на этот раз я решила не плясать под его дудку и сделать все по-своему, иначе мне уже будет не выбраться из той трясины, в какую я по его воле попала. А план у Рудольфа был простой: на встречу в Нескучный сад прихожу я одна, заманиваю господина профессора в нашу новую квартиру в Марьиной роще, на Четвертой улице. А Вершинин под угрозой смерти вымогает у Сиротина деньги, после чего убивает. Ведь свидетели Рудольфу не нужны. Затем он избавляется от трупа так же, как до того избавился от тела господина судебного пристава Щелкунова. И все шито-крыто. Но я твердо решила для себя, что не допущу этого, чего бы мне это ни стоило…

Эмилия замолчала, чтобы дать судебному следователю прочувствовать всю значимость последней фразы. «Да, в находчивости и изворотливости ей не откажешь. И это всего-то в девятнадцать лет!»

Александр Федорович покивал, давая Эмилии понять, что она услышана, после чего она продолжила:

– В назначенный день и час я пришла в Нескучный сад немного раньше господина профессора. Потом пришел он, и мы стали гулять по аллеям Нескучного и разговаривать. Задавали друг другу вопросы, отвечали на них. Буквально через час мне стало казаться, что никого ближе него у меня нет. Что он мне дорог, и я не хочу и не могу его потерять… – Тут Эмилия выдержала небольшую паузу и, быстро глянув на судебного следователя, продолжила: – Я все ему рассказала про себя, и он понял, как я глубоко несчастна. И захотел мне помочь. К этому времени я уже решила, что больше не вернусь к Рудольфу, в чем Александр Тимофеевич меня решительно и безоговорочно поддержал. А еще он поддержал меня в моем решении прийти в полицию и все рассказать. И вот я здесь…

Эмилия Бланк замолчала и посмотрела Воловцову прямо в глаза. Иван Федорович прекрасно все понял: «Ординарный профессор Императорского Московского университета Сиротин явился новой жертвой Эмилии Бланк. Только теперь уже без Рудольфа Вершинина».

– Я рассказала вам все, – подчеркнув интонацией последнее слово, с чувством произнесла Эмилия. После чего заявила: – И теперь вы вольны делать со мной все что хотите…

– Мы не имеем права делать с подозреваемыми что хотим, – с не меньшим чувством отозвался на сие заявление Иван Федорович. – Мы имеем право делать с подозреваемыми то, что трактует в данном случае закон. А закон трактует следующее: возложенными на меня, как на судебного следователя по особо важным делам, полномочиями, я имею право назначить вам меру государственного принуждения. Так вот, я выношу следующее решение: избрать для вас меру пресечения, заключающуюся в аресте и помещении на время следствия в следственное отделение Бутырского тюремного замка. О чем мною немедленно будет уведомлен прокурор судебной палаты действительный статский советник господин Завадский.

– Как? – вскричала Эмилия Бланк, явно не рассчитывающая на подобное решение судебного следователя.

– А вот так, – спокойно ответил Иван Федорович и повернулся в сторону помощника пристава Колымагина: – Вы слышали, какое решение я принял?

– Так точно, – ответил полицейский.

– Приступить к исполнению, – четко произнес Воловцов и двинулся к выходу из полицейской части.

Глава 22

Ревность как заболевание

Когда Эмилия не вернулась со встречи с профессором, Вершинин все понял. Если он не завыл в форточку, так только по причине того, что соседи могли услышать его вой и сообщить городовому. А внимание со стороны полиции Рудольфу Залмановичу Вершинину было нынче не с руки…

Внутри, там, где были сердце и душа, поселились ревность, боль и обида, не дающие покоя ни на минуту.

То, что Эмилия между ним и профессором выберет именно последнего, можно было не сомневаться. Встретилась с профессором в Нескучном саду, околдовало его и ушла вместе с ним, а его, Вершинина, посчитала вещью, отслужившей срок.

Немного успокоившись, он сходил на кухню и принес полуштоф водки, который выпил в два присеста. Поначалу его совсем не забрало. Он решил сходить в лавку и взять еще водки, но как только поднялся и сделал несколько шагов, его повело, и он упал на пол. Такого с ним еще никогда не бывало, чтобы он сделался настолько пьяным с одного полуштофа.

Вершинин с трудом поднялся, кое-как добрался до кровати и упал на нее как подкошенный. Мысли в голове – смутные и бессвязные – исчезли, и он забылся в пьяном сне, который невозможно нарушить ни тычками и тормошением, ни разрывающимися над самым ухом снарядами.

Так он проспал до утра.

Проснулся в состоянии тревоги, неизвестно откуда исходившей. Впрочем, известно: не вернувшаяся домой Эмилия вполне могла навести на дом в Марьиной роще полицию.

При воспоминании об Эмилии он скрежетнул зубами – ноющая и терзающая душу и сердце боль, отступившая в забытьи, опять вернулась.

Вершинин с трудом поднялся с кровати, оделся, взял с собой все деньги, что еще оставались, и покинул дом.

Идти было некуда. Разве податься в какой-нибудь развеселый дом и остаться покуда там?

Минут через сорок после того как Рудольф Вершинин покинул дом в Марьиной роще, в него ворвались полицейские. Командовал ими невысокий, плотного телосложения человек среднего возраста. Когда он убедился, что дом пуст, он произнес короткую фразу:

– Опять ушел.

Человек плотного телосложения был зол. Это означало одно: он сделает все, чтобы найти сбежавшего. И найдет…

* * *

Деньги были уже на исходе. Известное дело: на водку и баб деньги тратятся быстрее и незаметнее, нежели на что иное.

Во всех веселых домах Москвы Вершинина знали и как своего оставляли на несколько ночей. Он бы мог, конечно, залечь на дно в каком-нибудь одном публичном доме, но какая-то неведомая сила заставляла его идти от одного дома свиданий к другому, менять женщин одну за другой, забываться в тяжком хмельном сне, а наутро начинать все сначала. Ибо яд ревности и боль брошенного мужчины, которому предпочли другого, продолжали отравлять и терзать сердце Вершинина.

Его взяли в середине марта, когда он выходил из дома свиданий в Малом Колосовом переулке. С похмелья, заросший щетиной, еще более подчеркивающей его впалые щеки, коммерсант-комиссионер Рудольф Залманович Вершинин был мало похож на себя. Его сейчас не узнал бы даже его компаньон по комиссионерской конторе «Гермес», которого он обобрал едва не до нитки.

При задержании Рудольф Вершинин сопротивления не оказал и даже не спросил, на каком основании его задерживают. Не старался делать вид, что не понимает, что происходит. Напротив, Рудольф Залманович молча отдался в руки правосудия, как брошенная в весенний ручей щепка отдается его быстрому течению.

На предварительном дознании полицейские чины выяснили, кто он такой, почему скрывается и от кого. После чего доложили о задержании Вершинина ведущему следственные действия по убиению судебного пристава Владислава Сергеевича Щелкунова судебному следователю по особо важным делам Ивану Федоровичу Воловцову. Дальше Рудольфа Залмановича допрашивал уже Иван Федорович…

Вершинин не запирался, давал показания охотно и всю вину валил на Эмилию. Мол, это она решила поправить их материальное положение и изыскать средства противузаконными способами. Это она по собственной воле устраивала как бы случайные встречи с судебным приставом Щелкуновым, с которым она познакомилась во время его визита к ним домой по поводу взыскания долгов с него, Рудольфа Вершинина. Встречи эти она устраивала с целью очаровать пристава своею молодостью и красотой. А он, Рудольф Вершинин, ничего об этом не ведал. Ибо если бы знал, то непременно запретил бы ей встречаться с Щелкуновым… На одной из таких встреч Эмилия вызнала у пристава, что он держит дома деньги, принятые в субботу девятого января от какого-то взыскателя на обеспечение судебных затрат и издержек. Деньги были немалые: восемьсот шестьдесят два рубля. Судебный пристав Щелкунов принял их, но поскольку на службу более не заходил, то решил оставить их дома до понедельника. С целью завладения деньгами Эмилия решила завлечь судебного пристава на квартиру, которую загодя наняла под вымышленным именем именно для подобных целей. Она же купи…

Здесь Воловцов, слушавший Вершинина, не прерывая его, оборвал фразу допрашиваемого на полуслове. И промолвил:

– По показаниям Эмилии Бланк, это по вашей инициативе она стала встречаться с судебным приставом Щелкуновым. И именно вы велели ей снять квартиру под вымышленным именем сначала в Хамовниках, а затем в Марьиной роще…

– Она лжет, – услышав имя Эмилии, ответил Рудольф Вершинин, уняв дрожь и с большим трудом потушив пламя ненависти в глазах. – Она хочет очернить меня…

– Я вас понял, продолжайте, – нарочито безучастно произнес Иван Федорович. И Вершинин продолжил:

– Она же по собственной инициативе купила большой дорожный баул. Когда я спросил ее, зачем-де нам такой большой чемодан, она ответила, что у нее много вещей, которые ей не во что будет положить, если нам вдруг куда-нибудь придется ехать. Я ведь тогда и подумать не мог, что баул нужен ей для того, чтобы спрятать и после вывезти из Москвы труп…

Дальше Рудольф Залманович рассказал, что в воскресенье вечером десятого января он уходил на встречу по одному очень важному делу. А когда пришел, то увидел лежащий на полу труп. Его шею охватывала петля из бельевой веревки. На диване возле трупа сидела Эмилия. Увидев входившего Вершинина, она произнесла:

– Ну, вот все и кончено…

– Значит, вас не было в квартире, когда там произошло убийство? – спросил Воловцов, воспользовавшись случившейся паузой.

– Не было, – прозвучал ответ, претендующий на твердость.

– Ах да, ведь вы уходили «на встречу по одному очень важному делу», – без всякого намека на сарказм или иронию произнес судебный следователь. – А позвольте полюбопытствовать, что это было за дело?

– Это мой новый коммерческий проект, – решительно заявил Вершинин, глядя поверх головы Ивана Федоровича. – Понимаете, дела моей комиссионерской конторы в последнее время идут не так хорошо, как хотелось бы. Вот я и задумал поправить дела конторы и свои собственные результатами нового коммерческого предприятия, которые, по моим подсчетам, должны быть успешными.

– А что это за предприятие? – поинтересовался Воловцов. – Если не секрет, конечно.

– Секрет, – выдавил из себя улыбку Рудольф Залманович.

Иван Федорович не стал настаивать. Хотя мог. Он задал Вершинину новый вопрос:

– А с кем вы встречались по поводу вашего важного дела?

– А зачем вам? – метнул взгляд в сторону судебного следователя Рудольф Залманович. – Разве это имеет какое-то касательство к предмету нашего разговора?

– Ну, у нас не разговор, а допрос, – подчеркнул Воловцов. – И это во-первых. А во-вторых, – добавил Иван Федорович, – вопросы задаю я, а вы отвечаете. Вам понятно?

– Понятно, – произнес Вершинин и нахмурился.

– Так с кем вы встречались в воскресенье вечером десятого января? – повторил вопрос судебный следователь.

– С одним коммерсантом, – ответил Рудольф Залманович.

– Можете назвать его имя? – задал новый вопрос Воловцов.

– Я… не помню. Его звали, кажется, Виталием… – неуверенно произнес Вершинин.

– Вы сказали, что в воскресенье вечером десятого января вы встречались по важному делу, – напомнил Рудольфу Вершинину его собственные слова Иван Федорович. – И вдруг не помните, с кем встречались? И даже имя того, с кем встречались, не можете назвать твердо? – Похоже, судебный следователь по особо важным делам искренне недоумевал. – Как это может быть? Может, вы мне объясните? – добавил Воловцов и наконец поймал взгляд допрашиваемого.

Вершинин быстро отвел взор и промолвил:

– Мы познакомились с ним недавно… И я не успел еще запомнить его имя… У меня, знаете ли, память на имена очень скверная.

– Надо полагать, и на фамилии у вас плохая память тоже? – усмехнулся Иван Федорович.

– Да, – просто ответил Вершинин.

Воловцов глянул на подозреваемого в убийстве с насмешливыми искорками во взгляде. «Не мог, что ли, подготовиться к допросу получше? – подумалось Ивану Федоровичу. – Или до последнего надеялся, что не поймают? А может, уже наплевал на себя с высокой колокольни и врет просто по инерции…»

– Хорошо, – не стал настаивать на более точном ответе судебный следователь Воловцов, сделавший для себя кое-какие выводы. – Вы возвращаетесь после встречи по важному делу и видите в комнате труп судебного пристава Щелкунова с петлей на шее. На диване возле трупа сидит Эмилия и, завидев вас, говорит, что все кончено. Еще кто-то находился на тот момент в квартире?

– Нет, более никого не было, – не сразу последовал ответ.

Иван Воловцов удовлетворенно кивнул и поинтересовался не без доли ехидства:

– А этот задушенный бельевой веревкой судебный пристав был худой, тщедушный? Чахоткой, верно, страдал? Нет?

– Нет, – опять не сразу ответил Рудольф Залманович. – Он был вполне здоровый мужчина.

– Тогда как юная Эмилия Бланк смогла задушить, как вы изволили сказать, здорового мужчину? – задал более чем резонный вопрос Воловцов.

– У нее вполне мог быть сообщник, который уже покинул квартиру к моему приходу, – услышал Иван Федорович исчерпывающий ответ.

– Хорошо, о сообщнике мы спросим у самой Эмилии Адольфовны, – заключил Воловцов. – Что было дальше?

– Дальше она велела мне упрятать труп в мешок, а сам мешок поместить в баул и закрыть его, приготовив в дорогу. Тут-то я и понял, с какой целью был куплен ею этот баул…

– И вы безропотно ей подчинились? – поднял в удивлении брови Иван Федорович.

– Да, – виновато ответил Вершинин. И далее пояснил: – Она объявила мне, что теперь я соучастник убийства и более мне ничего не остается, как во всем помогать ей и слушаться ее…

– Вот как? – нарочито приветливо улыбнулся судебный следователь Воловцов. – Знаете, примерно то же самое рассказала мне на допросе Эмилия Бланк. Только она показывала, что убили судебного пристава Щелкунова именно вы, а не она. И соответственно, сообщником в этом преступлении сделались не вы, а она. И не вы, а она была вынуждена подчиняться вам, помогать и во всем слушаться вас…

– Она горазда врать, – стиснув зубы, с ненавистью проговорил Рудольф Вершинин.

– А вы? – с ходу задал вопрос Иван Федорович.

– Что я? – сделал Рудольф Залманович вид, что не понял вопроса судебного следователя.

– Вы тоже врать горазды или как? – более понятно сформулировал свой вопрос Воловцов.

– Я сказал вам правду!

– А скажите-ка, в каком часу десятого января вы вернулись на квартиру в Хамовниках и обнаружили там труп судебного пристава Щелкунова? – внимательно посмотрел на допрашиваемого Воловцов.

– Не знаю. Может, в половине десятого вечера или чуть позже, – последовал ответ.

– Что было дальше? – быстро спросил Воловцов.

– Дальше я стал с помощью Эмилии раздевать… убиенного, потом засовывал его в мешок, потом укладывал в баул…

– А дальше?

– А дальше я лег спать…

– То есть после того, как вы вернулись в квартиру, вы никуда больше не выходили?

– Никуда, – услышал Иван Федорович ответ Вершинина.

– А ведь вы говорите неправду, – заявил допрашиваемому судебный следователь, пристально всматриваясь в лицо Рудольфа Вершинина и тщетно пытаясь поймать его взгляд. – У нас есть свидетель, который видел вас, когда вы в половине десятого вечера в воскресенье десятого января покидали квартиру убитого вами судебного пристава Щелкунова, что находится в доходном доме Поляковых на Моховой. Этот свидетель опознает вас вне всяческого сомнения. В квартире Щелкунова вы искали деньги, казенные, которые судебный пристав получил от искового заявителя на судебные издержки и в нарушение всех инструкций оставил у себя дома. Судя по новенькой каракулевой шубке Эмилии Бланк, – здесь Иван Федорович сделал паузу, – деньги вы нашли. Верно ведь? – Воловцову так и не удалось поймать взгляд Рудольфа Залмановича.

Вершинин молчал.

– Да, да, это именно вы убили судебного пристава, – нанес еще один удар по трещащей по всем швам защите допрашиваемого судебный следователь. – У меня на руках имеется медицинское заключение о смерти Владислава Сергеевича Щелкунова. Так вот: он был задушен бельевой веревкой с такой силой, что были сломаны шейные позвонки. Такого женщина, особенно такая, каковой является юная Эмилия Бланк, сделать никак не могла…

– Так я же и говорю: возможно, у нее был сообщник, который и задушил судебного пристава, – поспешил парировать слова Воловцова Рудольф Залманович.

– Не было никакого сообщника, – негромко, но твердо произнес Иван Федорович. И, стараясь быть как можно более убедительным, продолжал: – У нас имеется свидетельница… Весь вечер десятого января она провела у окна своей квартиры. Это парализованная женщина, проживающая в соседнем доме. Она видела, что в тот день в течение всего вечера в вашу квартиру никто не входил. И лишь в районе семи часов пополудни пришел господин, опознанный ею впоследствии как судебный следователь Щелкунов… – Окрыленный собственной ложью, Воловцов продолжил блефовать или, как говорят фартовые, забивать баки: – Потом из квартиры вышли вы. И было это уже в девятом часу, когда Владислава Сергеевича Щелкунова уже не было в живых. Стало быть, вы с Эмилией и убили его, потому как более некому. Взяв ключи Щелкунова, вы поехали к нему на квартиру, чтобы завладеть казенными деньгами. И вернулись обратно в одиннадцатом часу или половине одиннадцатого. Ибо вас опять видела та самая парализованная женщина. Так что не стоит вам…

– Хорошо, – сдался наконец Рудольф Вершинин. – Я расскажу вам всю правду.

Уличенный во лжи, он согласился, что до этого говорил неправду, выгораживая себя, и произнес:

– Судебного пристава убили мы с Эмилией. У нас был план. По нему она должна была под фальшивым именем нанять квартиру и заманивать туда богатых мужчин. Сначала мы должны были ограбить и убить одного знакомого ювелира. Эмилия должна была вскружить ему голову, что у нее сразу получилось. Потом она назначила ему свидание в нашей квартире. По плану я должен был спрятаться за портьерой, а она усадить ювелира на диван так, чтобы он сидел с краю около окна. Когда дело у них дошло бы до поцелуев и объятий, я должен был незаметно выйти из-за портьеры и накинуть ювелиру на шею удавку… В назначенный день и час все было готово. Но ювелир не пришел… – Бывший комиссионер судорожно вздохнул и продолжил: – Заманить к нам в квартиру и убить Щелкунова была ее инициатива. Это она придумала, что мы с ней расстались, и при встрече сказала об этом Щелкунову, чтобы показать, что путь к ней свободен. Она же без моего ведома пригласила судебного пристава к нам на квартиру, а меня поставила уже перед фактом…

Когда Вершинин говорил об Эмилии, его глаза начинали полыхать такой ненавистью, что, окажись она рядом, он испепелил бы ее дотла.

Он говорил и говорил, включая детали, которые, изобличая его, тянули на самое дно и Эмилию. Он сознательно тащил ее за собой, не оставляя для нее никакой надежды на возможность избежать каторги. И Воловцов чувствовал, что в его словах правды было значительно больше, нежели лжи.

– …Села к нему на колени. Они стали целоваться, и это было мне сигналом. Она видела, как я с веревкой в руках вышел из-за портьеры, и немного отстранилась от судебного пристава, чтобы я беспрепятственно мог надеть петлю ему на шею, что я и сделал. Когда я его душил, она помогала держать его руки, чтобы он не мог освободиться от петли…

Затем Вершинин рассказал, что Эмилия помогала ему раздевать уже мертвого Щелкунова и надевать на него мешок. А когда он нашел в кармане судебного пристава ключи от квартиры, обрадовалась и сказала:

– Деньги лежат у него на квартире в домашнем кабинете. Он сам мне об этом говорил…

В свете новых сведений об убийстве назрела необходимость нового допроса Эмилии Бланк, что Воловцов осуществил на следующий день после допроса Вершинина.

Когда девицу привели к нему, Воловцов поразился видимым переменам, которые произошли с Эмилией. Во-первых, у нее было какое-то помятое лицо, что совсем не свойственно столь молодым барышням, каковой являлась Эмилия Бланк. Во-вторых, Иван Федорович заприметил в глазах Эмилии тревожные огоньки. Она каким-то образом прознала, что ее сообщник Вершинин арестован, и наверняка уже прокрутила в голове возможные неприятные вопросы к ней со стороны следователя и подготовила ответы. Сдаваться, похоже, она не собиралась…

Иван Федорович не стал тянуть кота за хвост:

– Ранее вы показали, что, когда судебный пристав Щелкунов пришел в воскресенье вечером в нанятую вами квартиру, Вершинин выпроводил вас из нее. И в ваше отсутствие убил судебного пристава. Так?

Эмилия молчала.

– На самом же деле, – продолжил следователь, – во время убийства вы находились в квартире и помогали Рудольфу Вершинину совершить убийство. Его показания плюс показания свидетельницы из дома напротив, – решил еще раз использовать несуществующую парализованную старушку Иван Федорович, – доказывают, что вы…

– Да, я была помощницей Рудольфа, – не дослушала окончания последней фразы Воловцова Эмилия Бланк. – Но лишь потому, что он поработил мою волю и характер…

«Сейчас она скажет про некие неодолимые силы, которыми Вершинин опутал ее, и про психологическую зависимость от него вследствие его природного магнетизма», – подумалось вдруг Воловцову. И он чуть улыбнулся, когда Эмилия Бланк понизила голос и, заговорщицки посмотрев на Ивана Федоровича, на полном серьезе произнесла:

– Я не могла ни в чем ему отказать. Понимаете, – стала еще тише говорить Эмилия, – от него исходила какая-то неведомая мне неодолимая сила, заставлявшая меня подчиняться ему. Как будто внутри него был спрятан огромный магнит, который притягивал меня и лишал собственной воли.

– Понимаю, – покачав головой, участливо сказал судебный следователь, спрятав улыбку. – Продолжайте, прошу вас…

– Я не могла противиться, когда он, используя эту свою магнетическую силу, приказал мне завлечь Щелкунова к нам. Он пришел, как и было уговорено, к семи вечера…

Эмилия продолжала говорить и говорить.

Вот она усаживает судебного пристава так, чтобы он сидел максимально близко к окну, занавешенному зимней портьерой. Пристав был увлечен девушкой настолько, что если бы вышедший из-за портьеры Вершинин споткнулся и упал, то Щелкунов вряд ли обратил бы внимание на грохот.

Вот бледный и напряженный Рудольф Вершинин набрасывает веревочную петлю на шею судебному приставу и душит что было силы. Щелкунов пытается сопротивляться, но тщетно. Через две минуты все кончено.

Вершинин, красный, дышащий как рыба, выброшенная на берег, в бессилии валится на диван, и Эмилия подносит ему стакан коньяка, которой тот выпивает в два глотка. Через несколько минут они раздевают мертвеца и обшаривают карманы. Находят связку ключей, часы и портмоне с тридцатью пятью рублями ассигнациями. Вершинин, сунув деньги и часы в карман, берет ключи и спрашивает у Эмилии адрес квартиры Щелкунова. Она называет адрес, и Вершинин уходит…

– А голое тело судебного пристава Рудольф запихал в мешок так плотно, как надевают на руку лайковую перчатку…

Произнеся эту фразу, Эмилия мило улыбнулась столь удачному сравнению, и Воловцова невольно внутренне передернуло.

Некоторые детали в своем рассказе она освещала с какой-то детской беззаботностью, словно речь шла о самых обыкновенных вещах, повторяющихся изо дня в день. Присутствие духа ее было непоколебимо. Иван Воловцов ни в ее облике и всем поведении, ни в ее словах не приметил даже следов хотя бы малейшего раскаяния. Он заметил лишь сожаление, что за содеянное все же придется отвечать…

Глава 23

Очная ставка

Решение об очной ставке между Рудольфом Вершининым и Эмилией Бланк было принято Воловцовым для того, чтобы более или менее точно выяснить меру участия каждого в преступлении. Поскольку то, что любовники в убийстве судебного пристава Щелкунова участвовали примерно в равных долях, было уже ясно. Более того, судебный следователь по особо важным делам придумал ход, который позволил бы наиболее точно определить степень участия в преступлении каждого из обвиняемых. Ход этот заключался в том, что очная ставка должна была произойти в квартире, в которой был убит судебный пристав Владислав Сергеевич Щелкунов.

В квартиру на Малой Царицынской, что снимала в Хамовниках Эмилия Бланк под вымышленным именем Глафиры Земцовой, сначала привезли Эмилию. Она безучастно осмотрелась по сторонам и присела на краешек дивана. Никакого страха или даже неловкости от нахождения на месте преступления она не испытывала. Но опасение присутствовало, что было заметно по ее глазам и движениям, выверенным и нечастым. Присев на диван, где когда-то сидела вместе с убиенным судебным приставом Щелкуновым и отвечала на его ласки, она так и оставалась на нем сидеть.

Когда в квартиру привезли Рудольфа Вершинина, Эмилия как-то сразу подобралась, как это делают кошки, завидев собак и готовясь дать им посильный отпор. Вершинин же, увидев бывшую любовницу, заметно помрачнел и заскрежетал в бессильной злобе зубами. Дай ему сейчас волю, он бы набросился на Эмилию и придушил бы ее точно так же, как когда-то бедного Щелкунова.

Небольшая комната была до отказу заполнена полицейскими и конвойными. Иван Федорович, оставив двоих полицейских, чтобы те смогли сдержать Вершинина, задумай он кинуться на Эмилию, остальных попросил выйти, иначе задуманная им очная ставка попросту не дала бы ожидаемого результата.

Бывшие любовники сидели напротив не более чем на расстоянии полутора саженей и сверлили друг друга злобными взглядами.

– А ты изменился, – заметила Эмилия, и Рудольфа Залмановича аж передернуло от этих слов.

– Я попросил бы вас молчать и лишь отвечать на мои вопросы, – изрек Воловцов, обращаясь к обоим обвиняемым. И стал задавать вопросы Вершинину. Когда тот стал отвечать, что мысль выбрать жертвой судебного пристава пришла в голову Эмилии, та вскочила со своего места и закричала:

– Лжец, лжец!

Но Вершинин со скверным огоньком в глазах продолжал обличать свою бывшую любовницу. Он сообщал такие подробности, которые, доказывая его вину, в то же время неоспоримо изобличали и Эмилию.

Иногда пламя ненависти, полыхающее в душе Рудольфа Вершинина, вырывалось наружу, и тогда лицо его конвульсивно кривилось, губы тряслись, а глаза метали молнии ярости. Воловцов был почти уверен, что если бы в сей момент Вершинина повели на эшафот, то он охотно бы положил свою голову на плаху под топор палача, если бы был уверен, что следом за ним поведут на казнь Эмилию. Время от времени бывший комиссионер поглядывал на судебного следователя, как бы желая удостовериться, какое впечатление произвели его слова. Однако Иван Федорович оставался невозмутим, и по его лицу ничего нельзя было прочесть.

Когда Вершинин с ядовитой усмешкой стал говорить, что Эмилия помогала ему удерживать руки Щелкунова, когда он душил его, а после помогала раздевать судебного пристава и засовывать труп в мешок, Эмилия также потеряла всякое самообладание и, едва сдерживаемая двумя полицейскими, рвалась к Вершинину, чтобы вцепиться в него и выцарапать глаза.

– Подлец! Лжец! Подлец! – уже не сдерживаясь, кричала она. – Я не дотрагивалась до мертвого Щелкунова!

– Неправда! – также кричал в ответ Вершинин. – Один я бы не смог справиться с приставом, когда засовывал его в мешок…

Истина рождается в споре. Так говорят. Воловцов выразился бы иначе: истина высвечивается из противоречий.

Очная ставка поставила все на свои места. Участие Эмилии в убийстве судебного пристава Владислава Сергеевича Щелкунова было несомненно доказано.

Затем до самого начала судебного процесса шло медицинское освидетельствование Эмилии Бланк на предмет умственного состояния обвиняемой. Некоторые словопрения между профессором Степаном Коростылевым и доктором медицинских наук Наумом Хейфицем, не имеющие принципиальных разногласий, привели в конечном итоге к общему заключению, что девица Эмилия Бланк ответственна, психически здорова и полностью отдает отчет свершаемым действиям.

На суде, состоявшемся в начале лета тысяча девятьсот четвертого года, всплыли факты, характеризующие Эмилию с нелицеприятной стороны. В частности, стало известно, что, уходя из дома, она обчистила родного отца, не оставив ему ни одной копейки. Еще было зачитано письмо, вернее, та его часть, которая не имела неприличного содержания. Особенно поразила присяжных фраза, сказанная про одного из первых любовников Эмилии, которому она же и изменила:

«Уж я-то постараюсь, чтобы сделать тебя презренным в глазах всех окружающих тебя людей».

Правда, нашелся некий профессор Генрих Шмартовский, который попытался оспорить ответственность Эмилии. Однако его теории, что подсудимая Бланк была лишь орудием в руках Вершинина, воздействующего на нее магнетизмом и гипнотизмом, не нашла ни одного приверженца, в том числе и среди присяжных поверенных. С заявлением Шмартовского суд согласился лишь в той части, где профессор заявлял, что Эмилия испорчена и развратна, посчитав, что это более близко к истине…

Суд в лице присяжных заседателей нашел в совершении преступления, учиненного Рудольфом Вершининым и Эмилией Бланк, заранее обдуманный умысел и увеличивающие вину обстоятельства. Согласно статье 1453 пунктам 3 и 4 и статье 1454 «Уложения о наказаниях» судебным вердиктом было определено следующее: «Вершинина Рудольфа Залмановича осудить к каторжным работам без срока с лишением всех прав состояния. Бланк Эмилию Адольфовну осудить к каторжным работам сроком на двадцать лет с лишением всех прав состояния и поселением по окончанию срока работ на предназначенные для того местности».

А что, и поделом…

Примечания

1

Мокрый гранд – грабеж с убийством (жарг.).

2

Сажень – мера длины, равная около 2,134 метра.

3

Аршин – мера длины, равная 0,71 метра.

4

Табльдот – общий обеденный стол с единым меню.

5

1500 франков – это на начало 20 века около 560 рублей.

6

Го-сотерн – белое виноградное вино сотерн высшего сорта. Сотерн [от названия места производства – фр. деревни Sauternes] – сорт виноградного белого вина.

7

Вершок – мера длины, равная около 4,45 см.

8

Московский генерал-губернатор и командующий московским военным округом.

9

Бланковая – проститутка-индивидуалка, выявленная в результате полицейских рейдов и облав и поставленная на учет с выдачей специального бланка.

10

Шнифер – взломщик несгораемых шкафов и касс (жарг.).

11

Бирочник – изготовитель фальшивых паспортов (жарг.).

12

Креман – французское игристое слабогазированное вино крепостью обычно 12 градусов. Изготавливается традиционным методом шампанизации.

13

Вешер – железнодорожный вагонный вор (жарг.).

14

Мешок – (на московском блатном жаргоне) скупщик краденых вещей и продуктов (жарг.).

15

Кухера – квартира воров (жарг.).

16

Взять на пластырь – проникновение с целью воровства в лавки и магазины путем накладывания на оконное стекло бумаги с тестом, когда стекло выдавливается без звука (жарг.).

17

Хевра – воровское сообщество, шайка (жарг.).

18

Хоровод – шайка, носящая имя либо трактира, где собирается, либо местности, где проживают ее члены (жарг.).

19

По-мокрому – с убийством (жарг.).

Content

Евгений Сухов
Амурная примета

Глава 1 Таинственное исчезновение судебного пристава

Глава 2 Три категории женщин

Глава 3 Откуда берутся трупы

Глава 4 Новое сокровище Рудольфа Вершинина

Глава 5 Преступление без трупа

Глава 6 Ревность – штука жуткая

Глава 7 Старый знакомый Воловцова

Глава 8 План Рудольфа Вершинина

Глава 9 Почему они плачут?

Глава 10 Три женщины судебного пристава Щелкунова

Глава 11 Неожиданная встреча

Глава 12 Любопытная находка

Глава 13 Беседы с дмитровскими извозчиками

Глава 14 Неслучайная встреча

Глава 15 Дорожный баул весом шесть с половиной пудов

Глава 16 Женские золотые часы с крышечкой

Глава 17 Новый помощник Воловцова

Глава 18 Вояж в Дмитров

Глава 19 Попался, голубчик

Глава 20 Признание Эмилии Бланк

Глава 21 Рассказ Эмилии Бланк

Глава 22 Ревность как заболевание

Глава 23 Очная ставка

Примечания