Василий Степанович Цымбал

Фронтовой дневник. (1942—1945)

УДК [94(470+571)«1942/1945»](093.3)

ББК 63.3(2)62ю14

Ц94

Серия выходит под редакцией А. И. Рейтблата

Предисловие, подготовка текста и комментарии Е. В. Цымбала

Василий Цымбал

Фронтовой дневник (1942—1945) / Василий Степанович Цымбал. – М.: Новое литературное обозрение, 2024. – (Серия «Россия в мемуарах»).

Василий Степанович Цымбал (1906–1980) воевал рядовым с начала Великой Отечественной войны и до ее конца – сначала в истребительном батальоне, потом в партизанском отряде, затем в кавалерийском дивизионе и, наконец, связистом на Ленинградском фронте. Его полк дошел до Кенигсберга, после чего был передислоцирован на Дальний Восток, где участвовал в войне с Японией. Схожая судьба была у многих его современников, но, в отличие от них, Цымбал все эти годы вел дневник. Несмотря на то, что на фронте это было строго запрещено и в случае обнаружения грозило автору маршевой ротой, штрафбатом или даже расстрелом, он заносил туда наблюдения над происходящим, тексты полученных и отосланных писем, стихи собственного сочинения, а также вклеивал фотографии – свои и фронтовых друзей. Его дневник дает читателю возможность погрузиться в военную атмосферу, узнать от участника событий «окопную правду» о трудностях войны и разных сторонах военного быта, о мыслях и чувствах солдат, их тоске по дому и близким, об отношении к врагу. Дневник подготовил к печати Е. В. Цымбал – сын В. С. Цымбала.

Фотографии на обложке из семейного архива Е. В. Цымбала.

ISBN 978-5-4448-2472-6

© В. Цымбал, наследники, 2024

© Е. В. Цымбал, составление, предисловие, комментарии, 2024

© Ю. Васильков, дизайн обложки, 2024

© OOO «Новое литературное обозрение», 2024

Василий Цымбал и его фронтовой дневник

Автор публикуемого дневника, мой отец Василий Степанович Цымбал, родился 19 марта 1906 г. (по новому стилю) в Украине, в маленьком городке Белополье Сумской области. Семья была очень бедная. Его отец Стефан Цымбал работал «холодным сапожником» (ходил по окрестным селам и городкам, брал заказы и шил по образцам сапоги и другую обувь). Мать, простая крестьянка, батрачила по найму, работала дома, родила 16 детей, из которых до зрелого возраста дожили только четверо. Старший сын Михаил родился в 1893 г., мой отец – в 1906‑м, его сестра Мария – в 1909‑м, а сестра Наталья – в 1911‑м. В Белополье они пережили три революции, Первую мировую и Гражданскую войны, немецкую оккупацию, множество бандитских налетов и перемен власти – белых, зеленых, гайдамаков, красных и просто бандитов самых разных оттенков. При захвате городка почти все они устраивали погромы, людям приходилось прятаться в подвалах. Семья знала, что такое страх, бесправие, голод и нищета. Но в этой, по сути, малограмотной семье всегда было стремление к культуре. Детям старались дать хотя бы минимальное образование, а если повезет, то и получше. Дети и сами старались не обмануть родительских ожиданий.

Михаил в 1917 г. окончил в Москве сельскохозяйственную академию и в 1920‑е гг. работал во Владикавказе агрономом на сортоиспытательной станции.

Василий был болезненным мальчиком, у него был врожденный ревмокардит и еще несколько болезней. Он окончил церковно-приходскую школу в Белополье, затем педагогический техникум в городке Ромны. В 1924 г. Михаил пригласил его во Владикавказ, где жизнь была немного легче. Почти вся его дальнейшая жизнь была связана с Северным Кавказом.

В 1924 или 1925 г. Василий поступил в Горский практический институт народного образования. Чтобы содержать себя, некоторое время подрабатывал у сапожника, освоил профессию плотника, затем, уже студентом, трудился в духанах и шашлычных, где научился неплохо готовить, что не раз выручало его в дальнейшей жизни.

Василий страстно тянулся к литературе, боготворил Тургенева и Толстого, очень любил стихи Пушкина, Лермонтова, Блока, Есенина и Маяковского. Пытался писать стихи сам, мечтал стать писателем. Литература стала смыслом его жизни. Он даже послал 20 декабря 1929 г. письмо Горькому и свой рассказ. В письме он просил оценить рассказ и дать совет, стоит ли становиться писателем: «…меня всегда мучает вопрос, не пишу ли я только чтиво, и есть ли у меня хоть крупица таланта <…> это и побудило меня обратиться к Вам <…> Найдите минутку и прочтите рукопись <…> Писать мне или бросить. Ваше авторитетное слово будет для меня решающим. В выражениях не стесняйтесь и скажите с такой же правдивостью и подкупающей искренностью, какую я всегда находил и во всех ваших произведениях, и в ответах молодняку, стремящемуся к литературе»[1]. В ответном письме от 10 января 1930 г. Горький писал: «По рассказу “Мелочь” не могу сказать, “следует ли” Вам “заниматься литературной работой”, но этот рассказ Ваш вполне определенно говорит, что Вы подготовлены к ней – слабо. Рассказ – не удачен, потому что написан невнимательно и сухо по отношению к людям, они у Вас – не видимы, без лиц, без глаз, без жестов. Возможно, что этот недостаток объясняется Вашим пристрастием к факту. В письме ко мне Вы сообщаете, что Вас “интересует литература факта”, т. е. – самый грубый и неудачный “уклон” натурализма». Далее он подробно проанализировал рассказ и заключил следующим: «Впечатление – такое: рассказ писали два человека, один – натуралист, плохо владеющий своим приемом, другой – романтик, но не освоивший приема романтики.

Затем, я должен повторить, что художественная литература не подчиняется частному факту, она – выше его. Ее факт не оторван от действительности, как у Вас, но крепко объединен с нею. Литературный факт – вытяжка из ряда однородных фактов, он – типизирован и только он и есть произведение подлинно художественное, когда правильно отображает целый ряд повторных явлений действительности в одном явлении»[2].

Попыток печатать прозу Цымбал, видимо, больше не предпринимал, но стихи писать продолжал и читал их окружающим. А справедливо подмеченное Горьким сочетание натурализма и романтики ощутимо и в публикуемом дневнике, но тут оно, на мой взгляд, оказалось вполне уместным.

Институт Цымбал окончил в 1929 г. В годы учебы он женился на Марии Михайловне (фамилию нам установить не удалось, в дневнике он называет ее Марийкой), которую страстно любил. По распределению стал работать учителем в осетинских поселках Садон и Ардон, читал лекции в Ессентуках, Кисловодске, Пятигорске и других городах Кавказских Минеральных Вод. В 1930 г. у молодоженов родился сын Юрий.

За эти годы в Украине бандитами был убит отец Василия, а сестра Наталья, забрав с собой мать, уехала в Москву, где сначала работала на строительстве метрополитена, а потом выучилась на швею.

Уроки и лекции Василия выделялись качеством и талантливостью, и через несколько лет его направили преподавать в Ейское высшее авиационное училище, куда брали лучших учителей. В училище принимали тогда прежде всего по состоянию здоровья, и многие из курсантов были малограмотными. Поэтому им преподавали русский язык и литературу. Вскоре в авиаучилище стал учиться сын Сталина Василий. По этой причине в Ейске был построен грандиозный Дом Красной армии и флота. На его сцене выступали известные театральные коллективы и популярные певцы и актеры, например Л. А. Русланова, К. И. Шульженко, М. Н. Бернес, И. С. Козловский, Л. О. Утесов.

Отец преподавал также в Ейском педагогическом училище. Ему нравилась педагогическая работа, и он отдавал ей свои способности, стараясь передать любовь к литературе студентам. К концу 1930‑х гг. он был уже директором педучилища.

Высокий (181 см), физически привлекательный, с доброжелательным, общительным характером и обаятельной улыбкой, Цымбал знал наизусть почти всего Маяковского, очень много стихотворений других своих любимых поэтов. Он был настоящей звездой ейского масштаба и на всех праздниках выступал с чтением стихов, в том числе и своих. Благодаря этому у него не была отбоя от поклонниц. Особенно волновал он молодых учительниц, среди которых было много одиноких, между ними даже возникла конкуренция за его внимание. Цымбал любил свою жену, но, будучи натурой романтической, мечтательной и любвеобильной, часто увлекался другими женщинами. Он охотно отвечал их порывам, хотя сам считал это всего лишь мимолетными увлечениями. Конечно, Василий был сам виноват в том, что очаровывал и давал какие-то авансы увлеченным им женщинам. Страдали по нему и студентки.

Василий сначала возносил своих поклонниц на котурны, а потом, разочаровавшись, не знал, как развязаться с ними. Его романы отнюдь не укрепляли семью. Хотя в 1938 г. у них с женой родился второй ребенок – дочь Милочка, в то же время у Василия был длительный и страстный десятилетний роман с учительницей Тамарой Андреевной Паращевиной. Была и кратковременная связь с молоденькой соседкой и коллегой Марией Яковлевной Мещеряковой (1916–1994)[3], отчаянно влюбившейся в талантливого преподавателя. Мещерякова была кубанской горской казачкой, выросшей в традиционной семье. Под давлением матери она порвала отношения с Цымбалом, но это стало для нее душевной раной на многие годы.

Цымбал вел литературный кружок, где занимались студенты, студентки и курсанты авиаучилища. Он учил их стихосложению. Среди них выделялся красавец курсант Яков, который также писал стихи и даже приходил к преподавателю домой, чтобы позаниматься русским языком и поговорить о поэзии. Закончилось это трагически.

Однажды Василий Цымбал уехал в Краснодар в командировку. Возвратившись, он нашел записку, в которой Мария Михайловна сообщала, что полюбила Якова и что он окончил военное училище и отбывает к месту службы, а она с детьми уезжает вместе с ним, тем более что уже беременна от него. Василий был так потрясен, что решил покончить жизнь самоубийством. Он пошел в сарай и там повесился.

Жившая с отцом в одном дворе Мария Мещерякова, возвращаясь с работы, заметила открытую настежь дверь соседского сарая и по-хозяйски решила ее закрыть. Заглянув в сарай, она увидела висящего в петле хозяина сарая, еще подававшего признаки жизни. Мария схватила серп, перерезала веревку и спасла самоубийцу. Василий, придя в себя, сначала ругал ее, зачем она сохранила ему жизнь, но потом решил не сводить счеты с жизнью. Он пытался вернуть бывшую жену, а когда это не удалось, решил связать свою жизнь с Т. А. Паращевиной. Но она, зная его характер и любвеобильность, остереглась вступать с ним в брак. Подруга Паращевиной Лидия Григорьевна Бурдюгова также была влюблена в Василия. Женщин было несколько, но выбор для Василия был непосилен. Он потерял здравый смысл и пустился во все тяжкие, заводя романы со всеми знакомыми женщинами. Мещерякова, искренне любившая его, пыталась наставить его на путь истинный, но не преуспела в этом.

Все закончилось скоропалительным браком с учительницей Тамарой Михайловной Дюжевой. Счастья этот брак ни ему, ни ей не принес. Зная о его поклонницах, от встреч и контактов с которыми он не отказался, Дюжева бешено ревновала его, но изменить его страстную натуру не могла. Их совместная жизнь скоро свелась к беспрерывным конфликтам.

Цымбал был в отчаянии и глубокой депрессии от неудач в личной жизни. С началом Финской войны он пытался пойти в армию добровольцем, но был забракован медицинской комиссией из‑за ревмокардита и еще нескольких обнаруженных у него болезней[4]. Чтобы реализовать свой патриотизм, он вступил в партию.

Тем временем первой жене отца, у которой родился еще один ребенок, стало тяжело с тремя детьми, и она отправила Юрия к отцу. Мальчику пришлось жить с отцом и его новой женой. Мачеха не проявляла должного внимания к чужому ребенку, которому было уже 10 лет и в характере которого стали проявляться черты, характерные для подросткового возраста.

Когда Германия напала на СССР, Василий решил пойти на фронт добровольцем, но снова был признан негодным к строевой службе. И лишь летом 1942 г., когда немцы взяли Ростов-на-Дону, на недуги призываемых перестали обращать внимание.

Цымбала зачислили рядовым в поспешно созданный из ополченцев Ейский истребительный батальон[5], который предназначался для охраны берегов Таганрогского залива и Ейского лимана. Им руководили некомпетентные и, как оказалось, нечистые на руку люди из местных начальников. Ожидалась высадка немецкого десанта с моря, со стороны Мариуполя и Таганрога. Немцы, вопреки ожиданиям, пришли в Ейск по суше, с северо-востока, со стороны Ростова и Батайска. Немцы перед этим бомбили порт, железнодорожную станцию и аэродром. Несколько бомб попало и в город. При поспешном отступлении военные взорвали электростанции, вокзал, почтамт, телеграф и здание Дома Красной армии и флота.

О дальнейшей военной службе Василия Цымбала рассказывает дневник, который он вел все время своего пребывания в армии, почти до конца 1945 г. После истребительного батальона он воевал в партизанском отряде, потом в кавалерийском дивизионе Красной армии, потом связистом на Ленинградском фронте. Его полк дошел до Кенигсберга, после чего был передислоцирован на Дальний Восток, где участвовал в войне с Японией. Отметим, что в годы войны ведение дневников было категорически запрещено и в случае обнаружения грозило автору маршевой ротой, штрафбатом или даже расстрелом. Но никто из сослуживцев не выдал его.

Закончил армейскую службу Василий Цымбал как и начал – в звании рядового. В конце декабря 1945 г. он добрался до Москвы, где жили его сестра и мать. Там узнал, что его сын находится на Северном Кавказе в станице Надежной у Мещеряковой. Цымбал отправился туда, чтобы забрать сына и посылки с одеждой, которые послал из Восточной Пруссии, а потом ехать в Ейск или в Краснодар (в крайоно), чтобы трудоустроиться. Родственники собрали ему на билет. Он не собирался задерживаться в станице, но жизнь рассудила по-другому. Денег на дорогу из станицы в Ейск или в краевой центр у него не было, а перспективы трудоустройства представлялись весьма туманными. Поэтому, когда ему предложили работу в предгорной станице директором школы, он согласился, поскольку был без копейки денег и не мог добраться в Ейск, к тому же работа в Ейске была под большим сомнением. Кроме того, природа там интересна и разнообразна, она напоминала ему дни молодости, когда он работал на Северном Кавказе, а жизнь тихая, спокойная, мирная и, что немаловажно, дешевле, чем в городах, и к сыну его относятся очень тепло и хорошо. Мещерякова, увидев своего любимого без увечий и телесных утрат, хоть и постаревшего, но столь же романтичного и поэтичного, как до войны, была очень рада. Она обожала его, хотя была моложе Василия на десять лет. Цымбал, после трех лет военного одиночества, был очарован ее молодостью и трогательной заботой о его сыне. Мария Яковлевна не смогла противостоять своей довоенной любви, у них после многолетнего перерыва возобновился роман, и они поженились. 15 сентября 1946 г. в районной больнице станицы Спокойной родился их первый общий сын – Михаил.

Через год Цымбала вместе с новой семьей перевели в Ейск, где он снова стал работать в авиационном и педагогическом училищах. Оказавшись в своей привычной довоенной среде, Цымбал вновь стал пользоваться вниманием женщин-коллег, тем более что мужчин в эти годы остро недоставало. Но Мещерякова всерьез поговорила с ним, пригрозив, если он вернется к прежнему образу жизни, лишить его возможности общаться с сыном. Юрий – сын отца от первого брака, намучившийся от метаний отца между женами и возлюбленными, решительно и твердо принял сторону Марии Яковлевны. Юрий всю жизнь неизменно относился к ней с любовью и уважением и называл ее своей настоящей матерью. Отец, взвесив перспективы своего дальнейшего существования, раз и навсегда изменил свой образ жизни. Он больше не позволял себе «романтических увлечений», тем более что в 1949 г. у Марии Мещеряковой родился еще один сын – Евгений, автор данного предисловия.

Юрий окончил Батумское мореходное училище, стал специалистом по строительству молов, причалов и других береговых сооружений, вернулся в Ейск и восстанавливал там разрушенный порт. Он жил вместе с нами до 1953 г., потом продолжил обучение в Москве, где остался навсегда.

Отношения моих родителей, сколько помню, всегда были ровными, доброжелательными и корректными. Оба работали учителями. Отец – русского языка и литературы. Мать имела диплом преподавателя психологии, педагогики и логики. Но в школах сначала отменили педагогику, потом психологию, ну и логика стала вовсе не нужна, поэтому ликвидировали и ее. Мать заочно переучилась в Ростовском-на-Дону пединституте на учительницу географии. Она наивно думала, что в этой науке мало что изменится и ее не отменят. Она ошиблась. Оказалось, что географию тоже можно отменить.

Как и большинство фронтовиков, отец после войны начал болеть, случалось, довольно тяжело, не раз был на излечении в госпиталях и больницах. Он постоянно мерз по ночам и до конца жизни, ложась спать, помимо одеял укрывался еще и плащ-палаткой, привезенной с войны. Он считал, что она его согревает.

Мать искренне любила отца, ухаживала за ним и очень переживала, когда он болел. Отец тоже относился к ней очень тепло. Они никогда не ругались при нас, не выясняли отношений на людях, и мы с братом не знали, что такое семейные скандалы. Взаимное уважение было основой их жизни. У нас была очень скромная по доходам, но дружная и теплая семья.

Отец до выхода на пенсию проработал более 35 лет, мать – более 40. В мае 1980 г. отец умер, мама пережила его на 13 лет и скончалась в 1994 г.

Свои дневники отец хранил в недоступном для детей месте, под замком и не любил рассказывать о своей жизни до и во время войны. Он почти никогда не говорил об этом, лишь изредка вспоминал отдельные эпизоды и детали. Войну называл «перманентным бардаком, хаосом и неразберихой. Почти каждое приказание или решение командования отменялось или заменялось на противоположное. А главное – это смерть, кровь, постоянное унижение, грубость и хамство». О своей личной жизни во время войны он не говорил вообще. Вероятно, щадил мою мать, не желая огорчать ее воспоминаниями о былых увлечениях. Однажды, уже в старости, отец предложил маме прочитать дневники, но она отказалось, сказав, что и так все знает о его довоенной жизни и военной переписке.

В конце 1960‑х – начале 1970‑х гг. Василий Цымбал, прочитав несколько мемуаров, рисующих войну как сплошное победное шествие, был искренне возмущен количеством лжи в них и попытался опубликовать свой дневник или написать на его основе правдивую книгу о войне. Но, не встретив в журнально-издательских кругах никакой заинтересованности, он прекратил подобные попытки.

В марте 1980 г., за полтора месяца до своей смерти, отец передал мне дневник. До этого я его не читал, а прочитав, далеко не сразу смог разобраться, о ком идет речь в том или ином письме или записи. Я не видел тогда перспектив издания дневника. Спустя несколько десятилетий, когда подобные дневники стали публиковаться, вызывая интерес у читателей и исследователей, я подготовил их к публикации.

Выражаю искреннюю благодарность всем, кто помогал сохранять дневники моего отца и поддерживал стремление издать их; прежде всего Леониду Бойко, Олегу Будницкому, Ирине Прохоровой, Абраму Рейтблату. Отдельная благодарность моей жене Ирине Петровой, всегда поддерживавшей меня и помогавшей в этом нелегком труде.

Евгений Цымбал

Фронтовой Дневник (1942–1945)

[Тетрадь № 1.] Война с Германией.

С 18 авг[уста] 1942 г. по 31 декабря 1942 г.

Кубань: Ейск, Новороссийск, район Туапсе, Крепостная

г. Ейск,

Краснодарского края,

Сквер им. М. Горького,

Педагогическое училище,

Василию Степановичу Цымбал.

Или передать:

1) Тамаре Михайловне Дюжевой,

2) Юрию Васильевичу Цымбал,

3) Тамаре Андреевне Паращевиной,

4) Лидии Григорьевне Бурдюговой,

5) Георгию Николаевичу Красовскому,

6) Анне Семеновне Парафейник[6].

Если я погибну, прошу оставшихся товарищей

передать этот дневник сыну моему Юрию,

в Ейск, по тому же адресу.

В. Цымбал

Пояснения:

Начальство истребительного батальона, а затем партизанского отряда «Гроза»:

Командиры истребительного батальона

1) Пятов – бывший директор ейского сельскохозучилища[7]. Мальчишество. Любит сажать под арест и расстреливать. Пьет здорово. Важничает необыкновенно. Безвольный. Его поступками управляет Кухаренко – новый Остап Бендер. Пятов некоторое время был в Новороссийске. Повесился после войны в ожидании суда.

2) Науменко Александр (бывший директор хлебозавода) – комиссар истребительного батальона, затем партизанского отряда «Гроза». Пьет много. С бойцами не бывает. Балагур. Песенник. Когда говорит, то за каждым словом употребляет «как его» – словечко-паразит. При бомбежке потерял руку, что спасло его от суда. После войны уехал из Ейска.

В горах – Прокопенко – бывший начальник пожарной команды в Ейске.

3) Начальник штаба истребительного батальона, затем командир роты партизанского отряда «Гроза» – лейтенант Кухаренко – неизвестная личность, проходимец. Половина роты цыган. Вечно пьян. Ранен в правую руку. Вооружен до зубов. На плече ППШ[8]. В кобуре наган, в кармане пистолет. Когда не совсем пьян, декламирует лирические военные стихи. Любит командовать. Спал с одной женщиной, а когда приехал ее муж и погнался за ним, он удрал и спрятался – залез под одеяло к одному бойцу под кустом. Сбежал из партизанского отряда, не найден.

4) Гринев – уполномоченный НКВД, во время пребывания в горах отозван в военкомат.

5) Выборный – замполит роты, а затем партизанского отряда. Подхалим. Кутит с начальством. Красив. Вертится, как балерина или марионетка. Распутничает напропалую, пьет, ничего с бойцами не делает, даже не бывает с ними. Осужден на 10 лет.

6) Акульшин – начпродснаб, бывший работник ейского торга, также осужден после войны.

[7)] Татаринцев. Лицо орангутанга, фигура и движения тоже. Готов убить, зарезать, украсть.

[8)] Черников Иван Иванович – беспризорник с 10 лет. Наградил всех вшами. Много о себе знает и на всех кричит, командует.

[9] Красивая девушка. Помогает повару. Дает многим. Ругается матерно так, как не ругаются мужчина.

Все вместе, за исключением Гринева, пьяницы, картежники, проходимцы, транжирившие партизанскую продовольственную базу Краснодарского куста и, по-моему, скрывавшиеся от мобилизации под видом партизанской деятельности.

18 августа 1942 г.

Враг приближался к городу. Ростов, Новочеркасск, Батайск были сданы. Вскоре стали носиться слухи, что враг уже занял Кущевку[9]. В последних числах июля ночью внезапно подразделение истребительного батальона было переведено за город. Бродили целую ночь. К утру заняли рубеж.

За сутки рубеж меняли трижды, наконец, закрепились на территории колхоза «1‑я пятилетка». Сидели в окопах. Питались свиньями, которых было брошено много. Ели помидоры, арбузы, дыни.

Враг приближался к городу. Ейск горел, т. к. в нем взрывали различные объекты[10]. Нас как будто бы влили в батальон морской пехоты. В ночь с 6 на 7 августа в 7 км от города разгорелся бой с немцами, появившимися на автомашинах. Часть из них была перебита, двое захвачено в плен, остальные отогнаны на 6 км от загоревшегося селения Широчанка[11], к селению Александровка[12].

Наша часть в бою не участвовала, т. к. мы занимали 2‑ю или 3‑ю линию обороны. Только наш кавалерийский отряд был послан для патрулирования и связи. По дороге произошло несчастье. Политрук Свищев подорвался на собственных гранатах от неосторожного обращения. Гранаты были на боевом взводе с запалами. Политрука и его лошадь разорвало на части. Был легко ранен осколками один из бойцов (Тельнов).

7 августа несколько часов с группой товарищей я был в опустевшем городе. Семья бросила квартиру. Настроение жуткое. Знакомые угостили меня какой-то 60° наливкой. Я опьянел.

Вечером внезапно стали отходить. Обоз у нас был большой. Автомашины и подводы. Ехали всю ночь. Перед отходом приказано было взорвать колхозные конюшни и поджечь сено. Пламя от горевшего сена было видно всю ночь. В темноте раздавался грохот выстрелов морской артиллерии, бившей через город по наступавшим немцам. В ночь на 9 августа немцы заняли Ейск.

Утром мы были на Ясенской переправе[13]. Переправлялись с большим трудом, т. к. ранее уходившая часть уничтожила средства переправы. Шли 12 км пешком по косе у моря. В мои разорванные ботинки сыпался песок и мелкая ракушка. Ноги я скоро натер, и идти было невозможно. Двое суток сидели в селе Морозовка, у переправы. Вражеский разведчик-самолет обстреливал из пулемета. Никто не был ранен.

Вечером двинулись на Ахтари[14], т. к. немцы уже были на переправе. По дороге на мине подорвался ординарец комиссара, т. к. кювет был какой-то частью минирован, а мы не были поставлены в известность. Ординарцу Буряку оторвало ногу и тяжело ранило в другие места. В дальнейшем он умер, и был брошен в море.

На пристань прибыли поздно. В темноте творилось что-то невообразимое с посадкой. Пришлось бросить машины, подводы, лошадей и питание. Сели не все. Заболел и отстал мой командир взвода Сапитон. Целую ночь кружились у пристани, пересаживаясь с катера на катер, т. к. два из них оказались неисправными.

Была сильная качка, и по дороге многие страдали морской болезнью. У меня кружилась голова, я чувствовал себя посредственно. По дороге дважды подвергались бомбежке. Бомбы не попали ни в катер, ни в баржу. Хорошо работали на катере и барже зенитки и пулеметы, не давая слишком бесцеремонно вести себя фашистскому налетчику.

В Темрюке[15] встретили часть своих товарищей, прибывших раньше. Они сообщили, что наш 3‑й взвод уже отправлен за 9 км в оборону. Нас тоже посылали, но комбат отказался и послал 3 бойцов за третьим взводом. Решили двигаться утром по направлению к Новороссийску. Через некоторое время решение было изменено. Мы погрузились на катер и баржу и в темноте двинулись вверх по реке Кубани. Плыли долго и неудачно. Прошли не более 7 км и чуть не разбили баржу, т. к. рулевого не было и кто-то все командовал: «От себя, на себя, прямо!»

Встали. Шли пешком почти до утра через плавни[16], между камышами, по какой-то топкой и пыльной дороге. Сбились с дороги и заночевали на хлопковом поле. Спать было невозможно, т. к. комары пробивались в самые маленькие щели под одежду и беспощадно жалили.

Голодные и усталые пешком двинулись дальше. Шли у разрушенной железной дороги. Наблюдали воздушный бой. В станице мы собирались подкормиться, достать транспорт и продукты питания, но ничего не достали, т. к. проходящие (отступающие) воинские части все подобрали до нас. Кое-как отдохнули, поели молока (20 руб. литр) и двинулись где-то в стороне от Анапы[17] в винный совхоз. Там хорошо отдохнули, поели, достали транспорт, выпили вина и взяли с собой бочку вина и бочку спирту.

Спали в поле. Днем прибыли в станицу Натухаевскую[18], за которой начинались горы, покрытые лесом. Кое-кто перепился во время обеда.

Спирт рождает недовольство среди бойцов, потому что одним его дают, другим нет, одним больше, другим меньше. Бойцы недовольны командованием за то, что бросили товарищей (3‑й взвод) и двинулись неизвестно куда и без цели.

В станице встретил партизанский отряд Верхнежировского[19]. Просился туда, командир ответил уклончиво, что мы еще встретимся, и он возьмет, остальные хотели взять.

Из станицы поехали на подводах по шоссе по направлению к горам. Проводники куда-то исчезли, командование осталось еще в станице. Двигались наудалую. Я ехал на последней подводе.

Вдруг на нас стал пикировать вражеский самолет, обстреливая из пулемета, затем стал бросать бомбы. Одна из них упала метрах в 30 от моей подводы. Я в это время бежал с подводы на кукурузное поле. Меня взрывной волной ударило о дорогу[20]. На нашей подводе осколком ранило лошадь, на соседней – убило.

Вскоре подскакал верхом политрук Выборный и, матерно ругаясь, заявил, что мы едем туда, где уже занято немцем. Повернули обратно. Поехали левее в горы по мало наезженной дороге между деревьями. Километров через 5 очутились в тупике. Сделали разведку. Дороги дальше не оказалось. Остановились на привал на кукурузной поляне. Я нашел три огурца и съел их с сухарями. В темноте появилось командование. Решили ночевать. На другой день тронулись назад, затем направо. Дорога пошла все выше, лошади не везли. Все были мобилизованы на вытягивание подвод. Перевал был крутой. Так мы двигались 4 часа, затем на вершине сделали привал, выпили по стакану вина, кое-чем закусили и после отдыха стали спускаться вниз.

Это было трудно. Лошади не держали, дорога пролегала над пропастями. Нужно было бесконечно тормозить, а тормозов не было. Так мы мучились до рассвета.

Проехали Тоннельную[21], всю разрушенную бесконечной бомбежкой, потом проехали еще дальше. Километрах в 5 от Новороссийска сделали привал на винограднике. Виноград был крупный и почти совсем зрелый. Я съел его сколько хотел.

Часов в 12 дня двинулись дальше. Ехали через Новороссийск, весь превращенный в развалины. Были задержаны заградительным отрядом километрах в 5 за городом и отправлены во двор. Там мы были до утра. Достали немного сухарей и сахару у заградителей. Наше начальство появилось часов в 12 ночи. Наутро мы передвинулись примерно на полкилометра назад, расположились на берегу моря, на даче, во дворе. Здесь живем уже 5 дней.

В первый же день я купался в море, буквально все стирал, потому что одежда была невероятно грязной от пыли и спанья на земле.

Болею. У меня плеврит, невралгия, болят почки. Все это от простуды. Вчера ночь пришлось провести под дождем. Днем чувствую себя ничего, ночью мучаюсь. Больно настолько, что не могу перевернуться с боку на бок.

Последнее время очень часто, почти ежедневно вижу во сне Тамару Андреевну[22] и Марийку[23]. Особенно часто Тамару Андреевну. Мы с нею расстались как-то странно. Я предчувствовал, что это последняя встреча, и говорил ей об этом, однако она вела себя холодно. Мне думается, если она жива, то вспоминает обо мне и жалеет, что была так холодна. Это у нее бывает часто.

Не знаю, жива ли моя семья. Жив ли Юра. Вряд ли я когда-нибудь вернусь в родные места и увижу своих близких.

20 августа 1942 г.

Сегодня мы получали кое-какое обмундирование. Я получил обмотки, носки и милицейскую гимнастерку. Других не достали. Мне нужны брюки, т. к. мои совершенно изорвались, и мне надоело их ежедневно чинить. Комвзвод дал мне зимние, стеганые, латаные. Но я их не одел, так как сейчас ужасно жарко, и я весь мокрый от пота.

Недавно хоронили одного товарища из нашей части, попавшего вчера под бомбежку. Т. Стражков имел орден за войну с белофиннами[24] и так глупо погиб. Да это и не удивительно, потому что город подвергается бомбежке 5–10 раз в день. Мерзавцы сбрасывают сразу по 5 бомб. Добивают цементные заводы, военные объекты и город.

В центр показываться нельзя. Все жители ушли в горы.

Сегодня же командир и комиссар нашей части с группой бойцов уходят на выполнение боевой задачи. Не знаю, надолго ли, и вернутся ли они. Назначили временно исполняющих обязанности.

Никак не наладится с питанием. Своей кухни нет, питание достается на стороне, плохое и несвоевременно. Я уже похудел, отощал и постоянно хочу есть. Бойцы говорят, что от нашего питания не умрешь, но будешь худой-худой.

Вчера впервые я наблюдал дважды воздушный бой над городом. Фашистские стервятники сбили 3 наших самолета и скрылись, хотя наших самолетов было больше, штук 10.

Один наш самолет падал, весь объятый пламенем. Летчик выбросился с парашютом. Другой – полетел в землю носом с летчиком. Третий, подбитый, долго планировал, снижаясь, потом из него выбросился летчик, а самолет пошел носом в землю и взорвался.

22 августа 1942 г.

Вчера нашу часть слили с Новороссийским истребительным батальоном[25]. Ушедшие ранее наши, говорят, не вернутся назад. Комиссар Науменко А. остался. После слияния командование установлено общее. Сидим пока без дела. Третий взвод сейчас внезапно объявили «в ружье». Уходят неизвестно куда.

Спал на дворе. Мерз. Некоторое время был под дождем. Тревожно снилась Марийка. Была она в новой квартире на 2‑м этаже. Мыла крашеные полы. Была сердита. С нею были Милочка и Юра. Марийка со мной разговаривала сурово, ругалась и была по-прежнему красивой. Будто мы снова стали жить вместе, но она опровергала мои обвинения и бездоказательно утверждала, что поступила она правильно и иначе не могла поступить.

28 августа 1942 г.

Все стоим на одном месте. Другие взводы ушли в горы на вторую оборонительную линию. Говорят, что сегодня отправят нас туда, а их приведут на отдых.

Противник совсем близко. Вот уже 3 дня снаряды ложатся буквально в соседнем дворе или перелетают через нас и падают в 100 метрах в море.

Море. Оно называется Черным, а в самом деле оно синее. Красивое море. Вот уже 5 дней дует свирепый норд-ост. Спать в беседке очень холодно. Я как развалина. Ноет ревматизм, болят почки, болят зубы, чего у меня никогда не наблюдалось. Под утро невозможно спать от холода. Достал себе на складе одеяло и набрался от него вшей. Вчера все белье и одеяло прокипятил. Вместе с бельем положил голубые майки. Белье от этого стало грязно-голубым.

Ночью по соседству загорелся склад военно-морской базы. Нам объявили боевую тревогу, и мы бросились спасать имущество. Спасти удалось только пустяки. Пожар, раздуваемый норд-остом, представлял из себя гигантский костер без дыма. На него летели перепела и сгорали в пламени.

В складе сгорел шоколад, консервы, колбасы, обмундирование. Говорят, начальство кладовой перепилось и не потушило свечу. Мой комвзвода Шевченко чуть не сгорел. Он влез в комнату, дверь вырвалась, и на него устремилась струя пламени прямо в затылок. Он повис через окно вниз. Его сняли и отлили водой.

Наблюдал несколько раз воздушные бои. Немецкие самолеты обладают лучшей маневренностью, чем наши. Их 2 – наших 5. Погибают наши.

Море ночью при луне. Мерцание, фосфорическое или как вспышка магния. Море днем при норд-осте: на темно-синем фоне белые барашки.

Снится каждую ночь Марийка с детьми. Как ни странно, я хочу, чтобы она приснилась. Значит, я ее по-прежнему люблю. Сегодня снились и другие и в таких позах, что ой-ой-ой! Значит, мне нужна женщина.

Снилась Т. А. Будто я нелегально был у нее, переодевался в гражданскую одежду и получал какие-то сведения. С любовью я смотрел на ее спавшую дочку и на Юру, который спал в этой же комнате.

Типы:

1) Татаринцев. Лицо орангутанга, фигура и движения тоже. Готов убить, зарезать, украсть.

2) Полроты цыган. Выборный. Красив. Вертится, как балерина или марионетка. Распутничает напропалую, пьет, ничего с бойцами не делает, даже не бывает с ними. Кутит с начальством.

3) Комроты Кухаренко. Вечно пьян. Ранен в правую руку. Вооружен до зубов. На плече ППШ. В кобуре наган, в кармане пистолет. Когда не совсем пьян, декламирует лирические военные стихи. Любит командовать. Спал с одной женщиной, а когда приехал ее муж и погнался за ним, он удрал, и спрятался – залез под одеяло к одному бойцу под кустом.

4) Черников Иван Иванович – беспризорник с 10 лет. Наградил всех вшами. Наконец ему сшили одежду. Много о себе знает и на всех кричит, командует.

5) Красивая девушка. Помогает повару. Дает многим. Ругается матерно так, как не ругаются мужчина.

6) Комиссар А. Науменко. Пьет много. С бойцами не бывает. Балагур. Песенник. Когда говорит, то за каждым словом употребляет «как его» – словечко-паразит.

7) Бывший комбат Пятов. Мальчишество. Любит сажать под арест и расстреливать. Пьет здорово. Важничает необыкновенно. Безвольный. Его поступками управляет Кухаренко – новый Остап Бендер.

31 августа 1942 г.

Сегодня мины падали в наше расположение. Никого не ранило и не убило; первая мина была недолет, а остальные рвались в разных направлениях. Активизировалась немецкая авиация. Штук 20 самолетов били по батарее и по «Волчьим воротам»[26].

Расформировывают нашу часть. Некоторых списывают, некоторых отправляют на охрану гарнизона, некоторых в распоряжение милиции, хотя многие этого не желают. Куда попаду я, не знаю. Несколько дней подряд мы пили шампанское «Абрау Дюрсо», которое доставали из разбитых составов и складов на вокзале. Сегодня я достал в одной столовой 2 литра водки по 78 руб. Выпили понемножку, потому что набралось 10 человек.

Снова снятся Марийка и Тамара Андреевна. Последнее время я чувствую большую потребность в женщине. Попробовал добиться одной молодой девушки, а она сказала, что ей нужен мужчина помоложе[27]. Дура она. Не знает она меня. А потом, откровенно говоря, я в хорошее время с нею не сел бы рядом. Хотя она и молодая. Она полька – Радзивилка – здоровая и рыжая дура. А мне нравятся совсем иные.

3 сентября 1942 г.

В ночь под 1‑е вдруг оказалось, что Науменко собрал группу в 30 человек и (уезжает или точнее) уходит на 120 км вперед. Меня в эту группу не включили. С большим трудом мне удалось примкнуть к ним. Нас не выпускали. Особенно против был Хованский, бывший директор 4‑й средней школы г. Ейска[28].

Ушли мы часов в 12 дня 1 сентября. Поздно вечером пришли в Солнцедар[29], в санаторий и дом отдыха учителей, где я трижды был до войны и где однажды имел интересный роман. Все было заброшено и разграблено. Драгоценное медицинское лечебное оборудование валялось на полу. Библиотека представляла хаос. Я выбрал себе пару книг и теперь на привалах читаю.

Шли пешком, не евши, и чертовски устали. В темноте нашли койки на пружинах, но без матрацев, и спали на них богатырским сном. Ночью была ужасная гроза, но мы не промокли.

Днем я увидел, что наматрасники с матрацев были сняты мародерами, шерсть из них и вата валялись на полу. Перья из подушек тоже кругом рассыпаны. Удалось купить по литру вина на человека по 15 руб. и сварить борщ. В 5‑м часу двинулись. Проходили через разрушенный тонными бомбами Геленджик. Пошли по дороге на Михайловский перевал[30].

Разбились на несколько групп. Одна группа свалилась под откос. Отделалась царапинами и ушибами. Я шел впереди, и со мною еще 10 человек. Заночевали на 14‑м километре от Геленджика. Было холодно, а все мы были в гимнастерках.

Упросились в одну комнату и лежали на голом полу. Ночью хозяйка кричала во сне. Утром оказалось, что она молодая и фигуристая.

Только вышли, сразу удалось сесть на проходящую автомашину. Переехали чрезвычайно крутой и красивый, весь лесистый Михайловский перевал. Через 18 километров остановились и слезли в совхозе под тем же названием.

Совхоз плодовоовощной и табачный. Достали сколько хотели табаку в листьях, ели много груш, яблок (шафран), чудесных слив и персиков, но ни у кого не было хлеба. В совхозе хлеба нет и покупать нечего. Нам пообещали дать только картошки. В соседнем колхозе из продуктов мы тоже ничего не достали. Проходящие воинские части давно все съели. Ждали своих часов до 2‑х. Затем достали 15 кг картофеля, 500 гр. соли и несколько луковиц. У кого-то из приехавших оказалось грамм 300 масла. Я сварил чудесный суп, который мы поели с сухарями, которые были на нашей подводе. Закусили фруктами. Сейчас отдыхаем и вскоре двинемся вперед.

Днем подводами ехать не разрешают, чтобы не мешать воинским машинам. Будем двигаться ночью. Правда, на подводах мы не едем, но едут наши сухари и вещевые мешки. Мы, как будто, уезжаем от передовой линии фронта. Однако где-то невдалеке сейчас гансы ведут самую интенсивную бомбежку и летают над ущельем, в котором мы расположились на отдых.

6 сентября 1942 г.

Отъехали километров 13 и ночевали в ущелье у дороги на окраине селения Пшада[31]. Было очень холодно. У меня снова начали болеть поясница и почки. Оказалось, что где-то недалеко в стороне, в ущелье, находится лепрозорий. Мы ночевали рядом с прокаженными.

Добрались до Архипово-Осиповки[32] часов в 12 дня. Дорога поразительна по своей красоте. Она извивается среди сопок, сплошь покрытых лесами. Особенно приятное чувство меня охватило, когда мы, несколько человек, чтобы не петлять по дороге, по перевалу пошли тропой через лес. (Это чувство мне еще незнакомо.) Идешь в полной тишине и в полумраке. Лежат огромные деревья, свалившиеся от времени. Струится по ущелью поток с хрустальной водой.

В потоке мелькает форель и, что меня удивило, маленькие крабы. Кругом дикий орешник, груши, яблоки, алыча.

В Архипо-Осиповке обедали, отдыхали часа 4, потом двинулись немного назад и в сторону. Шли до темноты по проселочной дороге, по широкому ущелью без населенных пунктов, по прекрасным долинам, поросшим грецкими орехами, и садам, полным яблок.

Пели песни и танцевали. Вообще мы много поем и танцуем. Собственно, не я, а другие, потому что я ни петь, ни танцевать не умею.

Пели «Ой ты, Галю», потом «Ой, хмелю, мий хмелю» и другие песни. Потом «Ой, лопнув обруч»[33] и перешли на танцы.

Застрельщиком был теперешний командир отряда Науменко. Он вообще любитель петь и обладает хорошим тенором. Танцевали он, Выборный и другие.

Ночевал я с Н. И. Загинайко, с которым последние дни сдружился.

Утром двинулись дальше. Ехали уже неторной дорогой. Ужасная дорога. Раз двадцать переезжали речку с форелью и хрустальной водой.

Доехали до передаточного пункта Пятова. Позавтракали, поехали дальше. Это уже полное бездорожье. Ехали 7 километров, а устали ужасно. Лошадей и повозки тащили на себе. Три раза наша повозка опрокидывалась, и Загинайко летел метров на 15, беспощадно ругаясь. Приехали на сопку в расположение командира отряда Пятова часов в 9 вечера. Я запалился[34], пока добрался до лагеря. Ужасно высоко.

8 сентября 1942 г.

Вот уже два дня мы в лагере Пятова. Пока держимся отдельно. Первую ночь я почти не спал. Пятов и его друзья были пьяны, о чем-то спорили, кого-то расстреливали.

Наутро мы с Пятовым встретились в ущелье. Я нес снизу воду и сел отдохнуть. Припомнили родных, близких, расстроились. Пятов заявил, что он стал алкоголиком, расстроился и внезапно ушел.

Эту ночь с 12 до 3 я стоял на часах. Первобытный лес, где до нас не ступала человеческая нога. Ясень, клен, дуб. Огромное количество бурелома. Мхи. Все время, пока я стоял на часах, по соседству трудился жук, или мышь, очевидно запасая на зиму припасы. Сверху пошел холодный, пронизывающий туман. Я замерз, хотя и был одет в две стеганки. Вчера получил стеганку, овчинный полушубок и тулуп. Постель себе сделал из мха. Замечательный мягкий ковер, на котором прекрасно спать. Это мне очень понравилось.

Сегодня наши ребята где-то работали. Я был на месте, т. к. ночью был в наряде. Переходили на новое место. Меня разлучили с Загинайко.

Сейчас я с Лапешкиным и Тимошенко. Оба вроде хорошие ребята. Сделали палатки себе и командиру. Устлали их мхом. Лежал и наслаждался. Читал Лескова. Лапешкин принес спирту. Выпили грамм по 100 и хорошо пообедали. Сейчас нарезал табаку, восстановил потерянное крысало[35] и вот записываю. А ребята говорят о картах. Кое-кто вчера дулся в очко. Один проиграл 400 руб. А зачем здесь деньги?

15 сентября 1942 г.

Второй день болею. Грипп. Обострение ревматизма, особенно в коленных суставах. В правой ноге болит седалищный нерв. Болит голова. Как назло, вчера была ужасная гроза с треском и грохотом, который на тысячу голосов откликается в горах. Мое жилище (крыша из ветвей и тулупа над головой) протекло. Сегодня переделали его с Лапешкиным. Сделали выше и шире.

Ребята ходили в разведку. Прошли километров 60. Немцев не видели. Дальше их не пустили наши войска. Я все эти дни рыл ямы и таскал тяжести. Работа, нужно сказать, каторжная.

Новороссийск сдан. Пришел к нам Малышенко, говорит, убил 6 фрицев. Был ранен легко. Некоторые из наших – Чекоданов и другие ранены тяжело.

Немец где-то близко бомбит.

Плохо видел во сне сожительницу Тамару М. Д.[36] Будто встретил ее в Краснодаре и отругал, что она оставила Юру в Ейске. Ушел от нее и где-то ночевал. Во сне ночью встал за малой надобностью, и когда шел за какую-то церковь, то видел, как Т. М. в одной рубашке сидела на корточках на улице и рыдала. Вернувшись, не мог найти ни ее квартиру, ни ту квартиру, где ночевал, и ходил в одних кальсонах у церкви возле могил с крестами.

21 сентября 1942 г.

Несколько дней делали землянки. Наш взвод сделал большую. В ней думаем зимовать. А землянка темная и холодная, как могила.

«Листья падают с кленов, значит, кончилось лето»[37]. Да, осень вступает в свои права. По листьям это еще не особенно заметно, потому что здесь растет преимущественно дуб, который желтеет очень поздно, а осыпается весной при появлении новых листьев. Но осень очень заметна по ядреному ночному, а особенно утреннему воздуху. Иногда ночью бывает так холодно, что не нагреешься под тулупом.

Я переболел гриппом. Валялся несколько дней, и все на земле. Наши постели – это матушка-земля.

Мы все – изнервничавшиеся люди. Ночью в разных концах лагеря раздаются стоны, крики, слышатся речи, раздаются команды, слышится пение. Это все сонные, и это наводит ужас.

Завтра наш отряд уходит на задание. Путь далекий, трудный – через горные хребты – и опасный. Мы должны действовать в тылу врага. Очевидно, многие из нас не вернутся назад. Опыта партизанской борьбы ни у кого из нас нет. Мы можем погибнуть. А жить так хочется. Еще столько не дожито и не долюблено.

Последнее время я очень много думаю о Марийке и особенно о маленькой Тамаре и Юре. Как-то, засыпая, настолько размечтался, что побывал во сне у нее. Она меня переодевала и ухаживала за мной, как самый родной и близкий человек. Боже, чего только не передумаешь. Мне так жаль, что мы с нею так холодно простились. Если она жива, то она должна об этом помнить и жалеть.

Видел сегодня плохой сон. Будто немного пошатал и вынул верхний зуб с левой стороны и даже подумал, что у меня теперь не будет того же зуба, что и у Тамары (Т. А.). Но у нее золотой, и это ей так идет.

Потом видел снаружи свои легкие, находил в них какие-то язвы и понимал, почему так тяжело мне дышать.

Итак, завтра в 6 утра мы выходим. Очень боюсь дороги. У меня плохое сердце и ревматизм в ногах. Когда я взбираюсь даже на незначительную высоту, у меня подламываются ноги, я задыхаюсь. Как же с вооружением, вещевым мешком и скаткой буду лезть через огромные горные хребты? Мне страшно. А о дальнейшем как-то не думается. Убьют – знать, судьба такая. Не хочется только попадать в плен.

Отпустил себе небольшие усы. Они мне, оказывается, идут. Не отпустить ли еще и бороду?

На этом на неопределенное время прерываю свои записки. Возможно, что навсегда, если сразит меня вражеская пуля.

5 октября 1942 г.

Я жив. Вернулся позавчера. И вчера чуть снова не ушел обратно. Прошли мы не менее 200 км по горам. Преодолевали страшные перевалы. Мое сердце и ноги еле выдержали. Были в Убинке[38], Азовке[39], Крепостной[40]. Были под Северской[41] в 2 км от немцев. Хутор Ворошиловский[42] не занят ни нами, ни немцами, но там бывают и наши, и немцы и ловят друг друга. Были там и мы. Ужинали, нашли 4 гранаты. Одну из них немецкую, и пулемет Дегтярева. Хозяйки кормят и наших, и немцев.

Видели немецкие дзоты, из которых были обстреляны. Видели автомашины и мотоциклы, шныряющие по профилю. Видели поезд.

Линия обороны у нас очень слабая. У командира роты нет в нагане патронов, у политрука нет ни нагана, ни винтовки. На всю роту один ручной пулемет. Немецкую линию обороны нам перейти не удалось, потому что мы не знали местности. У нас нет проводника, который бы перевел через линию обороны, ни у кого из нас нет такого опыта. Командование у нас слабое. Если и в дальнейшем будут давать такие задания (с боем перейти линию обороны, засесть в хуторе и вступить в бой с немецкой разведкой; броситься на дзоты), то отряд погибнет, ничего не совершив.

Можно было схватить немецкого мотоциклиста на одной из дорог, но мы себя демаскировали, и мотоциклист повернул обратно. Большая часть отряда оставлена в Крепостной, чтобы с военными проводниками сделать налет на немецкий штаб и взорвать мост между Холмской[43] и Смоленской[44]. Но движение у нас не упорядочено. Некоторые, не зная, что часть отряда остается, двинулись вперед, в том числе и я. Оказывается, нам нужно было остаться для участия в операции. Меня порядочно поругал командир отряда, но мы договорились, что я с ним вернусь. Вчера же перед уходом командира его решение было изменено. Он сказал, что на эту операцию я не поеду (она должна была состояться в ночь с 4 на 5 октября). Решено меня оставить на базе, чтобы потом отправить с другой группой на выполнение следующей операции.

Все 12 дней мы чувствовали себя полуголодными. Питались у населения, за что пилили дрова и выполняли другие хозяйственные работы. У населения нет хлеба. У каждого есть немного кукурузы, которую они мелют на первобытных жерновах и пекут лепешки. Мололи и мы.

Очень красив осенний лес по горам, разукрашенный всеми цветами осени, с преобладанием желтого, золотистого и красного. Спали, где заставала ночь: на поле, в табаке, в лесу. Спать ужасно холодно. Последний раз спали в лесу у двух огромных костров. С одной стороны печет, а с другой застывает вся половина тела.

Несколько раз пили воду только 1 раз в сутки. Однажды ничего не пили двое суток из‑за отсутствия источников воды.

В лагере без нас сделали три землянки, печь для выпечки хлеба. Вчера Николай Подольский пек хлеб, и нужно сказать, – замечательный хлеб. Насобирали несколько мешков лесных яблок и груш и насушили их.

Вчера делали землянку (помещение для печки (пекарню)). Ходили в баню. Баня самодельная (в 7 км): маленькое, для двух человек, помещение, где горит костер под камнями. Я угорел и простудился. Сегодня ужасно болят легкие.

Всю дорогу вспоминал о маленькой Тамаре А., о семье, особенно когда были, можно сказать, у немцев (они в любую минуту могли выскочить из заросшего ерика[45]). Очень хотелось остаться живым, чтобы вернуться в Ейск к Тамаре и дожить с нею свои последние дни счастливым. Несколько раз видел во сне Марийку и Милочку, и я о них тоже думал. О Марийке вспоминал с прежней обидой.

7 октября 1942 г.

Вчера был у меня тяжелый день. Я дежурил. Вечером 6‑го побаловался с медсестрой А. Терещенко, уже пожилой женщиной. Раздразнился, и ночью мне приснилась Ниночка С., сестра Марийки, будто я с нею спал, а потом увидел, что из ее влагалища течет золотистый гной. Мне стало ужасно противно, и я проснулся. Когда я вновь уснул, то снилась дочь – маленькая Милочка, какой я ее знал. Она делала а-а.

Утром оказалось, что ночью оторвался и сбежал огромный красный вол, предназначенный для питания. Его искали целый день, но не нашли. Явится командир и, наверное, наложит мне сколько хочешь за то, что это случилось во время моего дежурства.

После обеда Пушкарский подстрелил из нагана нашего дневального, парикмахера Василенко. Сидели человек пять, в том числе и я, и разговаривали. Василенко полуразрядил наган и дал посмотреть Пушкарскому. Тот, думая, что наган разряжен, рассматривая его, нажал на курок. Пуля зацепила подбородок Василенко, прошла ниже левой ключицы и завязла в лопатке. Василенко схватился и, шатаясь, пошел вперед и крикнул: «Ой, сестра». Все бросились к нему. Я помогал вести его и перевязывать. Кровь била вверх под шею фонтаном. Мне залило брюки на левой ноге.

Сегодня Василенко отправили в госпиталь. Есть он ничего не хотел, но постоянно просил курить, раза два затягивался и выбрасывал папиросу. Он был бледно-зеленоватым. Когда он курил, то правая рука, в которой он держал папиросу, крупно вздрагивала. Левая рука была безжизненна, и он не знал, куда ее деть, постоянно перекладывая с одной на другую сторону.

Вчера вернулась та группа, которая оставалась в Крепостной. Вели они себя нахально и важно, будто совершили очень важный подвиг. В самом же деле они ничего не делали. Крепостную немцы обстреливают из минометов. В ней осталось несколько человек во главе с командиром. Будут ждать остальных, которые (в том числе и я) отправятся девятого октября. Ребята сообщили, что у командования прежняя неразбериха. Оно будто бы собирается бросить отряд на штурм дзотов, хотя это не входит в деятельность партизан. Мне думается, что это приведет к бессмысленной гибели отряда.

Ребята знают, что какой-то отряд из Крепостной пошел на операцию, потерял 50% состава и ничего не совершил. Это рождает неважные настроения у ребят.

Комиссар вчера сказал мне, что надо пробиваться к Ейску. Это, по-моему, очень рискованно. Надо пройти около 300 км по территории, занятой противником, двигаться без связей и прийти туда, где для нас нет базы. Это тоже гибель.

Сегодня продолжали рыть землянки, и я с Науменко Даниилом и Загинайко делал из дерева пекарню. Мы работали как заправские плотники, а потом разговорились и пришли к выводу, что зимовать нам здесь не придется. Однако работали дружно, согласившись с замечанием Загинайко, что труд облагораживает человека.

Сегодня вновь снились женщины и Марийка, с которой я предавался плотской любви и удивлялся ее подвижности, которой у нее раньше не было. Чувствуется постоянная потребность в женщине.

9 октября 1942 г.

Сегодня мне всю ночь снился Юра и Марийка. Будто голод. Я питаюсь в студенческой столовой. Мне подали суп с картошкой. Только я стал его есть, как увидел завхоза столовой с каким-то человеком с мешком картошки. Они пошли с мешком вниз, в подвал. Пришел Юра. Я его оставил, а сам пошел в подвал. Оттуда я уже вернулся с мешком картошки, но супу уже не было. Его убрали. Юра тоже ничего не ел. Вдруг идет Марийка. Она в пальто, в шляпе. Она строго красива, мы проходим куда-то. Я несу картошку. Вдруг мы видим, что учительница Преображенская продает булочки и молоко.

Мы берем по стакану кипяченого сладкого горячего молока и две большие булки. Марийка их разрезает, и мы с удовольствием едим. Когда нужно было платить, у меня осталось мало денег. Марийка послала Юру домой, и он принес деньги.

Я ел булку с молоком и любовался строгой красотой Марийки. И чуть-чуть улыбался, потому что мне было приятно. Марийка это видела и чувствовала, что она мне нравится.

Второй раз снилась Марийка с сестрой Ниночкой. Сон я почти не помню. Марийка меня слегка поцеловала в щеку, а я целовал ее в губы со страстью.

Вчера снова работал на строительстве пекарни. Чертовски устал. Сегодня готовился к выходу. Ощущаю боль в правой ноге. На дворе холодно. Не знаю, как буду идти.

10 октября 1942 г.

Через час уходим в Крепостную, а оттуда на операцию. В правой ноге ужасно болит и ноет седалищный нерв. Дойду ли?

Ночью снилось, что был в Ейске, пробирался конспиративно. Затем снилось, что я летаю, взмахивая руками.

25 октября 1942 г.

Станица Крепостная

Кратко записываю о случившемся за две недели. Раньше записать не мог, потому что дневник оставил на базе в лесу, в горах, а здесь не мог найти бумаги.

С базы ушли через перевал по горам в Крепостную 10 октября. Дорогой я отставал и чувствовал себя отвратительно, т. к. в правой ноге разболелся седалищный нерв и мучил меня.

Дорога уже знакомая: подъем на перевал, затем спуск по ущелью и затем лесом над речкой по лесной дороге. Лес уже изменился: теперь преобладали не пестрые цвета, как неделей раньше, а глинистые, серовато-желтые. Но под ногами бесконечный ковер из листьев, и непередаваемый лесной запах: смесь сухих листьев, гниющего дерева, грибов, чабора[46], мяты и еще какой-то травы, называемой на Украине любистком[47].

Когда пришли в Крепостную, оказалось, что воинская часть, стоявшая здесь, оставила оборону и куда-то спешно ушла ночью. Между жителями началась паника, и многие уезжали и уходили из станицы в горы и леса по направлению к Планческой[48] и Дубу[49].

Командир и оставшиеся здесь бездействовали, сплетничали, пили самогон и распутничали.

Остановились мы на квартиру вчетвером: Гриша Халициди – пулеметчик, Николай Подольский, Миша Аксюта и я. Прожили несколько дней у рабочего леспромхоза Галия, потом перешли в другое место, потому что хозяйка вечно жаловалась на нужду и относилась к нам недоброжелательно. Перешли к лесотехнику Олех. Сам он где-то на фронте, дома жена Анна Ивановна, бабушка и дочь Томочка, девочка лет 14. Культурная и хорошая семья.

Мы в качестве благодарности за хорошее отношение делаем все возможное по хозяйству. Я припоминаю Гамсуна и его героев. Вот и я «Под осенней звездой»[50] занимаюсь всевозможными делами: подпилили и пригнали с ребятами двери в коридоре, чулане, комнате. Двери осели и цеплялись за пол. Теперь они работают прекрасно. Сделали дверцу на веранду, чтобы оттуда в коридор не заходили гуси, куры, свинья, теленок. Вырыли новую яму для уборной, разорили старую уборную и построили новую, в которой не только отправляем свои физические потребности, но и как бы отдыхаем, наслаждаемся своими трудами. Миша запаял кружку, кастрюли. Сегодня я наточил поперечную пилу, и завтра мы думаем напилить массу дров, чтобы обеспечить хозяйку на зиму.

В отряде произошли некоторые изменения: Федю Лапешкина и еще четырех человек списали в армию. Гринева, Малышенко, Балякина по их желанию направили в госпиталь.

Теперь о действиях отряда: Букалов, мой командир взвода, вместе с 10 человеками был отправлен на 5 дней в разведку для уточнения маршрута и разведывания тыла противника. Он в тыл не пошел (вообще, я пришел к заключению, что он порядочный трус), а просидел на бывшей армейской обороне два дня и вернулся, потеряв такой бесподобный случай, который больше, пожалуй, не повторится. На линии обороны есть два дзота. Эти дзоты были заняты Букаловым с ребятами. У одного дзота был Гриша Халициди со своим пулеметом Дегтярева. И вот перед вечером метрах в 50 от дзота на дорожке показалась группа казаков человек в 10, организованная фашистами для борьбы с партизанами. Они ничего не подозревали и сели на дороге в кучке закуривать, бросив возле себя пулемет и миномет. И вот бы Букалову напасть на них и уничтожить, тем более что Гриша Халициди уже взял их на мушку. Вместе с Букаловым было 7 автоматчиков, которые шли в разведку. Букалов приказал отступать, а когда казаки услышали его голос и послали на фланги по 2 человека автоматчиков, наши ребята без оглядки поскакали вниз с горы, причем Загинайко попал ногой на кинжал и порядочно себя ранил. Потом, спустя некоторое время, под давлением ребят, Букалов приказал вернуться и обстрелять кустарники. Стреляли в белый свет как в копейку. Но было уже поздно. Случай был потерян. Ребята до сих пор не могут простить Букалову его трусость.

Примерно в то же время я с восемью человеками был послан в оборону за станицу для поддержки небольшой армейской группы, до прихода нового полка. Ночь была очень холодная, мы дрожали от холода. Справа, метрах в 100 от нас стоял миномет, дальше стрелки, левый фланг занимали мы. И вот часов в 12 ночи, в совершенной темноте, мы услышали гул и ропот идущих в станицу машин. Дорога пролегала параллельно нашему расположению метрах в 50.

Предполагая, что это фашисты, мы приготовили гранаты. Машины сбились с дороги и стали зажигать фары, их было шесть. Мы решили метнуть гранаты и скрыться в лесу. Принимать бой мы не могли, потому что на 6 машинах было человек 120–150 людей. Вскоре мы услышали русскую речь. Часовой окликнул машины, спросил пропуск. Это были красноармейцы. С передовой подвозили остатки полка на отдых, вместо недавно ушедшего из станицы. Наутро нас отпустили, т. к. оборону заняли прибывшие красноармейцы.

После неудачного похода Букалова было собрание отряда, на котором порядочно поругали Букалова и всех бойцов, в частности меня. Я заявил командиру, что бойцы возмущены: начальник штаба меняет муку и сахар на самогон, между тем как бойцы часто сидят не только без сахару, но и без хлеба.

В тот же день комиссар с группой Салова пошел разведать и сделать то, что поручалось Букалову. Был ужасный дождь с громом и молнией, беспрерывно лил двое суток. Новая группа отсиделась в блиндажах и на третий день вернулась, абсолютно ничего не сделав. Это послужило поводом для массы острот по адресу комиссара, который похвалялся сделать многое и подвергнуть осмеянию Букалова, который, кстати сказать, был взят комиссаром с собой, чтобы поучиться, как надо действовать.

В отряде стали происходить недоразумения. База, находящаяся в горах, оказалась предназначена не для нас. Главный штаб постепенно урезал нам отпуск продуктов и, наконец, арестовал нашего старшину Акульшина, который без разрешения штаба попытался взять продукты. Мы хотели передвинуться в глубокий тыл, чтобы пользоваться базами, которые приготовлены где-то там. Но они приготовлены тоже не для нас, а для другого отряда. С этой целью Кухаренко и Хопанева отправили в Сочи. Там есть человек, который вроде знает, где находится эта база.

Другой выход – это добывать продукты у немцев.

Теперь о самом главном на сегодняшний день.

22 октября весь отряд с 10 автоматчиками из армии отправился для активных действий. В ночь под 23 (ужасно морозная ночь!) мы прокрадывались к хутору Шабанова[51] и к МТФ[52] в том же районе. 19 октября разведкой Красной Армии было установлено, что немец находится в этих пунктах. Часам к 12 ночи мы побывали в них. Они оказались свободными и от немцев, и от жителей. Немцы здесь были, учинили полный разгром и угнали жителей. Мы стали продвигаться к хутору Ново-Алексеевскому[53] и к рассвету подобрались под самый хутор. Немец был там. Мы слышали голоса часовых, но, не зная сил противника и его расположение, не рискнули атаковать, а отошли на линию обороны Красной Армии, оставив для разведки Букалова с 5 человеками. На обратном пути мы снова зашли на хутор Шабанов и на МТФ. Здесь увидели, где стояли немецкие пулеметы, и следы их бесчинства. По огородам валялись подушки, одеяла, женское белье. У домиков разбросаны тарелки, чашки, чугуны, топоры и всякая домашняя обстановка и утварь. В домиках все валялось перевернутым, разбитым и разбросанным: семечки на полу, пшеница, картошка, рассыпанная мука, соль, мед в сотах, соленые огурцы, помидоры, арбузы, сушеные фрукты, фасоль, детские валенки, однотомник Пушкина, перья, шерсть, дамские туфли, керосин в бутылях, томат, примус, топоры, пилы, подушки, платья. По дворам бродили коровы, козы, свиньи. Многое, очевидно, немцы еще не успели взять. Мы угнали 8 коров, 6 коз, 2 свиньи; взяли килограмм 20 муки, фасоли, картофеля, зарезали 12 кур. Взяли меду. На обороне, где решено было ждать следующей ночи, мы из кур и картошки сготовили обед, в той посуде, которую взяли на МТФ, из муки напекли пышек, с медом напились чаю.

Здесь мы спали некоторое время. Я всего 2 часа, т. к. возился с обедом и, между прочим, сготовил на 4 человек замечательный трофейный суп.

Разведка вернулась перед вечером и сообщила, что из Ново-Алексеевки немцы приезжали на двух подводах на хутор Шабанов и МТФ и забрали продукты, а также угнали оставшийся скот. Букалов сообщил, что в Ново-Алексеевском немцев очень мало, движения никакого нет и что, скорее всего, они только проезжали хутор, а там их и вовсе нет. Это, как выяснилось, оказалось совершенно неправильным, и ложные сведения Букалова чуть не погубили нас.

Вечером мы двинулись на Ново-Алексеевский всей группой. Шли вперед уже смело, без разведки. Под самым хутором зарядили гранаты, разбились на три группы и пошли, комиссар слева, командир справа. Совершенно неожиданно мне с группой в 8 человек поручено было идти прямо в лоб. Оказалось, что командиры автоматчиков и Букалов примкнули куда-то в другие места, и настоящей толковой команды не было дано. В моей группе было только два автоматчика.

Мы прошли над кустарником, мимо табачной сушилки, мимо мастерских просочились на улицу (хутор состоял из одной улицы) и расположились под стенами домиков в теневой стороне (светила ярко луна). Я увидел, что это знакомый хутор. Мы уже здесь были однажды. Немцев здесь не было. Жили тут греки. Здесь мы у колодца пили воду и закусывали. Теперь здесь должны были быть немцы. Но кругом было тихо и никакого движения. Я видел, что справа за сарайчиками движется группа нашего командира, и послал Матвиенко узнать, что делать дальше.

Но Матвиенко не возвращался. Вдруг я заметил, что на противоположной стороне, под грушей, у домика, движется взад-вперед фигура. Я думал, что это кто-либо из наших бойцов поставлен патрулировать, но, присмотревшись внимательней, увидел, что на фигуре отсвечивает каска. У нас в каске никого не было. Сомнений не было: это немецкий часовой. Я послал одного из бойцов пробраться незамеченным к командиру, доложить об этом, получить дальнейшие распоряжения. Только боец передвинулся (от меня) метра на два, как за моей спиной в домике мужской голос спросил: «Кто здесь?» И как раз в это время в часового со стороны группы нашего командира полетела граната, началась стрельба из автоматов и из винтовок; из противоположного домика раздался выстрел; пуля обожгла мне руку и ударилась в стенку между ногами (я как раз поднимался с корточек). Я стал бить по противоположным окнам, а за мною и другие бойцы. Вдруг слева из‑за колодца, с горки стал бить пулемет прямо по улице, мы отбежали в табачный сарай (весь отряд), т. к. с фланга стали бить автоматы.

Отсюда мы стреляли и по тому домику, из которого раздался голос «Кто здесь?» (очевидно, тут были не только немцы, но и казаки-предатели). Я не видел, убили ли мы кого (живых мишеней перед глазами не видел), но весь отряд уничтожил 2 часовых, 2 человек, выскочивших на улицу, одного автоматчика, пытавшегося добить раненого Задорожного, и еще несколько человек в штабе. В штаб было брошено несколько гранат, били туда автоматы, пулемет и бойцы. Трофеев не брали и стали отходить, т. к. на линии немецкой обороны выше хуторка взвилась немецкая красная ракета и стали бить по нам пулеметы в лоб и с флангов. Разорвалась мина.

Отряд решил отходить. Задорожный был ранен с фланга в спину навылет. Ранение было тяжелым, и раненого нужно было нести под обстрелом. Это было мучительно. Несли его на палатке. Он был очень тяжелым. Пулеметы строчили, и пули свистели у наших ушей. Но все обошлось благополучно. Жертв не было. Мы уже порядочно ушли от огня. Обстрел, правда, участился. И когда мы успокоились, выбравшись на холмик, вдруг снова слева с фланга застрочил пулемет и автоматы.

Пули со свистом вонзались в землю между нами. Я запутался в кустарнике, а слева лопотал автомат. Еле выбрался и сейчас же стал помогать нести раненого.

Наконец стрельба прекратилась. Мы поспешали вперед, выслав дозоры вперед и на фланги. И вот когда достигли линии обороны, оказалось, что нет Матвиенко.

Вырубили колья, из палатки сделали носилки и несли раненого всю дорогу – километров 20. Он вначале легко стонал, потом стал сильнее, потом стал ругаться, что его сдавливают носилки, затем стал просить наган, просить, чтобы его добили. Донесли до Крепостной его в 5 часов утра и, совершенно измученные, оставили его в первой же хате, чтобы потом на подводе перевезти в госпиталь. Возле него оставили сестру Терещенко и Тому. Терещенко перевязала его еще на поле боя. Утром его перевезли к командиру. Сегодня я его видел. Он чувствует себя гораздо лучше и, безусловно, останется жив. Завтра его отправляют в госпиталь.

Мы, добравшись до квартиры, сейчас же повалились и спали до 2 часов дня. Сегодня я и мои товарищи чувствуем себя больными и разбитыми.

Вернулся Матвиенко (он сбился с дороги и вернулся позже нас). Он сообщил, что наше отступление пытались перерезать немецкие автоматчики и человек 25 конницы. Это они стреляли с фланга. Но мы своевременно спрятались в лесу. Если бы мы замедлили свой обход минут на 10, мы бы попали в окружение, и вряд ли кому из нас пришлось спастись.

Салов с девушками и подрывниками ходил по другому заданию. Удачно. Девушек Галкину и Семыкину перебросили в тыл, чтобы они добрались на родину (в Ейск) и следили, что там делается.

Потом минировали дорогу. На минах подорвались две машины.

Я пытаюсь припомнить, какие у меня были чувства во время боя, и не могу. Все превратилось в какое-то механическое действие. Я механически пробирался вперед, механически стрелял, механически бежал назад и пригибался от автоматных пуль. И вот только теперь начинаю приходить в себя и вздрагиваю от всякого звука, а выходя ночью во двор, думаю, что и на меня могут бросить так же гранату, как на немецкого часового. Ложась спать, мы все невольно держим себя наготове и говорим, что немцы и казаки могут сделать такой же налет, как и мы. Мы вдали от всего отряда, и наша квартира крайняя. Это усугубляет безнадежное настроение. Я уже перестал думать о том, что останусь жив. Жизнь висит на волоске, и в любую минуту можно погибнуть. Ребята ушли к девчатам в станицу, считая, что все равно теперь жизнь пропащая. А меня не тянет. Я пишу, вспоминаю Юру, может быть, ему придется читать эти записи, если он останется жив, вспоминаю маленькую и большую Тамару и Лиду. Может быть, и они прочтут мой дневник, если они живы и если он попадет к ним.

Мое настроение высказано в стихах, которые я написал перед выходом на операцию. Стал искать стихи и не нашел, к своему ужасу. Они у меня были на маленьких бумажках в боковом кармане в рубашке. Неужели я их скурил? Или они выпали, когда я вытряхивал рубашку и разбил часы, вылетевшие из кармана, где находились стихи? Прямо ужас! Припоминаю одно из них:

Мне бы лечиться от десятка болезней,

Сидеть на диете у докторов.

Но разве война признает, что полезней.

Кому это нужно, что ты нездоров?

Неси по горам свое бренное тело,

Пока не полезут глаза из орбит.

Иди, выполняй свое правое дело,

Пока тебя пуля врага не сразит.

Мой друг ненаглядный! Суровое время

И враг беспощадный нас к смерти ведут,

Но, может, хоть дети, хоть новое племя

Долюбят за нас и за нас доживут.

Предпоследнее четверостишие не запомнил. Какая жалость.

Я их не нашел. Оказалось, что эти у меня выпали из кармана, их нашла Томочка, положила на окно, а Миша их скурил. Третье стихотворение я припомнил только половину, остальную половину сочинил вновь:

Тоска и мрак в сыром ущелье,

Как будто ты на дне морском,

И лес, как водоросли, стелет

Вершины в небе голубом.

А ты, как рыба, вечно стынешь,

Не видя солнца, ни луны.

И пропадешь в лесной пучине

Безвестной жертвою войны.

Таится смерть в любом патроне,

У вражьей мины на носу.

Никто слезу здесь не уронит,

Шакалы тело разнесут.

И только те отметят стоном,

Что не устали сердцем ждать.

Да, кровью, жизнью, не легко нам

В бою отчизну ограждать!

(16 октября 1942 г.)

Жаль прежнего варианта. В нем прекрасно передавалось мое теперешнее душевное состояние. Я стремился в новом варианте выдержать прежнее настроение, но это не всегда удается.

Если я жив и сегодня —

Это простая случайность.

Шаг – и покажется сходня,

К смерти ведущая тайно.

Мины и дула винтовок,

Дробь автоматов, засады —

Тысячи смертных уловок

Подстерегают за садом,

За рощей, у троп, в ущельях,

На сопке, у дальнего леса.

Утром – под зябличьи трели,

Ночью – под звездной завесой.

Так вот у смерти на мушке

Вечно живою мишенью,

Но бывает, что с ближней опушки

Будто повеет сиренью.

И вспомнишь тебя, друг милый.

Родных, знакомых, близких,

И сердце с огромною силой

Забьется близко, близко.

Пригрезится ласковый вечер,

Знакомая гладь лимана,

И наши счастливые встречи

Под горкой, у «Левитана».

И вспомнишь, мой друг, как годы

К счастью мы вместе плыли.

Жаль даже в эти невзгоды

Тех, что мы верно любили.

Вчера Букалов с 10 чел. пошел в разведку в те места, где мы были. Ушли Гриша и Миша. Сегодня вечером все вернулись. Установили, что немцев в Ново-Алексеевке до батальона, 2 танкетки, конница. В хуторе Шабанова они бывают ежедневно, на МТФ тоже. Все продукты забрали частично немцы, частично красноармейцы. Немцы жарили свинью и бежали, увидев красноармейцев. На столе забыли бутылку рому.

От счастья плакать и смеяться,

Что в истребительной войне

Меня и смерть на то щадила,

Чтоб я любил тебя вдвойне.

С утра до вечера и ночью

Мечтаю только об одном:

Живым остаться и вернуться

К тебе, мой друг, в знакомый дом.

Живым остаться и вернуться

И, не стряхнувши пыль дорог,

Нежданно выйти из‑за шторы

И бросить сумку на порог.

Нежданно выйти из‑за шторы

И, даже «здравствуй» не сказав,

Как прежде, взять тебя на руки

И, опустивши на тахту,

От счастья плакать и смеяться,

И слушать сердца перестук.

И целовать, и обнимать,

Чтоб ты, как раньше, понимала,

Могла без слов меня понять.

С утра до вечера и ночью

Мечтал я только об одном:

Живым остаться и вернуться

К тебе, мой друг, в знакомый дом.

28/X–42 г.

Осуществленную мечту

От счастья …

И слушать сердца перестук.

Осенние сопки, леса и поляны

Окутаны дымчатым светом луны.

Над ериком речкой простерлись туманы

Загадочной тайны и страха полны.

1 ноября 1942 г.

Последние дни почти ежедневно вижу во сне Марийку, обычно красивую, гордую и недоступную. Видел во сне Зою Совпель. Кстати, она где-то здесь. Как-то при переходе линии обороны, кажется, в Азовке, какой-то лейтенант сказал, что у них работает бывшая секретарь горотдела, блондинка Зоя.

Вчера мы напилили гору дров хозяйке.

Глубокая осень. Дождь спозаранку.

Опавшие листья гниют, как навоз.

В лесу по ночам (всё) ведут перебранку

шакалы и волки. А мы на откос

из туманной долины бредем, спотыкаясь.

5 ноября 1942 г.

Вот и жизни пришел каюк,

дорогой Владим Владимыч. (Маяковский)[54].

Мой труп холодный и немой

Не будет тлеть в земле родной,

И повесть горьких мук моих

Не призовет меж стен глухих

Вниманье скорбное ничье

На имя темное мое. (Лермонтов)[55].

Решился вопрос о том, что мы должны идти действовать в глубокий тыл, поближе к своей родине. Нам предстоит пройти по оккупированной зоне километров 300–400. Легко сказать! Кругом равнина, на дворе осень, а скоро зима. Питания у нас нет. Его нужно добывать, а это очень трудно. Краснодарские партизаны рассказывают, что в Краснодаре идет полным ходом торговля и жизнь, в станицах осенний сев. Население вряд ли будет встречать нас без предательства. Мне думается, что нам придется бесславно погибнуть в пути.

Настроение такое, что ни писать, ни читать не хочется. Вот даже эти записки мне нельзя брать с собой. Все это нужно бросить. Вчера, очевидно, в последний раз я отдал должное литературе: прочел «Капитанскую дочку», «Ревизора», «Мцыри». Который уже раз я их читал и наслаждался. Стихи из «Мцыри» и сейчас звучат в моей голове.

8 ноября 1942 г.

За эти дни прошел ряд немаловажных событий. 4‑го Мишу и Гришу посылали в разведку – перейти в тыл, чтобы потом по этому пути перейти всем отрядом. 5‑го вечером Миша, Гриша и те ребята, которые ходили с ними, вернулись. Пробраться через линию они не смогли, т. к. стоит сплошная оборона. Их дважды обстреляли из пулеметов. Ребята вернулись ни с чем. Им заявили, что они задание не выполнили, и предложили пойти опять туда же. Миша и Гриша отказались. Их арестовали и посадили. Послали Николая, проводника и Копанева, которые отправились 6-го. Они еще не вернулись. Это уже вызывает беспокойство.

6‑го с 8:30 утра до 6 ч. вечера немецкие самолеты беспрерывно бомбили Убинку[56] и Азовку. К вечеру они заняли Азовку (9 км от Крепостной) и, кажется, Убинку (14 км).

Вчера весь день, а потом и всю ночь лил дождь. Били немецкие минометы где-то очень близко. Праздник был грустный. Рота красноармейцев попала в окружение, две роты неизвестно куда девались, кажется, разбежались. Красноармейский партизанский отряд попал под минометный огонь немцев и был наполовину истреблен. Ивановские партизаны в количестве взвода попали в окружение и были истреблены. Спаслось только 3 человека.

Часов в 10 утра Мишу и Гришу из-под ареста освободили, а в 2 часа дня вместе с командованием они отправились на операцию в Азовку. Побыли перед Азовкой и в 3 часа ночи вернулись, ничего не сделав. Они только до нитки промокли и сегодня весь день сушились.

Вчера Букалов, Еськов и др. где-то за речкой вместе с военными напились и открыли друг в друга стрельбу. Еськов тяжело ранил лейтенанта и был арестован. О его дальнейшей судьбе ничего пока не знаю.

Мы всю ночь не спали, несли гарнизонную службу, короче говоря, мокли под дождем по кустам или, как здесь говорят, «у Хмеречи» за станицей.

У меня расходился в левой ноге ишиас. Сегодня никуда не ходил, сушился и спал.

Сейчас вечер. Снова моросит дождик. Ребята с хозяйкой и Томочкой играют в короля, а я пишу эти записки и с ужасом думаю о предстоящем переходе в немецкий тыл. Если нас не истребят немцы, то мы погибнем от бесконечного дождя, холода, грязи и голода. Особенно дождя и холода боюсь я, потому что у меня сейчас же воспалится седалищный нерв, я не смогу идти и должен буду или застрелиться сам, или меня подстрелят свои, как тормоз в движении, или поймают, как куропатку, немцы и повесят. Положение и настроение паршивое. Сейчас бы быть на «зимних квартирах» в теплом помещении рядом со своими родными и близкими.

12 ноября 1942 г.

10 ноября для меня чуть ли не оказалось последним днем жизни. В ночь на 10‑е, в 3 часа, десять человек из нашего отряда, в том числе и я, и 15 человек из отряда Карабака были отправлены на оборону в помощь Красной Армии, которая в этот день решила повести атаку на одну высоту – Ламбину[57]. Нам было поручено пробраться в тыл леском над ложбиной, занятой немцем, перерезать провода связи, засесть в засаду и ждать, пока наступающие части Красной Армии потеснят сюда немцев, которые занимали две высоты и ложбину между ними.

В тыл мы проникли достаточно быстро, перерезали провода и заняли позицию. Наступление должно было вестись на ложбину и высоты. Предполагалось, что противник побежит на нас, и мы начнем его истреблять.

Но он нас или заметил, или догадался по нарушенной связи и начал бить по леску, в котором мы расположились, из минометов, пулеметов, автоматов. Наши минометы стали бить по немцам, но мины, из‑за плохой связи и корректировки, стали ложиться на нас. Мы, было, открыли огонь по лощине, но осколками от мин был убит один товарищ из отряда Карабака. Жене Пушкарскому, нашему пулеметчику, осколок попал в задник ботинка и там завяз, меня задело осколком по козырьку фуражки. Дальше находиться под сплошным огнем было невозможно, и мы стали отходить, преследуемые свистом пуль наших и противника и рвущимися минами. У своей обороны мы были завернуты обратно, продвинулись несколько вперед и под обстрелом залегли. Так мы лежали часа три. Пули свистели над головами и зарывались в землю то впереди, то позади нас, но мины разрывались в стороне.

Я думал, что дуб осыпается весной, но сейчас, лежа в молодом дубовом лесу, убедился, что дубы осыпались, и в лесу было видно на очень далекое расстояние.

Перед этим днем лили дожди, и вода замерзала на опавших листьях. Подо мною таяло, я вскоре стал страшно дрожать от холода.

Часа в 2 дня наступление началось снова, и мы были переброшены на прежнее место. Но вскоре мы должны были метров на 200 уйти назад, т. к. мины из нашего дивизионного миномета снова ложились на нас.

Через некоторое время мы еще отошли метров на 200, т. к. мины ложились еще ближе. Послали связистов доложить об этом. Прошло порядочное время. Миномет, наконец, стал бить дальше. Мы передвинулись вперед.

Но наше передвижение то сюда, то туда было замечено противником, и, вместо бегства, он стал наступать на нас и обходить. Вскоре мы очутились в окружении, залегли на дороге, которая проходила канавой, и, скованные частями противника, не могли поднять головы. Красноармейцы, бывшие с нами (человек 30), влипли в землю и никакими судьбами их нельзя было поднять и бросить в наступление. А немцы подходили все ближе и ближе и уже стали бросать гранаты.

Я дошел до такого нервного напряжения, что желал только одного – чтобы меня скорее убили. Страшно было оказаться раненым и (или) живым попасть в руки врага. Припомнились все родные и близкие. Я с ними мысленно простился и стал равнодушен ко всему происходящему.

Между тем стали спускаться сумерки. Было приказано отходить. И мы ползком, то на животе, то на коленях, стали отходить, и через час примерно, когда уже совсем стемнело, вышли из окружения, а враг все продолжал прочесывать этот лесок, по которому мы ушли.

Весь день мы ничего не ели и не пили. На обороне нам дали по сухарю и по банке рыбных консервов на 2 человек. Но почти никто не стал есть, а все с жадностью курили и пили воду из окопа, который был налит дождем.

Нас отпустили домой, и часов в 11 вечера мы пришли в станицу.

Вот уже 2 дня я не могу согреться, и все тело у меня болит, будто меня кто побил. Эта операция еще раз показала, что мои надежды на возвращение домой после войны – бессмысленны. Нужно обладать каким-то особым счастьем, чтобы остаться живым в этом аду.

Вчера часов в 9 вечера вернулся Николай и ребята, ходившие с ним. Задание свое они выполнили: перешли в тыл и добрались до Кубани.

Выводы их такие: с большим трудом можно пробраться к Ейску, группами человека по 3, но надеяться на помощь населения нельзя. Проводника не пустили в дом ни родной дядя, ни родная тетя. Ребята с 8 числа почти не ели, спали под дождем в лесу.

Если мы и пойдем в тыл, то должны будем погибнуть от голода, холода, от врага. Возможно, единицы доберутся до базы. Но вряд ли.

Итак, мы уже собственно все трупы.

14 ноября 1942 г.

Холодная, пасмурная, промозглая осенняя погода. Изредка пролетают первые снежинки.

У нас идут последние приготовления к переходу в тыл. Сегодня зарезали всех коров и коз, раздали каждому на руки мясо и рыбные консервы. Раздали боеприпасы. Еще раздадут сухари и, кажется, колбасу. Сумки получились ужасно тяжелыми. Однако того, что туда вместилось, хватит на 5 дней, максимум на неделю. Хочется взять меньше, чтоб было легче, и в то же время надо взять больше, чтобы прожить лишний день.

Каждый думает так, хотя знает, что уже в первый день, при переходе линии обороны, какая-то часть отряда погибнет.

Не знаю настроений других, но у меня плохие предчувствия. Я по своему состоянию здоровья и по складу характера, пожалуй, окажусь одной из первых жертв.

Долго носил шевиот на брюки. Сегодня подарил его хозяйке. Если буду жив, то трудом наживу все необходимое. Просил хозяйку сохранить мой дневник и прислать его в Ейск, когда я напишу, если буду жив. Если же не останусь в живых, попросил через некоторое время после освобождения Кубани и Ейска направить их в педучилище жене, или сыну, или знакомым.

Немцы очень близко от Крепостной. Всю ночь шел бой на подступах к станице, в горах. Днем некоторое затишье, очевидно, перед бурей.

В поход иду в ботинках, в стеганке[58], без перчаток и теплых носков. Ничего другого у меня нет.

17 ноября 1942 г.

14 ноября вечером по станице разнеслись слухи о том, что якобы по радио официально объявлено об открытии 2‑го фронта и что якобы 700 английских и американских военных кораблей высадили на берегах Франции десант под прикрытием огромного количества авиации. Немцы пытались оказать сопротивление и бросили 500 аэропланов, но это не помогло, и войска союзников заняли ряд городов, французские войска присоединились к ним, и немцы обратились в бегство.

Но эти слухи не подтверждаются. В газете от 13/XI сообщается, что войска союзников начали вести усиленные действия в Африке.

Очевидно, это сообщение и было истолковано как открытие 2‑го фронта. Наше поднявшееся было настроение снова упало.

Все приготовления к походу в тыл (в Ейск) закончены. Мы думали, что уйдем вчера вечером, в крайнем случае, сегодня на рассвете.

Но пока не ушли.

Вчера пришел из штаба куста И. В. Верхнежировский, бывший председатель Ейского горсовета. Его провожал сюда из штаба куста Горский. Так Горский говорит, что Верхнежировский пришел сюда со специальным заданием, кажется, для обследования деятельности командования. Если это так, то хорошо. Ибо все бойцы возмущены поведением командования, и каждый готов не идти в Ейск, т. к. всем ясно, что этот поход кончится гибелью всего отряда при такой организации. Поход мыслится с вооружением, явочные квартиры командованию неизвестны, людей берут насильно, само командование в первой же беде бросит бойцов, сигнализация не изучена, связи ни с кем нет и т. д.

Кто пойдет, кто нет – неизвестно, все держится в тайне, но, по слухам, человек десять будет направлено на передовую или в военкомат. Я подозреваю, что и меня, очевидно, не хотят брать. Я рапорта не подавал, но знаю, как неугоден командованию за свою прямоту и наблюдательность. Я вижу все их жульнические махинации, и они это понимают. Они готовы любыми средствами от меня отделаться, но только отделаться так, чтобы я не остался в живых и не разоблачил потом их. С этой целью они меня уже 10/XI посылали на передовую в бой, но, к их досаде, я вернулся невредимым. Что сделают со мной сейчас, не знаю. Возможно, возьмут с собой, зная, что по состоянию здоровья я не вынесу этого похода, и меня можно будет пристрелить по дороге, или снова направят на переднюю линию. Но что-то замышляется. Например, сегодня комиссар приносил и раздал ребятам гранаты, а мне не дал. Вчера должен был дежурить Аксюта, однако назначили меня. Расспрашивали обо мне медсестру Терещенко.

Интересно, что изменит во всем Верхнежировский. Горский сказал, что он будет беседовать с бойцами и обязательно со мной. По дороге якобы он сказал, что «единственно умный и порядочный мужик в отряде – это Цымбал». Горский, Науменко Д. и др. рассказали ему, что меня совершенно затравили.

Уже две недели я страдаю желудком. Ужасный понос и боль.

У хозяйки белую кошку с черным пятном зовут Снежинкой, большую белую свинью – Симой, красноватую телушку – Милой, корову – Машей, маленькую трусливую собачонку – Бушуй.

Забыл написать о Реунове. Это бывший управляющий Ейским базаром. В батальон он почти не ходил – прикидывался больным. С батальоном отступал в качестве помощника начальника снабжения. Шкурник и трус. Пятов его взял начальником снабжения. Когда после Пятова оформился отряд, Реунов не принял присягу и, кажется, симулировал сумасшествие, или в самом деле заболел, т. к. его пугали расстрелом за выпитую бутыль спирта, в распитии которого участвовал и он, и за который отвечал. После ухода отряда он сбежал из лагеря, ночью был ранен часовым на МТС[59] в Афипсе[60], а впоследствии штабом куста расстрелян.

17 ноября 1942 г., Крепостная

В газете дней 10 тому назад я прочел статью о гибели своей ученицы 2‑го класса педучилища Клавы Недилько. Она у Вострикова была медсестрой и погибла на фронте юго-восточнее Новороссийска. В статье говорится о ее самоотверженности, героизме, патриотизме. Погибла она так. Связист восстанавливал связь и был ранен. Она поползла к нему. Умирая, он беспокоился, что не восстановил связь. Она стала восстанавливать, тут ее и убили.

Верхнежировский принес ряд статей из газет. Одну о тех ейских комсомольцах, которые неоднократно посылались зимой в Таганрог по льду. Все они погибли. Статья представляет выдержки из дневника немецкого офицера, ловившего, пытавшего и расстреливавшего ейских комсомольцев в Буденновске около Таганрога. Статья написана Эренбургом[61].

Другая статья написана рядом военврачей и называется «Удар». Она состоит из письма какой-то Лиды из Саратова своему мужу Валентину в действующую армию и ответа группы военных врачей. Лида в «лирическом тоне» пишет своему мужу о том, что она полюбила другого и благословляет его жить счастливо под ярким солнцем холостяка. Военврачи в мягких тонах называют Лиду шлюхой, а ее нового мужа подлецом. Эта статья напомнила мне собственную жизнь и поступок Марийки и Якова[62]. Если бы было возможно, я бы обязательно послал им эту статью с некоторыми своими комментариями.

Верхнежировский рассказал о многих ейчанах. Пятова встречал в Тбилиси в армии. Головатый в Тбилиси командир одного из военных заводов. Марков там же управляющий военными подсобными хозяйствами. Видел там же П. Н. Феклу. Он получил назначение в какой-то госпиталь. Госпиталь Воскресенского разбит. Илюшечкин в армии, Иваниченко, Афанасьев, Зипушилов тоже. Азамата исключили из партии. Никитинов где-то в Армении. Арутюнов, Буренко и Иван Артемович захвачены немцами в Майкопе, Добробаба вырвался.

Встречал где-то по дороге Вольнова с семьей. Дал ему и Беккеру с семьей лошадей. Ночью Вольнов удрал с лошадьми. Беккер плакал. Верхнежировский дал ему другую лошадь. Девочки из батальона Марченко и Шкурко награждены. Многие ейские ребята погибли в Новороссийске.

19 ноября 1942 г.

Сегодня внезапно произошли крупные изменения в моей жизни. Ряд товарищей из отряда Горского-отца – Растопчина, Иотоса и Меняйлоса направили в Геленджикский военкомат. Дали направление Науменко Д., который находится в лагере. Меня, Мисюру, Горлицкого, Романова, Пушкарского, Горского-сына и Иванченко тоже якобы направили в военкомат, однако вместо этого комиссар Науменко Александр, директор Ейского хлебозавода, привел нас в кавалерийский дивизион 56‑й армии в той же станице и сдал капитану Любимову в кавалерийский эскадрон на передовую.

Жулики, даже не имели смелости и честности заявить прямо, что они направляют нас на передовую. Сейчас нас определили на новую квартиру (меня, Иванченко и Горского), остальных уже забрали во взвод. Завтра или на днях определят и нас. В конце концов, это будет лучше, т. к. мы будем находиться в Красной Армии и нести настоящую службу.

С ребятами мне даже не пришлось проститься. Возмутило меня поведение Салова – секретаря парторганизации, который не пожелал сказать, куда нас направляют. Верхнежировскому я сказал: «Напрасно, Иван Васильевич, вы не захотели со мной поговорить». Он ответил: «Все равно, не увидимся больше».

– Вот на прощанье и нужно бы поговорить.

– Ну, давай поговорим.

И он пошел со мной до моста. Я вкратце охарактеризовал ему положение вещей и сказал, чтобы он поговорил с ребятами. В конце концов, его «купили» и провели. Они не отпускали его ни на минуту от себя, втерли ему очки, рассказали, что все бойцы охотно идут в тыл, что с ними проводилось собрание и т. д. В самом же деле ничего этого не было. Я сказал Ивану Васильевичу, чтобы он поговорил с ребятами и узнал действительное положение вещей. Не знаю, будет ли он говорить. Но отряд и сегодня не ушел. Безусловно, если они и пойдут, при такой организации, то просто бессмысленно погибнут, ничего не совершив полезного для своей Родины.

Комиссару стыдно было со мной прощаться. Воображаю, какую характеристику он передал на меня. Конечно, сообщил все невероятное, чтобы дискредитировать.

Ну, если мы останемся живы и когда-нибудь встретимся при других обстоятельствах, я сумею вывести его деятельность на чистую воду.

Пока я не у дел – мне скучно. Куда меня определят?

20 ноября 1942 г.

Чертовски болит голова и знобит, потому что я мало спал и промок до костей.

Вчера капитан, принимая нас, сказал, что, пока он не оформит нас через военкомат, мы будем отдыхать. Это займет дней пять. Однако вчера же нас поставили в наряд. Я стоял часовым у кухни и кухонного склада. Обязанности этого часового понимаются своеобразно. Я еще носил из колодца воду в котлы, рубил дрова, поддерживал огонь под котлами, будил поваров. Сменился я в час ночи. Долгое время не мог уснуть: кусали блохи и мешали мины, рвавшиеся у самой станицы.

На рассвете меня разбудили и отправили за сеном в горы за 5 км. Все время моросил мелкий пронизывающий дождик. Сена было косить негде. Там, где оно было, его уже скосили. Осталось в терновниках, где косить невозможно. Кое-как накосил ящик. Привезли, а лейтенант Архипов сказал, что мало. Дорога ужасная: вязкая глина почти в колено. На гору пустую бричку еле вытянула тройка лошадей. Интересная деталь: на дороге лежит сдохшая лошадь. Волки выгрызли ей зад и вытянули внутренности.

Только я слез с брички, лейтенант заявил: «Пойдете на МТФ». Это поближе к передовой. Оттуда, очевидно, направят в бой, который сегодня предполагается. Горского В. отправили с завтраком на передовую, а потом оставили там. Вот тебе и отдых!

Сейчас за два дня переобулся. Портянки совершенно мокрые, т. к. ботинки пропускают воду через кожу.

28 ноября 1942 г.

Только сегодня получил относительную возможность сделать самую краткую запись.

Пять дней находился вместе с В. Горским на МТФ, в двух километрах от Ламбины – передовой линии. Нас не послали на передовую, а оставили в распоряжении старшины. Мы не имели ни минуты покоя и делали все что угодно. Стояли часовыми, патрулировали, делали печи, вставляли рамы и стеклили их, делали двери, столы, доставали и рубили дрова, носили на себе в термосах и возили лошадьми на вьюках завтраки, обеды и боеприпасы на сопку Ламбину.

Это очень трудная и опасная дорога. Страшный подъем, грязь почти в колено, рвущиеся мины противника по дороге, пулеметный и ружейный огонь. Горскому прострелило фуражку. Мы ужасно уставали, всегда были мокрыми и грязными, т. к. лил дождь и была страшная грязь. Спали тоже в грязи, на полу. Мерзли и спали очень мало – 2–3 часа в сутки.

19–20–21 велись бои за Ламбину. Наша часть потеряла из 40 человек – 23 человека убитыми и ранеными и, кроме того, несколько человек обморозили ноги и совершенно застыли. Сейчас половина Ламбины у румын, половина у нас. Обе обороны очень близко, и потому постоянно ведется стрельба, особенно минометная и пулеметная.

Насмотрелся я на раненых и наслушался стонов и криков страдающих людей.

20 ноября выпал первый снег. Я всегда любил первый снег, и даже в этой жуткой обстановке он меня обрадовал. Но снег полежал только день и растаял. Снова пошли дожди.

Жалко бойцов, находящихся в обороне на передовой. Они лежат в неглубоких окопах, которые постепенно наполняются водой. Бойцы обмундированы плохо, питаются тоже плохо (2 раза в день макаронный или перловый суп), лежат в грязи, вечно мокрые, дрожат от холода и страдают. Когда они приходят обогреваться на МТФ, то у них пухлые, примороженные ноги, которые ноют и причиняют огромные страдания. Интересная деталь. Перед боем бойцы сразу съедают весь хлеб – 900 граммов, не оставляя на обед, считая, что из боя не вернешься живым, и хлеб пропадет. В этом много суровой правды.

С 19 числа началось наступление Красной Армии на Сталинградском участке фронта. Оно шло успешно и всех нас радовало. Но, судя по сегодняшней сводке, наступление остановлено, и враг перешел к упорной обороне. Подробностей не знаю, т. к. газет здесь нет, радио тоже нет. Нам передают только скудные сведения по телефону из штаба армии.

Позавчера нас с Горским отправили назад в станицу для охраны штаба. Мы первым делом помылись в бане и избавились от вшей, которыми в достаточной степени запаслись на МТФ. Стали жить в комнате и спать на топчане. Наши обязанности: охрана, уборка, топка печей, связь. Работа сравнительно хорошая. Одна беда, что нам приходится очень мало спать.

30 ноября 1942 г.

Вот уже несколько ночей кряду я вижу во сне Марийку, чаще всего с Милочкой. Подробно снов не помню, но позавчера предавался с нею страсти нежной, а вчера разговаривал о Якове. Она сказала, что он в Одессе, куда перевели их учебное заведение. Вообще ее во сне вижу всегда гордой и недоступной. Надо попытаться сегодня написать ей письмо. Я не знаю, находится она на советской или оккупированной территории.

Позавчера ночью, когда я стоял на посту, вдруг возле дома упало и разорвалось 2 снаряда в 10:30 вечера. Один из них упал возле соседнего дома и кого-то ранил.

Вчера днем в нашем расположении падали мины. Их упало штук 12. Рвутся снаряды и убивают людей.

Вчера по телефону начали было передавать сводку о том, что наши войска прорвали оборону в районе Великих Лук и Ржева в Калининской области по фронту в 80–40 км. Связь оборвалась, и сводка была не дописана.

Позавчера ночью дул ужасный ветер-моряк и лил всю ночь проливной дождь. От этого речка Афипс разлилась, нам не подвезли продуктов, и мы весь день сидели без хлеба. Сегодня тоже без хлеба, т. к. вода в реке не спала, и доставить продукты нечем.

Вчера ходил к прежней хозяйке, А. И. Олех. Обедал у нее хороший фасольный суп со свининой и овсяную кашу с молоком. Простился с Аксютой и Халициди. Их осталось всего 11 человек. Остальные ушли в военкомат. Сегодня эти 11 человек на рассвете пошли в тыл. Это уже в который раз. Мне кажется, что они вновь вернутся с обороны. По рассказам ребят, Верхнежировский со многими из них беседовал и два дня тому назад отправился в штаб партизанского отряда. Науменко чувствует, что отряд могут распустить, а его расстрелять за растранжиривание базы, и поэтому повел ребят, хотя ни у кого из них нет ни продуктов, ни хлеба. Кухаренко, побыв на обороне и посмотрев на бой, в котором участвовали и наши ребята, ушел из отряда, сволочь такая. Ребята возмущены шпионской деятельностью Подольского. Он доказывал на них командованию. Кстати, меня помог съесть тоже он. Первоначально предполагалось отправить меня в военкомат, а не на передовую, как было сделано после его доносов о наших беседах по поводу командования отряда.

Последние дни мучает двухсторонний ишиас и ревматизм во всех суставах. А обмундирования еще не дали. Наверное, я скоро совсем слягу.

3 декабря 1942 г.

Меня почему-то возненавидела хозяйка. Она, как кобра, жалит меня каждую минуту. Никогда я не встречал такого отношения к себе. Главное, что я не вижу причин этому. Я вынужден был перейти в дом напротив. Это не так удобно, потому что трудно сменяться с Горским (он вечно просыпает), но ничего не сделаешь. Теперь я не хожу к ней, но стоять приходится у нее в коридоре, т. к. здесь штаб, и ее козни продолжаются.

Был у А. И. Олех. Хорошо обедал. Вчера нам стали выдавать водку – гадкая. Я не могу пить. Сегодня нам выдали шинели, наконец.

7 декабря 1942 г.

Вчера меня вызывал для беседы начальник особого отдела. Мы беседу с ним не закончили, будем продолжать сегодня. Вчера же встретил Верхнежировского. Он пришел с приказом об аресте и предании суду командира и комиссара отряда за незаконную передачу бойцов воинским частям, за обмен оружия на водку, за разбазаривание имущества, за бытовое разложение и нежелание идти в тыл. Верхнежировский говорит, что Подольский и командир отказались идти в тыл. Верхнежировский попросил меня написать характеристику отряда и написать о незаконной передаче нас в воинскую часть. Вчера он беседовал с начальником особого отдела, а сегодня сказал мне, что собирается говорить с Любимовым, командиром, об откомандировании меня в распоряжение крайкома партии.

Сегодня снился мне страшный сон. Будто я иду в одной руке с портфелем в своем пальто, а в другой несу черный резиновый мяч для Милочки. Вдруг я мяч уронил, а его подхватили беспризорные мальчишки. Я положил мой портфель, а сам бросился за ними и двоих поймал. Но у них мяча не оказалось. Я пустил их и бросился к портфелю. Но и портфеля уже не оказалось. Мальчишки бежали к памятнику Ленину. Перед самым памятником была глубокая яма, вроде погреба. Оттуда торчала лестница. Мальчишки нырнули в яму и стали закрывать вход какими-то гнилыми досками. Я доски разбросал, а мальчишки стали намереваться [напасть] на меня. Я вырвал из рук одного кол и стал спихивать мальчишек в яму, чтобы влезть туда самому, но на месте спихнутых появлялись новые. Мне сказали, что их 29 человек. Наконец я спустился в яму. Там было огромное помещение, вроде внутреннего устройства мельницы, с узенькими проходами между колес и шестерен. Ни мяча, ни портфеля я не нашел, хотя мне сказали, где они упали, где найти, и даже окликнули того мальчишку, у кого они были. Я видел, что промелькнула группа, и боялся, что они понесут менять мой портфель, и побежал туда. По пути встретилась мне заведующая Ейским детдомом Храмова. Она несла в дырявой корзинке бублики и пряники и роняла их на пол, а потом высыпала их в какой-то желоб, ведущий вниз. Она сказала, что это подарок тем воспитанникам, которые отправляются в армию. Их 2 человека. Это те, которые мне сказали, что мальчишек 29 человек.

Не знаю, как я выбрался из ямы. Я шел по какому-то руслу обмелевшей речки. Был рассвет. Еще не встало солнце, но жители (женщины и девушки) уже проснулись и бежали не то купаться, не то умываться. Портфель был со мной, и я увидел, что, вылезая из ямы, вымазал руки. Я решил их помыть и нагнулся к лужице, но в лужице была грязь, и я еще больше их вымарал. Я попробовал в другой лужице. Там было несколько чище, но все-таки грязно и между пальцами попадали ракушки.

Я вернулся, отряхивая руки. Вдруг я заметил, что на ладони, и с другой стороны повыше кисти на правой стороне в руку впились противные пиявки. Я попробовал их стряхнуть и увидел, что они впились глубоко и сосут мою кровь. Я решил, что это даже не вредно немного отсосать крови, и решил, что найду соли, посолю пиявок, и они отстанут. Вдруг спереди улицы я увидел своего воинского повара с передовой. Он раздавал завтрак, но бойцов не было видно. Они куда-то уходили. Вроде как отступали. У повара не было соли, но была соленая рыба – судак. Он оторвал кусочек судака и стал тереть по пиявкам. Они стали отпадать. Здесь я внезапно проснулся.

10 декабря 1942 г.

Двое суток беспрерывно льет дождь. Немцы заняли высоту Безымянная, где стояла 8‑я рота и наш 2‑й эскадрон. Говорят, что произошло это из‑за оплошности. Вымокших до нитки автоматчиков решили сменить, а замена им опоздала. Этим воспользовались фашисты и заняли высоту. Сейчас идет бой за нее. Она представляет важное значение, т. к. с нее видна, как на ладони, Крепостная и ряд стратегически важных дорог.

Приехал Верхнежировский с приказом штаба куста об аресте командования партизанского отряда «Гроза» и предании суду военного трибунала за незаконную передачу партизан воинским частям, за обмен промтоваров, продуктов и оружия на водку, за бытовое разложение. Он хотел забрать меня в распоряжение крайкома ВКП(б), но командование части меня не отпустило, ссылаясь на то, что я уже проведен приказом через отдел кадров армии. Верхнежировский обещает ходатайствовать перед отделом кадров армии. Об этом я написал и Сапину, но письмо еще не передал через Верхнежировского.

Этим же вопросом занимался и уполномоченный НКВД при нашей части. Он снял с меня допрос. Целый день допрашивал меня и следователь, по поводу деятельности командования партизанского отряда. Очевидно, Кухаренко, Науменко, Прокопенко расстреляют. Не поздоровится и Акульшину, Салову и Выборному.

Сейчас метрах в 70 от стола, за которым я пишу, разорвалось 2 снаряда. Убило свинью. Другие жертвы еще мне неизвестны.

Сегодня видел во сне Марийку и детей. Будто мы устроились на новой квартире. Марийка была красива и ласкова. Какие-то друзья установили мне радиоприемник СВД-9[63]. Устроено все очень хорошо, но приемник почему-то работал неважно. Я с каким-то парнем договаривался о шерстяных чулках для семьи и себя. Он обещал.

Вчера во сне был в Ейске в педучилище. Видел всех учеников, Тамару Михайловну, Лидию Григорьевну Бурдюгову, Хованского и других учителей. В городе были немцы. Я проник тайно на вечер в педучилище и расспрашивал обо всем, чтобы потом, уйдя, сообщить партизанам. Появились шпионы, разыскивая Хованского. Меня один из них тоже захватил. Это был учитель Задирко. Побеседовав со мной, он отпустил меня. И я ушел за город, к партизанам. А в это время над городом проходил ужасный воздушный бой наших и вражеских самолетов.

11 декабря 1942 г.

Шестой час вечера. Я стою на посту. Противник в течение 15 минут бросил в наше расположение около 20 снарядов. Они упали метрах в 50–70 от меня, несколько правее. Сейчас сообщили, что ранило нашего старшину Некрашевича, который ехал на лошади. Ранило также местного фельдшера. И того, и другого тяжело.

Вот уже недели две я, стоя на посту, обычно ночью сочиняю лирическую поэму. Уже сочинил до 100 строк. Название пока для меня неясно, но я пишу о войне, любви, довоенной жизни. Пока получается хорошо. Но сочинять некогда. Я на посту наизусть сочиняю несколько строчек, а потом днем припоминаю их и записываю. Удастся ли закончить? Когда-нибудь снаряд может угодить прямо на пост, куда противник, очевидно, и бьет. Уже темно писать.

14 декабря 1942 г.

Вчера начальник штаба объявил, что с сегодняшнего дня я буду работать младшим писарем. Но когда я сегодня утром пришел, чтобы приступить к своим обязанностям, он, как в насмешку, послал меня в баню работать в дезинфекционной камере. И вот я весь день таскал в камеру и из камеры вшивое белье бойцов, пришедших с передовой. Вшей ужасно много, и я, очевидно, порядочно их наберусь.

Мне последнее время снится Тамара Андреевна, причем почти одинаково. И третьего дня, и сегодня она снаряжала меня в дорогу, собирая вещевой мешок. Сегодня мы прощались с нею в сарае на сене, и она, как всегда, была как расплавленный металл.

18 декабря 1942 г.

Вот уже 4 дня работаю в канцелярии младшим писарем, иначе говоря, переписчиком. Прежняя моя работа была гораздо лучше. Я имел возможность пару часов отдыхать и, главное, размышлять и сочинять стихи. Сейчас этой возможности у меня нет. Я с 7 ч. утра и до часу-двух ночи беспрерывно делаю не доставляющую мне никакого нравственного удовлетворения работу. Ужасно устаю и постоянно хочу есть, т. к. есть приходится только 2 раза в день очень не питательную пищу. Теперь я не имею возможности вырваться в баню и зайти к своей прежней хозяйке А. И. Олех, чтобы у нее пообедать.

За последнее время начал было отпускать себе бороду и усы, но сегодня приехал подполковник с обследованием и приказал мне сбрить и бороду, и усы. Через час я уже лишился их и доложил ему о выполнении приказа. Он похвалил и сказал, что теперь может влюбиться в меня какая-нибудь девчонка. Кстати, он почему-то принял меня за казака.

Сегодня вечером подполковник на своей квартире распекал моего старшего начальника Серебрякова, который вернулся оттуда мокрым и через некоторое время впал в лирическое настроение. Был вызван гармонист. И вот сейчас все прекратили работу. Гармонист играет, а все поют песни: «Катюшу», «Синий платочек», «Что он ходит за мной»[64] и другие. Пользуясь удобным случаем, я делаю эту запись. Для этого у меня теперь почти нет времени.

Живу я с Горским и еще одним – Якубой Мишей. Спим на полу вместе. Я набрался вшей. Чувствую себя паршиво и не могу добиться отпуска в баню. Да это и не поможет, потому что у моих соседей вшей полно.

Сейчас 12 ч. ночи. Гармонист и певцы сделали перерыв. Кончаю запись. Видел своих ребят: Иванишина, Мисюру, Романова и др. Ребята совершенно завшивели и страдают.

На дворе несколько дней был мороз без снега. Вчера пошел дождь. Сегодня тепло и сыро. Гармонист вновь играет, и певцы поют. Я хочу есть и вспоминаю своих знакомых и родных.

21 декабря 1942 г.

Все забываю написать о своей хозяйке, от которой я вчера с большим удовлетворением ушел. За короткое время я переменил несколько хозяек. Та, от которой я ушел вчера, – старушка Соломко. Она живет одна в прекрасном, на 4 комнаты домике. Сын ее на передовой. У нее масса картошки, 6 дойных коз, 1 дойная корова. У нее молоко стоит в бутылях, корчагах, горшках. Целые банки масла, сметаны, творогу. И эта женщина нам, бойцам, за 2 недели жизни у нее ни разу не дала ни молока, ни чего другого. Я набрался нахальства и попросил к чаю. Так она пополоскала водой бутыль (я видел) и дала этот стакан синеватой жидкости. В суп картошки она нам не кладет, если сами ее не принесем, не солит его, если не дадим соли. Мало этого – она нас обворовывала: рис, крупу, масло – все это переполовинивала, хотя нам самим всегда не хватает того, что мы получаем. У нас с Горским было по куску мыла, так она наполовину его смылила и остальное спрятала. Украла мои носки.

На овчины, на которых мы спим, она положила не мывшихся бойцов, товарищей сына, пришедших с передовой. У ребят масса вшей. И они напустили их сколько хочешь. Я одел чистое белье, проспал 3 часа и поймал 5 вшей. Больше терпеть я не мог и ушел. Я бы с удовольствием ее расстрелял, если бы мне предложили это сделать.

Вчера я перешел в новое место. Бедная и тесная избушка, 4 детей, 1 хозяйка. Но мне устроили топчан, и сегодня я не голоден. Но сегодня я узнал, что хозяйка долгое время болела туберкулезом и, очевидно, больна и сегодня. Сын ее, мальчик 13 лет, тоже болен и только с месяц тому назад поднялся с постели.

Прямо не везет мне на хозяек, за исключением Олех. Я боюсь, что сам заболею туберкулезом.

Вчера и сегодня передавали приятные известия о действиях наших войск на Воронежском фронте.

25 декабря 1942 г.

Позавчера я ушел с квартиры, узнав, что там в семье туберкулезные. Я нашел новую квартиру. Она несколько дальше, но мне здесь гораздо лучше. Во-первых, комнаты чистые и на полах[65], во-вторых, у хозяйки недавно отелилась корова, и мне каждый день попадает порядочно (около литра) молока. Теленок в комнате, рядом с моей койкой. Я свои скудные продукты отдаю хозяевам, и они, спасибо им, хорошо меня кормят. Хозяин, Кочан, бывший красноармеец, ранен и списан из армии. Он понимает мое положение.

Успешно идет наступление наших войск на Дону. Сейчас события развертываются на родине Шолохова. За 8 дней захвачено 42 000 немцев в плен.

Сегодня сообщили, что началось наступление в районе юго-восточнее Нальчика. Отбиты Алагир, Ардон и другие селения Северной Осетии, знакомые места, связанные с моей молодостью.

Я вспомнил Марийку и наше переселение в Садон.

– Кровная! – говорил на Марийку извозчик, восхищаясь ее румянцем, красотой и перенося на руках через грязь.

27 декабря 1942 г.

Сегодня дважды, утром и сейчас, противник вел активный обстрел станицы. Снаряды – штук двадцать – рвались вокруг нашего дома. У нас вылетели стекла. Снаряды из дальнобойных орудий крупного калибра. Этак можно и погибнуть ни за что ни про что.

28 декабря 1942 г. Утро

Позавчера ходил за 6 км на собрание. Шел лесом. Как-то стало приятно на душе. Светило солнце, и лес был похож на осенний. Было тепло. Под ногами шуршала сухая трава. Снегу здесь еще нет, и зима стоит теплая. Вчера подморозило, и грязь замерзла. Я просушил свои ботинки с худыми подметками и жирно их смазал.

Ночью спал тревожно. Противник вел активный огонь по обороне, и я оделся и обулся. Ныли ноги в ботинках.

За эти дни я несколько поправился у хозяйки, и мне целую ночь снились женщины и Марийка.

Вообще, последние дни я часто думаю о Марийке. Подходит первое января. Как раз в этот период наша семейная трагедия подходила к развязке. Второго января 1940 года я расстался с Марийкой. Прошло 3 года. И вряд ли мне удастся когда-либо встретиться с ней.

30 декабря 1942 г.

Противник активизируется. Сегодня трижды подвергал наше расположение активному артиллерийскому и минометному обстрелу. Снаряды и мины рвались справа от нашего дома в 20–30 метрах, потом на таком же расстоянии слева. Иначе говоря, он взял нас в вилку. Осколки залетают в комнату, где мы работаем. Один, пробив стекло, попал в зеркало и в стенку. Осколок угловатый, с тяжелого снаряда. Вес его гр. 50. Им чуть не угодило в связиста. Мы решили утром сменить расположение.

На обороне усилилась напряженность. Все идет перепалка. Противник подтянул артиллерию и силы и занял сплошную оборону. Не думает ли он к новому году захватить станицу? Настроение тревожное. В станице есть разрушения. Население в панике бежит с узлами куда глаза глядят. Собирается и моя хозяйка. Сегодня она не смогла приготовить и обед.

31 декабря 1942 г.

Вчера я написал второе письмо Марийке, хотя на первое еще не получил ответа. Я не уверен – сможет ли она получить мои письма. Я вчера написал ей нежное письмо, возможно, потому, что я припомнил жизнь с нею, возможно, потому, что вчера можно было погибнуть от артиллерийского обстрела, возможно, из‑за того, что мне больше писать некому.

Вчера я хорошо, почти до слез вспоминал о Юрике и Милочке.

Вечером вчера произошел со мною странный случай. Пошел я с работы домой часов в девять вечера и проблуждал целый час, сбившись с дороги, хотя до квартиры мне идти всего полтора квартала. Было так темно, что я не видел ничего, даже собственной руки, поднесенной к глазам. Я попал на какие-то огороды, проваливаясь в воронки от снарядов, падал в канавы, попадал в лужи. Я весь измазался в грязи, набрал в ботинки и в конце концов совершенно растерялся. Я решил вернуться назад к месту своей работы, но, проблуждав порядочное время, не мог найти и его. По счастливой случайности столкнулся с одним бойцом, который помог мне найти учреждение, и уже отсюда вновь пошел искать свою квартиру и, наконец-таки, нашел.

Сегодня рано утром мы переселились для работы на новое место. Сейчас 9 ч. вечера. Я отвлекся от работы и записываю эти строчки. Конец года. Завтра Новый год. Сегодня я вымылся в бане, надел чистое белье и чистую гимнастерку. Хотелось еще и побриться, но не нашлось бритвы. Я как бы приготовился к встрече Нового года. Обычно я его встречал в кругу друзей с вином или в гостях, или у себя в квартире, слушая через СВД-9 новогодний концерт. Припоминаю друзей, родных, знакомых. Где вы, мои милые? Живы ли вы и вспоминаете ли обо мне?

Что сулит мне и вам 1943 год?

В. Цымбал.

Военная лирика. 1942 год.

1.

Я стоял часовым у землянки комэска[66],

А на сопки, как бинт, навивался туман.

Ночь вступила в права. В тыл войскам Романеску[67]

По щели пробирался отряд партизан.

Ночь была, словно осень, длинна и угрюма,

Зябкий месяц все глубже залезал в облака.

Я стоял на посту и о разностях думал,

То страдая, то вдруг улыбаясь слегка.

2.

Вот приходит зима. Ноги первые стынут.

На рассвете все тело в лихорадке трясет.

Хорошо бы ушанку… Да поглубже надвинуть,

Ну, сухие портянки, тулуп… сапоги…

По уставу бы все…

Ничегошеньки нет. И не будет, пожалуй.

Но шинель обещали на днях заменить.

Тяжело без хорошей одежды и пищи

Штурмовать третьи сутки гранитное лбище,

Где укрылся фашистский подраненный зверь.

На горах мы несем ряд ненужных потерь.

Но нигде крепостей таких в мире не сыщешь,

Чтобы с боем не взял гражданин СССР.

Мы прижаты к горам, к этим сумрачным скалам,

Но мы будем и здесь вражью нечисть громить.

Мы достигнем врага и на сопках суровых,

Уничтожим в земле и в глубинах морей.

Мы прольем за отчизну море собственной крови

И потопим в ней орды фашистских зверей.

3.

Я когда-то любил серебристые горы.

На утесы взбирался, чтоб озоном дышать.

Это было давно. Это было в ту пору,

Когда язвой любви разъедалась душа.

Я любил и страдал, как безумец Отелло,

Свои чувства, как мог, от любимой тая.

Я любил, унося за Дарьял омертвелый

Милый образ в душе в золотые края.

4.

Терек, сжатый за горло первозданной плотиной,

Словно буря ревел, грохоча и плюя.

И мне вспомнились вдруг тишина… пианино…

Вальс… и девушек, школьных подружек, семья.

Танцевали не все… Возле сцены стояла

Та, к которой меня подводила судьба.

Наблюдала она. И улыбка блуждала

На ее чуть припухших розоватых губах.

Краткий взгляд на меня. И вспорхнули ресницы.

Колыхнулась и прядь золотистых волос.

А в груди моей сердце подстреленной птицей

трепыхалось. И я будто к полу прирос.

Это было начало. Ты, родная, припомни.

Я, как тень, за тобой целый год проблуждал.

Неприступная! Было страдать нелегко мне,

И я в горы ушел, штурмовать перевал.

Я стоял на вершине, усталый, но гордый,

Изумленно вперед устремлялась рука.

Скалы к солнцу тянули синеватые морды,

А в теснине далекой рокотала река.

Я стоял на вершине. Серебряный ветер,

Словно льдины, над сопкой проносил облака.

Я мечтал о тебе, как страдающий Вертер,

И, далекая, ты мне казалась близка.

5.

Вдалеке, как обломки исполина-алмаза,

У лазурного неба излучались хребты.

Солнце ярче сияло в эпицентре Кавказа,

Ослепляли, как призмы, первобытные льды.

По острогам и склонам, натыкаясь на скалы,

Устремлялись потоки бело-пенной воды,

И на солнце сверкали, как стальные кинжалы,

Водопады, пронзая тело нижней гряды.

Над ущельем дорога, как змея извиваясь,

В ту долину вела, где виднелись леса,

А за ней начиналась страна золотая,

Где, как море, лазурно-глубоки небеса.

В той стране, в необычностях горного спорта

Я хотел исцеленье души получить.

Но не знал я, что в мире нет такого курорта,

Где бы можно людей от любви излечить.

Я давно полюбил серебристые горы.

Там любовь моя стала, как хмельное вино.

Я к любимой ушел на степные просторы,

Чтобы взять, что природой мне было дано.

И теперь я люблю их, но иною любовью.

Здесь из чаши страданий я довольно испил.

Я полил эти сопки своей собственной кровью,

Штурмовал их в боях и в атаки ходил.

И мне каждый здесь камень, развороченный бомбой,

Миной срезанный куст и примятый цветок

Стали дороги мне, словно это был дом мой,

Где семейного счастья струился поток.

Двадцать лун проколесили

По небесам свой вечный круг

С тех пор, как мы с тобой простились,

Любимый мой, далекий друг.

Я сменился с поста…

Устоявшейся жизнью – жила оборона,

У блиндажей румыны поднимали возню.

Рвались мины в лесу, позади пулеметы,

Как голодные псы, затевали грызню.

Иногда доносилась немецкая ругань,

Распекал офицер непокорных румын,

И тогда примирял их навеки Ветлугин

Парой посланных метко неожиданных мин.

6.

Я, по правде сказать вам, гражданская личность.

Миллионы таких на советской земле.

Уходя на работу к семи, как обычно,

Я спокойно трудился порядочно лет.

Как ударник, всегда я работал отлично,

Свое дело любя, им гордился как мог,

И две нормы за смену, сработанных лично,

Плюс подмога друзьям – вот душевный итог.

Когда осенний дождь

С утра разводит слякоть,

И окнам дотемна

Навзрыд, как детям, плакать,

Когда на каждой ветке

Блестят алмазы капель[68].

Галя [69]

Ехалы козакы из Дону до дому,

Пидманулы Галю, забралы з собою.

Ой, пойидым Галю з намы козакамы,

Краще тоби буде,

Чим у ридной мами.

Ой, ты Галю, Галю молодая.

Краще тоби буде,

Чем у ридной мами.

Галя согласилась,

На виз почипылась,

Тай повезли Галю

Темными лесами.

Привязали Галю

До сосны косамы.

Ой, ты Галю, Галю молодая.

Та пошли по лесу, посбирали хмызу,

Пидпалылы сосну, вид гори до нызу

Ой, ты Галю, Галю молодая.

Пидпалылы сосну, вид горы до низу

Горыть сосна. Горыть, горыть та палае,

Крычить Галя криком,

Крычить промовляе.

Сосна догорае, Галя промовляе,

А хто у лысе чуе, нехай порятуе.

Ой, ты Галю, Галю молодая.

А хто дочок мае,

Нехай научае,

Тай темной ночью гулять не пускае.

Обизвався козак:

Я в поле ночую,

Я твий голосочек

Здалека почую

Ой ты Галю, Галю молодая.

Я твий голосочек

Здалека почую.

[Тетрадь № 2.] Война с Германией.

С 1 января 1943 по 26 февраля 1943 г.

Кубань: станица Крепостная, ИТК[70], станица Калужская

1 января 1943 г.

Вчера вечером все были злы и хмуры: очевидно, каждый припоминал прошлые встречи Нового года и хотел выпить.

Но встречать Новый год было не с кем и не с чем. Выпить тоже ничего не было. В половине двенадцатого меня отпустили домой. В 12 я уже спал.

А в половине первого по всей обороне началась страшная ружейно-пулеметная и минометная пальба. Я оделся, обулся и только потом заметил, что не одел теплых брюк. Переодеваться было некогда, и я брюки положил в сумку и ушел к месту работы. Все спали, за исключением дежурившего телефониста, который переписывал песни из песенника и отчаянно ругал клопов, которых он обнаружил даже в штанах.

Он сообщил, что на обороне пока ничего необычного нет. Я закурил и ушел на квартиру. Но квартира оказалась запертой. Моя хозяйка вообще не живет дома, а уходит к своему отцу-кузнецу, который в хате сделал двухскатный дзот из толстых бревен, железных осей, лемехов от плугов и другого толстого железа. Все боятся и при первом выстреле прячутся в это сооружение. Мой хозяин ранен в руку и списан из армии. Он ужасно боится, на рассвете угоняет корову в горы, в лес, возвращается домой вечером и живет тоже у тестя. Ночует дома он, по-моему, только из‑за меня.

Только я ушел, хозяин запер квартиру и поскакал к тестю. Возвратившись и постояв у запертой двери, я решил, что за хозяином не следует идти. Я вернулся в учреждение, где разулся, надел теплые брюки, на небольшом столе расстелил фуфайку, под голову положил вещмешок, укрылся шинелью и лег спать. Было неудобно, ног вытянуть было нельзя, тело затекало, немело от жесткости, но все же до утра кое-как спал.

Так неудачно у меня начался Новый год. Правда, вечером у тестя хозяина я хорошо поужинал (борщ со свининой, мясо с картошкой, 2 кружки кофе). Я как раз получил мягкий хлеб и 350 гр. сахару на 10 дней. Питаюсь из общего котла с хозяином, хлеб мой ест и его семья, а я их «мылай». «Мылай» – это хлеб, сделанный из смеси кукурузной муки и вареных и мятых – картошки, тыквы и бурака. Когда мылай горячий, он ничего, но когда застынет – крошится и невкусен.

Сейчас вечер 1-го. Все хотят выпить. Но водки дали по 50 гр. Это только раздразнило, и поэтому все злятся и огрызаются друг на друга.

4 января 1943 года

Я нахожусь на пути от ИТК в Крепостную, сижу на вершине перевала, который недавно преодолел.

Вчера меня послали из Крепостной в ИТК в 11:35. Это 18 км. Погода была прекрасная, и я этому обрадовался. Приятно сделать небольшое путешествие после сидения на одном месте. Я поехал с подводой и закаялся. Ехать мне пришлось всего км 3, а потом одна из 3 лошадей пристала[71] и даже не могла идти за подводой. Мы мучились с ездовым, попеременно ее подгоняя.

Идти было очень тяжело. Вся глина оттаяла, налипала на обувь, и нам нельзя было ног поднять. Они были как гири. На беду английские ботинки, которые за день перед этим получил, сдав свои разодранные, оказались на меня короткими. Я на 2/3 уменьшил портянки, разорвав их, и все равно это не помогло. Мои большие пальцы упирались и горели как в огне. Добрались мы до ИТК часов в 5 вечера.

Я быстро сделал то, что мне нужно было, покушал галушек, которыми нас угостил боец, находящийся на перевалочном пункте, и хорошо и спокойно спал до 4:30 утра. Затем обменялся ботинками с бойцом. У него был на номер больше. Покушал вновь галушек, и часов в 7 мы двинулись обратно.

Пройдя 5 км, свернул с дороги и пошел горной тропой. Взбираясь на перевал, вспотел, пришлось снять шинель, фуражку, расстегнуть пуговицы в стеганке и гимнастерке.

Прекрасное солнечное утро, свежий горный воздух. Ботинки хороши, и я жалею, что вчера испортил свои большие портянки из одеяла. Тропа замечательная. Грязи нет. Мне осталось до Крепостной километров 6. По этой тропе сократил путь километров на 5.

Позапрошлую ночь мне снился Юра. Подробностей не помню, но знаю, что мы с ним покупали колбасу. Потом снилась Тамара Андреевна, милая и ласковая. Мы с нею шли с какого-то гулянья мимо танцевальной площадки.

Прошлую ночь она опять снилась, уже в какой-то военной обстановке. Она вновь была милая и заботливая и проводила меня через какие-то проволочные заграждения. Позавчера Лида[72] тоже снилась и тоже хорошая и заботливая.

7 января 1943 г.

4-го, когда я подходил к Крепостной, разразилась ужасная орудийная и минометная пальба по линии обороны. Среди ущелий трудно ориентироваться, и я немного растерялся – мне подумалось, что я иду не той дорогой, не в Крепостную, а в район, занятый немцами. Я остановился, закурил, потом встретил одного бойца, который объяснил, что я иду в Крепостную.

Начальник вынес мне благодарность за хорошее несение службы и выполнение задания. Я ответил, что служу Советскому Союзу. Получили денежные награды или благодарность – Мисюра, Горлицкий, Романов, Пушкарский.

5‑го и в последующие дни чувствовал себя плохо. Застудил легкие и почки. Болею и сейчас.

Вчера была интересная сводка Информбюро. Взяты Нальчик, Прохладная, Котляревская – знакомые места.

Опять снилась Тамара Андреевна. Будто в педучилище был вечер зимой. Т. А. шла туда по улице в черной меховой шубке и шерстяном шлеме. Ее встречали наши учительницы. Они окружили ее и шли, пятясь задом. Я боялся подойти к ней, потому что перед этим Лида поругала меня за что-то и сказала, что Тамара сердится. Но я видел, что она смотрит в мою сторону и, очевидно, хочет встретиться со мной.

Потом я был в педучилище, строго, как директор, осматривал библиотеку, гонял Евгению Петровну, отдавал распоряжение топить печи. Потом Константин Федорович Бондарев угощал меня в кабинете вином и бутербродами с колбасой из французских булок. Я собирался угощать и Тамару, и Лиду, но видел, что вина и бутербродов мало, и ругал Константина Федоровича.

Третий раз мне снится за эти дни Т. А. в окружении каких-то вечеров[73]. Сейчас Новый год, Рождество. В эти дни мы, бывало, с нею хорошо встречались. Возможно, она об этом вспоминает. Возможно. Как был бы я рад сообщить ей, что постоянно о ней мечтаю.

8 января 1943 г.

Сегодня сообщили «в последний час», что наши войска заняли Георгиевск, Минеральные Воды, Пятигорск, Кисловодск. Родные места, где протекала моя юность и любовь к Марийке, где я учился[74], а затем работал в расцвете своих сил, где влюблялся. Сейчас пронеслись слухи, что сводка не совсем правильна. В чем дело, не знаю. Но мне хочется, чтоб сводка была правильной. Я радостно, лирически и несколько мечтательно настроился.

Утром шел замечательный снег. Сейчас 3 часа дня, от снега не осталось и воспоминаний. Светит солнце, и на улице грязи полным-полно. Только вдали на горах серебрится снег, и среди голых деревьев выделяются сосны, как черные камни.

9 января 1943 г. Как я поймал «шпиона»

Было около 4 часов дня. Я отправился обедать, но моей хозяйки не оказалось дома, и я, простояв минут 15 у запертой двери, вернулся назад.

Пройдя шагов 50, я обратил внимание на одного военного, который показался мне подозрительным своим видом. Он был высокого роста, в грязной и старой шинели со шпалой на одной петлице (на другой никакого знака не было), с одной черной, а с одной защитной пуговицами у хлястика. На боку у него висела старая, разорванная пустая кобура от револьвера, на плече нечищеный карабин. Он стоял на перекрестке дорог, в глухом месте, у кузницы. Смотрел как-то по-воровски, подозрительно.

Я был одет не по-военному: в черной домашней стеганке, в гражданской фуражке, без оружия, т. е. был гражданской личностью.

Подозрительный тип, у которого на боку висела большая и полная полевая сумка, очевидно с радиостанцией или с гранатами, спросил меня, не из местной ли я власти. Я ответил, что нет, просто местный житель.

Тогда он спросил:

– Куда мне пройти к штабу полка?

Это было уже очень подозрительно, т. к. здесь никакого штаба полка не было.

Я сказал, что не знаю. Тогда он спросил, как ему пройти на МТФ.

Я больше не сомневался, что это шпион, потому что на МТФ как раз находился КП.

Он еще спросил меня, какие тут расположены воинские части.

Я ему решил «помочь», привел его к своей канцелярии и доложил начальнику о своих подозрениях. Начальник задал ему несколько вопросов и потребовал документы.

Военный ответил, что он шел в Убинку, но на перевале выпал снег, и он сбился с дороги и попал в Крепостную. По документам выходило, что он заместитель редактора одной армейской газеты.

Но этот человек показался подозрительным и моему начальнику, который отправил его в сопровождении связного с автоматом в комендатуру. Я торжествовал и с нетерпением ждал возвращения Мишки Якубы – связного. Наконец он явился и доложил, что только он ввел «шпиона» в комендатуру, как сразу раздалось несколько голосов:

– А, Иван Петрович, сколько лет, сколько зим! Где это вы запропастились? Оказалось, что этот интендант I ранга, принятый мною за шпиона, работал в комендатуре 6 месяцев, когда часть была в другом месте, а теперь действительно работает заместителем редактора газеты. Просто человек опустился.

Так я неудачно поймал «шпиона».

13 января 1943 г.

11‑го внезапно меня и еще 4 других ребят (Горского, Якубу и др.) отправили на оборону для замещения бойцов, ушедших на задание.

Пришел я на место, когда уже было темно. По ужасной грязи взбираясь на высоту, до того устал, что чуть не упал на дороге. Мое сердце совершенно не годится для подъема на гору. По дороге встретили двух раненых миной во время обеда. Один был тяжело ранен в живот и бедро, другой в ногу легче.

После часового отдыха в блиндаже я стал у окопов на часы. Ориентировался плохо, потому что шел дождик и ничего не было видно. Выстрелы раздавались подковообразно. Вскоре в наше расположение стали падать мины, я спрыгнул в окоп, где набрал воды в ботинки и страшно вымазался в грязи. Такой почвы я нигде не встречал. Несмотря на горы, она вся пропитана, как губка, водой. Из окопов несколько раз в день выливают воду, а через час-два в них снова полно воды.

Днем я рассмотрел линию обороны.

Румыны в 400–200 метрах обжились, сволочи. У них кричат гуси и по ночам поют петухи. Сами они играют на гармошке и каких-то свирелях. Под Рождество кричали: «Иван, бросай работать, иди, гусь будем кушать». А когда им ответили, что уже взяли Моздок и Нальчик и что скоро румынам капут, они открыли пулеметно-минометную пальбу.

С утра началась зима. Весь день шел снег. Меня вызвали вечером обратно. Идти было тяжело. Грязь не совсем замерзла, но ее запорошило снегом. Когда ступала нога, целые фонтаны грязи летели даже в лицо. В ботинках было полно.

В станице меня настигли сюрпризы. Намечалось огромное движение. Квартира моя оказалась занятой 6 человеками. И хозяйка сказала, что ночевать мне негде и кормить теперь она меня не может. «Вы зараз возьмите вещи, чем завтра».

Я сказал, что завтра. Переночевал в канцелярии на узенькой скамейке, к хозяйке сходил за вещами и выпил кружку кофе. Как буду обедать, неизвестно.

Нас ожидает что-то новое. Возможно, что мы уйдем или вперед, или назад. А движение все продолжается. На днях, очевидно, начнется наступление.

16 января 1943 г.

Последние три дня стоит настоящая зима с морозом до −17°. Снегу, правда, мало. На дорогах невозможные кочки, покрытые гололедом.

Эти дни типичная предбоевая обстановка: усиленное продвижение частей, до отказа переполненные квартиры, костры в сараях, на площадях, у дорог. Усиленный обстрел станицы противником из орудий, внезапные и неожиданные распоряжения, усиленные полеты разведчиков-самолетов, усиленная переброска пулеметов на передовую.

Вчера в 4 ч. дня я был послан на ИТК с поручением к одному человеку. Прошел десять километров, встретил его и вернулся. Шли быстро. Несмотря на мороз, я был мокр. Идти ужасно: ночью, обледенение, ботинки едут. Без палки идти нельзя. Мне предлагали ехать верхом, но я от лошади отказался и хорошо сделал, потому что лошадь нужно было вести. А это лишняя обуза и медленное передвижение.

Очевидно, началось наступление наших частей. В 7 утра артиллерийская подготовка из тяжелых орудий, и сейчас появилась шестерка наших самолетов над передовой линией противника. Состояние напряжения и ожидания. Ждем развития событий.

17 января 1943 г.

Весь день вчера и сегодня ведется наступление наших частей. Оборона была чрезвычайно укреплена немцем. Вчера к вечеру наши войска заняли Макартет[75], окружили Ламбину, продвинулись к Смоленской, Ставропольской, Калужской[76].

Сегодня взяли Ламбину, хутор Понсул, Калужскую, Шабанов и, кажется, Ставропольскую. Упорное сопротивление оказывает противник в районе Смоленской. Вчера днем, ночью и сегодня весь день из тяжелых орудий обстреливает станицу. Противник оказывает сопротивление с невероятным упорством. Раненых с нашей стороны много, убитые тоже есть,

Замечательно вчера и сегодня работает наша авиация. Она бомбит передний край обороны противника и Смоленскую.

По станице проводили пленных фрицев. Между ними много казаков и украинцев – русских фрицев.

Замечательная сводка о действиях наших войск южнее Воронежа и под Сталинградом. 2 ночи сплю на столе по 2–3 часа. Чертовски болит голова.

18 января 1943 г.

Сижу в блиндаже. Полчаса назад налетели мессершмитты и стали бомбить станицу. 2 бомбы упали рядом с нашей канцелярией и наполовину ее разрушили.

Легко ранен в голову мой начальник. Осколок прорезал папку с бумагами в 10 сантиметрах от моего левого локтя. Я не ранен. Блиндаж, в котором сижу, большой, но мало надежный. Кроме того, в нем ужасно холодно, и какая-то сволочь навалила кучу.

Сегодня в полдень мы должны были уйти с передней линии в тыл, но внезапно поступил приказ остаться. Наступление в этом районе ведется слабо. Успехи незначительны.

20 января 1943 г.

Я наблюдаю за окружающими. У всех жажда жизни. Каждому хочется дождаться конца войны, увидеть родных, знакомых. Каждый боится умереть. Мне тоже становится страшно.

Третий день мы живем и работаем в блиндаже, где ни повернуться, ни стать, ни лечь, ни сесть. Кругом грязь, вши. Противник бомбил, остальные дни лупит из тяжелых орудий. Снаряды ложатся по всей станице, взрываются вблизи нашего блиндажа. Население в основном разбежалось. Пищу готовить негде. Пекарня разбита. Сидим полуголодные.

Сегодня я был на МТФ. Противник бросает снаряды и туда. С продвижением наших войск дело обстоит неважно. Противник подбросил свежие резервы и танки и начал теснить наши части. Наши сегодня к вечеру сдали ранее занятое: Ламбину, Безымянную (высоту 360,8), а также хутор Шабанов. На Ламбине, командной высоте, были в обороне 22 часа. Противник бросил туда роту автоматчиков и занял ее, всех перебив. На остальных высотах никого не было. Сейчас стоит только наша немногочисленная часть под угрозой окружения и уничтожения. Туда взяли всех наших, кого возможно. Остались я и заведующий делами. Что будет дальше – трудно сказать.

Смоленскую наши войска вот уже 3 дня не могут взять. Противник может пойти на Крепостную и захватить ее со стороны Азовки и Смоленской. Или с Азовки и Ламбины. Тогда мы окажемся в завязанном мешке, из которого выскочить невозможно. Жду с тревогой развития событий.

Сейчас часов 10 вечера. Пишу на корточках перед железной печкой, т. к. другого освещения нет.

Сейчас сообщил телефонист, что противник ведет наступление на Макартет (3 танка, 6 минометов, пулеметы, не менее 300 человек пехоты) и со стороны Шабанова (2 танка, 200 человек пехоты, минометы, пулеметы). События развиваются стремительно. Наши резервы не подошли из‑за бездорожья. Танков нет. Авиация днем была, но это не помогло.

Обстановка очень напряженная. Возможно, что я пишу последние строки.

22 января 1943 г.

Всю ночь позавчера и почти весь день вчера обстреливалась станица из тяжелых орудий. К вечеру наши взяли назад Ламбину. Обстрел станицы прекратился. Настроение несколько улучшилось. Я спал без ботинок в том же блиндаже.

К нам приехал начфин москвич Горохов. До войны он работал в издательстве «Художественная литература». Эта сволочь погрязла во вшах и наградила всех нас. Он какой-то псих и жрет вшей. Так просто ловит их и кладет на зуб, объясняя свое загрязнение расстроенными нервами. Мы его к черту прогнали из блиндажа.

Сегодня с утра переменяли белье. Мыли все в блиндаже, наводили возможную чистоту.

Настроение снова упало. Противник подтянул 2 полка пехоты, 2 полка артиллерии, до 50 танков и тяжелый бронепоезд. Вчера он трижды бросался в атаку на Ламбину, но, потеряв до 40 человек убитыми, отошел.

Сегодня ведет наступление на Ламбину, с хутора Ворошилов, на Смоленскую и Григорьевскую-Афипскую. Уже из Смоленской часть наших выбил, а часть окружил. Положение усложняется. Я уверен, что он хочет занять Крепостную и ликвидировать подступы наших войск.

Каждый час приносит неожиданные новости. Что будет дальше, сказать трудно. Наша армия из‑за бездорожья лишена танков, артиллерии и боеприпасов и питания. Два дня мы уже сидим без хлеба и почти без еды. Я на всех варю котелок манной каши на воде без всяких жиров 2 раза в день. Вот и питание.

23 января 1943 г.

Часов 9–10 вечера. Я закончил переписывание различных бумаг, над которыми работал после обеда, в период затишья от бомбежки и канонады.

Сегодня началась она часов в 12 дня и продолжалась до темноты. Летали разнообразные самолеты (разведчики, пикирующие бомбардировщики, фокке-вульфы), все бросали бомбы, гранаты и, кажется, термитные снаряды. Одновременно била тяжелая артиллерия.

Все это усугублялось сильным ветром-моряком. Полстаницы разбито. Снаряды и бомбы ложились недалеко от нашего блиндажа. В нем вылетели стекла. Мы в блиндаже ударились в панику, особенно тогда, когда корректировщик стал кружиться над нами, и прятались под нарами, наивно в страхе думая найти под хрупким столом или нарами защиту от бомб и снарядов. Нервы у всех напряжены до предела, все были морально подавлены и ждали своего конца.

После этого все были измучены, и работать было трудно. К тому же мы голодны. Я уже писал, что пекарню разбило. Хлеб дали выпекать домохозяйке, но сегодня разбило и ее печку. Хлеб остался в виде теста в формах, приготовленных для выпечки.

Нам дали крупу, но что мы с нею будем делать. Никто из домохозяек не хочет готовить. Все окончательно подавлены. Успехи на нашем фронте безрадостны.

В блиндажах постепенно размножаются вши. Я вчера сменил белье, а сегодня меня грызут вши. Грязное белье некому отдать постирать. Спал не разуваясь. Сегодня думаю разуться. Сквозит в блиндаже. Болят почки.

26 января 1943 г.

За эти два дня стремительно произошли разные изменения.

24–1–43 г. поступило распоряжение от высшего командования – к 9 ч. утра прибыть на ИТК всей нашей части со всем хозяйством. Командир приказал выйти в 4 утра. Канцелярия и медики вышли в назначенное время. Сейчас же вслед полетели снаряды противника. Он, конечно, нас не видел. Это повседневная утренняя побудка.

Переправиться через реку мы не могли: всю ночь лил дождь, и вода сорвала мост. Мы вернулись в свой блиндаж. Часов в 9 замечательно позавтракали. Перед уходом на ИТК я вечером напек пышек из муки, которую нам выдали вместо хлеба, а вечером мы достали голову от убитой бомбой коровы. Одна из женщин сварила нам хороший суп.

Ушли на ИТК в 12 часов дня, когда навели мост и немного спала вода. Идти было очень тяжело – невозможная грязь. По дороге полусъеденные ялдашами[77] павшие лошади. Там и сям попадались мертвецы. 1 русский – это все без вести пропавшие.

В ИТК пришли в 5 часов вечера. К этому времени погода резко изменилась. Стало морозить. Пошел снег, и к утру снова наступила зима. Ночевать пришлось в ужасных условиях. В хате, рассчитанной на 3–5 человек, помещалось не меньше 80 человек. Я всю ночь не спал и провел стоя. Набрался вшей.

Вечером все, вместе с капитаном пели казацкие песни и очень хорошие. Сегодня меня назначили писарем эскадрона, и я провел день за работой, хотя работать было негде.

Плохо с хлебом. Его нет. Едим суп без хлеба.

На прощанье в Крепостной я заходил к Анне Ивановне Олех. Она сказала, что приходил Подольский и с ним еще 4 человека. Пошли в тыл.

Возможно, сегодня по радио сообщили, что освободили Воронеж, Нижний и Средний Дон и что наши войска уже под Ростовом.

Наступил вечер. Спать опять негде.

30 января 1943 г.

Вчера вечером и сегодня в 3 часа утра наша часть отправилась в станицу Ставропольскую, ближе к фронту. Часть 2‑го эскадрона, и в том числе я, как писарь, оставлены в ИТК. Не знаю, хуже ли это или лучше. В связи с отъездом мне приказано было не спать и разбудить начальника к 3 часам. В страшной тесноте, полусидя, полустоя, при слабом свете коптилки читал «Белый клык» Дж. Лондона. Я давно думал, вспоминая произведения Лондона, что гитлеровская теория всесильной личности во многом взята от Лондона[78], а теперь, перечитывая «Белый клык», в этом убедился. Выживает только сильный, сильный уничтожает слабого, свое господство он устанавливает путем уничтожения подчиненных, война – это закон жизни, врага надо деморализовать и подавить всеми средствами – это закон зверей Лондона, это мораль гитлеровцев.

Сегодня чувствовал себя относительно свободно, приводил в порядок дела эскадрона, а вечером с двумя лейтенантами ходил на прогулку. Последние дни болею гриппом и желудком. Питание скверное. Вчера, например, – и на завтрак, и на обед была обыкновенная пшеница, сваренная в недосоленной воде без жиров и мяса.

Я свой желудок вчера лечил уже испытанным лекарством – отваром дубовой коры. Завтра вновь придется прибегнуть к этому средству.

Вообще сегодня чувствовал себя хорошо и отдыхал. Поместился у тех же старичков, у которых ночевал при первом походе на ИТК (специалисты по выделке кавалерийских седел Аралов Дмитрий Степанович и Матрена Семеновна).

Меня беспокоит, что у меня нет чистого белья. Матрена Семеновна больна и стирать не хочет. Кстати, в тембре ее голоса есть какие-то нотки, как у Т. А., и такая же манера говорить протяжно. Наверное, в старости так будет говорить Тамара.

Сегодня я более свободен, чем когда-либо, начиная с 19 ноября. Но это, очевидно, день-два, а потом пешком из гор километров на 50–70.

Заняты Горячий Ключ, Кропоткино, Новый Оскол. У нас – Георгиевская и другие. Уже километров 25–30 от Краснодара.

В районе Крепостной все так же плохо. Ламбина, Безымянная, Смоленская у немцев.

31 января. Утро

Я давно собираюсь написать несколько строк о «ялдашах». Их много в этой армии. Вид «ялдаша» ужасен. Он, очевидно, с начала войны не мылся. Шинель, одежда, обувь у него сожжены, т. к. он вечно лезет в костер. Винтовки редко у кого из них. Лица измучены. Идет «ялдаш», еле движется и, как рыба на песке, глотает раскрытым ртом воздух. Он отбивается от своей части и бродит голодным. У него 7 раз «курсак[79] пустой», а сам он «балной» и плачущим голосом попрошайничает. Все дохлые лошади съедены ими. В наступление они идут кучей и бывают часто ранены. От небольшого ранения «ялдаш» кричит благим матом. Его окружают другие и тоже кричат, а в это время их и уничтожают. Но чаще они с поля боя исчезают: или перебегают к противнику, или уходят в тыл и скрываются где-либо у костра. Охотно воруют все. Охотно идут в госпиталь, даже если не ранены. По дорогам мертвых «ялдашей» тоже сколько угодно.

Им, очевидно, после войны все это припомнят.

Вечер 31 января 1943 г.

Случайно я услышал сегодня фамилию Дюжев. Стал спрашивать. Оказалось, что это Анатолий Михайлович Дюжев, брат Тамары Михайловны, моей сожительницы. Он недалеко от ИТК в 9‑й Гвардейской бригаде, начальник отдела по сбору трофеев. Я передал ему записку, сообщив ему о себе, о том, что был в Пашковской[80] в июле, написал о родных, попросил, чтобы он сообщил обо мне, если попадет раньше меня в Пашковскую или Краснодар, написал ему свой адрес, попросил, если можно, найти меня здесь.

Сегодня взяты Тихорецкая и Майкоп. Передан приказ Сталина о том, что враг в панике бежит на Таманский полуостров. В приказе предлагается отрезать ему пути отхода.

2 февраля 1943 г.

Три дня подряд, вернее три ночи, мне снится Марийка с Юрой. Я вижу ее красивой и признающей свои вины. Вероятно, она получила мое письмо. Юру я вижу таким же хорошим мальчиком. Сегодня, будто я куда-то уезжал, оставляя его одного, и инструктировал, как ему надо себя вести.

Эти дни провожу почти в безделье. Там, где я живу, находились 2 дня работники склада. Я вдоволь несколько раз попил с ними чаю (очень сладкого) и с печеньем – событие большой важности. Я им немного помог в составлении отчета. Очевидно, в дальнейшем я ел бы с ними сытно, но их выселили. На их место поселился батальонный комиссар, тоже работник тыла. Его повар кормит изысканным, в том числе приносит шоколад, лимоны. Сегодня с поваром я познакомился, и в мою всегдашнюю манку на одной воде попало грамм 50 сливочного масла. Как это продолжится дальше – посмотрим.

Сегодня привезли нам вино. Я получил законных 200 гр. Потом мне дал командир 100 грамм. Похоже, что вечером мне еще попадет 200 грамм. Сладкий портвейн, которого я не особенно люблю, и отсутствие закуски – не сделали мне приятного настроения. К тому же у меня болен желудок и ослаблен организм. Я чувствую себя не опьяненным, а страшно ослабевшим. Мне хочется спать.

3 февраля 1943 г.

Вчера и сегодня видел во сне Тамару Андреевну и Лиду. Один раз Лида ругала меня, что я чем-то обидел Тамару. А Тамара маленькая шла по улице и вздрагивала плечами. Очевидно, плакала. Но я видел, что дорог ей. В другой раз Тамара готовила мне снова посылку и какое-то письмо. Я это письмо читал на большом расстоянии и радовался, что оно такое ласковое.

Ходят еще не подтвержденные слухи, что наши войска взяли Батайск и Ростов, а также, что бои идут в Пашковской под Краснодаром.

Наконец мои обе пары белья стираются. Я сижу без белья и все-таки чешусь. Очевидно, вши есть и в верхнем обмундировании. Сейчас пойду к речке искать.

4 февраля 1943 г.

Сегодня я видел довольно странный сон. Я получил командировку, или был демобилизован и приехал домой. Дома никого не встретил, оставил записку и спешно выехал в институт в г. Орджоникидзе. И вот туда приехала Марийка с Юрой и Тамара с братом Анатолием. Марийка была низкого роста, какая-то толстая и некрасивая, кажется, беременная. Юра был небольшим (лет 6) и одет в трикотажный белый костюмчик. Тамара была лучше, чем она есть, со свежим и милым лицом. Все они и почему-то Сергей Шитиков[81] торопили меня, чтобы переговорить: с кем я буду дальше жить, с кем будет Юра. Но я никак не мог найти такого укромного уголка, где бы можно было договориться. Кругом было много людей. Все было занято и напоминало общежитие. Потом я увидел что-то вроде читальни с диваном, накрытым дешевым ковром. Но теперь я не мог найти ни Марийки, ни Тамары.

Наконец я нашел их, но по дороге встретился Газиев А. – директор в военной форме, стал со мной разговаривать. Оказалось, что он знает о моем пребывании в партизанском отряде и кавдивизионе[82]. Пока мы окончили разговор с Газиевым, найденное мною место оказалось занятым, мы стали искать новое, причем я хотел видеть Юру и разговаривать с ним.

6 февраля 1943 г.

Действия Красной Армии развертываются вблизи Ейска и Краснодара. В связи с этим у меня возникли новые настроения. Наряду с радостью, появились беспокойные мысли о семье. Все чаще боюсь, что Юры нет в живых. Стал часто видеть их во сне, часто думать о них. Сегодня ночью дважды просыпался и обдумывал письма, которые напишу, как только услышу об освобождении Ейска и Краснодара.

Успехи в районе Ламбины и Смоленской незаметны. Противник крепко держит оборону, прикрывая себе отход на Тамань.

Сегодня наш эскадрон собирался в Калужскую, но теперь поступило приказание генерал-майора Харитонова, командующего 56‑й армией[83], – остаться здесь для охраны штарма[84]. Как долго это продлится, зависит от успехов Красной Армии. Очевидно, до тех пор, пока не будет взят Краснодар.

Взяты Кущевка, Ленинградская, Кагальницкая, Крыловская.

2 февраля окончательно ликвидирована группировка под Сталинградом и прекращены боевые действия, о чем командованием было послано боевое донесение, а товарищ Сталин прислал благодарность всему личному составу.

В Германии в связи с разгромом немецкой армии под Сталинградом объявлен траур и 4–6 февраля запрещена работа увеселительных учреждений.

7 февраля 1943 г.

Сегодня сообщили по радио, что освобождены Барвенково, Лисичанск, Батайск и Ейск.

Я на радостях написал в Ейск 4 письма – семье (через Ковтун, Лемешкину), Т. А., Л. Г. и другим.

Несколько слов о моем быте. Живу я у тех же старичков. Квартира их – бывшая пекарня, грязная и закопченная, словно кузница. Туда же поселился заместитель комбрига по тылу 9‑й бригады, немного писатель, имеет орден Красной Звезды. Культурный и разговорчивый человек, много рассказывает и беседует со мной о поэзии, но страшный скупец. У него в неограниченном количестве консервы, жиры, концентраты, вино, сахар, лимоны, сыр, ветчина, рис, макароны, печенье, сгущенное молоко, шоколад.

Он уже неделю живет со мной, – видит, как я питаюсь, и никогда не пригласил даже выпить стакан чаю.

Это батальонный комиссар Шевяков. Его ординарец постепенно меня выживает. Там, где спал я, поставил свою койку. К Шевякову на ночь приходят еще 3–4 человека, и мне негде спать и работать. У ординарца я попросил немного жиру в кашу. Он дал на конце ложки, а когда я попросил другой раз, то он, сволочь такая, спросил: «Что это, система, что ли?»

Там еще живет старший лейтенант, помощник Шевякова. Моих лет, седой, хвастунишка, полуграмотный человек. Когда я сказал, что я тоже 1906 г. и не поседел, то он заявил, что я, очевидно, был просто колхозником или работал писаришкой, поэтому и не поседел, а он, дескать, прожил трудную жизнь, был председателем сельсовета, инструктором райкома и заготовителем кож. Вот так птица. Его кругом выгоняли за бесталанность. Очевидно, он из‑за этого и поседел. А гонору у него очень много. И когда он говорит, то так глупо, что Шевяков подмаргивает мне.

Скоро, кажется, и нас и Шевякова выставит продотдел 56‑й армии, который перебирается сюда завтра-послезавтра. Придется жить просто на дворе. Это гораздо хуже, чем сейчас.

Недавно прочел «Сожженная Москва» Данилевского[85]. И уже в который раз читаю Гамсуна «Под осенней звездой».

12 февраля 1943 г.

Вот уже две недели я страдаю желудком: не дизентерия, но что-то вроде того. Это ослабило меня и обессилило. Как раз поступило мне распоряжение передвинуться из ИТК в Калужскую. За два дня прошел я 40 с лишним километров по горным тропам. Идти было тяжело, меня измучил желудок, дорога вся обледенела и тянется по горным перевалам. Особенно тяжело было от Ставропольской. Это небольшая станица, целиком разрушенная немцами. Из 500 семей в ней осталось только 15. Остальных немцы угнали себе в тыл. Разоряя избы, немец устраивал себе блиндажи.

Калужская стоит на выходе из гор. Это большая станица и, видать, была богатая. Здесь прекрасные сады. Разрушена станица мало. Но сейчас она перенаселена воинскими частями, и размещаться негде. Спят писаря на столах. Я приспособил 2 доски и на них спал посреди всего. Переменил белье, но уже и в чистом вши. Мыла нет, стирать нечем. Вчера порвали на вьюке мой вещевой мешок, и мне некуда положить свои вещи.

Пришел я вчера усталый, разбитый и больной. Вечером было собрание комсомола, на котором с треском выгнали моего бывшего начальника Серебрякова и его возлюбленную санинструктора Ермолаеву. Напившись, Серебряков стал ревновать ее к кладовщику Точке и открыл по нему стрельбу. Точку направили в маршевую роту, Ермолаеву тоже, Серебряков ждет своей участи. От работы он уже отстранен. Его капитан в своем выступлении называл сукиным сыном. Пошкин тоже погорел. Побыв 2 дня командиром эскадрона, он напился и обругал матом полковника. Его арестовали, потом на другой день выпустили, но от должности отстранили.

14 февраля 1943 г.

Вчера наши войска взяли Краснодар и Шахты, сегодня Новочеркасск. Вести радостные, а я продолжаю болеть. Два дня лежу, хотя и лежать негде. Продолжает мучить желудок, отсутствует аппетит, хочется домашнего борща и жареной свежей рыбы с огурцами и капустой. У меня еще, очевидно, и малярия. По вечерам меня трясет, губы оборвало, обострился ревматизм, ночами трудно наступать. Сил у меня нет. Питаюсь я кипятком и сухарями, которые страшно опротивели. Гимнастерка ужасно свободной стала. Температура днем 38, вечером выше. Улучшений не наблюдается. Работать не могу. Суп, который дают нам, почти совсем не соленый. Я подношу ложку ко рту, а меня тошнит. Ужасно! Когда это пройдет?

16 февраля 1943 г.

Вчера наши войска взяли Ростов и Ворошиловград.

Здоровье мое не улучшается. Уже кровавый понос. Я страшно ослабел. Сегодня метров 500 прошел к кухне. Еле дошел. Ужасная слабость. На днях придется передвигаться дальше, и я не знаю, как буду идти.

17 февраля 1943 г.

Сегодня сообщено, что наши войска заняли город Харьков и ряд населенных пунктов у Таганрога: Чалтырь, Синявку и др.

Эти дни мне снится масса снов. Вчера видел Марийку, Лиду, маленькую сердитую Т. М., которая прошла мимо меня, зло взмахивая головой и подергивая плечами.

Сегодня видел брата в звании лейтенанта, сестру, мать, которую убили какие-то грабители.

Вчера и сегодня мне снилось, что я одевал какое-то новое обмундирование: гражданский костюм, шелковую рубашку-косоворотку, белые брюки.

Здоровье все так же плохо. По-прежнему сижу голодным, т. к. в этом случае я чувствую себя лучше.

20–2–43 г.

Сегодня все наши ушли в Георгиевско-Афипскую вперед на 25 километров. Я, как больной, оставлен. У меня питания на 1 день. Желудок мой несколько стал налаживаться, но зато в левой ноге разболелся ишиас. Так или иначе, через день мне придется уходить. Если с ногой не будет лучше, то не знаю, как я пойду.

На складе оставлено некоторое барахло: седла, оружие и др. мелочь. Должны прийти за этим вьюки, и с ними должен отправиться я.

Суп кое-как сварил бы, но у меня и жителей нет ни грамма соли.

21–2–43 г.

Я уже писал, что по дороге в Калужскую у меня порвался вещевой мешок. На складе я нашел немецкий ранец и сегодня укладывал в него свои вещи, пригонял его по себе.

Возможно, что ранец у меня отберут в Георгиевско-Афипской. Очевидно, он чей-то. Ранец очень удобен для путешествия в мирной обстановке на небольшое расстояние с туристской целью, но мал в военной обстановке. Внешне он красив, обтянут телячьей кожей. Из старого вещевого мешка пошил ряд сумочек, они очень нужны: для соли, сахару, сухарей или хлеба, риса или крупы, табаку.

Вчера вечером замечательно искупался. Сегодня хозяйка выстирала освободившуюся пару белья. Если бы у меня были продукты, можно бы так пожить недели две, отдохнуть. Желудок мой исправляется, ишиас сегодня не особенно беспокоит.

Всю ночь и сегодня дул ужасный ветер. Окна разбиты и кое-как забиты досками. Спать было холодно. Сейчас, к вечеру, ветер утих, и идет полудождь, полуснег. Холодно, а два дня тому назад стояла прямо весна.

22–2–43 г.

Завтра праздник – 25-летие Красной Армии. Нужно бы получить подарки, а я здесь сижу без продуктов, доедаю последние сухари. Остальное ем у хозяйки, но хлеба у нее нет.

Вот уже несколько ночей плохо сплю. Стал ночью курить и, проснувшись, не могу уснуть. Так с полночи и мучаюсь до утра.

Ночью выпал снег в четверть, какого не было и зимой. Деревья стоят в зимнем уборе, но светит солнце и тепло. Растает, разольются реки, разлезутся дороги, и не доберешься в Георгиевско-Афипскую.

Сейчас полдень. Я починил брюки, вшил в них карманы, пришил кругом пуговицы – больше делать нечего.

23–2–43 г.

День Красной Армии. 25‑я годовщина. Сижу в Калужской без продуктов. Ем хозяйкину мамалыгу и суп. Не знаю, когда же приедут за вещами, возле которых я оставлен. Ознаменовался сегодняшний день тем, что написал массу писем в Ейск и Марийке.

Мороз, какого не было зимой. Светит солнце, но на дворе не тает.

Вот уже два дня меня преследует мысль, поговорить с капитаном о возможности отчисления меня из армии в распоряжение крайкома ВКП(б), так как от мобилизации я был освобожден и передан в армию незаконно. Партизаны из отряда Карабака, которых я знал, уже приступили к организации советской жизни в родных освобожденных районах.

В частности, председатель стансовета станицы Калужской уже на месте, на прежней работе. Я его видел позавчера. Очевидно, и ейчане уже в Ейске и занимаются восстановлением города и его жизни.

Приеду в часть, попытаюсь поговорить с капитаном, хотя боюсь, чтобы результаты не были для меня хуже. Скажет: «А, надоело воевать!» И отправит в штрафную или маршевую роты, как он уже отправил некоторых. Все же попытаюсь.

24–2–43 г.

Дело очень плохо. Сейчас был у меня один из коноводов и заявил, что дивизион уже в Холмской и неизвестно, где будет дальше. Все сидят без продуктов. Неизвестно, приедет ли сюда кто за вещами и неизвестно когда. Похоже, я уже не попаду в свою часть. Это одна неприятность.

Теперь другая: хозяйке надоело меня кормить, и она категорически потребовала, чтобы я ушел. Сказала, что завтра она уходит в Краснодар. Сегодня не топит печь и кушать себе готовит у соседей. Там и ест. Это делается для того, чтобы выжить меня.

Со мной есть 80 банок дивизионных консервов, мне не разрешали ими пользоваться, а я уже съел 5 банок. Коновод говорит, что в дивизионе выдают сейчас 1 банку на сутки. Но разве одной банкой, без хлеба и приварка проживешь? Дела очень плохие. Что же будет, если я эти консервы съем? Будут судить.

26–2–43 г.

Я все еще в Калужской, и ко мне никто не приехал. От прежней хозяйки я должен был перейти к ее соседям – Барским. Две семьи в одной комнате – 9 человек, я десятый. Грязь, вши. Я достал себе койку на сетке, соорудил матрац (бросили в одном из домов военные), изолировался от хозяев: на кровать никого не пускаю, одежду вешаю у кровати. Пока вшей не имею. Спал мягко, но в комнате холодно. Попробовал сварить из консервов суп. Он получился ничего, но есть без соли я его не мог – тошнит. Удивляюсь, как могут есть мои хозяева без соли.

С питанием на два дня устроился: пошел в стансовет и рассказал о своем положении. Председатель дал записку – направление к некоей Логвиновой Екатерине с предложением кормить меня два дня. Хозяйка встретила меня недружелюбно. Но у нее оказалась дочь Маруся, студентка 2‑го класса Краснодарского педучилища. Мы разговорились, я рассказал о себе, вспомнили общих знакомых, – и ее мать стала добрее: говорила, что у нее только борщ, а потом нашла и порядочный кусок мяса. На обед вчера ел борщ и ячневую вкусную кашу. Сегодня завтракал хороший суп с рисом и картошкой на свином сале. Уже хозяйка или, вернее, Маруся стирает мне пару белья. Обедать тоже пойду. Надеюсь устроиться с питанием там же на следующие дни, если удастся. Ем все с солью. Это главное. Правда, желудок вновь расстроился. Не переваривает борща и кукурузы. Почему-то кровь. Боюсь, как бы не язва слепой кишки или желудка.

Вчера сделал из алюминия 2 расчески. Грубовато, потому что не было нужного инструмента, но теперь я расчесываюсь, что необходимо и приятно.

Сегодня в стансовете достал потник[86] и сделал две пары хороших стелек. Одни положил в ботинки, другие – в ранец, про запас, что необходимо в военных условиях.

Приедут ли за мной?

Барская ходила в Краснодар. Недавно вернулась. На базаре всего много, но все очень дорого. Буханка хлеба в 2 килограмма – 350 руб., мука пшеничная – 120 руб. килограмм, сало – 700 руб. килограмм, яйца – 130 руб. десяток, кукуруза и пшеница – 25 руб. блюдце, соль – 50–60 руб. стакан.

Город очищается. Много разрушенного и сожженного немцами. Жизнь постепенно налаживается. Много людей из станиц идут в город за солью и кукурузой. Другие несут масло, сало, яйца, муку, кукурузу.

[Тетрадь № 3.]

С 27 февраля по 26 марта 1943 г.

Кубань, станицы Калужская, Холмская

27–2–43 г.

Маруся Логвинова ушла в Краснодар, а мать ее сказала, что она сегодня не будет готовить обеда и чтобы я шел в стансовет и получил записку на питание к кому-нибудь другому.

Плохо дело. А в станице, пожалуй, никто лучше не живет. Борщ варится с мясом. Суп с рисом. Кукуруза есть. В коридоре, в углу отгорожено и укрыто не меньше тонны картофеля. Во дворе бродит до десятка кур. Вчера я видел кувшин масла топленого, килограмма два.

Барские же едят бураки и прочую гадость без жиров и соли. Без масла или мамалыги.

Стоит прекрасная погода. Ночью морозец, днем – солнце. На юге серебрятся надоевшие за столько времени горы, остальное пространство – долгожданная равнина.

Читаю «Мертвые души» и жду, как говорится, у моря погоды. Ко мне все не едут.

Я не знаю последних известий, а вчера один старшина говорил, что наши уже взяли Днепропетровск, Кременчуг, Киев и Турция выступила против Германии через Болгарию. Нашему правительству якобы стали известны приказы Гитлера об отступлении и об организации на границе сопротивления против нас и союзников. Союзники якобы начали интенсивно бомбить Берлин и другие центры Германии. Если это правда и события будут так развиваться дальше, то к 1 мая будет освобождена вся советская территория. А я все жду приезда своих. Боюсь, что мне уже не попасть в свою часть.

Ночью мне снились шипящие и кидающиеся на меня змеи. Сапин и Святский – особоуполномоченные НКВД (с последним я здоровался и разговаривал), но Сапин меня учитывал.

28–2–43 г.

Прошел еще один бесплодный день, последний день февраля – такой пасмурный и скучный. Питаюсь по-прежнему у Логвиновых, ношу им ежедневно по банке консервов. Остался без табаку, но, роясь на складе, нашел с килограмм в листьях. Занимался приготовлением табака.

Сделал открытие, что в моей койке разных возрастов клопы. Они оживают и с голоду набрасываются. То-то я плохо сплю.

1 марта 43 г.

Дует юго-восточный свирепый ветер с гор, перемежаясь с крупой и дождиком. Это, очевидно, закончится проливным дождем, и дороги, ставшие подсыхать, вновь развезет так, что не пролезешь.

Живя в отрыве от своей части и мира, пользуясь разнообразными слухами и особенно сообщением артиллерийского старшины, я думал, что моя часть уже ушла куда-нибудь к Одессе, что обо мне забыли и что вообще война близится к концу, раз взят Киев, вступила Турция и зашевелились союзники.

Я думал пожить здесь еще несколько дней, подождать, пока подсохнут дороги, нагрузиться консервами для питания, а остальное сдать трофейной команде и отправиться, сперва в Пашковскую и Краснодар. В крайком и крайоно, надеясь, что буду оставлен на гражданке и направлен в Ейск, куда доберусь приезжающими оттуда в крайком машинами или даже пешком, идя от станицы к станице, взяв с собой только пару белья, а сидор[87] с остальным оставив в Пашковской.

Сегодня я ходил в центр станицы, куда перебрался стансовет. Лучшие здания немцы сожгли: школу, правление колхоза, здание совета. Я хотел поговорить с капитаном трофейной команды – как мне быть, но его не встретил.

Здесь авторемонтная мастерская. Говорил с лейтенантом, заведующим мастерской. Он сказал, что имеет радиоприемник, и сообщил, что ни Мариуполь, ни Таганрог, ни Днепропетровск, ни тем более Полтава и Киев не взяты. Турция тоже не объявляла войны и никуда не выступала. Просто туда ездил Черчилль для переговоров, содержание которых неизвестно.

Немцы укрепились на прошлогодних рубежах, оказывают упорное сопротивление. Идут ожесточенные бои, причем немцы вклиниваются в нашу оборону и пытаются продвигаться вперед.

В сводках нет указаний на продвижение наших частей и взятие городов. За прошедшую неделю взят только город Сумы, идут бои у Краматорска.

Эти сообщения совершенно охладили меня и заставили отказаться от лишнего в походных условиях трофейного багажа, от мечтаний о близком конце войны, о гражданке, о Ейске. Я решил стоически ждать приезда завскладом и приготовился к дальнейшим испытаниям и лишениям походной, военной, а вероятно, и боевой жизни, из которой трудно выскочить живым и попасть в родной город, к семье и друзьям. Если это случится, то очень не скоро.

Сегодня вроде бы вернулась Маруся Логвинова из Краснодара. Пойду обедать – расспрошу, что она увидела и узнала. Если бы знать, что дня 3–4 за мной не приедут, я бы сходил в Пашковскую и Краснодар.

2 марта 43 г.

Маруся Логвинова из Краснодара не пришла, а мать ее вчера после обеда отказала мне в питании. Я пошел вторично в стансовет и еле упросил председателя Речкина прикрепить меня на пару дней еще к кому-нибудь. Он послал меня по соседству, к Ямпильцевой Марии. У нее, по словам председателя, зарезаны и засолены кабан и теленок, дойная корова, до чертей картошки, порядочно кукурузы. Однако, когда я вчера вечером из стансовета зашел к ней, она приняла меня в штыки. Заявила, что кормить нечем, и она не будет, она сама голодает.

Сегодня я ходил к ней завтракать. Она дала мне 5 вареных и ничем не сдобренных чищеных картошек, пару соленых огурцов и немного мамалыги. Во время завтрака разговорились, после чего она налила стакан молока. Я решил зарабатывать обед, согласился добровольно молоть ей кукурузу. И ровно три часа молол. Намолол килограмма 3 и между делом всунул ей для стирки пару обмундирования. Хозяйка взяла. Посмотрим, что она даст мне на обед.

Вчера в стансовете читал газету за 23 февраля – приказ товарища Сталина. В нем он предупреждает от зазнайства и указывает, что враг добровольно не уйдет до западных границ, он еще оправится, постарается увеличить количество техники: танков, самолетов, орудий и даст людское пополнение. Он еще будет упорно сопротивляться и предпримет новые авантюры. Предстоят еще жестокие и длительные бои. С нашей стороны еще нужно много жертв, лишений и нечеловеческих усилий.

Так что напрасны мои, как и многих других, надежды на скорое и легкое окончание войны, напрасны мои мечтания о переходе в гражданку и надежды вскоре попасть в Ейск. Характерно, что председатель стансовета в разговоре со своими подчиненными заявил, что в райкоме ему сказали, что на стансовете лежат и обязанности милиции, т. к. из армии милицию отзывать не будут.

3 марта 1943 г.

Дует все тот же свирепый и холодный ветер. По небу летят зловещие тучи. Ночью лил дождь. Порывы свистят в ветвях деревьев, в трубах и в щелях окон. Мрачно на дворе и на душе. За мной все не едут.

Второй день я питаюсь у Ямпильцевой. Вчера обедал жидким картофельным супом и стаканом молока, Ужинал тем же. Завтракал сегодня картошкой, огурцами и стаканом молока.

Характерно, что хозяйка ест то же самое, а мясо придерживает неизвестно для чего и кого, по-моему, просто из скупости. Вообще, скупы все ужасно. Барские откопали порядочно картофеля, зарезали поросенка, килограммов на 16, провожая сына в армию. Я им отдал две рубашки и брюки и намекнул, что сегодня они и меня угостят картошкой. Как бы не так. Хотя бы для смеху, для приличия, они даже не пригласили.

Сегодня у меня стансовет забрал пружинную кровать. Пришлось соорудить койку из двери. Она, конечно, не так удобна и жестка.

Ночью вновь видел во сне Тамару Андреевну и Лиду Бурдюгову в белых платьях. Мы шли с какого-то гулянья, я нес Тамару, удивляясь ее легкости.

Потом снился капитан Любимов, который заявил мне, что я откомандировываюсь в распоряжение крайкома или крайНКВД. Разговаривал с ним о консервах. Видел кучу присланных мне сельдей.

6 марта 1943 г. Станица Пашковская

За эти дни произошло много невероятного. Третьего мне привезли в Калужскую сухарей и рису на 10 дней и записку, что 7‑го приедут за остальным складом и мной. 4‑го я отправился самовольно в Краснодар, Пашковскую и прибыл сюда 5‑го в 2 часа дня. От Калужской до Ново-Дмитриевской[88] нет никакой дороги, и я чуть не зарезался, утопая в грязи. 4‑го я добрался до Ново-Дмитриевской, где переночевал. 5‑го пешком дошел до Георгиевско-Афипской, а оттуда начинается хорошая дорога до Краснодара, по которой ходят десятки машин. Мне удалось доехать на машине до Краснодара и даже немного подъехать до Пашковской. Здесь меня не ждали[89], но уже знали о моем местонахождении, т. к. заезжал Толя[90] и привозил мою к нему записку. Здесь он встретился не только со всеми домашними, которые живы, здоровы и живут, по теперешним временам, неплохо. Он встретился и с Петей[91], который бежал из фашистского плена в Проскурове, пришел в Пашковскую и жил здесь при немцах 5 месяцев. 21‑го он отправился в РККА командиром роты, а Толя заезжал домой вторично 23-го. Тая[92] работает учительницей в Пашковской неполной средней школе, преподает географию. Отец на старом месте – на почте.

Сегодня весь день я был в Краснодаре. Разрушений порядочно. Учреждения ремонтируются, собирают кадры, оборудование.

Был в крайоно. Заместитель заведующего крайоно Попов, Пашкова еще не приехали из Сочи. Был у Кочубинской. Она встретила меня очень приветливо, дала 30 рублей денег и талон в столовую на обед. Щи зеленые жидкие, но вкусные, тефтели мясные с бурачным гарниром – вкусно, но мало, грушевая запеканка и 100 граммов хлеба. Все это стоит 5 руб. 30 копеек.

Встретил Головатова, Бондаревского – имеют жалкий вид. Бондаревский назначен в Ейск председателем артели «Красный партизан» или руководителем промышленной кооперации. Головатый, очевидно, будет в Ейском консервзаводе в политическом отделе. Встретил Левченко (бывшего председателя горсовета), он работает здесь. Носит то же брюшко.

Говорят, что немцы уничтожили Ейское педучилище. Повешены Сурен Арутюнов, Семен Ягло, Гуртовая.

Науменко вроде бы пришел в город с партизанами, ранен. Прокопенко расстрелян военным трибуналом.

Говорят, что немцы восстановили в Ейске хлебозавод, завод «Молот», электростанцию и водопровод и, отступая, не успели уничтожить. Боев в Ейске не было. Вот что я узнал.

Завтра утром отправляюсь в Калужскую часов в 6 утра. Боюсь, что там без меня откроется моя самовольная отлучка, и меня отдадут под суд или направят в маршевую роту.

Пятов в Ейске. Списан из армии.

Вечер. Недавно пообедали. Пришла старшая сестра Дюжева. Федора Федоровича нет. Его вроде забрало гестапо.

8 марта 1943. Станица Калужская

Утро. В Пашковской выпал снег, а в Краснодаре прекрасная погода. Вчера я вышел в 6 часов утра. Подъехать до города не удалось, и я шел пешком. В городе сбился с пути, и до Кубани, до моста на Новороссийск мне пришлось идти пешком. Я прошел километров 15. У моста, за банку консервов, устроился на машину и подъехал до Георгиевско-Афипской

От Георгиевско-Афипской и до Калужской шел пешком. Местами страшная грязь, местами хорошая тропа. В Ново-Дмитриевской я был часов в 12. У одного домика увидел корову и зашел в этот домик отдохнуть и покушать каши, которую мне на дорогу приготовила теща. Жили в этом доме старик со старухой и внучатами. Сын на войне, мать умерла, осталось пятеро ребятишек.

Мне теща дала килограмм соли. Я насыпал бабушке стакан и дал пару сухарей. Она угостила меня хорошим борщом (2 тарелки), разогрела мою кашу и дала целый литр хорошего молока. Я с удовольствием пообедал и так наелся, что первое время было тяжело идти.

По дороге никто не попадался. Я шел один, и когда оглядывался, то вдали видел освещенный солнцем Краснодар за 30–35 километров.

Потом с гор подул резкий ветер в лицо и стал нести снежинки. В Калужскую я пришел в 5 вечера. Ко мне никто не приезжал и о моем походе в Краснодар никто из дивизиона не знает, что очень хорошо.

С 4‑го по 7‑е я в общей сложности проделал пешком не менее 150 км, не считая поездок на машине. Путешествием я доволен, хотя ничего не узнал о семье. Но я видел родственников, знакомых, кое-что узнал о Ейске, видел Краснодар, узнал цены: пшеничная мука простого помола, не сеянная – 1600 руб. пуд, кукуруза – 900 руб. Масло сливочное 600 руб., топленое 700, растительное 400, сало 700, хлеб 200 руб. килограмм-полтора (буханка). Средняя картошка 50 руб. десяток, соль 50 руб. стакан, молоко 50 руб. литр, лук средний 50 руб. десяток, семечки 2 руб. стакан, яйца 100 руб. десяток, резаная курица 400 руб., мыло для лица 60 руб. кусок, зажигалки 150–100 руб., камни для зажигалки 10 руб., общая тетрадь 100 листов 100 руб., рис 60 руб. стакан, манная крупа 35, пшено 50 руб., яблоки крупные 25 руб. штука.

Дешево одежда и «барахло». Замечательные немецкие шерстяные носки 50 руб. Очень дешево табак 2–3 руб. стакан. Много резаного. Я ничего не купил, кроме 5 стаканов семечек. Постригся в парикмахерской.

Встретил много военного люда с погонами (смотрится странно, но хорошо), в частности лейтенанта Шкрыля, который был в нашем дивизионе командиром 1‑го эскадрона и был откомандирован в маршевую роту за одно неподчинение капитану Любимову. Он уже капитан, ранен не тяжело в левую руку под Северской. Сейчас до 1 апреля в отпуске. Живет у жены в Пашковской, Ленина 20, через два дома от Дюжевых. Он написал и передал через меня письмо Терехову.

В крайоно решили ходатайствовать об откомандировании меня из армии. Головатый обещал поднять этот вопрос перед Ейской властью. Вряд ли что из этого выйдет. Бондаревский и он обещали помочь семье. В этом отношении больше надеюсь на Бондаревского, жаль только, что я его увидел в последнюю минуту по пути в столовую.

Сегодня за стакан соли выменял 10 картошек. Думаю варить суп. Боюсь, что за мной опять долго не приедут, и мне придется вновь голодать.

Как я разошелся с хозяйкой Ямпильцевой, у которой кормился 2 и 3 марта. 3 марта во время обеда она мне заявила, что завтра кормить не будет. Я стал упрашивать – ничего не вышло. Я предлагал ей свою стеганку за два дня питания – тоже не вышло. Сказала, что поужинать даст, и все. Но и поужинать она не дала. Как раз перед ужином мне привезли сухари и рис, и как только Ямпильцева увидела лошадь, она сейчас же с девочкой прислала мне мою ложку и велела передать, что ужинать нечего. Я пошел к ней. Она поесть не дала. Я напомнил ей о кабанчике, теленке, картошке, дойной корове, в сердцах назвал ее говноедкой и, хлопнув дверью, ушел несолоно хлебавши. Торжествовала она, а не я.

9 марта 1943 г.

Сегодня мне снился удивительный сон, подробностей которого, к сожалению, я не помню. Будто вечером я бродил в каком-то парке, как будто в Ессентуках. Вдруг я стал слышать, что кого-то зовут. Наконец, различил, что кричали: «Боец Цымбал, боец Цымбал!» Я пошел в театр за кулисы. Там мне сказали, что зовут меня в секретную комнату, где сидит следователь или председатель НКВД. Я туда постучался, вышел Одегов[93] и велел немножко подождать. Стал ждать, и ждал долго. Тут я увидел, что сидит много учителей, ждут очереди в эту же комнату. Я стал озираться. Налево была за кулисами сцена, а справа – большой зал, где перед выходом репетировали артисты, в частности, балерины исполняли какой-то победный оптимистический танец под торжественную и очень громкую музыку с фанфарами. Танец меня захватил. Балерины ушли на сцену, а я, не попавши в комнату, как-то очутился в парке, где встретил Ванееву, как и я, в военной шинели. Мы сидели в потемках. Она обменила мне шапку. Когда я ее поправлял, то заметил, что она превращалась то в гражданскую шапку, то в кепку, то в шляпу. Я заметил, что это чудодейственная шапка, и стал проделывать всякие опыты, взмахнув ею, а потом и стал проделывать манипуляции руками, а то и просто взглядом. Я одел с иголочки откуда-то появившегося Ляпина, затем превратил его одежду на посмешище другим в жалкие лохмотья, потом вновь одел в заграничный коверкотовый костюм. Для желающих я сервировал богатые столы, любуясь своей необычной способностью. За мной все время ходил какой-то мальчик. Мы встретили в зеленом переулке одинокую девушку, и я сказал ей, что пора спать, а она ответила, что сейчас только и можно подышать свежим воздухом. Мы с мальчиком пошли мимо, и я совершил еще много чудес.

Затем я очутился на поле боя. Лежал и видел, как из моего ранца укатились все патроны, а рядом только остались 2 гранаты РГД[94], и я с тревогой думал, как мне придется сражаться, потому что я знал, что враг рядом. Но сражаться мне не пришлось. Я взял пустой ранец и пошел с поля боя. Ранец был мокрый от прошедшего дождя, на нем в некоторых местах порвана телячья кожа, и я пожалел, что не взял другого ранца, т. к. на поле боя их рядом со мною лежало еще два.

Затем я вновь увидел эту девушку, но я уже был без мальчика. Я пошел за нею по огороду к избушке и стал просить у нее зеленого укропа, которого здесь рос всего один кустик. Девушка укропа не дала и сказала: «Вот мой муж». И я увидел старшего лейтенанта в одной гимнастерке, без пояса и головного убора. Тут же был какой-то мальчик, очевидно, их сын.

Старлей что-то сурово пробурчал, а я ответил, что если им жаль укропа, то я в нем и не нуждаюсь, потому что в одну минуту могу его вырастить сколько угодно. И я стал его выращивать, но не видел, чтобы он появлялся. Я стал думать, что уже лишился чудесной силы, или она не подходит к выращиванию укропа. Наконец я увидел, что укроп растет кустами, несколько пышных кустов. Я указал на них старлею, но он скептически сказал, что это говно. Тогда я, возмутившись, ответил, что он сам говно. После этого он выхватил наган, а я упал на землю, призывая мою чудодейственную силу сделать меня невидимкой. Лейтенант стрелял через меня куда-то, где, по его мнению, я скрылся в кустах. Стала стрелять и его жена, и даже мальчик из игрушечного пистолета. Они ходили у моих ног, задевали мне ступни и пальцы, и я страшно боялся, что они откроют мое местоположение и убьют меня. Но чудодейственная сила меня не подвела. Когда лейтенанту надоело палить в белый свет как в копеечку, он ушел в избу. За ним ушла сразу и его жена. Последним ушел мальчишка. Он по дороге все оглядывался и мешал мне подняться, наконец, и он скрылся в избе. Я встал и пошел от этого неприятного места назад, но здесь кошка свалила чугунок, и я от стука проснулся.

Удивительный сон! Мне такие никогда не снились. Жаль, что я его не помню во всех подробностях.

Хозяева (Барские) ушли в город. Я вчера в стансовете выменял 4 килограмма картошки за 2 газеты, принесенные из города, и вчера и сегодня варил густой и хороший суп. У меня немного сохранилось рису, жиру и 100 гр. сала, что дала мне на дорогу теща. Правда, сегодня половину этого супа съели хозяйские мальчишки и, главное, выловили из него все сало.

Сегодня, наконец, приехали из Северской с темным, правда, распоряжением кое-что сдать, а кое-что взять с собой.

Я так и сделал. Вьюки отправились на машине в станицу Ставропольскую, а я завтра в 6 утра отправляюсь в Северскую.

10 марта 1943 г. Станица Северская

Сегодня часов в 8, а не в 6 вышел из надоевшей мне Калужской. Захватил с собой самостоятельно приготовленную вчера вареную мятую картошку (как для пирогов), заправленную макаронными консервами с мясом, луком, чесноком и салом. Картошка очень вкусная. Я ею завтракал, обедал в Дмитровской и ужинал в Северской, ибо приготовил ее много. До Дмитровской идти было легко, ночью хорошо подморозило, потом стало таять, и дорога испортилась.

В Дмитровской я отдохнул и пообедал у прежних стариков с литром молока. Кроме молока выпил еще 4 кружки воды – картошка пересолена. Дальше было идти плохо. Замершая грязь расползлась, от выпитой воды идти было тяжело и ломило ноги. Я дважды отдыхал, чего не делал при походе в Краснодар и обратно. От Афипской до Северской ехал на машине, которую ждал два часа и очень замерз. Своих в Северской нашел скоро. Видел старшину, экспедитора и некоторых бойцов. Говорят, здесь Щербина. Я еще не отчитывался и только получил продукты на сегодня и завтра, между прочим, 50 гр. сливочного, вернее, топленого масла и 70 гр. сахарного песку.

У бойцов я не остановился, там жутко: спят они в грязной комнате на заплеванном и затоптанном полу, во вшах. Когда я вошел, то один из бойцов как раз бил вшей и хвалился, что их у него уже нет, т. к. он убил более десяти.

Рядом живут учителя. Я остановился у учительницы Найдиной, муж которой, тоже учитель, сейчас находится в армии. По соседству учителя из Новороссийска – Федюшины. Приняли меня приветливо, угощали чаем без сахара с горячим кукурузным чуреком.

11 марта. Там же

Спал на кровати, застланной чистой простыней. Укрывался тремя одеялами. Было тепло, мягко, чисто, приятно.

Сегодня получил 350 гр. сахару на 10 дней. Пил чай, ел суп. Буду мыть волосы (у меня хорошая прическа, которой я не носил с 1930 г.). Брился в парикмахерской.

Станица Северская очень большая, почти как город. Через нее ежеминутно идут на фронт машины. Был на базаре. Здесь все вдвое дороже, чем в Краснодаре: яйца 200 руб., молоко 60 руб., соль 80, картошка 400 руб. ведро, подсолнечное масло 700 руб.

Встретил Микшу из партизанского отряда. Он здесь работает на маслозаводе. Здесь же и Терещенко. Его жена зав. райздравотделом. С Микшей был в столовой (прикрепление) – завтракал: галушки, каша овсяная, брынза 200 гр., хлеба 100 гр. – все за 3 руб. 60 к. Все очень вкусно после армейского вечного и неизменного во веки веков супа.

Написал сегодня письма Верхнежировскому и домой. Сейчас пойду на почту и отправлю заказными. Думаю побыть здесь дня 2–3, а потом отправлюсь в дивизион. Боюсь, что мне нагорит за то, что я чуть ли не все сдал на трофейный склад.

Меня уже думают отправить обратно в Калужскую за патронами к зенитному пулемету и телефонными аппаратами. Я хочу, чтобы поехал кто-нибудь другой.

12 марта 1943 г.

Ужасно неприятные новости. Сегодня я слушал последние известия. Наше наступление захлебывается, даже больше того. Противник бросил 25 новых дивизий, из них 12 танковых. Сейчас идут ожесточенные бои западнее Харькова. Противник стремится овладеть городом, наши части отбивают атаки. Говорят, что вчера в газете было сообщено, что наши войска оставили 8 недавно взятых городов на Украине. В Донбассе: Лозовую, Изюм, Барвенково, Лисичанск, Павлоград, Ворошиловград. Если так будет продолжаться и дальше, противник скоро вновь вернется на Дон, Кубань, Кавказ. Уже сколько времени ведутся безрезультатные бои за Новороссийск, Таганрог, Мариуполь. Если противник возьмет Харьков, наши войска, находящиеся в Харьковской, Полтавской, Курской области, попадут в окружение.

Мне эти новости совершенно испортили настроение. Надежды на переход на гражданскую работу безнадежны. Да и нужно ли это? Может быть, вновь придется идти в леса. Занимая какое-либо место, противник совершенно очищает его от населения. Если семья еще жива, то она обязательно погибнет, если противник вновь прорвется в Ейск.

Завтра утром я отправляюсь в Холмскую[95], ближе к передовой. Сейчас она за Холмской и Ахтырской[96], где идут тяжелые бои. Говорят, что многие наши бойцы уже там. Возможно, и я попаду туда и погибну. И вместе со мной погибнут все мечты и надежды. Плохо дело.

13 марта 1943 г. Ст. Холмская

Сегодня добрался сюда хорошо. Подъехал на машине и в час дня был на месте. Отчет пока полусдал. В Северской сказали, что меня откомандировывают в 189‑й запасной полк, как человека, имеющего высшее образование. Но здесь сказали, что меня не откомандировывают.

С квартирой пока устроился хорошо. Буду жить с младшим лейтенантом Пакелией. Койка отдельная.

Был в бане. Сменил белье.

В Северской кукурузным хлебом засорил желудок, вчера принимал слабительное. Сегодня весь день питаюсь отварным рисом, который сделал вечером на дорогу. Он почему-то противен. В желудке и во рту ощущение пресного. Здесь и в Краснодаре много случаев заболевания брюшным тифом. Это к весне станет эпидемией. Я никогда не болел инфекционными болезнями, кроме гриппа. Боюсь, что мое слабое сердце, никуда не годный организм и желудок не вынесут этого заболевания.

14 марта 1943 г.

Всю ночь меня мучил желудок. Вечером я поел немного кукурузной каши – иного ничего не было, – а она моим желудком совсем не переваривается. У меня ужасный понос, я очень мало спал. Утром поел рисовый суп. Возможно, он поможет. Если не поможет, то вновь придется сесть на кипяток. Правда, теперь нет и сухарей. Вместо них нам вчера выдали по 300 гр. муки.

Спать было прохладно.

Всю ночь противник бомбил, очевидно, Краснодар, до которого отсюда 60 км.

Передовая линия отсюда в 15–20 километрах, под станицей Абинской[97]. Это следующая станица за Холмской по направлению к Новороссийску. Три недели наши войска пытаются ее взять, и ничего не получается.

Немец оттянул сюда войска из Краснодара и всего края и упорно держится за рекой, создав мощную оборону. 9 и 10 марта наша артиллерия и авиация, а также «Катюши»[98] совершенно разбили и сожгли станицу, однако продвинуться вперед удалось только до водного рубежа ценой огромных потерь.

Вечер. Еле мерцает коптилка. Болит укол от тифа. Мучает желудок. Есть нечего. Выдают 300 гр. муки и 170 гр. немолотой кукурузы, да 20 гр. масла – вот суточный паек. А кукурузу мне нельзя кушать. В соседней хате хозяйки мелют кукурузу и, чтобы легче было, поют песни.

Во дворе холодно. В комнате тоже холодно, не топлено. У меня на душе грустно. Вспоминается стихотворение: «Мне грустно на тебя смотреть»[99].

Сегодня написал рапорт командиру дивизиона о съеденных в Калужской 16 банках консервов. Не знаю, какая последует резолюция. Говорят, что я имел право съесть только 5–6 банок по норме. Смотря под какое настроение попадет этот рапорт. Он может быть утвержден, может получиться и так, что командир росчерком пера направит меня в маршевую роту или отдаст под суд. Сегодня его нет, и я жду его возвращения с неспокойной душой.

В нашей комнате весь день делали противотифозную прививку. Бойцы свое обмундирование складывали на мою постель, а младший лейтенант Пакелия даже спал на ней. Боюсь, что там теперь полно вшей, которых я ужасно боюсь.

В Северской я прочел повесть полковника Ванды Василевской «Радуга»[100], в которой рассказывается, как немцы взяли село и там бесчинствовали, и как это село освободила Красная Армия. Герой – капитан Курт, его русская любовница Туся, которую впоследствии застрелил ее муж, пришедший занимать это село, беременная партизанка, у которой капитан Курт потом расстреливает родившегося несколько часов назад сына, изнасилованная девушка и другие советские люди, стонавшие и страдавшие под немецким игом.

У Дюжевых, в Пашковской я оставил свой дневник, начиная с августа 1942‑го и по 27–2–43. Одну большую тетрадь, одну маленькую и один перерез алфавита[101]. Там были и некоторые стихи. Боюсь, что Тая не сумеет их сохранить, хотя я предупредил ее, что она отвечает за них своей жизнью.

15 марта 1943 г.

Мне снилось, что в каком-то магазине, где торговал Иван Гринев, я с Марийкой отмеривал от огромного куска мануфактуры[102] себе на костюм. Я заметил, что в ткани были сделаны карманчики и в них запрятаны мужские и дамские часы, как я понял на ощупь, запонки, которые я видел, и, кажется жемчуг. Я чувствовал, что это проделки Гринева, и, зная, что он мне должен, все это забрал себе в карманы, не глядя, и сгорая от любопытства посмотреть, что же такое я взял. Потом оказалось, что эта мануфактура больше подходила Марийке на платье, и я на нее примеривал, и видел, что платье будет хорошее – темно-синее со светлой искрой. Магазин был какой-то пустой в полуразрушенном городе. Ожидались немцы.

Затем я тщательно рассматривал свои английские военные ботинки и видел, что в них совершенно оторвались подошвы, и на одном даже каблук. Перед со стелькой были прорезинены, и я удивлялся, почему же ботинки текут. Я думал, что ботинки будет легко починить, стоит только пришить подошвы, и они снова будут хороши. Потом я ехал в лодке с какими-то людьми по огромной реке или по морю. Не помню, была ли там Марийка, и вообще не помню подробностей этого плавания.

Спал не раздеваясь. Было холодно. Мучил желудок, и я трижды за ночь еле успевал выбежать во двор.

Сейчас утро. Свистит ветер. Небо затянуто мрачными облаками. На дворе страшный холод. Пошел я, из плетня наломал хворосту, вытопил печь – в комнате потеплело. Желудок болит. Жду кое-какого завтрака и буду приниматься за свою писарскую работу.

Сегодня была расплывчатая сводка о действиях нашей авиации за неделю и о налете на Берлин. Сообщено, что на Украине наши части форсировали Днепр и заняли несколько населенных пунктов.

Здесь, очевидно, дело плохо. Сегодня с обеда бьет артиллерия, очевидно, противника. За каждым ударом звенят стекла. Под Холмской спешно роют окопы – выгнали всех женщин на 10 дней.

16 марта 1943 г.

В моем быту и в моей службе пока ничего не изменилось. Живу с младшим лейтенантом Пакелией, абхазцем, который вчера весь вечер рассказывал о национальных обычаях и кушаньях в Абхазии; ел сегодня на завтрак вареную кукурузу без жиров и хлеба, на обед борщ из одних бураков, но с крохотными двумя лепешками из ячменной муки. На ужин ничего нет.

Военные события: наши войска оставили г. Харьков, ожесточенные бои в районе озера Ильмень (противник, очевидно, с этой стороны стремится к Ленинграду), ожесточенные бои на Северском Донце и некоторое продвижение в районе Вязьмы.

Здесь у нас на Кубани всю ночь и весь день артиллерийская дуэль. Сегодня днем из дальнобойных орудий противник стал забрасывать снаряды в нашу станицу Холмскую, где мы стоим. Женщины станицы, в том числе дочери моей хозяйки, по ночам роют окопы на передовой под обстрелом противника, который и здесь, кажется, готовится к возврату назад.

Красная Армия постепенно начинает терять отбитое с таким трудом за три месяца. А второго фронта, который облегчил бы нам борьбу, – все нет и нет, несмотря на многократные широковещательные речи Рузвельта и Черчилля о решительных ударах с их стороны на континенте Европы по державам Оси и в первую очередь по Германии.

Желудок мой притаился и замер, накопляя в своих недрах кукурузу, бураки и ячмень. Ржать по-лошадиному (потому что это лошадиная пища), как многие говорят в шутку, мне не придется, но страдать доведется порядочно, т. к. эта пища моим желудком не переваривается и не усваивается.

Я очень часто пишу о своем желудке. Это по пословице: «У кого что болит, тот о том и говорит». Желудок у меня действительно окончательно испортился, особенно за последние полтора месяца, а потому я постоянно чувствую себя голодным. Да и не только я. Самый популярный и распространенный разговор среди бойцов – о пище: воспоминания о том, кто что ел или что любит, или мечтания о том, что хорошо бы с хорошим белым хлебом съесть сковороду яичницы на сале, или стопку блинов с маслом и со сметаной, или добрую миску вареников, или миски две жирного борща, да миску гречневой каши с молоком, или жареную утку с капустой или мочеными яблоками, или выпить четверть[103] молока и т. д., и т. п.

А я кроме всего этого очень часто вспоминаю шашлыки по-карски с пережаренными ребрышками, которые мы так часто истребляли с Жорой Красовским, и мечтаю о том времени, когда я смогу выпить хорошего сладкого кофе со сливками, с горячей французской булкой, с сыром или хорошей брынзой и маслом; или стакана два настоящего какао с тортом, или стакана 4 чаю с вареньем и с пирожными с заварным кремом. Также я никак не могу позабыть своего погибшего радиоприемника, моего истинного друга… Но это уже не относится к желудку, хотя тоже является пищей, уже духовной.

Я пишу и грызу семечки. Это у нас сейчас и десерт, и основной продукт питания, доставляющий нашему организму и жиры, и несколько утоляющий голод. Семечки грызут все в огромном количестве. Это я наблюдал по станицам и в Краснодаре. Особенно это бросается в глаза в Краснодаре, где их грызут и военные и штатские, и чиновные и нечиновные, и бойцы и командиры, и женщины, и мужчины, и дети, и старики.

18 марта 1943 г.

День Парижской Коммуны. Первый опыт диктатуры пролетариата. В гражданке по этому поводу мне пришлось бы делать несколько докладов в организациях или у себя в педучилище. Здесь, конечно, нет.

Раннее хорошее прохладное утро. Всходит солнце, поют прилетевшие скворцы, чирикают проснувшиеся воробьи, тенькают синицы. Весь восток залит золотом. Хорошо в такое утро сделать прогулку к морю, как это я часто делал в Ейске.

Пришел командир эскадрона Архипов. Бывший работник прилавка, воображающая личность, застал меня за дневником и сделал мне порядочную выволочку, придираясь ко всяким мелочам и требуя наведения четкого учета по эскадрону. Я здесь три дня, и он хочет, чтобы я за эти три дня сделал все то, что он сам не сделал за три месяца. Испортил мне настроение.

Вчера я переселился на новую квартиру, т. к. туда, где я жил два дня с Пакелией, вселились майоры из прежде стоявшей части, и наш капитан приказал освободить для них квартиру. Сейчас я поселился с сапожником. Сделал себе из досок койку. Место вроде ничего. Мы двое в комнате. В соседней комнате 2 хозяйки и 5 человек детей. Неудобство в том, что в нашей комнате будут происходить собрания и совещания. От этого грязь, дым от табаку, пыль и вши, т. к. народ садится на постели.

19 марта 1943 года.

Сегодня я именинник. Мне исполнилось 37 лет, и наступил 38‑й. День прошел в разной суете, которая отнимает много времени, но дает мало пользы. Сейчас вечер. Уже зашло солнце, но небо еще все в золоте вечерней зари. Синеют небольшие сопки предгорий Кавказа. Темнеет, и я пишу, пристроившись на окне. Мой сожитель сапожник большой индивидуалист и, как говорят, жук, порядочная скотина, готовит себе борщ, т. к. боится, что у него украдет хозяйка его несчастный бурак. Сегодня не давали муки, и я обедал с кукурузной кашей, которой дала мне хозяйка. Кстати, у нее мне лучше, т. к. она хоть что-нибудь добавляет к моему мизерному пайку.

Я, ожидая сегодняшнего дня, уже давно настроен философически и погружен в воспоминания. Я хорошо помню, когда мне было 17 лет, но плохо помню, как пролетело еще 20 лет жизни. В памяти отдельные обрывки воспоминаний. Припоминаются последние мои именины, хорошо и весело проведенные в кругу семьи и близких друзей. А сегодня вот я сижу даже без хлеба. А хорошо бы выпить хотя бы граммов 20 водки и съесть граммов 200 мяса (не конины, которую мы уже достаточно хорошо знаем) с настоящим хлебом, даже черным, но вдоволь.

Живу сейчас грустно. Корплю над учетом всякого барахла. В этом учете я очень мало понимаю. И он у меня не клеится и отравляет мое более или менее нормальное настроение.

Уже темно – эти строки пишу почти при полной луне, слабый свет которой падает на бумагу. Последних известий не знаю. У нас сегодня затишье, очевидно, перед бурей. Артиллерия молчит. Снаряды в станицу не падают. Хочется конца войны. Хочется в Ейск. Вспоминаются домашние и знакомые.

21 марта 1943 г.

Вчера меня, кроме обычной писарской работы, заставили патрулировать, чего не делают с писарем в 1‑м эскадроне и других подразделениях. Я стоял с 8 до 12 ночи. Было очень холодно, несмотря на то что уже март на исходе. Дул леденящий северный ветер. На юге, очевидно, в районе Новороссийска всю ночь плавали [в небе] парашютные ракеты и били зенитки. Звука их не было слышно, но небо бороздилось бесконечными потоками трассирующих снарядов. Наблюдать это со стороны, конечно, красиво. Но вообще это ужасно. Сменившись, я снял только ботинки и лег не раздеваясь, т. к. слишком перемерз.

Только я стал засыпать, как в квартиру стало ломиться трое военных, перебыть до утра. Один из них назвался капитаном. Я не пустил их и порекомендовал им обратиться на общем основании к дежурному по части, в чем был совершенно прав. Капитан стал угрожать мне оружием и назвал меня совершенно незаслуженно «мерзавцем» – оскорбление, которого мне в жизни никто не наносил.

Если бы это было в гражданке, я набил бы морду этому типу, но здесь я ограничился только тем, что высказал свою обиду и напомнил о порядках в Красной Армии, а после того, как он вломился в квартиру, я пошел, вызвал дежурного. Но к моему приходу капитан уже улетучился, а я долго не мог уснуть.

Сейчас утро. Командир приказал мне к 3 часам дня представить полную картину по учету в эскадроне. Работы еще много, а хочется спать и чертовски болит голова. На дворе, хотя и светит солнце, холодно, потому что северный ветер не утихает. В станицу вновь стали падать снаряды.

В районе Северского Донца наши войска оставили несколько населенных пунктов. Сводки по другим фронтам какие-то общие, значит, продвижения нет. Там, очевидно, дела тоже не блестящи. В станице по соседству враг по-прежнему продолжает сидеть и, вероятно, готовит какую-нибудь авантюру.

23 марта 1943 г.

Утро. Ночью выпал снег, хотя уже конец марта. Днем же вчера светило солнце и было тепло. Сегодня хмуро и холодно. Особенных новостей нет. Вчера с утра снаряды падали совсем близко от нас. Дело в том, что здесь поставили зенитки, и противник будет не только обстреливать, но и бомбить этот район. Абинская по-прежнему у противника, и наши части пока активных действий не проявляют, а только держат оборону. На других участках фронта дела не блестящи. Наши войска оставили город Белгород.

С питанием по-прежнему плохо. На вчерашний день муки совсем не было, дали только кукурузной крупы. А тут еще хозяйку взяли на передовую рыть окопы, и ее девочка сварила мне из кукурузной крупы на завтрак суп, и на том все мои продукты закончились.

Днем я наварил котелок бурака и ел его. Было противно и голодно. На сегодня дали 400 гр. настоящей белой пшеничной муки. Но это ведь тоже очень мало. Ее можно съесть за завтраком, сделав галушки или затирку, а потом весь день будь как хочешь. Бураков нет. Я снова испытываю голод, и мне вновь снятся рестораны, столовые с хорошими закусками и винами. Настроение печальное. Перспектив пока нет никаких. Я уже перестал думать о скором окончании войны.

Население живет очень бедно. Оно целиком ограблено немцами и голодает. Мне очень тяжело смотреть на двухлетнего ребенка, который здесь живет. Это ребенок золовки моей хозяйки. Она с двумя детьми эвакуировалась из Новороссийска. Ребенок измучен, постоянно плачет и просит кушать. Ежеминутно раздается его плаксивый голосок: «Дай! Дай!» Но что ему могут дать, кроме кукурузной каши без всяких жиров и соли. Он и эту кашу ест с жадностью, ему никогда не дают ее вдоволь, и он снова плачет и кричит: «Дай!» Жалко смотреть на его детское, как будто старческое измученное лицо. А его мать вот уже пятый день лежит в постели, болеет. Я приводил нашего врача. У нее нет особенной болезни, просто ангина, простуда, но она уже пятый день ничего не ест, потому что есть нечего, и от этого лежит в постели. Она голодна и истощена.

Хозяйкина девочка печет сегодня для себя и меньшего брата (ей 13 лет, мальчику 11) малайчики[104]. Я видел, из чего она их делает: кукуруза, фасоль, бурак, сушеные дикие лесные груши и яблоки. Все это пропущено через мясорубку и как-то заквашено. Я ел такой малайчик. В нем мало питательности, но все же создается впечатление, что ты ешь хлеб, и это, конечно, лучше, чем те бураки, которые я ел вчера без хлеба.

Сейчас я спросил девочку, как она планирует питание. Она на двоих (пришел еще один товарищ – Шевченко) готовит на завтрак чугунок супу, который хозяйка готовила мне на завтрак одному. На обед девочка ничего не готовит. Говорит, что нет посуды. Да и неохотно все она это делает и не понимает еще. Мать, конечно, сделала бы большой чугун супу, чтобы хватило и на завтрак и на обед. Значит, сегодня вновь голодать.

На дворе идет косой сильный снег, как в декабре или январе где-нибудь в Центральной России или на моей родине, на Украине. Хорошо в такую погоду быть сытым, сидеть в тепле и читать хорошую книгу.

Вечер. Снова хмуро. Снег не растаял. Днем я проводил политические занятия. Наконец, решили сделать меня агитатором. Раньше не доверяли, как рядовому. Проведенным занятием мои начальники, в частности Архипов, остались довольны. Еще бы! Послушали бы они мои лекции на литературные темы – эти бывшие работники прилавка Архиповы.

Пронеслись слухи, что наши войска заняли Новороссийск и снова отбили Харьков. Не знаю, насколько это достоверно. Но если это так, то это приятная и радостная новость.

24 марта 1943 г.

Слухи о Харькове и Новороссийске еще не подтвердились, но достоверно известно, что на Кубани наши войска взяли станицы Славянскую и Троицкую. Утверждают также, что противник оставил Абинскую, и наши находятся под Крымской[105]. Это вполне вероятно после взятия Славянской и Троицкой, т. к. Абинская стоит в стороне и войска противника могли бы окружить. Так или иначе, но вчера и сегодня артиллерийского обстрела нашей станицы не было.

День хмурый и очень холодный, а мне сегодня вновь патрулировать с 8 до 12 ночи.

Многие из наших бойцов нашли перочинные ножи и зажигалки, потерянные удирающими фрицами. Мне кажется, что я тоже должен что-нибудь найти. Поэтому когда я иду, то ищу глазами на земле. Это конечно, чепуха, т. к. я никогда в жизни ничего не находил.

Вчера нам дали настоящей белой муки по 600 гр. Мы с Шевченко заказали хозяйкиной девочке и золовке хлеб. Но вместо хлеба получили блины, т. к. хлеб у них не получился. Они его не сумели сделать. Кроме муки нам дали по 200 гр. горохового концентрата, который мы с Шевченко разделили на два супа – на завтрак и обед по 200 гр. Но т. к. желудки у нас рабоче-крестьянские и супа нужно порядочно, то на завтрак он получился очень жидким. Тогда на обед мы решили добавить в суп как можно больше бураков. Получилось густо и в нашей обстановке вкусно.

На завтра выдают по 200 гр. муки, т. к. продуктов снова не подвезли. Они находятся где-то в станице Пашковской в 120 км отсюда под Краснодаром.

26 марта 1943 г.

Сегодня в штаб дивизиона пришло ходатайство крайоно об откомандировании меня из РККА. Адрес они написали так, как нельзя писать, и мне будет наложено взыскание за разглашение военной тайны. Старший лейтенант Гринь из отдела укомплектования армии, на который пришло ходатайство о моем откомандировании, предложил сообщить в штаб армии, что я разгласил наименование части и фамилию командира. Из-за бестолковщины писавшего из крайоно меня могут отдать под суд или отправить на передовую.

Кроме того, Гринь сказал, чтобы командир наложил другую резолюцию: не «Узнать о возможности откомандирования», как он написал, а конкретно: «Указать, можно ли меня отпустить или нет, нужен ли я в дивизионе или нет», и т. д. Ясно, что из этой затеи крайоно ничего не выйдет. Мне будет только неудобно. Уже лейтенант Гринь так и заявил: «А, не хочешь воевать!»

Новостей от Совинформбюро нет. Славянская, Троицкая и Абинская действительно взяты.

Вчера весь день пришлось сидеть без муки и вообще без питания. На завтрак девочка сварила бураки и кукурузную крупу. Получилось сладко и противно, да еще без хлеба. На обед я себе намолол через мясорубку бурака, нашел немножко рису в своей сумке и высыпал туда полученные 130 гр. вермишели. Половину бураков кислых выпросил у хозяйки. Мы втроем ее упросили сделать хлеб из 3 килограммов муки. Она испекла 3 маленькие буханки очень вкусного хлеба. Я ел его за завтраком с наслаждением с супом из кукурузной крупы.

Теперь тоже ем с чесноком и солью, т. к. на обед хозяйка ничего не приготовила. В последний раз я ел хлеб, полученный из части 10 января. После этого – сухари, мука, из которой делались самостоятельно примитивные лепешки, или вообще ничего.

Сегодня сделал последний противотифозный укол – третий.

Удалось купить 10 штук «красноармейских писем»[106]. Уже 5 из них написал, думаю написать и остальные. На дворе мороз и идиотский северный ветер, который свистит в щелях окна, возле которого я работаю.

Итак, заканчивается 3‑я тетрадь моего дневника. Она не богата событиями. Здесь нет боев и моего участия в них. Она посвящена тяжелому военному быту, несколько однообразна и скучна.

Пусть. Если я останусь жив, то после войны и самому, и моим детям, и знакомым неплохо будет знать, что нашей армии пришлось вести борьбу с фашизмом не только в трудных условиях войны, но и в трудных материальных условиях. Враг ограбил нашу страну и лишил нашу армию возможности нормально питаться. Немцы жрали наше масло, колбасы, консервы, сахар, картошку, рис. Пили наше вино. Съели у населения всю птицу, яйца, баранов, коров, запасы муки и других продуктов. Из-за этого в освобожденных кубанских станицах, прежде таких богатых, население буквально голодает. Жители и рады помочь нам, но им самим нечего есть.

Нам союзники не только помогают вооружением, но и снабжают продуктами. Нам уже выдавали американский сахар и комсоставу консервы из мяса. Эти консервы сделаны в Чикаго. А разве у нас было мало своих? Ими завладел враг.

Если не будет 2‑го фронта, нам еще придется много, трудно и долго воевать, и враг еще может отвоевать уже освобожденные районы.

Тетрадь № 4. Война с Германией.

С 28 марта 1943 по 25 января 1944 г.

Кубань: станицы Холмская, Северская, Краснодар, Ленинград

28 марта 1943 г.

Вчера для меня был тяжелый день. С утра и до обеда занимались строевой подготовкой, во время занятий подымали упавшую лошадь, которая от истощения не могла стать на ноги.

С полдня был откомандирован в парткомиссию для заполнения документов, где пробыл до вечера и очень устал. Там рассказал майору о себе. Он удивился, почему я рядовой. Я объяснил и спросил, нельзя ли меня взять к нему на службу. Он ответил неопределенно: «Надо обдумать этот вопрос».

День для меня закончился печально. В штабе дивизиона прочитал приказ, в котором мне вынесен выговор за сообщение заместителю заведующего крайоно Попову наименования части и фамилии командира. Вернулся домой часов в восемь вечера и лег спать. Проснулся часов в 12 ночи и не мог уснуть до 3 часов из‑за этого выговора. Это первый выговор в моей жизни. Обычно я получал поощрения, премии, похвалы, а тут выговор. Как-то не вяжется с моим отношением к труду, моим образованием и характером.

Сейчас образование мое совершенно не принимается во внимание. Я стою на одном счету с сапожником, который совершенно неграмотен, никогда не умывается и не раздевается. Даже к нему снисхождения больше. Он освобождается от строевых занятий, чтобы чинить обувь, а я нет. Считается, что я должен успевать делать все то, что делают бойцы, и сверх этого писарское дело.

День сегодня хорош. Солнце. Тепло. Я хорошо побрился. Составил строевку[107]. Сейчас жду завтрака, после которого вновь пойду работать туда, где работал вчера.

Вечер. Пришел с работы обедать, хотя работы еще много. Обеда нет и не будет. Хозяйка заявила, что она утром сварила все, что нам выдали. Оно так и есть, и мы утром его и съели. Купил на 10 руб. семечек 2½ стакана. Это мой обед и ужин.

Завтра приказано явиться к 8:30 туда же для продолжения работы. Очевидно, придется идти без завтрака, т. к. хозяйка к этому времени сварить не успеет.

Нашу часть расформировывают, и на днях я попаду в какую-то другую часть, где, очевидно, будет не легче. Действительно, «что день грядущий мне готовит?»[108]

29 марта 1943 г.

Было время, когда немецких самолетов совсем не было видно. Сейчас их снова много. Каждую ночь они бомбят Краснодар, а в прошедшую ночь бросали бомбы в Холмскую и соседние станицы.

Сейчас утро. Только что взошло солнце. Тихо, тепло. В такие утра хорошо в мирной обстановке сидеть у Ейского лимана[109] с удочкой и ловить бычков. А сейчас летают немецкие самолеты и выискивают места, куда бросить бомбы. Как стервятники выискивают жертву.

Вчера впервые в дивизионе было кино. Показывали две картины «Оборона Царицына» и «Свинарка и пастух»[110]. Обе эти картины я видал еще в Ейске. Здесь первую не смотрел, потому что был на работе, на вторую пошел и побыл некоторое время. Мне нравится эта кинооперетта. В ней стихотворный текст и хорошая музыка.

Вчера вечером на сегодня выдали впервые концентрат пшеничной каши и по 2 яйца. Яйца я съел вечером сырыми. Это был мой обед и ужин. На десерт были семечки.

Сейчас жду завтрака, чтобы потом отправиться туда, где работал вчера и позавчера. Сегодня часам к двум работу думаю закончить. Кстати, вчера на одной карточке я написал вместо одного другое слово, получил нагоняй, потому что за каждую испорченную карточку надо отчитываться в ЦК. Подчистили, написали объяснительную записку и т. д.

30 марта 1943 г.

Вот уже три дня стоит настоящая весна. Тепло даже в одной гимнастерке.

Вчера, возвращаясь с работы, я шел по полотну железной дороги. Был четвертый час дня. Идти нужно было километра два. Ж.д. полотно напомнило мне Ейск, где у лимана также пролегает ж. д. Здесь, конечно, лимана нет, но сады огромны и, очевидно, прекрасны в цвету или когда плодоносят. Сейчас они еще голы, но уже полны птичьего гомона и работающих женщин, которые вскапывают и засевают огороды кто чем может.

Работа по заполнению документов нудная, кропотливая, однообразная, очень ответственная и почти круглосуточная. Некогда даже сделать запись в дневнике. Я поспешил уйти, пока майор не вспомнил о возможности взять меня к себе на службу.

По дороге под впечатлением ранней весны и бодрящего солнечного и еще не загаженного запахами войны воздуха почувствовал себя здоровее, и у меня появилась потребность в физическом труде.

Вернувшись домой и доложив об окончании задания, я сделал обручи и починил хозяйкину бочку для воды, а затем идеально почистил свой котелок и ложку.

Проснулся задолго до восхода солнца, пошел в баню, но она сегодня не работает, и я умывался водой из колодца, сняв свою рубаху и окачивая себя до пояса приятно-холодной водой.

В записи пришлось сделать перерыв, т. к. меня спешно вызвал командир эскадрона. Я думал, по делу расформирования, и захватил с собой папку с документами. Оказалось, нет. Он усадил меня на стул и машинкой снял мою хорошую прическу, которую я не носил с 1930 года и завел в армии, потому что нечем было стричься.

Я не пожалел прически, т. к. наступила весна, пилоток еще не выдали, предстоят походы, и мне было бы мучительно жарко и неприятно.

Кстати, я всегда стригся, потому что у меня на голове была экзема. Сейчас я удивился, что кожа под волосами оказалась гораздо здоровее, чем прежде. То ли в период войны у меня укрепились нервы, то ли благотворно повлияла прическа.

Нашу часть постепенно расформировывают. Сегодня отправляют тех, кто имеет профессию тракториста или шофера.

Куда отправят меня? В армии профессия учителя не нужна, и учителей используют как и любого бойца, не имеющего профессии, т. е. обычным солдатом с винтовкой или автоматом в боях за родину.

Сегодня я прочел в газете, что в Англии рабочая делегация в количестве 600 человек обратилась в парламент с требованием немедленного открытия 2‑го фронта в Европе. А в парламенте стали говорить об основном ударе по врагу в 1944–45 годах.

Ничего из этого второго фронта не выйдет. Нам все труднее воевать, и лето, по всей вероятности, принесет нам много неприятностей. Враг стал оказывать упорное сопротивление не только у нас, но и повсеместно, в том числе и в Тунисе.

К вечеру выяснилось, что большинство наших идет в полк связи. Я тоже. Завтра отправляемся. Новая часть, новая жизнь. Вряд ли я буду писарем.

31 марта 1943 г.

Вечер. Хозяева при коптилке ужинают, а я, пристроившись, как сорока на колу, пишу.

У хозяйкиной коровы сегодня родился теленок. Я в это время обедал, ел сваренную затирку[111] и наблюдал первый раз в жизни весь процесс рождения. Корова больна, ей было трудно рожать, и женщины ей помогли тем, что вытянули теленка. Это была маленькая телка. Я предложил назвать ее Мартой в честь того, что она родилась в марте. Так и сделали.

Сегодня для меня очень загроможденный день. Проснулся до восхода солнца, натаскал хозяйке воды, напилил и нарубил дров и отправился в баню. К 7 утра я уже выкупался. Потом началась суета по расформированию – составление бесчисленных списков, отчетов, затем нас выстроили, проверили имущество, продержали часов 5 за этим делом и, наконец, распустили.

Ночуем на старых квартирах, но продуктов на завтра не выдали. Говорят, мы с утра уже уйдем в полк связи и питаться будем там.

Сейчас пронеслись слухи, что все это ломается, а завтра начнется новое расформирование и направлять будут в другие части.

Сегодня вечером я получил первое за всю войну письмо. Из Москвы от сестры Наташи. Она жива, мать и Томочка[112] тоже. Жить трудно. Есть адрес брата Миши. Город Боровичи, Ленинградская область, п/я № 82, часть 287. Работает при госпитале.

Снился мне интересный сон, который к вечеру уже почти забыл. Будто бы жил я в какой-то бане. Там же была и жена Тамара. Будто к нам приехал какой-то знаменитый скрипач и с ним еще 2 артиста. Один из них купался, и Тамара откручивала краны с водой. Из одного крана вода (холодная) била фонтаном и падала на спину другому артисту, который спал.

Со знаменитым скрипачом мы пошли в баню на другой день. Он собирался спать со мной на одной кровати. Потом мы ужинали. Тамара приготовила хлеб и колбасу и куда-то ушла. Один из артистов принес полтора литра водки и налил каждому по стакану. Тут были и наши бойцы, в т. ч. и мой сожитель сапожник, который не идет вместе со мной в полк связи, а откомандировывается в другую часть.

Когда дошла очередь пить водку мне, дежурный постучал в окно и разбудил меня. Так я и не получил водки. Даже во сне.

1 апреля 1943 г.

Ужасный день. Реорганизации и расформирования. С утра и дотемна составлял разные списки. Меня торопят, остаются недовольны, а я физически не успеваю при всем желании. От одних мы ушли, а к другим еще не вполне пришли, поэтому сидим без хлеба и других продуктов, за исключением ячменной крупы. Из моей комнаты выбыл сапожник.

2 апреля 1943 г.

Вчера пришел Архипов, и мне пришлось поспешно спрятать свой дневник. Архипов раскулачил сапожника Мищенко. Он заставил его перед выходом выложить все из вещевого мешка, который был у него очень вместительный, и из дополнительной сумки. Было изъято муки килограмм пять, казенные ботинки, много сапожного товара. Оказалось, что Мищенко, ведая разделом пайков, воровал у нас муку. А кожу и ботинки продавал или делал частные заказы. Поэтому у него много денег. Интересно было наблюдать картину раскулачивания, когда Мищенко, уличенный в воровстве, все это выкладывал.

С наступлением темноты был крупный налет немецкой авиации на Краснодар и окружающие станицы. Четыре бомбы были сброшены метрах в 500 от нас. Они, вероятно, бросали в ж. д. мост, но не попали в цель, а разбили и подожгли хату, автомашину и некоторые постройки.

Судя по обстановке и газетам, враг перешел в наступление, задержал наши части, в ряде мест теснит их. Опять начинается прошлогоднее весеннее наступление, которое ничего хорошего нам не сулит. А второго фронта все нет, хотя он нужен до зарезу.

Я уже в новой части. Стоим пока на прежнем месте, и я занимаюсь, как и прежде, писарским делом. Что будет дальше, не знаю. Я думал, в этой части снабжение будет лучше. Оказалось, что оно еще хуже. Вчера нам выдали продукты сразу на 5 дней: муку, молотую кукурузу и ячмень (крупа), растительное масло и соль. При экономном расходовании этого может хватить на 3 дня. Такие-то дела.

Вчера, всю ночь и сегодня дует сильный ветер с юга, из невидимого Новороссийска, с моря. Очевидно, будет дождь. Он уже очень нужен. Сразу все зазеленеет, и весна вступит в свои права.

Проснулся рано, с Матиркой напилил дров, наносил воды, подмел комнату, сделал эту запись. Приступаю к работе. Завтрак еще не готов.

3 апреля 1943 г.

Все эти дни я ужасно занят. Сегодня не смог даже сходить в баню. Все пишу разные данные, заполняю тысячи разнообразных граф. Бумаги нет. Приходится склеивать из кусков и расчерчивать, что отнимает массу времени. Похоже, что я буду работать, как и сейчас, писарем. Написал сегодня письма с новыми адресами.

Ночью и утром шел благодатный весенний дождь. Сразу зазеленела трава у плетней и в садах, резко стали выделяться зеленые набухшие почки на сирени.

Первого апреля на Кубани наши войска заняли станицу Анастасиевскую[113]. Других новостей нет. В сводке Информбюро говорится, что даже на Центральном и Западном фронтах продвижение наших частей приостановлено из‑за таяния снега и распутицы. А враг нажимает, и нашим войскам приходится отбивать бесчисленные атаки.

В Тунисе 8‑я армия[114] будто бы стала теснить противника и успешно продвигаться вперед.

Отдал сегодня обе пары белья в стирку. Мищенко перед уходом спал на моей постели и, чувствую, напустил вшей.

5 апреля 1943 г.

Вчера для меня был исключительно тяжелый день. Часов до 12 дня я без роздыху заполнял социально-демографические данные, форму № 4. Потом эту же работу продолжал в карауле, километра за 4 от квартиры. На всех не заполнил, потому что часть людей была на посту. Когда я об этом доложил новому моему начальнику, капитану, он заявил, чтобы я сделал это вечером и принес ему. Шутка сказать! В 5 часов вечера я пошел обедать, после обеда вернулся.

Шел весь день дождь. На улицах страшная грязь и ужасная темнота. Я еле нашел караульное помещение, а потом капитана. В 10 часов вечера сдал работу и доложил, что все выполнил. Он даже не посмотрел, что я сделал. Это обиднее всего, хотя до этого он говорил, что ему это немедленно нужно. Ночевать остался там. Спать было негде, и я лег на земляном полу. До 3 часов ночи он читал пьесу Симонова «Русские люди»[115]. Закуривая, он расспросил меня, кто я такой, но ничего не сказал мне. Спал я на шинели 3 часа. Весь промок под дождем и дрожал. В 5:30 утра ушел на свою квартиру.

Сегодняшнее утро для меня началось с неприятностей. Отобранную кожу сапожника лейтенант Архипов оставил под мою ответственность. В мое отсутствие ее кто-то забрал. Когда я доложил об этом Архипову, он накричал на меня и заявил, чтобы кожа к вечеру была у него, иначе он меня посадит. Ну где я возьму кожу?

Со мной жил еще Матирко. Теперь он где-то километров за пять. Так Архипов предложил мне найти его и привести, чтобы сделать допрос. А на улице ужасная грязь. Ночью выпал порядочный снег, который сейчас уже растаял.

Я ни позавчера, ни вчера не смог попасть по занятости в баню. Но надевать выстиранное белье на немытое тело мне не хотелось, потому я в бане помылся холодной водой, совершенно замерз и простудился. У меня болит голова и озноб. Сейчас растопил печку, хочу просушить портянки и немного заснуть. Но разве Архипов это позволит? Он пришлет связного и заставит что-нибудь делать, совершенно не относящееся ко мне.

Кстати, писарем я не буду, т. к. писарь в этой части уже есть. Не знаю, кем меня используют. Постараются найти что-нибудь самое неприятное. На представителей интеллигенции командиры, обычно люди малокультурные, смотрят с пренебрежением и стараются придумать самое оскорбительное для интеллигента поручение, как бы в отместку за то, что у них культуры меньше, чем у такого бойца, как я.

Вчера весь день велся напряженный бой за Крымскую. Сегодня затишье. Очевидно, Крымскую удалось занять.

6 апреля 1943 г.

Всю неделю идет непрерывный дождь. На улицах ужасная грязь и вода. Вчера весь день снова работал. Вечером получил, наконец, первое письмо из дому от Тамары Дюжевой. Я танцевал от радости и с жадностью его бегло прочел, а потом вновь и вновь перечитывал. Моих писем, которых я написал 12, она не получила, а мой адрес узнала у Верхнежировского. Письмо злое. Она не знает моего положения и думает, что я живу как бог, получаю массу денег и имею новую семью. Письмо печальное. Тамара и Юра очень нуждаются. Зарплаты, которую она получает за преподавание истории в 7‑х классах у Бондарева, хватает на 6–7 дней.

Немцы измывались над ней. Они отобрали ее паспорт и под угрозой расстрела заставили работать 3 месяца в гостинице уборщицей. Сейчас они живут в своей квартире на К. Маркса 45. Топлива нет. Библиотеку немцы сожгли.

Красовский в Тбилиси помощник коменданта города.

Тамара просит от меня помощи. Чем я могу помочь? Юра учится хорошо, но грубит Тамаре по-прежнему.

Архипов вызывал Матирко. Товар так и не найден, за исключением 2 кусочков кожи под кроватью. Я думаю, Матирко куда-то его сплавил. Архипов меня определил сегодня в караул, я уверен, что именно за этот злополучный товар, т. к. есть много свободных бойцов, и он мог бы послать кого-нибудь другого. Я пишу эти строки в карауле.

Кончилась моя удобная жизнь у хозяйки на отдельной койке. Здесь спать придется на нарах – 16 человек подряд. Вшей здесь, конечно, порядочно. Сегодня иду в наряд под дождь. Начинается новая жизнь, надо привыкать и к этому. Моя писарская деятельность кончилась.

Грустно. Скоро идти на развод. А через несколько дней выезд на новое место.

7 апреля 1943 г.

Вчера до 11 часов, а сегодня с 7 утра до 11 дня патрулировал по вскопанным огородам под бесконечным дождем.

Грязь ужасная. В ботинках полно. Спал на нарах, уподобившись селедке. Спал мало, болит голова. Вечером снова идти патрулировать.

Питаюсь концентратом «суп-пюре гороховый». Он хорош, если его есть вперемешку с чем-нибудь другим, но когда несколько дней подряд ешь только его, то в желудке развивается такое брожение, что бесконечно идут вонючие газы в таком количестве, что если бы их собрать вместе даже от одного человека, то можно бы наполнить ими огромный воздушный шар. Газы такой ужасной концентрации, что ими можно было бы отравить огромное количество людей.

Мало этого. Суп-пюре таким же остается и в испражнениях. Нападает такой неудержимый понос, что не успеваешь расстегнуть брюки – все это вырывается в кальсоны. Такая картина была сегодня со мной во время патрулирования. Это просто ужас.

Меня в караульном помещении приняли неприветливо из‑за продуктов. Нам выдали продукты на 3 дня, а потом после одного дня меня перевели в караул. Я съел 120 гр. мяса, а 18 гр. растительного масла оставил у хозяйки, т. к. не во что его было брать.

Из-за этого начались пререкания. Дескать, я буду два дня объедать караул. Есть чужие продукты. Все это, конечно, происходит из‑за недостатка продуктов, из‑за того, что каждый боец не чувствует себя сытым и ему дорог каждый грамм.

8 апреля 1943 г.

Я продолжаю патрулировать: 6 часов на посту, 6 отдыха, затем вновь. Приходится мало времени на сон, особенно днем.

Сегодня дождя не было. Ветер очень сильный, к 10 утра разогнал тучи, и стало солнечно. Уже к обеду достаточно хорошо подсохли тропки.

Жить приходится в скученных и грязных условиях. Ежедневно нахожу у себя несколько вшей. Спать приходится не раздеваясь, а иногда и не разуваясь.

Я чувствую себя голодным, особенно ночью, когда от обеда (от 2 часов дня) приходится стоять до 1–2 ночи. Хлеба дают 700 гр. Остальных продуктов мало. Питаемся 2 раза в день.

Мне всегда думалось, что я что-нибудь должен найти. Сегодня, наоборот, я потерял последний свой мундштук.

Недостаток питания позывает на семечки. Сегодня я съел их на 10 рублей – 4 стакана. Они стали дешевле. Набил до боли язык.

Крымскую наши еще не взяли. Передовые части ворвались в станицу, но под давлением противника вынуждены были отойти на исходные рубежи.

9 апреля 1943 г.

Сегодня неожиданно получил письмо от брата. Он в армии с 25 июня 1941 года. Существенного в письме нет. Есть то, что я знаю уже от Наташи. Письмо несколько официально и сухо.

Кроме обычного для меня патрулирования, дали мне и общественные нагрузки: редактирование «Боевого листка» и подготовку доклада. Я недосыпаю. Когда все это я сделаю? А делать, конечно, нужно в срок и отлично.

Сегодня особенно тяжело нес дневную смену, с 7 до 1 дня. Болит под лопаткой от сквозняков в комнате. Отвратительное чувство от недосоленной и обезжиренной пищи. Постоянно хочется есть.

Я патрулирую у реки и наблюдаю за вербой. За вчерашний и сегодняшний дни она уже развернула свои желтовато-зеленоватые почки. В садах вот-вот начнется цветение груш, вишен, яблонь. Постепенно зелень покрывает землю. После дождя уже почти высохло, и сегодня солнце и ветер. Я загорел. Глаза болят от воспаления и недосыпания. Вечером плохо вижу, и вчера попал в неприятность, т. к. проверявшего дежурного увидел только в 3 шагах от себя. Он накричал на меня. Чего доброго еще запишет в постовую ведомость взыскание.

Противник на нашем участке фронта два последних дня особенно активизировался. Вчера усиленно бомбил Абинскую. Сегодня тоже. Я наблюдал дважды воздушный бой над нашей станицей. С обеих сторон участвовало до десятка самолетов. Сбит один наш самолет, простреленный в воздухе, факелом полетел вниз, и летчики не успели выброситься.

Вечерами, наблюдая за плавающими ракетами противника, я поражаюсь тому, как они технически продуманы: плавают и ослепительно светят 30–50 минут. У нас таких ракет нет.

Сегодня нам выдали по 80 гр. судака свежего. Очевидно, из Ейска.

10 апреля 1943 г.

Вчера с 7 вечера до часу ночи и сегодня с 7 утра до часу дня стоял часовым у караульного помещения. Воздушные пираты охотились за нашими автомашинами. Все время продолжаются над станицей воздушные бои. Вчера в 11 вечера один из мессершмиттов сбросил бомбы на проходившую с зажженными фарами машину. Бомбы в машину не попали, но легли на расстоянии от 50 до 100 метров от меня. Услышав свист, я приземлился. Осколки летели через меня. В соседнем домике пострадало 4 человека: одного убило, троих ранило.

Сегодня нам приказали немедленно вырыть щель. По всей вероятности, будет усиленная бомбежка станицы.

11 апреля 1943 г.

Я выпустил 1‑й номер Боевого листка, который начальством был принят положительно. Получил бланк для второго номера, который надо выпустить 15-го. Весь день мне не давал работать младший сержант Савельев, который рассматривал мою работу как пустое времяпровождение Он заявил мне, что я разленился, и придумывал для меня всякую работу: подметать двор, таскать от реки песок и посыпать двор, потом послал за дровами для кухни. Мне стало обидно, что мною помыкает полуграмотный мальчишка, да еще и заявляет, что я обленился, когда это ко мне никак не подходит.

Сегодня заставили меня сдать стеганку (ночью на посту без нее еще, конечно, холодно); ватные брюки заменили новыми летними, грязные портянки и обмотки – новыми и выдали крохотное полотенце, которое я положил в карман вместо носового платка. Вчера я патрулировал на огородах. Уже чувствуется весна. Кричат лягушки. Вообще, ночь была тихой, если не считать немецкого бомбардировщика, сбросившего 9 некрупных бомб. Все ждут сильной бомбежки станицы. Очевидно, она таки будет.

Уже вечер. Мне еще надо готовиться к докладу.

12 апреля 1943 г.

К докладу готовился сегодня. С часу дня иду в наряд. До этого надо сделать доклад.

Пока ничего особенного не случилось. Пролетали немецкие самолеты, но не бомбили. Летят над станицей и сейчас. Их обстреливают зенитки.

Погода пасмурная. Вероятно, будет дождь.

Спал в тесноте и плохо.

Видел хорошо во сне маленькую Тамару. Она шла, я догнал ее и стал сзади обнимать.

Сегодня написал еще письмо домой и А. И. Олех в Крепостную.

14 апреля 1943 г.

Вчера был занят весь день, и сделать запись было некогда. Сперва патрулировал, затем ходил в баню, потом на собрание. Вернулся домой в 12 часов ночи. Вчера же получил письмо из Ейска, там находится отец Горского. Он мне и пишет. Очевидно, там и все старые знакомые.

Сегодня с утра стоял на часах у моста. Моя знакомая верба распустилась и зеленеет, хотя шел дождь. Вчера, идя в баню, я видел, как замечательно цветут ультрамариновые подснежники и, как яичные вареные желтки, одуванчики. Абрикосы тоже зацветают.

Сегодня наши наступали на Крымскую. Утром усиленно била артиллерия, летала бомбить наша авиация, в основном почему-то «кукурузники[116]» и сопровождавшие их «ястребки» старой системы – тупорылые[117]. Сейчас затишье. Результаты неизвестны.

15 апреля 1943 г.

Вечером мне повезло. Мой пост находится между двумя столовыми комсостава. У проходящей официантки я попросил купить мне что-нибудь поесть. Она сказала, что отпуск питания производится только по талонам для комсостава. Возвращаясь, она в газете принесла мне гр. 300 хлеба, гр. 500 пшеничной каши и гр. 200 жареного судака. Все, конечно, бесплатно. Я тут же на посту все это с большим аппетитом съел, но насыщения не почувствовал.

С часу ночи и до 7 утра я стоял там же, где сейчас. Здесь на посту украдкой и произвожу эти записи, т. к. в караульном помещении мешают, и некогда – дорожишь каждой минутой, чтобы поспать, иначе будешь страдать на посту.

Надо мной расцветает груша, под нею цветут и нежно пахнут фиолетовые фиалки. Я несколько штук сорвал и положил в коробку с табаком, и от этого, как мне кажется, плохой табак стал лучше, душистей.

В огороде зеленеет клубника и сплошным зеленым ковром порядочная грядка ржи. Светит солнце, но по небу похаживают тучки, иногда подувает легкий, но довольно прохладный северо-восточный ветер. Ночью я мерз и всю смену ходил взад-вперед. Луна зашла часа в 4, и сразу всё стало темным, неразличимым. Через полчаса на востоке небо слабо забелелось, постепенно стало светлеть, отчетливей стали силуэты ближних хат. Дальше небо стало желтовато-лимонным, проступили силуэты дальних хат, на передних отчетливо стали видны ставни, на огородах выступили плетни, пни. Потом небо стало розоветь. Где-то пиликнула проснувшаяся птичка, ей откликнулась другая, третья. Хавакнул несколько раз перепел, зачирикали вылезшие из-под стрех воробьи – и начался утренний разноголосый птичий концерт. А небо на востоке стало совсем розовым, тучи отодвинулись на запад и тоже порозовели. Загорелась утренняя заря, свежая, яркая, как хорошо созревший арбуз. Но солнце еще не встало. Последний раз где-то недалеко пробомбил фашистский стервятник, один из тех, которые бомбили всю ночь ближние станицы, и убрался куда-то в свое логово, откуда, как сова, снова вылетит на хищную охоту следующей ночью.

Наконец на востоке появилась золотистая переливающаяся и быстро растущая полоска солнца, брызнули золотые лучи, глазам стало больно смотреть на восток. Через несколько мгновений полностью взошло солнце, наступило утро, началась обычная военная жизнь. Наш самолет-разведчик пронесся с юго-запада на восток над самыми крышами хат, и через несколько минут уже понесли наши бомбардировщики «утренний завтрак» фашистам. «Завтрак» порядочный – 30 самолетов, груженых до предела. Я смелее, хотя и пряча папиросу, закурил и стать ждать смены.

Сейчас я вновь стою в карауле. Уже часа 4 дня. В небе разыгрываются воздушные бои, а на земле все зацветает и радуются солнцу птицы. Нерадостно и нелегко только человеку, страдающему от ужасной войны, лишений и голода.

Зачем-то вызывает меня заместитель командира эскадрона капитан Полонский. После смены пойду. Слишком уж официальный, важный и заносчивый он человек.

Нужно выпустить боевой листок № 2, но я на посту. Придется сидеть ночью и сочинять.

Примерно 6 часов вечера, недалеко от меня упал подстреленный мессершмиттом наш одномоторный самолет. Один из летчиков выбросился на парашюте и благополучно приземлился. Другой долго планировал с горящим самолетом, затем самолет перекувыркнулся и пошел носом вниз. Упав на улице, он взорвался. Летчик погиб.

Скоро смена. Хочется есть. Думаю, что сегодня дадут сахар. Выпью чаю, отрезав немного хлеба от завтрашних 700 граммов.

16 апреля 1943 г.

Вчера сразу же со смены пошел к капитану, который предложил мне взять вещи из караульного помещения и перебраться к нему. Он сказал, что к 1 мая надо выпустить газету, и начал беседовать со мной, но помешала бомбежка. Она продолжалась с 8 ч. вечера и до 5 ч. утра. Фашистские самолеты носились под станицей, как рой пчел, и беспорядочно бросали бомбы мелкого калибра, в 25–100 килограмм. Спать было невозможно, т. к. бомбы ложились близко и без всякой системы. Все стекла из окон выпали, с потолка валилась глина, каждую минуту можно было ожидать, что бомба угодит прямо в хату. Я не спал предыдущую ночь, и меня морила дремота. Я лег на глиняном полу, подстелив плащ-палатку. Было холодно, постоянно хотелось мочиться, и я вставал через каждые 15–20 минут, а когда бомбы падали особенно близко, бежал к щели, которая была залита водой от недавно шедшего дождя. Потом я решил не подниматься и лег с твердым намерением уснуть, но не проспал я и 20 минут, как все были подняты по боевой тревоге и отправлены к щели. Все небо над станицей было усыпано плавающими ракетами, которые появлялись то там, то там, воздух был наполнен гулом самолетов, и земля сотрясалась от взрывов бомб. Ожидалась высадка десанта. Так шло до утра.

Ночь была особенно холодной, и я без стеганки, от холода не попадал зуб на зуб. Потом под шинель я надел плащ-палатку. Стало немного теплее, но я так и не нагрелся. С 5 часов и до 8 я немного уснул, т. к. был объявлен отбой боевой тревоги. Позавтракал и сейчас по заданию капитана выполняю писарскую работу.

В небе разыгрываются воздушные бои. То покажется, то прячется за тучами солнце, свирепо дует северо-восточный ветер. От недосыпания болит голова, воспалены глаза. Знобит.

12 часов ночи. Часа два сидел за письмами. Сейчас думаю лечь спать. Над головой проносятся и фашистские, и наши самолеты. Вот и сейчас летит «фриц». Того и гляди, что бросит бомбы. Близко сегодня не бросали. Не дают наши самолеты.

Несколько дней тому назад я достал грамм 400 подсолнечной макухи[118] и с удовольствием ел с нею суп и пил чай, а сегодня мне посчастливилось: я имел котелок супу, который остался у повара неиспользованным. Правда, я съел его без хлеба, но и это хорошо. Причем суп здесь гуще, а сегодня еще с рыбой. Я ел его с удовольствием. Ложусь спать. Удастся ли? Полеты самолетов участились. Видать, начнется бомбежка.

18 апреля 1943 г.

Моя служба часто напоминает службу Швейка[119]. Вчера, например, услышал, что я занимаюсь писарским делом временно, на самом деле я зачислен вьюковожатым в лекпом отделение[120]. Вчера же в 12 часов ночи, когда я стал разуваться, чтобы лечь спать, часовой вошел напиться. Капитан этим возмутился (часовой не должен покидать поста) и послал меня за командиром этого часового. Я приказание выполнил, капитан часового снял с поста и стал его отчитывать, а вместо него поставил часовым меня. Сегодня по поводу моей писарской работы он заявил, что я ее слишком медленно выполняю. Когда я стал делать быстрее, он не дал мне ее закончить, сказав, что это не спешная работа, и заставил меня делать монтаж для первомайской газеты. Я этим занимался до 11 часов ночи. Мне эта работа понравилась. Кажется, понравилась и капитану. Я еще не закончил ее и думаю продолжить завтра, если все будет благополучно.

Сейчас усиленно носятся в воздухе немецкие самолеты, предполагается чуть ли не химическое бомбометание.

Вчера и сегодня ничего особенного не случилось. Здесь я немного поправлюсь, т. к. питание лучше, чем в карауле. Сегодня, например, был даже борщ. Иногда удается получить добавку. Жаль, что не хватает хлеба. Но я все-таки вечером пью чай. Сахару хватит еще на завтра. Выдан по 20‑е включительно.

На фронтах ничего существенного не произошло. В Тунисе идет успешное наступление союзных войск. Тунис вскоре должен быть очищен, и тогда будут все условия для открытия второго фронта в Европе. Откроется ли он?

Сегодня вербное воскресенье. Здесь все это знают, т. к. станичницы – народ богомольный. В каждой хате полно огромных икон. Через неделю пасха. Вспоминается детство и эти весенние праздники. Я их очень любил за торжественность, пышность, за то, что наступала весна, все зеленело, летели птицы, разливалась река, мы смолили и выпускали на воду лодку, а на праздниках катались на ней вволю. К пасхе резался кабан и приготовлялось много вкусных вещей, к которым я всегда был большой охотник.

Новые для меня кубанские слова:

1) Ваган – деревянное корыто, а я думал, что это весы (от слова важить – взвешивать).

2) Сырко – низенький круглый столик, за которым обедает вся семья на низеньких скамеечках. А я думал, что это кушанье из сыра или творогу, что-нибудь вроде запеканки.

Письмо домой еще не отослал, т. к. капитан еще не достал мне справку о моей службе в Красной Армии. Справку я хочу послать домой.

Потерял полученную зарплату 23 рубля. Такая жалость. Даже семечек купить не за что. Ложусь спать на глиняном полу, не только не раздеваясь, но даже не разуваясь.

20 апреля 1943 г.

Вчера кончил монтаж для газеты. Чтобы не похвалить, капитан все-таки нашел пороки. Ему не понравилось, как я разграфил колонки для статей. «Слишком узко, – сказал он, – надо переделать». Я ответил: «Есть переделать». Хотя колонки шире 10 см. не делают вообще, а в этом монтаже они не подойдут тем более. Получится аляповато.

Сегодня 67 наших самолетов полетели на Крымскую. Кажется, там предпринимается очередное наступление. Вероятно, немцы предпримут ответный налет.

Сегодня утром капитан беседовал около часа со мной. Он заявил, чтобы я бросил мысли о «гражданке» (я их уже и так бросил, да и не думал). Просто мне сказал заместитель заведующего крайоно, что отзовет меня из армии, ну а я не стал ему возражать. Теперь я пришел к выводу, что напрасно не отказался сразу. Не было бы лишних разговоров, и на меня не смотрели бы как на человека, который хочет улизнуть из армии. В «гражданке» сейчас тоже трудно работать, да и не удержишься там. Все равно возьмут в армию.

Капитан еще сказал, чтобы я не кичился тем, что образованнее других, проявлял больше военного духа, выполнял все приказания, подчинялся во всем командирам, бросил мысль о том, что я болен, чтобы помогал командиру в проведении политмассовой работы, не забывал, что я просто красноармеец, конно-связной – и ничего больше.

Зачем это говорилось мне? Я никогда не проявлял подобного рода наклонностей. Я служу честно. Правда, до сих пор я был на таких местах, где проявлять свои знания и способности не требовалось.

Сейчас, как говорит капитан, я буду вроде замполита командира взвода и в то же время рядовым красноармейцем. «Будущее ваше зависит от вас самих, – сказал капитан, – проявите свои способности, и мы сделаем вас замполитом. Не сумеете сделать, будет видно, куда вас определить. До 1 мая вы будете находиться здесь, работать над выпуском газеты и выполнять мои поручению и поручения командира эскадрона, а потом пойдете в свой 2‑й взвод».

23 апреля 1943 г.

Весна уже в полном разгаре. Цветут сады, светит солнце. Правда, ощущению весны мешает довольно холодный порывистый ветер, который, как фашистский самолет, вырывается откуда-нибудь из‑за укрытия и начинает бесчинствовать.

Кстати, о фашистских самолетах. После интенсивной бомбежки станицы они пока не показывались, за исключением одиночек-разведчиков. Зато наши самолеты день и ночь летят на передовую и Новороссийск большими соединениями от 50 до 90 штук.

За эти дни закончил монтаж первомайского номера газеты, выпустил 2 боевых листка, ежедневно провожу политинформации. Для первомайской газеты по заданию капитана Полонского написал передовую статью, которая ему понравилась и без поправок идет в газету.

Живу на том же месте и сплю все так же на полу.

Позавчера, очевидно «продутый» ветром, вечером заболел: поднялась температура, левую сторону шеи и груди охватил приступ невралгии, болела голова. Но за ночь все прошло, и я чувствую себя хорошо.

Сегодня капитан Полонский уехал, а капитан Бондаренко отсутствует, поэтому, увидев, что наш доморощенный повар Мисюра «засыпался» с обедом, я стал ему помогать. Правда, это с его стороны вызвало недовольство – профессиональную ревность, особенно, когда от технической помощи я перешел к советам, как готовить, зажаривать и заправлять борщ с рыбой.

Наводил чистоту и порядок в комнате и порядочно поработал тряпкой и веником.

Получил погоны и гимнастерку. Пришил погоны.

Я теперь не во взводе Архипова, однако он живет в одной комнате со мной и позавчера в категорической форме предложил мне сдать полевую сумку сержанту Вересову. Я сказал, что не отдам, он возмутился и напомнил мне, что я просто красноармеец и не должен забываться. Позже я рассказал об этом Полонскому, который сказал: сумка пусть остается у меня.

Вчера при сборе всех командиров и бойцов, когда пришел Вересов, Архипов вновь предложил мне (и очень важно), чтобы я сумку передал Вересову, освободив ее от своих записок и бумаг. Я сказал: «Сумку я не отдам».

– Как это не отдам! – воскликнул Архипов, схватил мою сумку, вытряхнул на диван содержимое и передал ее Вересову. Все молчали и смотрели на это мародерство с недоумением.

Я взял сумку из рук Вересова, хотя он ее и удерживал, положил в нее свои бумаги и повесил на место. Капитан Полонский сказал Вересову: «У вас же есть сумка. Зачем вы хотите взять сумку Цымбала?»

Вересов стал говорить, что она ему мала. Капитан сказал: «А зачем вам большая? Разве в этой не поместятся те две бумажки, которые у вас есть?»

Архипов молчал и сидел красный, как рак. Так и надо.

Но боже сохрани попасться теперь ему в руки. Он съест меня.

Сейчас обедали. Всем очень понравился борщ, изготовленный под моим руководством и при моем непосредственном участии.

Сегодня так называемый чистый четверг. Говорят, что сны, виденные под этот день, сбываются (вообще, здесь постоянно среди женщин-казачек слышишь о гаданиях, праздниках, снах и т. д.).

Я видел плохой сон. Мне снилось, что мои ботинки (которые еще совершенно целы и хороши) развалились. Я знал, что на складе есть ботинки 40–41‑го номеров, а 43‑го нет, и очень беспокоился, в чем я пойду.

Во-вторых, мне снился Юра. Он стащил мои часы и неизвестно, куда их дел. Вместо них он принес другие часы, бронзовые, красивые, но испорченные. Я его ругал и добивался, куда он дел мои часы, а [он] сказал, что променял их, дальше не стал меня слушать и босиком побежал по заросшей весенней травой предвечерней улице.

Снилось еще что-то, но я уже не помню, что именно.

25 апреля 1943 г.

Сегодня пасха. Я вчера стоял на посту вечером и вспоминал свои детские годы – как я любил встречать этот праздник. Мне нравилась не его религиозная сущность. Я ее еще не понимал. Мне нравилось то, что к нему все готовились, что природа расцветала, что во всем было много торжественности.

Я вспоминал, а в это время фашисты вешали целые гирлянды плавающих ракет над Краснодаром и бомбили его.

Сегодня утром, возвращаясь с политзанятий, я обратил внимание, что все уже цветет, все благоухает. Меня поразили цветущие персики. Под солнцем их цветы очень красивы – розовые, с чуть фиолетовым налетом и замечательно пахнут. Я первый раз в жизни увидел, как цветут персики.

Весь день писал статьи для боевых листков. Приехал капитан Полонский, который два дня был в отъезде, и послал меня в полк на совещание редакторов. Там я выступал. Мною заинтересовался зам. командира полка по политической части и секретарь парторганизации полка. Когда я сказал, что я просто конно-связной и после 1 мая меня отправляют во взвод в станицу Львовскую, они сказали, что используют меня на другой работе и об этом поговорят с капитаном Полонским. Буду ждать дальнейшего развития этой ситуации.

Сейчас вечер. Уже почти не видно писать. Устал. Ночью видел такой сон – выпил в магазине 2 стакана портвейна и стал закусывать пирожными с белым кремом. Характерно, что я чувствовал, как вино пошло по жилам.

Был весь день настолько занят, что еще не почитал газету. Все же здесь мне неплохо. Делаю творческую работу, неплохо ем, чувствую, что уже окреп после караула и пью чай.

О нашем поваре Мисюре.

Он все называет уменьшительными именами: супчик, борщик, перчик, рыбки, лучок, хлебец.

Кормит меня он, наливая 2–3 лишних поварешки. Правда, я ему помогаю: то принесу воды, то разведу самовар.

Ровно 12 часов ночи. Вечером фашистские самолеты вновь бомбили Краснодар. Нам хорошо были видны целые потоки трассирующих снарядов и пуль, но взрывов бомб не было слышно: далеко.

Один из возвращавшихся фрицев невдалеке от нас грохнул бомбу, очевидно, в проходящую с горящими фарами машину. В нашей ветхой избушке полетела с потолка штукатурка.

Избушка с такими низкими потолками, что я постоянно хожу нагнувшись и уже несколько раз чуть не проломил себе голову.

Вечером при свете каганчика[121] прочел в газете «Красная звезда», начиная с 79 № замечательные очерки Кривицкого и Крайнова «В Брянских лесах» (о партизанах).

Мне кажется, что эта книга ляжет когда-нибудь в основу замечательного кинофильма и будет читаться с захватывающим интересом, особенно юношеством.

Недавно с полчаса был на дворе, дышал свежим воздухом. В небе раздается рокот наших «кукурузников», которые каждую ночь летают на переднюю линию противника и старательно и методично его бомбят. Вот тебе и «кукурузники». Возвращаясь назад, они над нашей территорией пролетают с сигнальными фонарями – красный, зеленый, обычный.

Когда утихает рокот моторов, раздаются ночные весенние голоса: где-то щелкает соловей, которого я не слышал очень давно, бурчат лягушки и, словно кто стучит в кастаньеты, вибрирует голос древесной лягушки.

А сейчас вот, когда я пишу эти строки, мои мысли прерывает назойливый порывистый гул пролетающего над головой немецкого самолета.

Так хорошо в природе и так ужасно на земле и в воздухе: война!

26 апреля 1943 г.

Сегодня Архипов заговорил с Полонским о передаче меня ему во взвод. На это Полонский ответил, что Цымбал уже не принадлежит эскадрону. Об этом, конечно, Архипов пожалел, т. к. он намеревался взяться за меня у себя во взводе.

После этого капитан Полонский сказал, чтобы к 11 часам я явился к начальнику штаба полка. Я пошел.

Этот уже седой человек внимательно поговорил со мной и сказал, что он тоже учитель со стажем 31 год. После беседы он мне заявил, что я буду работать секретарем замполита полка, а дальше будет видно. «Если вы сумеете себя проявить, мы будем вас продвигать». Я отпросился на два дня, чтобы закончить в эскадроне газету. Он отпустил меня. Итак, еще новое место, новая работа, новые люди.

Сегодня был в бане, вымылся и хочу сегодня спать на дворе, чтобы не набираться вшей, блох, клопов, тараканов и муравьев на земляном полу.

Весна в разгаре. Особенно хорошо себя чувствуешь, когда идешь из эскадрона в полк. Дорога на протяжении 2 километров пролегает через кустарники. Хорошо видна даль. Все цветет, как осыпанное снежными сугробами.

На нашем участке фронта, очевидно, готовится немцам удар к 1 мая. Это видно по приготовлениям и передвижению. Фашистские разведчики кружатся над железной дорогой. Очевидно, предполагается контрудар.

26 апреля 1943 г.

Характеристики, написанные для газеты

Капитан Полонский

Во всем любит «порадок» (так он говорит, потому что белорус). Он молод, весел, поет песни, говорит несколько детским голосом, но умен, деловит, любит ночи напролет писать или читать, прекрасно знает своих людей, имеет на каждого карточку, в которой записывает его поведение, прохождение службы. Он строг, но не груб и не кричит. Бойцы любят его за строгую справедливость. Со мной он шутит, советуется, но требует, чтобы я не забывал, что я просто красноармеец, конно-связной – и ничего больше.

Майор Панков

Трудно сказать, когда отдыхал этот рослый широкоплечий человек с открытым и просветленным лицом и серебряной прической, подстриженной под бобрик. Всегда на ногах, он ходит из подразделения в подразделение, улыбается, шутит. Девушке скажет, что она красавица, бойца похвалит. Всех ободрит, поднимет настроение, вселит в душу надежду на близкую победу над врагом. Никто не видел его злым, печальным, хотя его, как и других, семья была на оккупированной территории, за судьбу которой он боялся, печалился, переживал. Говорит он громко, смело, открыто. Не всегда ладил с комполка из‑за его замкнутости и нетактичного поведения. Был справедлив, не терпел наушничанья и пересудов. Умел найти хорошее у подчиненных, ценил их и поощрял, делился с солдатами хлебом, сахаром, угощал земляникой, вишнями, яблоками, если они оказывались у него. Все бойцы знали его как человека правдивого, любили за простоту и веселость, поэтому морально-политическое состояние полка всегда было высоким и чрезвычайные происшествия в нем почти отсутствовали.

Капитан Бугаев

Начищенные до блеска сапоги. Подвижная фигура небольшого роста с офицерской сумкой через плечо, всегда выбритое сосредоточенное лицо без усов, небольшие, внимательно изучающие глаза, короткие, причесанные на пробор черные волосы.

Он неразговорчив, немногословен, деловит и всегда занят каким-то делом: или в подразделениях, чтобы лично убедиться, как работают коммунисты, или у землянки на временном столике оформлял документы на вступающих в партию, или руководил заседанием партбюро.

Говорил он тихо, никогда не выходил из себя, умел тактично заставить делать то, что нужно. Хорошо руководил работой большой полковой парторганизации и ячейками ее в подразделениях. В гражданке из него вышел бы толковый первый секретарь горкома.

Майор Богатырев

Высокий костистый человек. Ходил не торопясь, широко шагая и немного наклоняясь вперед, будто мерил землю метром. Худое бритое лицо, отливающее синевой. Густой бас. Громкий голос. Любил и ценил умных людей, независимо от звания и положения. Тосковал по семье. По вечерам, когда офицеры собирались в штабной палатке, любил затеять умный спор, умело подбрасывая для обсуждения вопросы, и внимательно следил за ходом спора, вставляя дельные замечания.

Тетрадь № 5. Война с Германией.

С 27 апреля 1943 по 10 июля 1943 г.

Кубань: район станицы Абинской

27 апреля 1943 г.

Сегодня никаких особенных событий не произошло, я делаю запись, потому что сделал тетрадь. С бумагой большие трудности, а здесь вчера мне подарили 3 листа бумаги, из которых я сделал эту тетрадь. Примерно на месяц, если не больше, буду обеспечен бумагой для записей. Кроме тетради, сделал еще несколько конвертов, чтобы 1 мая написать письма, если все будет благополучно.

В эскадроне сегодня окончил писать первомайскую газету до обеда. После обеда хотел уйти в полк, на новое место, чтобы устроиться сегодня с квартирой и довольствием, а завтра с утра приступить к работе. Но капитан Полонский из каких-то соображений не пустил меня и сказал, что я пойду, когда он скажет об этом.

Со мной он уже начал говорить иначе, чем с рядовым бойцом – шутить, рассказывать анекдоты, советоваться. Особенно после моей творческой работы с газетами.

Вообще, меня здесь ценили больше, чем в дивизионе, и хотя здесь я всего несколько дней, уходить мне было тяжело.

Командир эскадрона капитан Бондаренко – украинец, преподаватель вуза по марксизму-ленинизму. Строгий, но толковый человек. Простяк. Со мной разговаривает больше как с учителем, нежели с бойцом.

Старшина Вакулишин, ростовский парень. Простой и толковый. Вот только Теребрин – кладовщик по-прежнему (он работал кладовщиком и в дивизионе) жаден, скуп и груб. Но и он, видя, что ко мне относятся по-особенному командиры, иногда даст сахарных остатков к чаю, конечно, в том случае, если у него выпросишь. В дивизионе вообще к нему нельзя было и подступиться. Писарь Дьяков, если можно так выразиться, несколько ревнует и недолюбливает меня. Раньше он чувствовал себя здесь некоторым божком. С Теребриным они снюхались быстро. Хлеба он ест сколько хочет, сахару тоже. Перепадает ему и другое, потому что он выписывает, а Теребрин – выдает. Работают, так сказать, в контакте.

Но это отвлечения, хотя и необходимые. Раньше я мало писал о людях, и это недостаток. Теперь буду писать о них чаще. После обеда я делал конверты и записные книжки. Бродил в саду. Прекрасно. Все зелено и цветет. Тепло и солнечно. Жить бы да наслаждаться. Но самолеты весь день реют в воздухе. Вчера я спал на сене во дворе. Было прохладно, но я под плащ-палаткой и шинелью не замерз. Ночью рыскали как волки немецкие самолеты, усиленно бомбили Краснодар, бросили бомбы где-то вблизи нас, очевидно, на железную дорогу. Рано утром доносился орудийный гул. Что несут с собой ближайшие дни? Они, по предположениям, должны быть особенно напряженными. Кто-то кого-то должен разбить. Мы думаем, что будут разбиты немцы, и Кубань, наконец, станет свободной.

28 апреля 1943 г.

Вчера вечером хорошо устроился спать во дворе на линейке[122]. Но спать мне не пришлось, т. к. вскоре стали летать крупными соединениями самолеты противника и бомбить Краснодар и прилегающие станицы, в том числе и нашу. Пришлось обуться и перебраться в щель. Но было холодно, неудобно, мешал гул самолетов и взрывы бомб. Так до часу ночи я и не уснул, а с часу стал часовым и простоял до 4‑х. После 4‑х самолетов летало меньше, и я немного вздремнул. К 6 часам я ужасно перемерз и встал. Холодной водой вымыл ноги и сам окатился до пояса. Стало немного теплее. После завтрака я отправился на новое место работы.

Должиков, от которого я должен принимать дела, занят, и я почти гулял. Сделал себе из масленки чернильницу. Пришлось часа два отмывать масло. Подшил папку документов. Обедать буду здесь. Скоро обед.

29 апреля 1943 г.

К вечеру вчера нашел себе квартиру на самой окраине. Дальше хат нет. Идут кустарники. В квартире чистенько. Спал на двух досках, положенных на табуреты. Спал хорошо, но почему-то болит голова.

Всю ночь и сейчас идет страшный бой за Крымскую. Орудийные выстрелы превратились в сплошной гул. Самолеты ночью как с нашей стороны, так и со стороны противника летали большими соединениями, но здесь не бомбили.

Вчера встретил двух своих учениц. Одну из них помню плохо, потому что она училась только короткое время на 1‑м курсе «В». Другую помню хорошо – Михель Варю. Обе в нашем полку радистками.

Понравился вчера обед. Из 2 блюд. Борщ и рыба жареная с пшеничной кашей.

Моего начальника еще нет. Вчера я принимал дела и мало что сделал. Сейчас седьмой час утра. Иду на работу.

Вечер 29 апреля.

Пишу в саду, лежа животом на зеленой траве. Уже зашло солнце. Кругом отцветающие сады. Цветень[123] падает ко мне на тетрадь. Работал целый день. Из ряда документов добывал «экстракт». Что без привычки не особенно ладится. Весь день болела голова. Сейчас лучше. Из душной канцелярии вышел на свежий воздух (домой идти нельзя) и еще раз проячитал полученное сегодня маленькое письмо от Лиды Бурдюговой, подруги Тамары, написанное 1 апреля. Милое и хорошее письмо. Оно доставило мне много радости. Жаль только, в нем ничего нет ни о самом городе, ни о людях, что сейчас меня очень интересует. Из всех моих писем она и Тамара получили по 2. Надо им и вообще всем написать 1 мая, если удастся. Бумага теперь у меня есть.

1 мая 1943 г.

Шестой час вечера. Хотел было написать хорошее письмо домой, но не удалось. Бросил. Цитирую:

Несмотря на праздник, я сегодня был загружен работой до вечера, а сейчас пишу в комнате, где находится человек 15. Все разговаривают, толкают, заглядывают в письмо, звонят по телефону, обедают и читают вслух первомайскую армейскую газету. В такой обстановке трудно сосредоточиться и написать то, что хочется. К тому же подвела и погода, которая всегда действует на мое настроение. Все дни сияло солнце, и я ощущал его приятную теплоту, которую так люблю. Сегодня же, как назло, дует холодный, леденящий северный ветер и идет дождь. Небо мрачно и пасмурно.

Ушел на квартиру, где ночую на двух досках, положенных на табуреты, но и здесь не нашел соответствующей обстановки. Хозяин, болеющий какой-то желудочной болезнью, лежит и стонет. У него в желудке и кишечнике что-то бурчит, напоминая пулеметные очереди. В комнате стоит тяжелый смрад.

Сапожник, помещающийся тут же, где-то по случаю праздника хлебнувший «как сапожник», пьяным голосом поет какой-то винегрет, в котором смешаны цыганские романсы, «Чилита» и «Расставанье»[124]. Как это только у него укладывается. А сейчас он поет «Синий платочек».

Нет, бросаю. Допишу другим разом. Вот опять поет сапожник козлиным голосом: «Была весна»[125].

Я решил записать в дневник эту жанровую картинку.

Вчера вечером долго работал сапожник, и мне негде было, где спать. Я примостился у края стола и при свете коптилки стал писать письма, вспоминая 1 мая прошлых лет. Так мы с сапожником каждый за своим делом просидели до 2 часов ночи. Я написал 8 писем под бесконечный шум самолетов и артиллерийскую канонаду. Позавчера и вчера наши части наступали на Крымскую, т. к. получен приказ об очистке от врага Таманского полуострова. Особенных результатов наши войска не добились, т. к. враг зарылся в землю, создав мощные укрепления, и сидит окаянный на одном месте, упорно сопротивляясь до окончательной гибели. От станицы Крымской ничего не осталось. Она вся разрушена, сожжена и перепахана бомбами, снарядами и минами, а немец все на месте. Вот и сейчас идет бой: грохочет артиллерия. Это на военном языке называется перестрелкой.

Несмотря на то что мы на фронте, отмечали праздник не только новыми боями с врагом. Вчера под гул самолетов и воздушные бои мы, замаскировавшись в саду под деревьями, устроили вечер самодеятельности: выступал хор, была декламация, играл струнный оркестр в 3 человека, танцовали кабардинку[126], через усилитель пропускали грампластинки. Мне очень понравилась новая песня о Киеве: запевала девушка с низким, но приятным контральто. Я в самодеятельности участия не принимал, т. к. являюсь здесь человеком новым. Вечером предполагалось в сарае кино «Член правительства»[127], но испортился фотоэлемент, и картина не состоялась. Обещают показать сегодня.

Мы украсили канцелярию лозунгами, плакатами, которые присланы майору Панкову и находятся у меня, как у секретаря его.

Сегодня почти никто, за исключением меня, не работал. Мне же дано поручение срочно написать донесение, и я сидел над ним, да еще и переписывал, т. к. машинистка сегодня не работала и целый день кисла, вспоминая прошлое. Работать было трудно, т. к. было много бездействующих сегодня командиров. Потом забрали почти все столы в столовую комсостава, где организован для них общий обед.

У нас сегодня тоже улучшенное питание: вместо 2‑х – 3 раза. Утром рисовый суп и селедка с картофельным пюре, в обед – борщ и мясо жареное с рисовой кашей, вечером рисовая каша. Завтра тоже улучшенное питание. Кроме того, сегодня дали по 200 гр. вина, правда, плохого и уже много раз разведенного, т. к. всё, что кем-нибудь из снабженцев выпивается, доливается водой. Не вино, а плохой морс.

Питание сегодня хорошее, но в таких микроскопических дозах, что я чувствую себя более голодным, чем в обычные дни, когда ем 2 раза. Вообще, с питанием опять дело осложнилось. В кавалерийском эскадроне я получал котелок, а иногда Мисюра мне устраивал и добавку на вечер. Здесь я имею полкотелка, что совершенно недостаточно по моей комплекции, особенно, если принять во внимание отсутствие мяса и жиров. Сегодня мяса нам дали по 60 гр. по случаю праздника – первый раз за 4–5 месяцев. Жиров нет. Вместо них дается 10 гр. подсолнечного масла. Я совершенно отощал, чувствую себя голодным, хлеба мне не хватает. С наступлением весны все больше страдаю от недоедания.

Вчера писал письма и вспоминал, как раньше проводил праздники 1 мая. Удастся ли 1944‑й Первомай встречать в послевоенной обстановке?

Сегодня читал первомайский приказ товарища Сталина № 195. Из него чувствуется, что второй фронт в этом году должен быть открыт, и что Германия капитулирует, если ей будет нанесено 2–3 таких удара, какие были ей нанесены в последние 5–6 месяцев.

Товарищ Сталин рассматривает бомбежки германских городов Англией и Америкой как предпосылку второго фронта и говорит, что наши действия на Востоке и их действия на Западе слились сейчас в «единый общий удар».

Сейчас немцы ужасно бомбят Абинскую.

4 мая 1943 г. Утро.

Пасмурно. Собирается дождь. Небо бороздят эскадрильи наших самолетов, летят на передовую, в Крымскую.

Последние дни они летят туда беспрерывно день и ночь. На левом фланге за последнюю пятидневку уничтожено более семи тысяч немцев, а все-таки враг не отступает. Он, очевидно, хочет удержать этот участок фронта, как плацдарм для наступления на Кавказ. Перед нами поставлена задача – во что бы то ни стало очистить Кубань и Тамань в ближайшее время. К осуществлению этой задачи приступили, но результатов не добились. В свете приказа товарища Сталина[128] и статьи Емельяна Ярославского «Боевое содружество трудящихся всего мира»[129] в ближайшие месяцы, а может, и недели должны произойти решающие события, которые должны определить дальнейший ход и характер войны. Наступают дни ожесточенных боев и неожиданных военных исторических событий.

Со мной за одним столом работают девушки. Я еще не совсем усвоил их имена, но меня поражает, как они мало едят. Если мне всегда не хватает хлеба и пищи, а также сахару, то у них все это остается, и они за хлеб выменивают себе молоко, яйца.

Непонятно. Или их кто подкармливает, или они получают лишнее, имея знакомство с кладовщиком. Скорее всего, и то и другое. Мужчины, работающие вокруг меня, испытывают такой же недостаток в питании, как и я. Вчера один из командиров, получив яйца (дополнительный паек), променял их у девушек на хлеб, т. к. ему хлеба, как и мне, недостает.

Постепенно втягиваюсь в работу. Ее очень много. Приходится писать целый день. Уже сделал ряд работ. Ни одна из них не была забракована. Все отправлены дальше без единой поправки.

«В районе Новороссийска немцы несколько дней тому назад крупными силами предприняли наступление, пытаясь захватить наши позиции. Действуя при поддержке авиации, противник в течение 6 дней вел ожесточенные атаки, пытаясь сломить сопротивление наших частей. Бойцы энского соединения отбили все атаки гитлеровцев и нанесли им большой урон. В этих боях уничтожено более 7 000 вражеских солдат и офицеров, подбито и сожжено 25 немецких танков и бронемашин. Обескровленные части противника, не добившись никакого успеха, вынуждены были прекратить атаки»[130].

Это сообщено в сводке Совинформбюро за 2 мая и происходит недалеко от нас. А еще ближе в Крымской наши части «наконец» одержали победу. Еще официально не сообщено, но уже известно, что Крымская вся или почти вся в наших руках. Некоторые подразделения нашей части уже двинулись вперед. Ждем и мы приказа. Все, так сказать, на колесах, поэтому не работается. Сегодня я почти ничего не сделал.

5 мая 1943 г.

Пасмурно. Накрапывает дождик. Тихо и по-весеннему тепло. Наша авиация по-прежнему летит на фронт. Где-то грохают какие-то мощные орудия. Говорят, это наш напарник «Катюши» – «Андрюша»[131], выбрасывающий полуторатонные снаряды, от которых все горит и плавится.

Официальных сведений о взятии Крымской еще нет, но большинство наших подразделений уже выбыли вперед. Мой 1‑й начальник уже там. Второй уезжает тоже и сказал, что я должен сегодня выехать туда, т. к. здесь мне делать нечего. Я как раз отдал белье в стирку и сказал ему об этом. Он ответил: «Ну, хорошо. Завтра приедете».

Но мне бы надо ехать сегодня и, очевидно, придется. Сегодня день печати. Намечается смотр «Боевых листков» и стенгазет, где мне надо быть, чтобы организовать это и кое-что записать.

6 мая 1943 г.

Раннее утро. Восходит солнце. Дым из труб поднимается прямо вверх столбом, предвещая хорошую погоду. Тихо и безветренно. Пролетело на передовую 20 наших бомбардировщиков. Вот они уже бомбят, и от этого звенят стекла.

Я в канцелярии. Некоторые, размещающиеся здесь, еще спят. Повар разжег печку и возится со своими кастрюлями. Связной подмел комнату.

Вчера не уехал, в архивах боепитания достал бумаги для работы и для дневника. Сделал 20 шт. конвертов. Вечером остался смотреть кинокартину «Парень из тайги»[132] (видел раньше), но плохо показывали, и я ушел.

Белье постирано. Все уложил к отъезду. Сегодня, очевидно, уеду.

Станица Крымская взята. Взято вокруг нее еще 9 населенных пунктов: хутора, совхозы, колхозы.

Несколько раз наблюдал на небе интересное явление: когда на фронте идет бомбежка и бьет артиллерия (зенитки), видно, как по небу идут воздушные взрывные волны. Точно как волны на море. Все это очень хорошо видно на фоне жидких облаков.

Второй час дня. После обеда едем на новое место. Не разбомбили бы по дороге. Вчера одна наша машина попала под бомбежку.

Часов в 11 дня нас проведывали 2 юнкерса. Сбросили бомбы на железную дорогу в полукилометре от нас.

7 мая 1943 г.

Мы передвинулись на 25 км ближе к горам, к морю, к Новороссийску. Расположились в молодом лесу, в стороне от станицы Абинской.

Вчера вечером и сегодня утром натягивали палатку, делали примитивные столы. Я пристроил на столбиках сундук с широкой крышкой, также на столбиках сделал себе сиденье. Все это расположил на свежем воздухе, под кустами. Хорошо. Жаль только, что иногда припекает солнце. Надо сделать из ветвей крышу. Спал на земле, укрывшись шинелью. К утру здорово замерз и закутался в плащ-палатку. Стало теплее.

Здесь бы хорошо в мирной обстановке отдыхать. Предгорья, переходящие на западе в сопки и высоты, за которыми Новороссийск, море и города Черноморского побережья. Кругом невозделанные виноградники, сады. В перелесках масса цветов и особенно много ландышей, издающих тонкий и нежный аромат. Правда, когда потянет ветерок, к запаху весны и цветущей природы примешивается трупный запах, т. к. на этой, недавно освобожденной территории много неубранных трупов.

Кругом птичий гам и шум. Резко выделяется кукованье кукушки и веселый щебет зябликов. По утрам и вечерам господствуют соловьи со своими неповторимыми песнями и лягушки, которых здесь очень много.

Противник предпринимает ожесточенные контратаки, чтобы вернуть утерянные позиции.

Недалеко впереди немецкие и наши самолеты беспрерывно бомбят Абинскую.

Над нашими головами разыгрываются ожесточенные воздушные схватки. Сейчас мы ближе к фронту, который впереди нас в 15 километрах.

Вражеские самолеты сбрасывают огромное количество листовок: бред какого-то «Союза русского народа». Мне эти листовки приходится сжигать целыми ворохами.

8 мая 1943 г.

«На Кубани, северо-восточнее Новороссийска, наши войска в результате ожесточенных боев прорвали оборону противника фронтом в 25 километров и овладели железнодорожным узлом Крымская, превращенным немцами в важнейший, сильно укрепленный узел сопротивления. Продвинувшись в глубину на 13 километров, наши войска заняли также населенные пункты Красный, Черноморский, Запорожский, Веселый, Садовый, Благодарный, Мелеховский, Нижне-Греческий, Верхний Адагум и Неберджаевская. Захвачено 80 орудий, 220 пулеметов и другие трофеи. Противник оставил на поле боя свыше 7 000 убитых солдат и офицеров. На других участках фронта существенных изменений не произошло»[133].

Этот отрывок из сводки Совинформбюро за 5 мая: «Противник ведет упорные бои, пытаясь вернуть Адагум и Неберджаевскую, но у него ничего не выходит.

Вчера наши самолеты на прифронтовых аэродромах противника, куда он стал сосредотачивать авиацию, уничтожили 300 самолетов. Наши потери 24 самолета.

Нашей разведкой установлено, что из Западной Европы на Восточный фронт гитлеровцы в огромном количестве перебрасывают вооружение и боеприпасы». Вот почему наша авиация бомбит ж. д. узлы Кременчуг, Смоленск, Днепропетровск и др.

Спал под открытым небом на дубовых молодых и сильных ветвях, которые я наломал в достаточном количестве и покрыл половиной плащ-палатки.

Я разулся, покрылся другой половиной плащ-палатки, а сверху шинелью. Под головой у меня неизменно немецкий ранец, телячьей кожей шерстью наружу. Он очень удобен в качестве подушки. Спал я богатырским сном, видел семью, знакомых, был в кондитерской и ел сдобную «бабу».

Проснувшись ночью, долго не мог осмыслить, что я не дома, а на войне. И только когда загрохотали бомбы и заревели самолеты, понял, что война продолжается. Спать было тепло и хорошо. Вчера над своим столом сделал хорошую зеленую крышу, но труд мой оказался напрасным, т. к. сегодня мы меняем место на километр на юго-запад.

9 мая 1943 г.

Вчера уже затемно перебрались на новое место. Спали где попало. Было тепло, и я спал как убитый, но сегодня утром у меня болит левый седалищный нерв.

Сегодня проснулись до восхода солнца и до завтрака устраивались. Я устроился еще лучше, чем прежде. Надо мной целый шатер из ветвей дуба, орешника и дикого жасмина. Устраиваясь, порядочно устал. Сегодня пасмурно, душно и ломит кости. Хочется спать.

Вчера закончены действия союзников в Африке. Последняя опора фашистов – Тунис и Бизерта – взяты.

На нашем участке ничего существенного не произошло. Наши войска подошли к сильно укрепленным позициям противника. Ночью было затишье, сейчас бьет артиллерия, идут воздушные бои.

Что-то случилось с моими чернилами. Они не держатся и делают кляксы.

Пришел командир полка и приказал нам снова переехать на новое место. Мы устроились очень хорошо, но он забраковал принципиально, потому что мы расположились не в балке, где он приказывал, а над балкой. В балке мы были. Там нет высоких деревьев, и все очень загажено.

Помощник начальника штаба пошел разыскивать новое место, чтобы переехать. Приказ надо выполнять. Солнце спряталось. Небо заволокло тучами. Стало прохладно. Ожидается дождь.

10 мая 1943 г.

Приказ есть приказ. Мы переселялись и устраивались ночью в темноте. Искололись о всякие колючки, исцарапали кожу и порвали обмундирование. Место паршивое. Миллионы гусениц, которых поминутно приходится с отвращением сбрасывать с шеи, со стола, с бумаг. Мало этого. Теперь нам ходить за хлебом 2 километра, за завтраком километр, за водой более километра.

Поистине: за 7 верст киселя хлебать. Пока дойдешь от кладовой до кухни, половину хлеба съешь, пока дойдешь от кухни до места работы, вновь есть захочется, пока еще сходишь за водой, вот уже и пропало около трех часов рабочего времени. Но приказ есть приказ.

Я уже жду, что сегодня опять придется переселяться, тем более что хозяин сегодня еще не был и не видел нашего, как здесь говорят, нового положения.

Спал всего часа 2–3. Сейчас жарит солнце, у меня болит голова, хочется спать.

Вчера получил от Тамары Михайловны открытку из Краснодара от 26 апреля, где она была в командировке по вызову крайоно. Убит ее брат Петя. Известие печальное. Мать сходит с ума.

Видно, как наши самолеты пикируют и сбрасывают бомбы на переднюю линию за Крымской. Видно, как их обстреливают немецкие зенитки. На нашем участке наступление вновь приостановилось у сильно укрепленной новой линии противника.

В Тунисе идет уничтожение изолированных групп. 120 тысяч немцев и итальянцев попали в окружение.

13 мая 1943 г.

За эти дни особенных военных событий у нас не произошло. Противник упорно сопротивляется, и продвижение наших частей приостановилось. Наша авиация последние дни усиленно бомбит вокзалы и ж. д., занятые гитлеровцами. Немецкая авиация бросает по 200 самолетов на Ростов и др. города.

Успешно идут действия союзников в Тунисе.

14 мая 1943 г.

Все эти дни занимался в свободное время бытовыми вопросами. На земле много змей и еще больше клещей. Два клеща впились в мое тело – один в руку пониже плеча, другой, проклятый, в член. Их очень трудно оторвать. Обычно их головка остается в теле, начинает там гнить и образуется болезненная опухоль. Я решил сделать что-то вроде койки на забитых в землю колышках. Найдя доску, я очень долго возился с нею, чтобы перерубить ее пополам и обтесать. Когда койка была готова, пришел один старший лейтенант, заявил, что это доска его, и забрал ее. Мне снова пришлось спать на земле. На другой день, проснувшись на рассвете, я пошел искать доски в бывших немецких блиндажах. Насилу нашел километрах в 2‑х от нашего расположения, но их можно было извлечь только с помощью лопаты и топора. Пришлось вернуться за этими орудиями, а потом снова пойти за досками. Поработав с полчаса лопатой и топором, я, наконец, доски добыл и принес в расположение. Вечером соорудил хорошую койку и теперь сплю на ней, ложась на дубовые ветки и листья. Но спать на койке холоднее, чем на земле.

Вчера в нижней рубашке я обнаружил порядочно маленьких вшей. Нужно было принимать срочные меры. Отпросившись у майора, я после обеда пошел на речку километра за 3 и занялся стиркой.

Перестирал все: портянки, обмотки, пару белья, верхние брюки, гимнастерку, полотенце и различные сумочки для продуктов. В заключение я выкупался и переоделся. Сейчас думаю о том, как бы проварить выстиранное вчера белье и простирать плащ-палатку. В воде я был часа три. Теперь у меня болят зубы и что-то подозрительно ноет ишиас, к тому же знобит. Боюсь, как бы не заболеть.

На дворе жить и работать хорошо и полезно для здоровья, пока нет дождя, но одолевают гусеницы, которых миллионы и которые падают на одежду, лезут за шею, раздавливаются на обмундировании, которое от этого делается пятнистым и ужасно грязным, особенно гимнастерка, которая окрашена плохо и после стирки стала почти белой и очень быстро загрязняется.

Позавчера получил письмо от Юры и 2 письма от Т. М. Дюжевой. Оба за 1‑ю половину апреля. Юра просит бумаги и денег на обувь. Тамара тоже просит денежной помощи и говорит о Юре как о каком-то нахлебнике. Это меня возмутило, и я написал ей злое письмо.

Последние дни не видно наших самолетов. Пользуясь этим, вчера 32 немецких нетопыря безнаказанно бесчинствовали рядом с нами, сбрасывая бомбы на станицу Абинскую, на проходящие по дорогам машины и на железную дорогу.

Позавчера снились обе Тамары. Я был как между двух огней. Меня тянуло к маленькой, и я пошел к ней, а большая лежала пластом и ревела, и мне было ее жаль. Проснулся я с тяжелым чувством. Вчера в письме я так и написал: «Если Юра для тебя обуза, напиши мне, я отдам его Тамаре Андреевне и сам уйду к ней».

Мой милый друг, когда получишь ты

Моей рукой написанные строки,

Подумай: наша горькая любовь

Должна быть человечней и суровей.

Ведь за нее течет родная кровь.

Так будем же достойны этой крови.

Маргарита Алигер

(«Письмо с передовой». Газета «Красная звезда», 1–5–43 г.)

«Возвращение Прозерпины» И. Эренбург («Красная звезда», 1–5–43 г.)

1. Гитлер – обер-тюремщик Европы.

2. Общее горе всегда сближает.

3. Можно воевать без идеалов, нельзя воевать без людей.

4. Гитлер прячет на минуту кнут и показывает пряник.

5. Бесноватый фюрер.

15 мая 1943 г.

Сегодня я дежурным по хозяйству Ратомского и поэтому всю ночь не спал. Замечательная ночь. Лунно, тепло и, как нарочно, тихо. Только изредка проносились с рокотом где-то в синих небесах невидимые мне, но ощутимые по звуку самолеты, да на передовой зажигались ракеты-люстры. Зато всю ночь пели свои весенние любовные песни соловьи. В зарослях ветвей и в траве всю ночь слышалась возня невидимых существ: козявок, гусениц, букашек. Всю ночь баловались своими электрическими фонариками под кустами крохотные светлячки.

Луна зашла в 3 часа. Вскоре на востоке забелелось, а через 30–40 минут загорелась заря, и воздух наполнился новым гамом и возней проснувшихся птиц и всего живого. Взошло солнце, стали особенно надоедливы комары и москиты. Я согрел чайник, выпил 2 кружки чаю с солью, согрелся. Я около часу вздремнул, а потом принялся за работу. Часов в 11 прилетело штук 20 немецких самолетов, которые стали бомбить окраину станицы, где стояли замаскированные в лесочке танки. Значит, кто-то донес.

Сейчас седьмой час вечера. Нахмурило и стало прохладно. Возможно, ночью пойдет дождь. Он очень нужен. Пусть идет, хотя мне будет негде спать.

16 мая 1943 г.

Уже темно. Хочу записать только несколько слов.

Идя на кухню за компотом, я наблюдал, как садилось солнце. Это продолжалось 3–5 минут. Вначале солнце было вроде вращающегося золотого пылающего шара, потом, когда оно до половины скрылось за горизонтом, стало очень красиво: солнце напоминало раскрытый золотой парашют, потом стало напоминать огромный стеклянный абажур, освещенный изнутри, затем золотую огромную медузу, плывущую по спокойной поверхности морского залива.

17 мая 1943 г.

Около 6 часов утра. Пасмурно. В половине четвертого пошел дождь. Пришлось уйти в палатку. Все еще спят, т. к. подъем в 6 часов, а я уже умылся, стряхнул с ветвей вокруг стола дождевые капли, закурил и вот записываю.

Вчера получил из Ейска 3 письма. От Тамары большой, Лиды и Горского. Письма быстро дошли (посланы 7 мая), и все содержательны. Оказывается, в Ейске жизнь не так дорога, как об этом вначале писала Т. М.: молоко 10 руб. литр, масло 250 руб. кг, яйца 20 р. десяток, много рыбы. Хлеба Тамара получает 400 гр., Юра 300. В училище и в школе продают простоквашу и по 50 гр. хлеба. Бондаревский – директор молзавода, Головатый – начальник плодоовощного совхоза. Науменко Д. – командир взвода в истребительном батальоне, Науменко А. – ранен немцами в Ейске при бомбежке. Ему отрезали руку. Пятов – командир истребительного батальона, Прокопенко живы. Начальник милиции – Подольский. Халициди был схвачен немцами и, очевидно, погиб. Аксюта в армии. Копанев, Акульшин и Выборный сидят как будто за враждебную деятельность. Ипатов – прокурор.

Марийка прислала Юре и Тамаре письма и хочет забрать Юру к себе, чего нельзя делать. Тамара говорит о своей любви ко мне и называет идиотками Лидию и Тамару Андреевну – старая ненависть на почве ревности. Лемешкин работает в колхозе, С. Ю. Давыдов в детдомах.

Педучилище ограблено, и, видать, работа в нем не особенно ладится. Тамара, вероятно, с работой не справляется и не имеет авторитета.

Горский беспокоится за Володьку, просит, чтобы я за ним присматривал и посоветовал ему вступать в партию. Пишет, что был у меня на квартире. Сообщает, что не полученные мною деньги выплатят жене.

18 мая 1943 г. Вечер.

Я с детства замечаю, что когда начинает цвести калина, когда на ее лапах-гроздьях появляется белый или, лучше сказать, кремовый венчик цветов, то обязательно дует ветер, наблюдается похолодание, по небу проплывают нагромождения облаков, напоминающие огромные снежные комья, и перепадают частые, но кратковременные косые дожди.

Сейчас пора цветения калины. И вчера, и сегодня меня дождь поднял в 3 часа ночи. Днем тоже был дождь, и мне пришлось работать в палатке, как сороке на колу, за чужими столами и на чужих сиденьях.

Сейчас заходит солнце. Дождя нет. Косые лучи солнца преломляются в мокрой листве, заставляя сверкать дождинки на листьях, как бриллианты. Холодно. Я в шинели и не согреюсь. Чертовски хочу есть, но нечего. Решил согреть чай, но что за чай без хлеба и сахару – вода. Но я все-таки буду его пить, потому что он горячий. Вообще, я очень много пью чаю – когда есть сахар, то с сахаром, когда нет – то с солью, когда нет соли, то просто так. Ночью будет сыро и холодно спать.

Всю прошлую ночь и сегодня весь день грохотала артиллерия – бог войны, по определению товарища Сталина.

Тараторили «Катюши», солировали солидными голосами «Андрюши», и мощным басов покрывал все непревзойденный «Иван Грозный». На левом фланге немцы лезут в наступление, и им дают соответствующий отпор.

Написал Т. М. длинное письмо.

19 мая 1943 г.

«Когда человек и его дело слиты воедино, успех дела сам собою становится судьбой человека, и другой судьбы нет, и не может быть». (П. Павленко. Газета «Красная звезда», 11–5–43 г.)

Так у меня было на педагогической работе. Именно увлечение ею определяло мою жизнь до войны. Сейчас война определяет жизнь человека.

Получен приказ, по которому подлежат откомандированию из обслуживающих и тыловых частей в запасной полк для пополнения тыловых частей все лица в возрасте до 55 лет, признанные годными к строевой службе или могущие быть замененные женщинами и нестроевиками.

Мою работу может выполнять грамотная и толковая женщина или нестроевик.

Я был нестроевиком, но сейчас, чтобы попасть в нестроевики, надо пройти 3 комиссии. Я не подымаю этого вопроса, т. к. видимых увечий не имею.

Жду откомандирования в запасной полк, а оттуда в какую-нибудь часть на передовую. В качестве кого я попаду? Конечно, в качестве стрелка. Ведь я никакому военному делу не обучен, что очень плохо. Я не смогу как нужно ориентироваться в бою и погибну, как кролик.

На нашем участке фронта продвижения нет. Уж очень укрепились немцы в предгорьях.

Ночью было очень сыро и холодно. Моя постель из листвы была напитана водой, и я вынужден был положить на листву три сшива газет и спал на них.

Спать вроде было не очень холодно, но утром я почувствовал, что кашляю простудным кашлем, что у меня болит грудь и вся грудная клетка охвачена невралгией так, что вздохнуть нельзя.

Уже пятый час вечера, а я чувствую себя плохо. Меня знобит, болит голова, хотя температура по термометру из медпункта – нормальная.

День пасмурный, грустный и недостаточно теплый.

Для Бугаева переделал кучу дел, теперь надо идти к Панкову, у него тоже куча дел.

20 мая 1943 г.

Вчера только лег спать, как пошел дождь. Пришлось искать убежища. Спал в палатке на земле, подложив под себя листья. Не разувался. Было теплее, чем во дворе. Снились плохие сны.

Один непримечательный. Другой: будто я женился на Марийке и любовался ею, ее красотой. Она уже была пожилой. Было много людей. За столами на открытом воздухе сидело 111 человек. Я был каким-то ответработником, и меня ждали. Потом в каком-то ларьке мне отпускали продукты. Проснулся снова с болью в груди.

Эскадрон, где я числюсь конно-связным, собираются целиком откомандировать.

Здесь я считаюсь прикомандированным. Значит, придется ехать и мне. Меня возмущает, что меня числят конно-связным, хотя знают, что с лошадьми никогда в жизни я не имел никаких дел и сидеть на лошади не умею: никогда не приходилось. За лошадью надо уметь ухаживать и уметь седлать ее. Это ставит меня в еще более сложное положение, чем попал Мечик Фадеева[134].

На нашем и других фронтах продвижения нет. Немцы не только сопротивляются, но и переходят в наступление, так что нашим частям пришлось перейти к обороне. Вот и сейчас идет бой. Громыхают шестиствольные минометы противника.

День пасмурный и прохладный. Пойду разыскивать блиндаж. Надо перебраться туда хоть на ночь.

21 мая 1943 г.

Пасмурная, холодная погода. Кругом грязь и мокро. Вчера почти весь день шел дождь. Земля раскисла и налипает на ботинки так, что не поднимешь ног.

Вплоть до обеда вчера по приказанию майора переселялся в блиндаж и устраивался там. Блиндаж высокий и просторный. Поселились мы там с завклубом, художником Никитиным. Устроились ничего, но по сравнению с тем, что было без блиндажа, – хуже. Здесь мы без людей, одиноки, как волки. Уходить вдвоем нельзя, кто-то один должен оставаться возле имущества. Воды держать не в чем. У Никитина нет котелка, и он идет за пищей с моим котелком, а потом приносит мне. Это тоже хуже. Я сам получал лучше и больше, чем приносит он.

Дел вчера никаких не сделал. В блиндаже нет двери и холодно. Света тоже нет. Пришлось лечь спать очень рано, как стемнело.

Чай мой тоже кончился. Там его кипятил связной в чайнике. Здесь его некому, да и не в чем кипятить.

Военные события не изменились. Судьба эскадрона решается. Может быть, сегодня придется отправляться. После завтрака пойду в штаб узнавать.

Вновь снилась Марийка. Она готовила меня куда-то в дорогу и пекла мне печенье, пироги, пирожные. Как-то снилась Зоя Совпель.

Вчера я получил какую-то странную записку из штаба партизанских отрядов о зарплате. Записка от 30 декабря 1942 года и без подписи.

Вечер. Никитин дежурит. Я сделал из патрона ПТР[135] лампочку – замечательно горит и не коптит. Замаскировал блиндаж своей плащ-палаткой – закрыл вход и пишу. Эскадрон целиком, за исключением одного взвода, забирают отсюда к 24 мая. Я не знаю, оставят меня или заберут. Жду сообщения.

Сегодня я получил письма от Юры и, наконец, от Тамары Андреевны. Юра пишет 1 мая. Умное и хорошее письмо: «Дорогой мой папа! Поздравляю тебя с праздником 1 мая и шлю горячий привет… Тамара Михайловна сейчас в Краснодаре. Я живу пока сам. Мне очень скучно одному». Очень важная фраза. Во-первых, он привык к Т. М., и ему без нее «скучно одному», во-вторых, он вообще много скучает, т. к. ему приходится оставаться «самому» часто.

«26 и 27 числа (апреля. В. Ц.) воздушные пираты бомбили порт. Было самолетов 40–50. Много жертв оказалось в рыбзаводе[136]». «Наступает весна. Начинает цвести сирень». «Получил письмо от мамы. Она благодарит Т. М. за то, что она сохранила мне жизнь. Ей очень хочется, чтобы я приехал к ней. … Очень хочется, чтобы война окончилась, и все стало по-прежнему хорошо. … Напиши, какую должность ты занимаешь в армии и как живешь».

Милое письмо, от которого я чуть не заплакал. Мне тоже хотелось, чтобы война кончилась, и все стало «по-прежнему хорошо». Мне захотелось обнять и приласкать родного мальчика. Юра послал письмо без конверта, склеив края. Цензура, распечатавшая его, оторвала края и еще дальше заклеила. В результате половина письма пропала.

Долгожданное письмо от Тамары Андреевны. Я его долго не распечатывал, зная, что оно меня расстроит, т. к. она никогда не присылала писем, которым бы можно было радоваться. Вот это письмо от 10 мая:

Мой дорогой!

Родным назвать не могу, милым ты бывал редко, а в том, что ты мне дорог, я сейчас твердо уверена. Была несказанно обрадована, получив твое письмо и узнав, что ты жив и здоров. Много тревог я пережила за тебя в первые дни оккупации. Всякий раз, слыша рассказы о расстрелянных немцами на окраине города, рисовала себе ужасные картины. Теперь все это позади. Письма твои с упреками, злые и вообще безличные. На некоторых из них можно было написать любой адрес.

Стихи мне понравились очень. Думаю я о тебе много и сильно скучаю. Все вокруг постоянно заставляют вспоминать, и некуда уйти от этого.

Забыть друг друга мы, конечно, уже не сможем. Меня обрадовало то, что ты в армии. Там сейчас все лучшее, что есть у нас. Кроме этого, я очень надеюсь по возвращении найти у тебя больше твердости, настойчивости, а главное, решительности. Иначе, несмотря на седины, о которых я часто слышу, ты так и останешься со своими вечными неудачами, со своим умением страдать и оглядываться по сторонам, ища у окружающих сочувствия. Прости, хороший мой! Я постоянно о тебе думаю, хочу видеть, жду. Желаю бодрости, здоровья и успехов, только боевых. Целую много раз.

Твоя Тамара.

Письмо, в котором она впервые называет меня на «ты» и впервые говорит: «Твоя Тамара». Это письмо повергло меня в отчаяние, и прежде я хочу разобраться в своих чувствах и мыслях и вдуматься в это письмо, которое написано, как говорится: «Укусит и меду даст».

23 мая 1943 г.

Эскадрон расформировали. Все уже разъехались. Меня оставили в этой части, но перевели в другую роту – во 2‑ю. Работать буду на прежнем месте.

Продолжаю жить в сыром и холодном блиндаже, потому что на дворе еще холоднее. У меня от сырости ужасно обострился ревматизм. Ломит колени и ниже, локти, пальцы рук, плечи.

На фронте у нас подозрительное затишье. Вчера в газете опубликована замечательная, по-прежнему хитрая речь Черчилля, в которой он говорит, что Гитлер усиленно готовится к 3‑му наступлению против России и что союзники в 1943 г. должны большую часть бремени снять с России и предпринять самые решительные и скорейшие меры против планов ефрейтора Гитлера.

Сегодня ночь дежурил. Ужасно перемерз. Днем отдыхал и мало что сделал. Думаю поработать вечером.

Все думаю о письме Тамары. В конце концов, она хочет, чтобы я возвратился с войны и жил с ней. Других выводов я не мог сделать. Но я так, очевидно, и останусь страдающим человеком. Тамару Михайловну я бросить не могу. Я дал слово жить с ней. И будет преступно не сделать этого, потому что она осталась с моим сыном и сохранила ему жизнь. Потом, Тамара Михайловна меня любить будет сильнее, чем Тамара Андреевна, и жить с нею будет проще и легче. Я уже потухающий вулкан, а Тамара Андреевна требует и будет требовать вечного горения. Потом эти ее вечные капризы. А может, я ошибаюсь? Во всяком случае, я должен ответить ей отрицательно.

25 мая [1943 г.]

Вчера вечером приезжала кинопередвижка Дома Красной Армии. Была лекция и показаны кинокартины: Журнал № 8[137] и «Котовский»[138]. И лекция, и кино очень хороши.

Получил из дому от Тамары письмо от 12 мая. Оно меня расстроило. Ей не нравятся мои описательные письма, ей хочется, чтобы я объяснялся ей в любви. Написал ей ответ. Вечером решил написать еще. Вот отрывки из письма:

Темный и холодный вечер. Сыро, мрачный, как могила, блиндаж. Ящик вместо письменного стола. Коптилка, сделанная из немецкого патрона от противотанкового ружья, слабо освещающая этот листок бумаги. Черные тени. Резкий запах портянок и спящих товарищей, вернувшихся со смены. А на поверхности, впереди, артиллерийская канонада и взрывы авиационных бомб. На мой стол и за воротник валится с потолка земля. Я сижу в шинели и пишу эти строчки. Вот картина моего сегодняшнего вечера. Вдобавок чертовски хочется есть.

Я все это сопоставляю с картинами довоенной жизни, и ненавистью наливается сердце «к бесноватому фюреру» – Гитлеру, этому «обер-тюремщику Европы» и его озверелой и одичавшей армии, разрушившей нашу светлую жизнь.

Вот сейчас над головой, словно коршун, кружится нагруженный бомбами воздушный пират, выискивая место, куда сбросить свой смертоносный груз. Возможно, он сбросит над блиндажом, и тогда через минуту не будет ни меня, ни этих записок.

Месть и ненависть – вот наши чувства. Подготовка к предстоящим боям, где нужно, не жалея жизни, уничтожать, как саранчу, своих поработителей и отвоевать право на спокойную и свободную жизнь, если не для себя, то для тебя, для Юры и для миллионов людей, подобных вам.

26 мая 1943 г.

Утро. Ветер утих. Из многочисленных облаков временами пробивается солнце. Свежо. Я уже проделал порядочную прогулку за хлебом.

Всю ночь свирепствовал холодный ветер. Я спал обувшись и мерз. Снились плохие сны: женщины и ямы, между которыми я ходил, боясь свалиться в грязь и грязную воду.

Всю ночь бомбили самолеты, и грохотала артиллерия. На рассвете часа два стоял беспрерывный артиллерийский гул, не прекращавшийся ни на секунду, летали на передовую большие соединения наших самолетов. Сегодня снова началось наступление, говорят, окончательное на нашем фронте. Затем минут на 30 артиллерия утихла – очевидно, войска пошли на штурм. А сейчас вновь беспрерывно грохочет артиллерия и летят наши самолеты. Уже разыгралось несколько воздушных боев.

Вчера закончил второе письмо домой, Тамаре. Сегодня отослал его, забыв записать в дневнике интересные рассуждения из него. Жаль, если этого письма Тамара не получит или не сохранит его. Никитин понес письма. Сейчас приходил майор и вызывал меня. Вернется Никитин, сейчас же пойду, хотя время завтракать.

Еще не завтракал. По заданию майора в автомастерских проводил митинг – читал обращение Военсовета Северо-Кавказского фронта. Об исполнении доложил подполковнику, т. к. майора не было. В обращении говорится: «Войска нашего фронта переходят в наступление, чтобы покончить с немцами на Кубани. … Морем нашего огня с земли и воздуха, всей силой железных наших рядов ударим на гадов. … Устроим немцам на Кубани второй Сталинград! Кубань была и будет нашей, советской. … На фронте, известное дело, – сейчас в тылу, а через час – в огне и дыму».

27 мая 1943 г.

Мне снился плохой сон. Будто я делал не то гроб для себя, не то какой-то ящик для своих ног. Потом медсестры надевали на меня новое белье и кормили яйцами всмятку. Под впечатлением этого сна я плохо себя чувствовал. Но сейчас я настроен хорошо, несмотря на то что у меня болит голова, а на дворе сильный ветер – норд-ост и ломит колени.

Я сегодня написал письмо Тамаре Андреевне, в котором в мягкой форме рассказал ей о том, что у меня есть обязанности мужа и отца, которые я должен честно соблюдать после войны. Письмо разное по стилю. Первая часть игриво-лирическая, где я подверг критике ее письмо, вторая – грустно-лирическая.

После письма я выполнил массу текущей работы. У меня все было готово к приезду майора из Краснодара.

Он уже все подписал и угостил меня черешнями, которых привез из Краснодара кг. 30. Я взял себе гр. 200 и поделился ими с товарищами.

На фронте чувствуются определенные успехи. Еще нет официальных сводок, но видно, что артиллерия наша продвинулась, и раскаты ее раздаются где-то за горизонтом. Говорят, основные силы двинуты на правый фланг – на Киевскую, Варениковскую, Темрюк. Наша армия на левом фланге (Новороссийское направление) выполняет роль сковывающей группы. Говорят, что и здесь занято не то 5, не то 7 населенных пунктов.

Ведут много обросших, черных и грязных пленных – волосатых фрицев и цыганообразных румын. Ночью румыны охотно сдаются в плен целыми группами.

С полчаса наблюдал за пленными. Здесь рядом с нами их временный ночлег. Их здесь человек 150. Еще ведут 1500 человек. Румыны отдельно расположились, немцы отдельно. Есть французы, поляки, венгры. Все или очень молодые – безусые юноши, или очень старые. Я беседовал с переводчиком Граймером, который допрашивает пленных. Почти все они попали на фронт по тотальной мобилизации. Это или учащиеся, или квалифицированные рабочие и служащие, ранее пользовавшиеся бронью.

Как они попали в плен?

«Огонь русской артиллерии был так страшен, что мы не могли поднять головы, и русские солдаты забрали нас, как цыплят» – вот что обычно отвечают пленные. И не удивительно. А что творила авиация?

Пленные поснимали рубахи и в подтяжках на голом теле лежат и загорают. Они рады, что уже отвоевались. Обмундированы все хорошо. Румыны в другом обмундировании, чем немцы. Брюки у всех из хорошего сукна. Мундиры тоже.

«Хорошего отца мало любить. Его надо уважать и побаиваться» (Б. Галин).

«Управлять – значит предвидеть».

«Если для тебя человек дешев и безразличен, трудно ради него жертвовать жизнью».

28 мая 1943 г.

Я уже давно нашел целое поле стелющейся розы. Всякий раз, проходя за завтраком или обедом на кухню, я заворачивал на это поле посмотреть, не расцвели ли они. Наблюдал, как набухают бутоны, как увеличиваются в объеме. Сегодня множество роз расцвело. Замечательный ковер из роз. Я нарвал огромный букет и поставил его в банке из-под консервов на столе в неприветливом блиндаже. Он как-то посветлел и наполнился своеобразным, тонким и нежным запахом. Это навело меня на воспоминания о молодости, о довоенной жизни, о близких моему сердцу. Я всегда любил цветы. И теперь радуюсь, что у меня есть прекрасный букет. Это порождает особое впечатление и настроение: война, смерть, израненная земля, подземные норы – блиндажи и ходы сообщения – суровая обстановка войны и розы. Смерть и розы. Это как у Горького: «Девушка и смерть»[139].

Серое утро. Солнце скрыто тучами. На горизонте артиллерийский грохот, от которого болезненно дрожат в ушах барабанные перепонки. Известий с фронта о победах наших войск не слышал. Судя по беспрерывной артиллерийской обработке, противник по-прежнему упорно сопротивляется и предпочитает умереть, чем сдать этот важный участок фронта. Пленные говорят, что офицеры им заявили: сдать этот участок – значит сдать Крым.

Сегодня майор и капитан, для кого я непосредственно работаю, куда-то уехали. Я подогнал всю очередную работу.

Как-то нездоровится и болит голова. Часа два спал, затем читал газетный материал.

Б. Горбатов печатает повесть или роман в «Правде» – «Семья Тараса» (№ газ. от 17, 19, 20, 21, 22 и дальше). Описание жизни оккупированного города. Правдиво и искренно. Так, как мне пишут об этой жизни в письмах родные и знакомые. Надо им посоветовать прочитать. Как-то грустно. Вспоминается дом, Тамара, Юра. Уже хочется их писем.

Жалею, что не переписал сюда ответа Тамаре Андреевне. В нем есть очень интересные мысли, образы, настроения. Она это письмо может не получить.

Кое-что из ее письма и моего ответа приблизительно припоминаю:

«Хороший и не милый, дорогой и не родной», – кажется, так.

«Улыбаюсь, обнажая свои зубы, которые по-прежнему все еще целы. Но еще более, чем прежде, не белы, потому что их чистить – нет мела».

«На закате моих дней выпить чашу твоей опьяняющей любви».

«Вулканы и те не всегда действуют. А я обычный человек. Правда, вулканы есть и потухшие. Но в груди моей еще бурлят чувства, и в жилах кипит кровь. Припоминая свои годы, я думаю, что это уже последние вспышки вулканической деятельности, и отношу себя к разряду потухающих вулканов».

Вокруг блиндажа, где я живу, растут кустарники белой акации, дикого жасмина и каких-то колючек. В одном из кустов, невысоко от земли свила себе гнездо серенькая остроносенькая птичка. Я проведываю это гнездо. Там уже 5 крапинчатых яичек. Птичка их высиживает и очень боится, что я ограблю ее, как немец, и разорю гнездо. Но я стараюсь рассеять ее волнения и быстро отхожу прочь, когда она начинает волноваться и нервничать.

Против входа в блиндаж кусты разрослись вокруг небольшой площадки и сплелись вершинами, образовав естественную беседку. Я здесь устроил себе рабочий кабинет: забил в землю колышки и сделал стол и стул. Вместо крыши на столе лежит у меня большой кусок этернита[140], вместо сиденья – ящик от стола. Все это я разыскал здесь в брошенных блиндажах.

Правда, по-настоящему работать здесь мне еще не пришлось, т. к. дует сильный ветер и мешает. Вот и сейчас, когда я записываю эти строки, он действует мне на нервы, толкая бумагой перо, делает кляксы.

В «Красной звезде» за 23 мая напечатана поэма Валентина Катаева «Мария». Она представляет из себя лермонтовскую «Мцыри» на современную тему: стих, конструкция фразы, композиция – все как у Лермонтова. Читается хорошо и понравилась, может, потому, что мне нравится «Мцыри» больше всего в русской поэзии. Поэму вырезал и хочу послать домой.

29 мая 1943 г.

Ужасно болезненно спал, не разуваясь и в шинели. Чрезвычайно болела грудь, почки и ноги (ревматизм). Утром чувствую себя больным. В дополнение ко всему болит голова и температурит.

Утро пасмурное. Накрапывает дождик. Снилось много снов. Видел Марийку, Милочку, Якова. Яков был обезображен швами после того, как у него вырезали гланды. Вел себя трусливо, и я издевался над ним, и Марийка смотрела на это сочувственно.

Видел Тамару Михайловну, Юру. Тамара дарила мне огромную, как решето, булку и такой же сладкий пирог. Как-то в этом сне замешан был и Юра. Подробностей не помню. Потом мы с ним проводили родню.

Утром майор позвал к себе и отдал мне с полкило оставшегося от его ужина хлеба и гр. 300 пшенной каши. Я взял, потому что настолько ослабел, что если резко повернусь, то теряю равновесие и падаю. Мне, как и другим, недостает хлеба, жиров, мяса. Мяса совершенно нет. Только последнее время появились американские консервы, которые нам дают 2 раза в 5-дневку на 2‑е к каше гр. по 40–50. Животные жиры совершенно отсутствуют. Суп, который мы ежедневно едим и в завтрак, и в обед, жидкий и малопитательный.

В борьбе обретается опыт.

Нет пророка в своем отечестве.

«Кто идет по неровной дороге, глядя упорно только в одну сторону, да еще к тому же глядя сквозь фальшивые очки, тот непременно угодит в яму» (Демидов).

30 мая 1943 г.

Проснулся я в 5 часов. К 8 ч. утра провел политинформацию и проделал много работы. Обнаружил, что потерял ручку. Я в своей жизни ничего не находил, но и не терял. Странно, и главное, мне писать нечем. Я очень долго искал повсюду, где был вчера, и наконец нашел в блиндаже, в листьях постели. Она ночью выпала из кармана.

Пасмурный день. Кругом тихо. На передовой не слышно ни единого выстрела. Или далеко продвинулись, или передышка.

31 мая 1943 г.

Вчера в 3‑м часу дня после небольшого грома внезапно хлынул дождь. Я в это время был в блиндаже майора, который стало заливать, и мне пришлось работать на дожде топором и лопатой, чтобы предотвратить наводнение. В результате насквозь промок и обделал в глину свою выцветшую гимнастерку. Вечером почти до 11 часов на одном из заседаний писал, а потом до утра дежурил. Ночь была темной и ветреной. К утру стало настолько холодно, что у меня замерзли ноги. Я хотел сочинять стихи:

Суровая ночь окопалась на сопках.

Темно, будто тушью весь воздух залит.

Тут днем пролегала в кустарнике тропка.

Теперь разыщи ее. Сердце болит.

Но надо найти. И как дикая кошка…

Пришлось бросить, т. к. всю ночь летали в наш тыл очень низко крупные соединения немецких бомбардировщиков. Караул предложил погасить свет, который пробивался из палатки.

Дежурство было беспокойным. То и дело приходилось бегать к подполковнику и майору. Им женщины приготовили вареники. Когда я заходил, они ужинали и были уже навеселе. В кружках было или вино, или медок. Я тоже с удовольствием бы выпил кружку и попробовал вареников. Но это ко мне не относилось.

Сегодня спал часов до 11, а потом лихорадочно работал. Сделал к 5 часам массу дел. В пять часов обедал, потом Игорь принес газеты, и я стал их читать. А писем все нет. Это меня уже беспокоит.

По неофициальным данным наша армия в 1‑й день наступления продвинулась на 16 км, а потом отошла под давлением авиации противника на исходные рубежи. Бои затягиваются.

1 июня 1943 г.

Итак, наступило лето. Еще не было ни одного жаркого дня. Май был дождливым и холодным. Проснулся сегодня рано. Вымыл голову, ноги. В 6:30 провел политинформацию, потом сходил на склад, получил хлеб и табак. Сахар задерживают, ввиду отсутствия. Выдали только по 24 мая. Табаку дали мало. Всего 10 гр. на день в листьях. Надо бросить курить.

Удивляет меня Никитин. Он с первых дней войны мобилизован, но еще не держал в руках оружия и никогда в жизни не стрелял. У него одна пара белья. И он ходит в нем уже месяц, не стирая. Сегодня я поймал у себя в рукаве огромную вошь. Это его.

В 9‑м часу дня, как и позавчера, была гроза.

1. «Пока война продолжается, жить только войной – вот наш закон».

2. «Нельзя победить, сражаясь вполовину – победа дается только тогда, когда воюют каждым биением сердца, не щадя ни сил, ни жизни».

Полковник Круглов.

Евг. Долматовский. Действующая армия[141]

Мне нравятся эти стихи, сочетающие любовь, природу и суровую действительность. Большинство моих стихов носят такой характер.

«Надо, чтобы внуки и дети знали, что в эти годы не умирала любовь и была наградой тому, кто не знал страха смерти, был верен родине и своей любви» (Л. Никулин. «Времена года»).

Я еще никогда не видел такого огромного количества наших самолетов, как вчера вечером.

Уже зашло солнце, когда они возвращались с передовой, поднимаясь эскадрильями из‑за горизонта. Их было не меньше пятисот. Они напоминали огромных птиц, орлов, которые стаями поднимались с земли и, распластав свои крылья, летели куда-то вдаль на ночлег.

Сейчас часов 10 утра. 50 немецких бомбардировщиков вынырнули со стороны Новороссийска и обрушили свои бомбы на Крымскую или, может быть, дальше, на передовую.

Я сижу в своей «беседке». Над головой идет воздушный бой. С тяжелым стоном гудят моторы самолетов, проделывающих различные маневры в воздушном океане.

4 июня 1943 г.

Настоящее летнее утро впервые за все время: солнечно, тепло, тихо, светло. Бурно растет зелень после дождей, цветут разнотравные степные цветы.

Сегодня, возвращаясь из склада, куда я ходил за хлебом, нарвал массу самых редкостных цветов, названия которых я не знаю: здесь и совершенно белые, и кремовые, и розовые, и кроваво-красные, и бархатные, и нежно-голубые, как сейчас небо, и синие, как ультрамарин, и лиловые со светлым оттенком, и лиловые, темные, как фиалки, и светло-желтые, и темно-желтые, и какие-то всех возможных цветов и их оттенков и сочетаний: тут и стелющаяся роза, и степная кашка, и маки, и сурепка, и замечательно пахнущий душистый горошек, и масса других, встреченных мною впервые. Они хорошо пахнут степью и напоминают мне детство и родину; еще тогда, работая в поле, я умел понимать цветы и восхищаться ими, впадая в дремотно мечтательное настроение под песни жаворонков.

Вот и сейчас, сидя в своей «беседке», работая, наслаждаюсь полустепной, полулесной природой и слушаю птичий гам и щебет, из которого резко выделяется крик перепела. Глупая песня, которой перепел, очевидно, очень доволен, словно кавказский ишак своим отвратительным игоканьем.

Очарованный степными запахами букета, я говорю об этом своему товарищу Никитину и прошу, чтобы он нарисовал букет и меня за походным «столом». Но Никитин не разделяет моего лирического светлого настроения или, как говорит он, телячьего восторга и рисовать не хочет. Да он, по-моему, и не может. Никитин и по душевному складу, и по своим работам не художник, а маляр, ремесленник, писавший в Кисловодске, где он жил, вывески и занимавшийся рабским и бездушным копированием чужих работ.

Я злюсь, что он бесчувственен, как бревно. Не воспринимает и не понимает природы, живет неряшливо, месяц не меняет белья и завел вшей, что умывается, выпуская воду изо рта, ходит небритым по целой неделе – и я предлагаю ему выбросить после войны кисти и палитру с красками, а заняться покраской крыш.

Он этим совсем не обижен и начинает пространно мечтать о том, что это даст ему хороший заработок, т. к. начнется послевоенное восстановление поврежденных построек и создание новых, и профессия маляров станет дефицитной. Этим он меня еще больше возмущает, и я теряю к нему всякое уважение.

Фронт откатился дальше, и уже не слышно артиллерийской канонады и взрывов бомб. Вчера во фронтовой газете рассказывалось о том, какие пришлось вынести ужасные бои, чтобы овладеть одной стратегически важной высотой, с которой, как на ладони, виден один крупный и важный населенный пункт. (Очевидно, Анапа.)

Люди, приехавшие с передовой, рассказывают, что сейчас все у нас мощнее, чем у немцев. Но людей на его фронте – больше, чем на нашем. И из‑за этого часто приходится отвоеванные рубежи сдавать и потом бороться за них вновь.

Это задерживает продвижение наших войск. Наступление, так удачно развивавшееся, остановлено, а в некоторых пунктах наши войска отброшены на исходные рубежи. Сейчас, по всем признакам, положение выправляется, и наши войска, хотя медленно, с большим трудом, но продвигаются вперед. Им приходится выдерживать огромный натиск авиации, танков и артиллерии, а также устойчивость долговременных укреплений «Голубой линии»[142], которая создавалась немцами из железобетона в течение девяти месяцев.

«Нельзя победить врага, не научившись ненавидеть его всеми силами души» (И. Сталин).

«Ненавидеть – значит действовать».

«Мы привыкли считать года, а надо мерить жизнь делами. Кто сколько сделал» (В. Полторацкий).

5 июня 1943 г.

Вчера в 3 часа дня опять был дождь, сильный и продолжительный. Как раз было объявлено постановление о выпуске 2‑го Военного займа, и мне, как уполномоченному по подписке, пришлось порядочно месить грязь. Я даже упал, зацепившись за пень, и здорово вымазал полу шинели.

К 8 ч. вечера подпиской я охватил 100% своих людей и закончил ее. Подписались на 130% месячного фонда зарплаты, причем 60% внесли наличными, а остальные внесут с июньской зарплаты. Я, получив 10 рублей (теперь я числюсь как линейный надсмотрщик), подписался на 50, причем сорок внес наличными.

Сегодня 63 немецких самолета бомбили железную дорогу и станцию Абинская.

Сейчас 11:30 ночи. Недавно я отправил донесение об окончании подписки на заем по части. Подписались на 189,9% против фонда зарплаты. Внесли наличными 61,1%. Комсостав на 144%. Бойцы на 397%. Некоторые подписывались при зарплате в 10 руб. на 225–200 руб. и вносили их сразу, так что я, переведя на 500% свою зарплату, оказался в разряде отстающих, ибо многие подписались на 2250% и 2000% и сразу их внесли. Но у меня таких денег нет. Я отдал все что мог, даже не оставил на членские взносы.

6 июня 1943 г.

Проснулся в 5:45. Пасмурное утро. Уже пролетели наши самолеты на бомбежку (ночью бомбили немцы). Принес воды, вымыл котелки, провел политинформацию.

Снилась Т. А. [Тамара Андреевна]. Будто я видел, что в каком-то большом доме на одной из кроватей спали Лида и Т. Я дежурил. Потом некоторое время лежал с Т. Она была в одной комбинации, и мы с нею разговаривали. Лида почему-то оказалась на другой кровати. Был рассвет. Мы с Т. пошли возле какой-то реки, мирно разговаривая. Встретились знакомые мне ребята и сказали, что у мельницы один из моих двоюродных братьев ранил другого моего двоюродного брата. Я как дежурный пошел туда, оставив Т. Шел я над водой по каким-то кладкам у водяной мельницы, которая не работала. Я нашел раненого. Это был не мой брат, но какой-то знакомый молодой парень. У него был проломлен и открыт наполовину череп. Мозги вывалились. Я принялся водой промывать рану. Набрали чистой воды у шлюза и плеснули ему в череп. Все оттуда вылилось. Череп стал пустым. Крови совершенно не было. Странно, что этот раненый разговаривал. Я приказал вызвать карету скорой помощи. Пошли вызывать, а раненого понесли. После этого я вновь встретился с Т., которая меня ждала, и мы вновь стали деловито разговаривать.

Сегодня получил запоздавшие 2 письма от Тамары[143], из дому от 30 марта и из Пашковской от 29 апреля. Первое в письме Кочубинской с 8 штемпелями. Оба письма где-то блуждали. Письма навели меня на грустные размышления. Вот цитаты:

«Юрий учится, балуется, рвет одежду неимоверно. Каждый день приходит или с разорванными штанами, или рубашкой, или шапкой. По русскому устно у него посредственно. Так все это надоело, что у меня скоро лопнет терпение» (30 марта).

Юра не имеет достаточного присмотра и контроля над собой и является обузой для Тамары. Это очень плохо для всех нас и хуже всего для Юры.

Кочубинская пишет: «Только вчера возвратилась из родных мест и нашла 2 ваших письма. Не беспокойтесь, в Ейске все в порядке. Видела вашу жену. Она прекрасно выглядит. Такая пухленькая, что просто прелесть. Ейск ничем не изменился, если не считать того, что чуточку опустел и погрязнел».

Из письма Тамары от 28–29 апреля 1943 г., написанного под влиянием известия о гибели брата Пети, которому фашистская пуля попала прямо в лоб и он не смог произнести ни одного слова:

Я столько передумала и решила, что если ты мне что-либо посоветуешь в отношении Юры, то уйду в армию. … Меня останавливает только Юрий, которого некуда определить, но мне все надоело. У родных я также узнала, что денег ты посылать не сможешь мне, а сама я не смогу обеспечить всем необходимым себя и Юрия. … Прошу тебя, не пиши никаким бабам в Ейск.

Вечером Таичка дала прочитать твои записки. Ужасно расстроена, чуть не плачу. Даже тогда, когда ты без конца видел во сне Юрия, ты не видел того, кто с ним остался, а свою Марийку – гордую и красивую (удивляюсь, когда это она стала красивой!). Ты их за то видел во сне, что ни одна из них не пошла работать уборщицей к немцам ради твоего сына, ни одна не оставила его у себя. Спасибо за твои мечты о ком-то. Где же мне надеяться на что-то хорошее в будущем, когда я такая дрянная, что один-единственный раз увидел меня во сне, и то лучше, чем есть. Я столько увидела нужды, лишений, страданий – только не из‑за себя, и я проскользнула через твою жизнь, как тень, как что-то мутное и туманное, хорошо, впредь будет так. Я не буду больше ни на что надеяться, т. к. я для тебя была и остаюсь чужим человеком. Прости, что я привязалась насильно.

7 июня 1943 г.

Снова пасмурная погода. Сейчас часов 11 дня. Как-то не работается.

Опять снилась Марийка. Или она получила мое злое письмо о Юре, или думает забрать Юру. Писем из дому нет. Я волнуюсь. Вчерашние письма опоздали и ничего не объясняют.

Вечером разгорелся на горизонте бой. Говорят, наши заняли хутор Свободный. Бои идут на севере опустевшей станицы Молдаванской[144].

Несколько дней тому назад немного поработал над своей поэмой, хочется поработать и сегодня, но есть много очередной работы.

У нас многих откомандировывают на курсы. Поговаривают что-то и обо мне.

8 июня 1943 г.

Вчера около трех часов дня, когда я сидел в блиндаже и работал, ощущалось землетрясение в два приема через интервал минуты в 3–4. Длительность каждого продолжалась секунд 6–10. Дрожала земля, скрипели балки блиндажа, качались шинели на гвоздях. Ощущение неприятное. Эпицентр землетрясения, очевидно, в Турции или в Крыму.

Сегодня для меня неудачный день. Лег спать часа в 2 ночи. Спал плохо. Снилось, что меня бомбили. Я кричал во сне. Снилось, будто я рассказывал сон Никитину, что мне снилась махорка. Он посмотрел в какую-то книжечку и сказал, что это к производству в офицеры.

Утром поработал и потом хотел отдохнуть. Но меня подняли и вызвали к майору Радомскому. Оказывается, я поставил на бумажку не тот штамп, о чем доложил майору Должиков. Раньше это был тот штамп, но теперь он уже не тот, т. к. сегодня получен новый. Мне был порядочный нагоняй от майора, а я даже не знал ничего об этом. Должиков торжествовал. Ужасно пессимистичный и выслуживающийся человек, вчера получивший звание младшего лейтенанта.

Потом на меня напал комроты Семильгор. По его мнению, я должен бывать в роте и там работать. Я ему сказал, что во всех местах выполнять работу я физически не могу. Тогда он заявил старшине, что если я приду за брюками или еще чем-нибудь, чтобы тот мне давал самое плохое. Приказание по меньшей мере не тактичное, если не глупое.

Потом нужно было на ремонт в Краснодар отправлять баян. Это отняло часа два времени. Так мне и не удалось отдохнуть. Трещит голова, а сегодня еще дежурить.

Вчера достал бумаги для работы и сделал себе общую тетрадь и блокнот для дневника.

9 июня 1943 г.

Вечер. Где-то играет гармошка. Мой товарищ, Никитин, страдающий болезнью сердца, спит и стонет во сне. Я при свете лампочки написал 2 письма: Горскому Владимиру, который где-то на передовой, и его отцу в Ейск. Писем из дому все нет, что меня тревожит. Из ребят, попавших на передовую, уже погиб старшина Ярошевский, ранены Кавешников, санинструктор Денисов и ряд других товарищей. Попали, идя в разведку, под огонь «Катюши», которая хотела уничтожить немецкие проволочные заграждения. Но, судя по письму Горского, он и Пушкарский не с ними, а в каком-то другом подразделении, а может быть, и в другой части. Видел вчера Якубу. Он в нашей части конно-связным. Он мне и рассказывал о погибших и раненых.

Сегодня весь день употребил на себя. После дежурства спал часов до 11, затем делал конверты. После обеда прекрасно искупался в «бане» горячей водой, выстирал носовой платок, полотенце, носки (белье думаю отдать постирать Варе Михель).

Затем выбросил всю «постель» Никитина и свою и постелил туда толстый слой травы, которой нарвал руками. Очистил блиндаж. Выругал Никитина, что он все еще не выкупался, не постирал своего белья и спит все время не разуваясь. Я ему сказал, чтобы он не подходил ко мне на расстояние пушечного выстрела, пока не приведет себя в порядок. Он очень обиделся и заявил, что у него больное сердце, и он не может стирать. Я опроверг его причины и сказал ему, что он просто неряха и лентяй, а выстирать пару белья можно и при больном сердце. У меня тоже оно больное.

10 июня 1943 г.

Сегодня получил письмо от отца Володи Горского. Пишет, что в батальоне мои ученицы Тарасенко Галина, Космачева Соня, Чигрина Ольга.

Сегодня на собрании меня выдвинули в редколлегию стенгазеты и для проведения политинформаций в автовзводе.

11 июня 1943 г.

Вчера и сегодня работал над стихотворением. Вот оно:

Твое письмо

Читаю вновь перед жестоким боем

Твое письмо. И в сердце льется мне

Струя любви. И вижу в летнем зное

Я образ твой да море голубое —

И дух борьбы в груди сильней вдвойне.

Росла страна, как все живое летом,

И жизнь цвела, и радостен был труд,

Когда у моря, в шелк луны одетом,

Нашел я в сердце, нежностью согретом,

Твоей любви чистейший изумруд.

Но в этот миг коварно и лукаво

Ворвался враг в страну, как дикий зверь,

И сея смерть налево и направо, —

Рукой преступной и всегда кровавой

Он и теперь стучится в нашу дверь.

Твое письмо перед жестоким боем

Читаю вновь. И в сердце льется мне

Струя любви. И вижу в летнем зное

Я образ твой да море голубое —

И дух борьбы в груди растет вдвойне.

Уже вокруг загрохотали горы, —

Пылает бой мильонами костров.

И я в огонь иду и мщу за горе,

И бью за родину, за жизнь и море

И за кристальную твою любовь.

Думаю послать в фронтовую газету.

12 июня 1943 г.

Вчера послал стихотворение в фронтовую газету «Вперед за Родину». Буду ждать ответа. Вечером припомнил первую строку написанного года два тому назад стихотворения: «Сухая веточка левкоя». Мне до того понравилась она, что я сел вечером и, просидев часов до 12 ночи, написал новый вариант этого стихотворения. Вот оно.

Веточка левкоя

Сухая веточка левкоя,

Что ты в письме прислала мне,

В часы затишья после боя

Напоминает о весне.

Весна, весна! Пора цветенья

И размечтавшейся луны!

Деревья в белом облаченье,

Как будто люстры зажжены.

Весной любовь сердца тревожит

И будоражит в жилах кровь.

Ты вспомни, мы весною тоже

Ходили слушать соловьев.

В часы вечернего покоя

Мы пили сладость цветника.

И ты мне веточку левкоя

Крепила в петлю пиджака.

Теперь у смерти на прицеле

Я пью смертельный яд войны,

Но нам возвышенные цели

Самой судьбою суждены.

До смерти будем ненавидеть

И истреблять в бою врагов.

Привыкли мы свободу видеть

И знаем верную любовь.

Настанет день победных действий —

Врага с родной земли сметем

И на шелках знамен гвардейских

Свободу миру принесем.

Но если я в горячке боя

Погибну – в память о весне

Сухая веточка левкоя

Пускай останется при мне.

В моей беседке допрашивали пленного фрица. Он упорно не сообщал названия своего батальона и своей роты и не отвечал на другие вопросы. Допрашивающий переводчик выходил из себя, матерно по-русски ругался и бил фрица, но тот так и не сказал ничего. Я в это время чистил свой карабин, и мне хотелось отмолотить этого фрица прикладом, а потом прикончить пулей.

Снилось, будто в педучилище ночью из той квартиры, где жил в 1935 году, я в ослепительно белом белье шел на верхний этаж в уборную. Когда я возвратился и открыл дверь квартиры, то увидел Марийку и Милочку, которые подняли белого крысенка. Он кинулся мне под ноги, потом повернул в комнату и исчез под шкафом. В комнате мыли полы, и горела электрическая лампочка у потолка.

Клещи просто не дают жизни. Они ежедневно впиваются в мое тело. Но вытащить можно только определенным путем в санчасти. Ранки потом болят и причиняют беспокойство.

Вчера и сегодня настоящие летние дни, когда от жары не найдешь места. Жара порождает усталость и слабость. Постоянно клонит в сон. Сейчас около часу спал на траве. Было жарко. Болит голова. В блиндаже прохладно, и работать лучше, но Никитин занял своим монтажом все место, и я вынужден идти в беседку.

Хороший лунный вечер, полный приключений. Приехала кинопередвижка. Пока всех об этом известил и провел машину на место и помог установить экран и аппарат, стало темнеть, а пока пришел к себе в блиндаж, чтобы покушать компот, кино начали. Я пришел, когда негде было ни сесть, ни стать. Я цеплялся за ветки, но и ветвей хороших не было. Кроме того, все время летали самолеты, и киноаппарат в это время выключали. Я ушел домой и принялся за записки, когда меня позвал Никитин, находившийся на дворе. Выскочив из блиндажа, я увидел летящий к земле, объятый пламенем самолет. Вскоре он упал, и стали взрываться бомбы. Через некоторое время Никитин меня снова вызвал – недалеко от нас спустился парашют. Оказалось, что самолет наш. Его подбили наши же зенитчики. Из экипажа в 5 человек выбросилось трое. Остальные, вероятно, погибли.

15 июня 1943 г.

Эти дни настолько был занят, что не имел возможности даже записать в дневник. Работал и днем, и ночью. Вчера получил из Ейска 4 письма: от Тамары Михайловны, Юры, Давыдова и ученицы Вали Бардаковой.

Самое интересное по сведениям – письмо Давыдова. Он сообщает, что скрывался в колхозах и поэтому остался жив. Его отца и других евреев в городе расстреляли немцы. Также расстреляли 214 детей из детского дома умственно отсталых.

Расстреляли Арутюнова, Буренко, доктора Пласкова, пианиста Давыдова, бухгалтера гороно Кулиш, Одинцова и др. Оказались предателями и сбежали с немцами Забабурин и Воронцов. Забабурин был начальником полиции под фамилией Скуратов. Воронцов был заведующим гороно.

Английские войска заняли острова Пантеллерия, Лампедуза, Линос и Лампирис. Осталась очередь за Сицилией и Сардинией. Адмирал Кэннингем, главнокомандующий английскими вооруженными силами в восточной части Средиземного моря, прибыл в Анкару и ведет переговоры с турецким правительством и военным командованием. Наступает конец Италии.

У нас ничего существенного не произошло. Из допроса пленных получены сведения, что 21‑го немцы собираются наступать на наш участок фронта.

За последние дни усилились налеты нашей авиации на аэродромы и ж. д. узлы, занятые противником: Брянск, Минск, Орел, Карачев и др. Немцы в свою очередь усилили налеты на наши промышленные центры: Горький, Саратов, Курск, Ленинград и др.

16 июня 1943 г.

Написал письмо Тамаре Михайловне и вложил туда стихотворения «Твое письмо» и «Веточка левкоя». Написал несколько слов цензуре, чтобы она сказала, как она смотрит на эти стихи. Из редакции ответа нет. Стихотворения в газете тоже нет. Неужели оно пошло в редакционную корзину?

Сегодня выдали вечером по селедке, Никитин достал луку, и мы с ним с удовольствием съели селедку с луком, а после выпили двухлитровый котелок чаю. Нам выдали за 10 дней сахар, а я нарвал немного земляники. Замечательно душистая ягода. Мне припомнился 1930 год и моя жизнь в Садоне. Там на горах я землянику рвал целыми ведрами, и Марийка варила замечательное земляничное варенье, а Юра ползал по полу в это время.

18 июня 1943 г.

Вчера получил 2 письма от Т. М., 1 от Юры и 1 от девочек 3‑го класса А.

Письмо девочек, старательно переписанное З. Ярошевской или П. Аркиновой, произвело на меня большое впечатление своей искренностью и теплотой. Вот из него некоторые цитаты:

Василий Степанович, наш любимый бывший учитель, а теперь наш защитник, здравствуйте!

С каким вниманием слушали мы чтение Вашего письма. В эти минуты нам казалось, что Вы здесь, что Вы говорите с нами. Ваше письмо еще больше воодушевило нас на борьбу за лучшие успехи в учебе, за овладение военными знаниями. … Шесть длинных месяцев мучительной тревоги! Шесть месяцев оторваны от мира! Шесть месяцев слушать немецкую ложь! Но ложь не тронула сердца действительных патриотов Родины! … Желаем быстрее разгромить врага и вернуться к Вашей любимой работе.

Я им написал хорошее ответное письмо. Вот художественные отрывки из него:

В нескольких метрах от блиндажа, в котором я помещаюсь со своими товарищами по оружию, растет огромная липа. Ветви ее настолько срослись, что липа напоминает огромную копну зеленого сена, которая насажена на полевой столб и каким-то чудом держится на нем высоко над землей. И эта липа-копна цветет, заполняя все вокруг тонким ароматом, характерным для лесного парка и таким странным в фронтовой обстановке.

Когда зашло солнце, отгорела за синими горами вечерняя, кровавая, как поле боя, заря, и на бирюзовое небо выплыла полная и совершенно серебряная, как медаль, луна, – я сидел под липой, смотрел на подернутые голубой дымкой горы, за которыми, я знаю, простирается не видимое мне море, синие воды которого еще бороздит враг. Я грустил и вспоминал о вас под методические разрывы артиллерийских снарядов противника, вздымавших фонтаны земли невдалеке, в лощинке, где жались друг к другу остатки изб полуразрушенной станицы.

… Сейчас уже глубокая ночь. Я пишу это письмо в блиндаже. Совсем близко грохают разрывы снарядов, и с потолка валится сухая земля на ящик, на котором я пишу, и на это письмо. Вот фашистский воздушный отряд сбросил десятка два лягушек-гранат, которые с кваканьем, судя по звуку, разорвались на дороге.

Вариант концовки стихотворения:

Но если я в горячке боя

Погибну —

Вспомнив о войне,

В часы душевного покоя

Не забывайте обо мне.

(Припоминайте обо мне.)

19 июня 1943 г.

Огромное письмо Тамары от 23 мая изобилует припадками ревности. В письме от 3 июня она пишет, что получила только мое 2‑е письмо, хотя там, в конверте, было и первое. Куда же оно делось? Неужели изъяла цензура?

Письма нервные, ревнивые. Сегодня получил от Тамары еще два письма от 27 и 28 мая. Эти письма спокойные, светлые. Я рад, что у нее наладились хорошие взаимоотношения с Юрой.

Замечательное письмо Юры от 23 мая:

Дорогой папа!

Сегодня я получил от тебя письмо за 12 мая. Ты написал в нем, что я делаю много грамматических ошибок. Я сделал их потому, что не знал, как это писать (этого мы не учили еще). Несколько дней назад уехали Приходько к отцу. В школе мы учимся последние дни. После первого числа будут испытания. Я хочу сдать их с честью и готовлюсь к ним. Я жив и здоров. Недавно болел, но теперь выздоровел. Ты спрашиваешь про бычков, но ловить сейчас опасно. Дружу я со школьными товарищами одноклассниками. После испытаний думаю поехать в колхоз. В прошлый воскресный день мы со школой ходили собирать черепашку-долгоносика[145]. Ходили туда, куда мы с тобой ездили за виноградом. После солнечных теплых дней в Ейске наступила дождливая погода. Дождь идет днем и ночью, и наша крыша дала течь. Пиши, папа, письма.

Целую крепко.

Твой сын Юра.

А вот письмо от 26 мая:

Здравствуй, дорогой мой папа!

Сегодня получили от тебя письмо за 17 мая. Мама письмо мне прислала, и я писал уже об этом. Бросить я, папа, тебя и Т. М. не хочу. И мне очень и очень хочется тебя увидеть. Я по тебе соскучился, и ты мне часто снишься.

Про маму я уже стал забывать, т. к. давно она ушла от нас. О тебе я не забываю и никогда не забуду. Как хочется, чтобы ты приехал в Ейск к нам. Ты обо мне не беспокойся. В Ейске сейчас тихо. Стоят теплые дни. Я читаю много книг. Недавно прочел книги – «Плавни», «Земля Санникова», «Расстрелянные годы»[146]. Очень понравилась мне книга «Плавни».

Пиши, папа, письма.

Целую крепко. Твой сын Юра.

21 июня 1943 г.

Вчера снова получил 4 письма: 2 от Юры, от брата Миши и 1 от Дмитренко К.

Отрывки из письма Юры от 3 июня:

…Сейчас я пишу письмо и вспоминаю тебя. Вспоминаю нашу жизнь до войны. Ты меня спрашиваешь, скучаю я или нет? Я сейчас не скучаю: читаю книги и готовлюсь к испытаниям.

В Ейске развернулись работы по оборонным мероприятиям. В воскресенье мы ходили рыть окопы. В окопах многих домов сделали бойницы. На улице строятся баррикады.

Наступает лето. У нас с Т. М. есть делянка в садах. Там уже все взошло и разрастается. Я жив и здоров. Читаю много книг.

Из письма от 8 июня:

…Сегодня я сдавал испытания по русскому языку (письменно). Что получил, не знаю. Еще у нас 5 испытаний. В последней четверти я получил по русскому языку письменно 4, устно – отлично, по ботанике, истории и военному делу – отлично, по географии, рисованию и арифметике – хорошо.

Летом я поеду в колхоз работать. В Ейске сейчас спокойно. Мы с Т. М. ходим в столовую, т. к. на базаре все очень дорого. Ты спрашиваешь про Аллу Приходько. Они уехали в Куйбышев к отцу. Во дворе у нас много новых жильцов. Рядом с нашим двором, где был санаторий, строится ремесленное училище.

Я очень соскучился по тебе, папа. Часто я тебя вспоминаю.

Я иногда хожу в театр. Контролер меня знает и пускает бесплатно.

22 июня 1943 г.

Два года войны с немецкими захватчиками. Два года суровых испытаний. Вчера долго сидел вечером за письмами. Лег спать часа в два и спал плохо. Снился Юра в разорванных ботинках. Проснулся часов в 7 с головной болью. На дворе пасмурно. Накрапывает дождь, поддувает порывистый ветер.

На фронтах ничего существенного, хотя я ждал, что Гитлер по старой привычке сегодня бросится в новую авантюру.

Сегодня в «Комсомольской правде» от 16 мая 1943 г. на 3‑й стр. прочел замечательный лирический очерк капитана А. Андреева «О любви».

Привожу ряд цитат:

«Сердце солдата сжато железной рукой войны. Оно перестало содрогаться и трепетать перед опасностью, стало твердо, как камень, покрылось коркой ожесточения и ожогами боев. И, кажется, нет в него доступа ни согревающей нежности, ни любви, ни воспоминаниям. Оттого и глаза широко раскрыты, пристальны и холодны, оттого и улыбается он редко, оттого и письма его отрывочны, кратки и сухи.

Не бывают минуты, под вечер… увидит на миг тебя – далекая, оставленная любимая, увидит лицо твое и все знакомые черточки его … и взгрустнется ему, и чуть улыбнется он и повторит тихо имя твое горячими, воспаленными губами, потом закроет глаза, унесет с собой в короткие, тревожные причудливые сновидения.

Какими далекими, незначительными и смешными кажутся нам сейчас слезы, недомолвки и обиды, и как серьезно и глубоко мы связаны теперь. Между нами прошла война, разъединила нас… Но ничто не разорвет крепко сцепленные руки. Любовь нельзя ни убить, ни сжечь, ни взорвать. Она будет жить вечно, она горит яркой и чистой звездой, и куда бы ты ни пошел, она неизменно светится, озаряет твой путь.

… Мы несем ее над головой, она разжигает ненависть к врагу, обостряет жажду жизни, она побеждает смерть.

… Близкий уголок, осенний листопад, закат и глаза любимой нельзя забыть. Это срослось с человеком, как живое с живым.

… Мы раньше как-то не задумывались о простом. Мы перестали замечать ясность своего счастья, перестали замечать, как безоблачна, глубока и чиста наша любовь.

… Я вижу иногда, как бледнеют мои товарищи, когда почтальон приносит в розовом или голубом конверте бесстыдные слова скверного сердца. … Они оставляют неизгладимый, горький след и огромное впечатление. У человека … вдруг опускаются руки, солнечный день кажется серым, ночи как-то неестественно глубоко вязнут в весенней грязи.

… Говорят, сердцу не прикажешь. Это выдумано малодушными и легкомысленными для собственного утешения, для оправдания низких поступков. Если сердце правильно бьется, ему и приказывать не надо. Только беспринципный человек с эгоистической натурой, не уважающий ни своего тела, ни души, у которого нет ничего святого, идет на компромиссы со своей совестью.

Война выдвинула людей суровых действий, суровых характеров и жестких правил.

… Есть среди нас люди, которые смотрят и ничего не видят, ничего не понимают и не хотят понять. Но есть голос совести, есть убеждения, есть нормы и законы поведения. Есть правда, есть ясность отношений, есть великое, непокоримое человеческое чувство, которому нельзя ни изменить, ни солгать, ни предать. И есть слова, вещи и поступки, которые не прощаются никогда.

Русская женщина всегда отличалась глубиной, постоянством чувств.

… Трудно сейчас жить. … Ожидание – большое искусство. Ждать – это прежде всего сильно и неизменно любить, хранить гордое красивое чувство для самой счастливой минуты, не расплескать, не раздать его по мелочам, по капле, идя трудным путем войны. Ждать – это значит страстно и непоколебимо верить в победу нашего дела, это значит, стиснув зубы, упорно работать, приближая день нашей встречи.

Встречи – выстраданное, отвоеванное счастье встреч – есть самое прекрасное, самое лучезарное и восхитительное, что ждет нас впереди как награда за труды, за холод, за годы разлуки, за кровь и пот.

… Мы зажжем люстры, мы распахнем настежь окна, мы включим радио и сядем за стол. А сейчас там, где когда-то сияли люстры, только слабо горит огонек. … Отсюда мы видим этот мерцающий, неугасимый, ждущий огонек любви. Победим и придем к нему».

Часов с 2‑х дня пошел дождь. Клонило ко сну. Я был один. Никитин со своим сердцем поехал в Северскую на медицинскую комиссию.

В статье от Совинформбюро от 22.6.43 г. «Два года Отечественной войны Советского Союза» сказано:

Соотношение сил в ходе войны изменилось в нашу пользу и в пользу наших союзников. Но этого недостаточно для победы. Теперь все зависит от того, как наши союзники используют благоприятную обстановку для создания второго фронта на континенте Европы, ибо без второго фронта невозможна победа над гитлеровской Германией.

… Откладывание 2‑го фронта в Европе против фашистской Германии привело бы к затягиванию войны, а значит – к колоссальному увеличению жертв. И, наоборот, организация 2 фронта в Европе в текущем году привела бы к скорому окончанию войны, – следовательно, колоссальному сокращению жертв на стороне антигитлеровской коалиции.

Из письма к Елене Ал. Цымбал и Галочке Цымбал[147]:

Так много прошло времени, так давно я писал Вам, что теперь мне трудно попасть в определенную колею родственных отношений, и я теряюсь, с чего начать.

Начнем с погоды. Она выручает во всех затруднительных положениях.

Все дни палило южное солнце, налились соком кисти заброшенных виноградников, цвела неподалеку от блиндажа, в котором я помещаюсь, огромная липа, заполняя все вокруг мирным запахом.

Сегодня пошел длительный благодатный тихий дождь. Его жадно пили растения, пила высохшими и потрескавшимися губами земля. Было темно и тихо, не колебался на деревьях ни единый листик, не летали вражеские воздушные пираты и не сбрасывали своего смертоносного груза, молчала артиллерия, и не разрывались вблизи вражеские снаряды и не подымали фонтанов измученной земли. Установилась такая необычная в нашей фронтовой обстановке тишина, что было слышно, [как] мирно и сонно, как будто спросонья, сверчал сверчок.

Я думал о Вас и теперь вот пишу это письмо на ящике, который служит мне вместо стола.

Дождь перестал, но вода каплет с потолка мне на шею, на стол и сбегает струйками на место, где я сплю – на «перину» из свежего сена, в котором часто попадаются отвратительные клещи. Они так яростно впиваются в тело, что их можно извлечь только оперативным путем, так, как наша армия извлекает зарывшихся в Кубанскую землю озверелых и туполобых фрицев.

На нашем участке фронта ничего существенного не происходит. Поиски разведчиков, артиллерийские налеты и дуэли, воздушные бои, улучшение позиций, допрос жалких фрицев-тотальников[148] и систематическая подготовка к предстоящим ожесточенным боям – обычные фронтовые будни.

Сегодня ровно два года, как мы ведем освободительную войну. Третьей годовщины не будет. Уже разгорается заря победы. Недалек час, когда враг будет разбит, и мы вернемся домой, где нас ждут.

Я теперь даже не знаю, Галочка, как к тебе обращаться – то ли на ты, то ли на вы.

В твоем возрасте уже обычно непременно страдают от влюбленности. И хотя мы живем в очень трудное время, а сердце все-таки ищет своего. И оно у тебя, я уверен, замирает даже от одного взгляда любимого человека. А, может, он сражается на фронте, и ты в тайниках своей души хранишь к нему святое чувство любви, вздыхая по вечерам, когда светит луна, окутывая все голубой дымкой.

А он, может быть, в этот же самый вечер тоже смотрит на луну и вспоминает милые встречи. И уже засыпая, ощупывает на груди, в кармане гимнастерки, фотографию (цела ли!), если она есть у него, и потом улыбается во сне, т. к. ему приснилось, что ты идешь ему навстречу в белом платье, с веточной левкоя на нем у самого сердца. Идешь и тоже мило улыбаешься.

Прошу прощения. Я это пишу, потому что моя любовь не принесла мне счастья и оставила на сердце глубокие раны, которые хотя уже и зарубцевались, но часто болят и ноют, как мозоли в дурную погоду.

23 июня 1943 г.

Пасмурно и грязно на дворе. Жутко на душе. Утром прочел в сводке Совинформбюро: «Вчера германское командование сообщило о том, что в ночь на 20 июня легкие немецкие воздушные силы … (пропуск неизвестно по чьей вине) обстреляли город и порт Ейск». Дальше идет опровержение, в котором указывается, что подходило 7 катеров, 4 из которых потоплено, а 3 скрылось под дымовой завесой и что сбит 1 немецкий самолет, упавший в море».

Мне теперь понятны те оборонные мероприятия в городе, о которых писал Юра. Противник может захватить город путем высадки десанта. Я волнуюсь за жизнь и судьбу Юры и Тамары Михайловны. Может быть, они уже погибли? Может быть, там немцы? И сотни других вопросов лезут в голову. Я не допускаю мысли, чтобы враг захватил город, но бесчинств он мог натворить много.

Сегодня же утром получил второе письмо от Т. А. (ответ на мое последнее письмо) – холодное и без обращения письмо, в котором она заявляет, что больше писать мне не будет, и говорит: «Сильнее всяких чувств у меня гордость и самолюбие». Это мне известно, вот почему я всегда с недоверием относился к ее любви.

Письмо оставило тяжелый осадок на душе. Похоже, что все концы обрублены. Рано или поздно это должно было случиться. Все имеет свой конец.

Вот как напечатано в газете о Ейске: «Вчера германское командование сообщило о том, что в ночь на 20 июня немецкие военно-морские силы обстреляли город и порт Ейск на Азовском море». И дальше так, как я записал. Если это точно так, то это очень опасно.

Вечер. Я уже зажег свою лампочку, чтобы почитать газеты. Никитина еще нет из Северской, куда он уехал на медкомиссию. На передовой разгорелся сильный артиллерийский бой. Может быть, началось наступление с чьей-либо стороны.

Из «Веселой землянки»[149] о Геббельсе:

«Мала, как говорится, куча, да вонюча» (М. Джиган).

25 июня 1943 г.

Глубокий вечер. Небо вокруг увешано ракетами-люстрами. Проносятся фашистские самолеты. Раздается грохот бомб в отдалении. Вчера с вечера началось безуспешное наступление немцев. На передовой раздается орудийный грохот, и небо озаряется заревами взрывов.

Вчера получил 2 письма от Т. М. Она пишет, что 9 июня немецкие самолеты сбросили бомбы в 150 м от педучилища, и в нем вылетели стекла.

18–20 июня она собирается в Краснодар. Зная об этом раньше, я мог бы туда приехать, т. к. была машина. Тамара пишет: «Я не удержусь и приеду к тебе. Думаю, что не прогоните». Хорошо, что она не приехала. Но я еще не уверен, что она не сделает этой глупости.

Встречи в расположении части категорически запрещены и караются. Потом это только расстроило бы и ее, и меня.

Думаю о Юре, что он, очевидно, опять был дома один во время попытки немцев высадить на Ейск десант.

Получил письма от Наташи[150] и Владимира Горского. Мать передает через Наташу, чтобы я был благодарен Тамаре за то, что она сохранила Юру, и хочет дожить до конца войны, чтобы самой отблагодарить ее. Просит, чтобы Юра написал ей письмо.

На письма я ответил.

26 июня 1943 г.

Часов 11 дня. Привезли из ремонта баян, и в моем блиндаже старший лейтенант Тузов наигрывает вальсы. Я в беседке работаю.

Никитин вернулся с медкомиссии еще вчера. Кроме болезни, он еще и ужасный лентяй. Я поругался с ним и погнал его выполнять задание, данное ему майором еще неделю тому назад.

Сегодня снился мне интересный сон, детали которого я забыл.

Будто я вышел из блиндажа за обедом и очутился далеко отсюда, в учительской педучилища. Там был Юра, была Тамара. Я стал их обнимать. Тамара сказала, что она освободится в 2 часа, но я взял левой рукой Юру. Он ухватился мне за шею (был очень легкий). Я Тамару обнял, и мы пошли из здания. Ученики выглядывали из классов и некоторые плакали. Был вечер, мы шли каким-то сквериком, как будто домой. Тамара расспрашивала, как я попал, как приехал. Я никак не мог припомнить, каким способом. Но я боялся, что мне влетит, т. к. я уехал самовольно и не имел никаких документов. Я не знал, как вернуться.

Потом я был с майором Панковым и капитаном Бугаевым. Где-то должен был состояться доклад. Капитан спрашивал у меня, взял ли я 2 конверта, но я их не взял и пошел куда-то разыскивать их, будто бы в Краснодар на толкучку. Шел я между девочками и женщинами, небольшими кучками каменного угля и не мог выйти на дорогу. Я свернул в сторону и увидел, что это не уголь, а шерсть, и из нее тут же ткалось грубое сукно, тянувшееся длинной лентой. Работавшая там женщина грубо прогнала меня, и я пошел через площадь туда, где должен быть доклад, майор, капитан и Тамара с Юрой. Меня догнали трое вооруженных юношей и стали спрашивать документы и задерживать меня. Я объяснил, что приехал с майором и капитаном для проведения доклада. Двое из них ушли, а один проследовал во двор. Там и он ушел. Капитан или какой-то другой докладчик сказал, что конверты уже не нужны. Я стал разыскивать Тамару и Юру. Все уже расходились, а их не было. Я заходил в несколько садиков с летними постройками и нигде не мог их найти. Уже был вечер, горело электричество, затемненное глубокими абажурами. Наконец в одном дворе я встретил Веру Тимофеевну, она сказала, что уже замерзла, ожидая меня, и провела меня в другой сад, где я должен был найти Тамару и Юру. Там была танцплощадка, и танцевали командиры-моряки с девушками. Я увидел в стороне Тамару и Юру. Она сидела, а Юра стоял, опираясь на нее. Но оказалось, что это не Тамара, а Марийка в красном или, лучше сказать, в малиновом берете.

Потом Вера Тимофеевна сказала, что выступает знаменитая балерина. Я посмотрел. Это была Тамара Андреевна, только какая-то очень молодая. Она с моряком-командиром танцевала танго.

Затем все стали смотреть на фейерверк. Раздалось несколько выстрелов из огромной трубы, затем оттуда стал подниматься якорь, а потом различные карикатуры на Гитлера, Геббельса и других. После этого все разошлись, сад опустел, и я увидел, что стою у фанеры-афиши, а рядом со мной Юра и Тамара Михайловна. Сторож стал на фанере стирать тряпкой надписи и рисунки и сказал: «Представление окончено. Всего хорошего». И мы, обнявшись, все трое – ушли.

28 июня 1943 г.

На фронтах ничего существенного не произошло, но, кажется, повсеместно немцы или переходят в наступление, или пытаются прощупать оборону. Продвинуться им не удалось. Наши части постепенно совершенствуют занимаемые рубежи и продвигаются на незначительное расстояние вперед. Со стороны союзников, после Туниса и взятия мелких итальянских островов, ничего существенного не сделано, и как будто их авиационные налеты стали слабее. С другой стороны, очень усилилась противовоздушная оборона в Германии, т. к. уже не возвращаются на свои базы по 20–30 английских и американских самолетов.

Снова получил от Тамары открытку, в которой она сообщает, что 19.06 выезжает в Краснодар, и просит меня приехать туда. Открытка пришла с опозданием.

Значит, Юра снова был дома один, когда немцы делали налеты. Я волнуюсь за него.

Вчера часа два разговаривал со старшим лейтенантом т. Граймер. Он не только диктор-переводчик, но и доцент по западноевропейской литературе, и хороший поэт. Он читал мне свои стихи и помог разобраться мне в стихотворении «Сухая веточка» и «Живое письмо». Первое он рекомендовал сократить втрое. И я согласился, что так лучше. Во 2‑м ему понравилась только строфа из 2‑го стиха.

Жалко, что у меня нет предыдущих стихов, чтобы разобрать с ним.

29 июня 1943 г.

Я снова один. Никитин вчера снова уехал на медицинскую комиссию. Напрасно, это не поможет, т. к. он не в стрелковой части и не на передовой. Рисовать можно и с больным сердцем.

Около 8 часов вечера. В блиндаже уже темно, только падает сноп света на стол, где я пишу. Ужасно много комаров. Я курю толстые и дымные цигарки, но это не помогает. Комары жалят беспощадно. Хорошо, что они не величиной с добрую ворону. Иначе они были бы опасней авиабомб.

Последнюю неделю совершенно отсутствует аппетит. Или потому, что значительно улучшилось питание и мы им уелись, или потому, что оно надоело. Или потому, что жара. Вероятней всего – все вместе.

Сегодня я устроил себе необычный ужин и съел его с удовольствием. Я достал у повара хлебного квасу и луку. Селедка, квас и лук замечательно пошли на первое.

Затем мне удалось достать немного творогу соленого, вроде брынзы, и нарвать грамм 50 клубники. Чай с клубникой и бутерброд с творогом явились хорошим вторым.

Нам не хватало хлеба, сейчас он остается. Недавно мы с Никитиным выменяли 2 литра молока за килограмм хлеба. Сейчас хлеб опять остался. Придется менять и его, чтобы не пропал. Обычные завтраки и обеды не хочется есть. Они стали вкусные, но готовятся на растительном масле, которое уже надоело. Часто водится борщ. Вчера были пирожки, сегодня котлеты из каши.

Я бесконечно пил бы чай. И пью его часто.

«Нет безнадежных положений»

«Борись до конца, пока дышишь»

(Василий Гроссман).

1 июля 1943 г.

Снились Лида и Т. А., как-то подробно и хорошо. На фронтах вынужденное бездействие. В сводке Информбюро вчера было написано: «На фронтах ничего не происходит».

На нашем участке вот уже несколько дней не слышно ни единого выстрела. Только наша авиация большими соединениями ночью и рано утром летает в сторону Новороссийска. Над Новороссийском по ночам небо увешано целыми гирляндами ракет-люстр.

Вчера днем над самими деревьями, как буря, пронесся самолет. Это был ЛАГ[151], но он был перекрашен в другой цвет и имел на плоскостях кресты. Очевидно, фашисты подбили его, исправили и теперь летают с разведывательными целями.

Утро. Жара.

Вчера вечером слушал концерт самодеятельности зенитчиков. Понравились №№ «Смех» и танго «Мама». Последнее несколько сакраментально, но хорошо. Всем нравится. Исполнял один зенитчик.

Прочел «Жизнь» Василия Гроссмана[152]. Ужасно тяжелая вещь. Я и сейчас не могу опомниться.

2 июля 1943 г.

Сегодня получил от Юры письмо, которое меня еще больше разволновало:

Здравствуй дорогой и любимый папа!

Я очень-очень хотел, чтобы ты, папаша, был сейчас со мной. Т. М. уехала в командировку в Краснодар. Я остался один. Позавчерашней ночью, когда еще Т. М. была дома, случилась сильная бомбежка. Фашисты бросали бомбы по всему городу. И вот вчера ночью (Т. М. уже уехала), была бомбежка еще сильнее. Недалеко от нас упала бомба. Она разрушила 3 дома. У нас стекла все вылетели. Мне очень страшно.

Испытания я уже сдал. У меня 4 отлично и 2 хорошо. От тебя давно нет писем. Я очень соскучился по тебе, мой папа. Здесь, в Ейске, становится жить опасно.

На этом кончаю свое письмо.

Целую и обнимаю крепко.

Твой сын Юра Цымбал.

Пиши чаще.

Письмо написано 19 июня. 20‑го на город немцы пытались высадить морской десант и обстреливали его с моря, да, по всей вероятности, и бомбили. Может, Юры уже нет? Или он ранен? А если и жив, то что он, бедный, пережил.

Я все-таки не пойму, как Тамара оставила его одного. Обязательно что-нибудь не так.

24 июня я получил письмо от Тамары Андреевны – ответ на мое письмо от 27 мая. Письмо ужасное.

Вот цитаты из него:

Получила ваше письмо и тороплюсь поскорее ответить. Иначе, мне кажется, я не смогу жить.

… Как это мне ни грустно, но должна, к стыду своему, сознаться, что я вас все-таки любила и всегда хотела видеть у вас то, что мне больше всего нравится в людях, – твердость, волю. Я могла бы любить вас гораздо больше. Это то, о чем я хотела сказать, когда писала. А вы почему-то приняли все за «сватовство» и призыв еще к чему-то.

… Огорчает то, что вы меня совершенно забыли.

… Неужели вы забыли, как мне вообще тяжело высказать свое чувство. Высказать его сколько-нибудь – для меня уже очень много. Это свойство вообще усложнило мне жизнь.

… Стало так холодно и тоскливо, что брошу сейчас писать и уйду из дому. Если вы еще меня хоть немного помните, то знайте, что сильнее всяких чувств у меня гордость и самолюбие. Поэтому писем от меня ждать больше незачем.

… Я вам очень искренно советую не писать мне больше. Это будет во всех отношениях лучше. И если бы вы были благоразумнее, то мы уже давно избавили друг друга от многих неприятных минут.

Живите и будьте здоровы.

21/VI–43 г. Тамара.

Комментарии, как говорится, излишни.

Мне тяжело от этого письма. Она как-то не так поняла мое письмо. Я вижу, что она все-таки любит меня, и верно, что ей тяжело.

Мне тоже тяжело. Не принесла нам эта любовь счастья.

Я пытался сегодня написать Тамаре последнее письмо, даже написал, но не отослал. Что-то в нем мне не нравится. Недооценка чувств ее, что ли.

Она пишет, что я ее забыл. Не забыл, конечно, но наступил, как говорит Маяковский, на горло собственной песне[153].

3 июля 1943 г.

Сегодня решил отправить Т. А. ответное письмо, написанное вчера. Пошлю завтра. Одновременно посылаю Л. Б.[154] и Давыдову. Письма Т. и Л. злые и нервные. Тяжело терять то, с чем сжился, но мне кажется сейчас, что эта жертва необходима. Возможно, я раскаюсь впоследствии. Сейчас ясно одно, что Т. А. меня любила и что я потерял ее.

Я сразу ее не забуду. Буду пытаться забыть, но воспоминания о ней еще долго будут преследовать меня.

Как сложится у нас жизнь с Т. А.? Возможно, я романтизирую сейчас. Но и сейчас мне не нравится ее ужасная ревность. И не совсем верится в ее любовь к Юре. Он постоянно пишет, что скучает без меня. Ему, вероятно, очень тяжело.

Мне кажется, что родная мать после бомбардировки не оставила бы ребенка одного, уезжая в командировку. И мечтая о встрече со мной, она бы взяла и его. А Т. М. об этом даже не обмолвилась.

7 июля 1943 г.

Обстоятельства сложились так, что за эти дни я не мог сделать записей.

Записываю кратко.

Четвертого работал весь день. 5‑го отпросился постирать и выкупаться. В разгар этого занятия, когда я был голый, а мое обмундирование частью уже было развешано на ветвях для просушки, а частью еще стиралось, внезапно разразилась сильная гроза с проливным дождем и громом. Мне скрыться было некуда, я весь продрог и в конце концов, захватив под мышку мокрое обмундирование и прикрывшись, как говорят, фиговым листком, побежал к себе в блиндаж. Переодеться было не во что. Я сидел в одной шинели и дрожал. На ночь принял аспирин и салицилку. Блиндаж потек, и в нем тоже было мокро и полно воды. Долго пришлось очищать его, чтобы можно было ступать не в лужи и спать на относительно сухом месте. Проснулся с больной головой и с температурой. Весь день пролежал, недомогая. Болели почки, легкие, в правой ноге сильно болел седалищный нерв. Я в усиленных дозах глотал салицилку.

Сегодня чувствую себя сравнительно хорошо. Работал весь день и не закончил работы. Сейчас дежурю. Уже 12 часов ночи. Решил сделать эту запись и написать домой письмо.

Позавчера получил за всю войну впервые известия от Марийки – сразу три письма. Они меня удивили тем, что писались в разное время, а отосланы все 18 июня. Первое начато в апреле, а закончено 12 мая. Второе написано в конце мая и третье в июне. В последнем нет даже обращения, хотя место для него оставлено. Очевидно, письма писались украдкой от Якова. Что она пишет?

Работает техником-паспортизатором. Плохо живет с Яковом. Много раз расходилась и вновь сходилась. Яков не на фронте, а работает в шахте. Милочке скоро 5 лет. Она постоянно, вот уже три года, болеет – то воспалением легких, то коклюшем. После осложнения плохо слышит.

Основной вопрос – Юра. О нем, собственно, написано все. Угрожает забрать его после войны к себе. Говорит, что я и Т. М. ведем против нее антагонизм. Что она Юру любит и постоянно о нем мучается, видит часто во сне, хочет высылать ему деньги.

Пишет, что гордится тем, что я на фронте, и спрашивает, сколько у меня звездочек.

5 июля началось наступление немцев на Орловско-Курском и Белгородском направлениях. Бои носят чрезвычайно ожесточенный характер. Нашими войсками за 2 дня уничтожено около тысячи танков, более 300 самолетов, более 6 тысяч немецких солдат и офицеров. Противнику удалось ценой больших потерь на Белгородском направлении продвинуться вперед и занять два населенных пункта. Долго ожидаемое начало ожесточенных боев пришло. Сейчас все с огромным напряжением следят за их развитием и ждут, что же будет дальше, где начнутся боевые действия еще. А второй фронт все не открывается.

С нетерпением жду 3 часов утра, чтобы пойти взять новую оперативную сводку.

Вчера получил от Тамары из Пашковской открытку, сегодня письмо из дому. Она вернулась домой 25 июня. Письмо в основном делового характера. Пишет, что в квартире окон нет, топлива нет ни в училище, ни в квартире, ни на складе.

Денег в истребительном батальоне не дали. Кажется, их платят в военкомате, как я понял из письма, а там сказали Тамаре, что им неизвестно, что я был в п. о.[155]

Когда она обратилась в Пятову, то вместо помощи он спросил ее иронически: «А разве ваш муж еще жив?» Странный вопрос, хотя Пятов и оправдался на возмущение Тамары тем, что сказал, что пошутил. Горский до сих пор на квартиру не заходил. В чем дело? Очевидно, некоторые люди, боясь, что по возвращении домой я разоблачу их жульнические действия в истребительном батальоне, заранее строят какие-то козни, стремясь очернить меня, а себя выгородить.

9 июля 1943 г.

Сегодня получил письмо от бывшего своего завуча В. Т. Князевой. Это письмо меня совершенно убило. Вот некоторые цитаты из него:

Первые 2–3 недели мы с Т. М. переживали вместе все, что наносили оскорбительного немцы, а потом она приспособилась в своей прежней квартире к фрицам и зажила так, как она не жила во время наших русских бойцов и при вас, как муже.

… Я это вам сообщаю лишь потому, что я в Т. М. вижу нечестного человека. Особенно ее катание с фрицами на машине в порт, госпитали и т. д. Причем полнела она не по дням, а по часам. Это хорошо, но… (Так и написано, и фраза не окончена. В. Ц.)

… Юрик ходил в 5‑й класс. Настроение у него было неважное. Однажды вызвали его к директору Валентину Ивановичу Запорожченко. Он стал беседовать с ним в моем присутствии: почему уходишь с уроков, плохо ведешь, как живешь дома и т. д. Так он громогласно, во всеуслышание, со злостью заявил: «Я сбегу от Т. М., и она меня уже неоднократно прогоняла».

Жалею Юрика от души. Про поведение Т. М. при немцах молчу, не сообщаю ни в горком, ни в НКВД. Может быть, вам и неприятно слушать такие вещи, но лучше знать сейчас, чем когда-либо. Вы извините меня, что я говорю все откровенно. За год совместной работы вы меня до некоторой степени узнали, что заниматься всякими нелепыми разговорами я избегаю. Не знаю, как на вас повлияет это сообщение, но я прошу об этом Т. М. не сообщать – пусть живет себе вольно и свободно. Кончится война, тогда каждый человек на деле докажет свои патриотические чувства к родине.

Юрик мальчик способный и умный. При немцах вели подрывную работу – развинчивали гайки в машинах.

Вот это сюрприз. Я написал письмо Юре, Бурдюговой и В. Д. Рудневой, чтобы они написали мне, так ли это.

Бедный Юра! Как у него ужасно протекает детство. И что мне делать с ним? Завтра буду разговаривать с майором, нельзя ли Юру взять в полк к себе. Но я не знаю, как теперь все будет со мной в связи с такой «женой».

Я всегда не доверял ее клятвам в отношении Юры. Но я верил в ее порядочность. Письмо Князевой нарисовало мне ее образ с другой стороны. Собственными руками расстрелял бы такую сволочь.

Неужели это правда?

Чтобы спасти Юру, я стал, не любя, жить с ней. Война не позволила нам своевременно разойтись. Тамара жила с Юрой, и это меня обязывало отблагодарить ее. Я порвал отношения с Тамарой Андреевной, намеревался из‑за ее жертв для Юры жить с нею после войны. А она, оказывается, шлялась с фрицами и прогоняла моего сына. А теперь в каждом письме клянется в своей честности, верности и любви ко мне до гробовой доски. Ну и ну!

10 июля 1943 г.

Долго не мог уснуть под влиянием письма Князевой. Утром разбудили контрразведчики, которые пришли проверять документы. Сейчас около 8 часов. Заснул я на рассвете.

Майор еще не приехал. Рассказать ли сразу ему и Бугаеву или подождать ответов на письма из Ейска, которые сегодня пойдут. Лучше рассказать сразу.

Читал сводку от Советского информбюро. Вчера было уничтожено 304 танка, сегодня 19. Самолетов вчера – 203, сегодня 94.

Противник успеха не имел. Все контратаки отбиты с большими для него потерями.

Не знаю, что делать. Или отправиться домой, если разрешат взять Юру сюда, или поехать и устроить его у кого-нибудь там. Вряд ли кто возьмет его. Или написать Марийке, чтобы она приехала и взяла его. Но сейчас она не сможет приехать из‑за боев на Орловско-Курском направлении.

Прямо голова раскалывается. Бедный, бедный Юра!

Вот так печально для меня заканчивается эта часть дневника.

Сейчас прочитал запись от 26 июня – сны. Страшное совпадение. Сон приснился в ту ночь, когда Князева писала мне письмо. Многое из того, что написано и что снилось, уже совпало.

Вчера мне снилось, что меня схватили немецкие мотоциклисты и увезли на мотоцикле. Я отбивался, но это не помогало. Конца я не знаю, т. к. меня разбудили.

Сегодня тоже что-то снилось, но я ничего не помню.

Ужасное состояние.

Хочется написать Тамаре Андреевне письмо очень короткое: «Есть случай доказать свою любовь ко мне. Возьми к себе Юру и сохрани его до моего возвращения. Остальное будем решать потом».

Вот и все. Я чуть не написал этого ей вчера. Удержался. Но не знаю, удержусь ли дальше. Написать очень хочется.

Конец.

[Тетрадь] № 6. Война с Германией.

С 10 июля 1943 по 17 ноября 1943 г.

Кубань: район станиц Абинской, Нижне-Титаровской, Запорожской

10 июля 1943 г.

Читал сегодня письмо Князевой майору и Корнилову. Майор сказал, чтобы я написал в Ейск кому-нибудь из коммунистов и проверил факты. «Потом будем принимать решение о сыне». Когда я спросил о том, чтобы взять его в часть, майор сказал, что он (Юра) молод, и я его искалечу.

О жене он сказал: «Значит она оказалась биксой[156]. Таких случаев теперь очень много». Майор вообще очень хороший и простой человек. Он успокоил меня.

Я написал письмо Верхнежировскому, чтобы он или Одегов или еще кто-нибудь обстоятельно написали мне о Дюжевой и о том, почему не выдали денег моей семье и почему Пятов спрашивает: «А разве он еще жив?» Письмо написано горячо. Я поставил вопрос, что если я вызываю какие-то подозрения, так чтобы сообщили об этом в соответствующие органы.

11 июля 1943 г.

Вчера войска союзников высадились в западной части острова Сицилия в скалистой местности. Германско-итальянская авиация оказывала сильное сопротивление. Американская авиация на острове Сицилия разгромила генеральный штаб Оси[157] на острове.

На Орловско-Курском и Белгородском направлениях противник успеха не имел. Уничтожено 273 немецких танка и 83 самолета.

Сегодня получил письмо из дому от Тамары Михайловны, где она приводит цитаты из статьи Андреева «О любви», клянется в своих чувствах ко мне и снова со злобой пишет о Лидии Григорьевне и Тамаре Андреевне. Написал ей ответ, процитировал письмо Князевой. Написал спокойно, не делая никаких выводов, и попросил, чтобы 20–25 июля она вместе с Юрой приехала в Краснодар к Дюжевым, чтобы там поставить точки надо всеми «и».

Если правда то, что написала Князева, то она или совсем не приедет, или не возьмет с собой Юру.

13 июля 1943 г.

Сегодня на Орловско-Курском направлении противник снизил темп наступательных действий. На Белгородском направлении продолжались ожесточенные бои. Уничтожено 122 танка противника и 18 самолетов.

Десантные операции союзных войск развиваются согласно плану. Занят ряд городов. Итальянско-немецкие войска вчера предприняли 7 контратак. Авиация оказывает слабое сопротивление войскам союзников.

Вчера еще говорил с майором о поездке в Краснодар и о Юре. В Краснодар обещает отпустить. Юру рекомендует оставить у знакомых или в детском доме до окончания войны. «Война скоро окончится», – сказал он.

Ребята рассказывают, что в тылу будто бы болтают о том, что немцы бросали такие листовки:

«Май – ваш, июнь – ничей, июль – пополам, а в августе – по домам». Это кто-то выдумал.

ИЗ ОПЕРАТИВНОЙ СВОДКИ ЗА 15 ИЮЛЯ[158]

На днях наши войска, расположенные севернее и восточнее города ОРЛА, после ряда контратак перешли в наступление против немецко-фашистских войск. Наступление началось с двух направлений: из района севернее города ОРЛА на юг и из района восточнее города ОРЛА на запад.

Севернее ОРЛА наши войска прорвали сильно укрепленную оборонительную полосу противника по фронту протяжением 40 километров и за три дня напряженных боев продвинулись вперед на 45 километров. Разгромлены многочисленные узлы сопротивления и опорные пункты противника. Нашими войсками на этом направлении занято более 50 населенных пунктов, в том числе районный центр Ульяново, и крупные населенные пункты СТАРИЦА, СОРОКИНО, МОЙЛОВО, ДУДОРОВСКИЙ, ВЕСНИНЫ, КРАПИВКА, ИВАНОВО, ЯГОДНАЯ, ЕЛЕНСК, ТРОСКО, КЛЕН.

Восточнее ОРЛА наши войска прорвали сильно укрепленную оборонительную полосу противника по фронту протяжением 30 километров и, преодолевая его упорное сопротивление, продвинулись вперед на 20–25 километров. На этом направлении нашими войсками занято более 80 населенных пунктов, в том числе районный центр Ульяново и крупные населенные пункты ВЯЖИ, ОРЛОВКА, КАЗАРЬ, МЕЛЫНЬ, ВЫСОКОЕ, ПОБЕДНОЕ, СЕТУХА, БЕРЕЗОВЕЦ.

В ходе наступления наших войск разбиты немецкие 56, 262, 293 пехотные дивизии, 5 и 18 танковые дивизии. Нанесено сильное поражение немецким 112, 208 и 211 пехотным, 25 и 38 немецким мотодивизиям.

За 3 дня боев ВЗЯТО в плен более 2000 солдат и офицеров.

За это же время, по неполным данным нашими войсками ВЗЯТЫ следующие трофеи: танков – 40, орудий разного калибра – 210, минометов – 187, пулеметов – 99, складов разных – 26.

УНИЧТОЖЕНО: танков – 109, самолетов – 294, орудий разного калибра – 47.

За 3 дня боев противник потерял только убитыми более 12.000 солдат и офицеров.

Наступление наших войск продолжается.

В течение 15 июля на БЕЛГОРОДСКОМ направлении наши войска отбивали атаки танков и пехоты противника.

На ОРЛОВСКО-КУРСКОМ направлении наши войска вели атаки против перешедшего к обороне противника.

4.7.43.

Василий Степанович![159]

Здравствуйте!

Василий Степанович! Безусловно, что вечер, прекрасная душистая липа, серебряная луна, горы навевают все новые и новые мечты о прошлом, настоящем, будущем. Сейчас не вечер, не блестит луна, нет липы душистой и гор, а дождь, сильный дождь.

Сидишь на окошке, открыты рамы; тяжелые серые тучи застилают все небо. Блеснет молния. Тишина. Но вдруг издалека послышатся раскаты сначала тихие, еле слышные, потом громче, громче и вот уже над самой головой ударит гром с небывалой силой. Немножко страшно… и хорошо, хорошо… И опять на минуту тишина. Но только на минуту!

Тяжелые капли застучали по крыше тук, тук, тук. Смотришь в окошко.

Прошло несколько минут, и на дороге образовалась лужа, на ней быстро, быстро вскакивают и так же быстро пропадают водяные «солдатики». Заметишь какую-нибудь соломинку, плавающую в луже, задумаешь счастье и следишь взглядом – потонет или нет.

Долго идет дождь. Много передумаешь, многое вспомнишь.

Как можно забыть ваши уроки литературы? Я вспоминаю, как Вы читали комедию Фонвизина[160], «Евгения Онегина», как вместе слушали на уроке арию Ленского. Такой урок надолго останется в памяти.

Далеко не так проходит урок литературы сейчас. Какая причина? Скучный материал? Нет!! Разве произведения Толстого, Чехова, Горького скучны? Конечно, нет!!

Уроки Ивана Алексеевича Лопаты проходят сухо, скучно и шумно.

К 1 июля мы окончили 2‑ю четверть. Результаты 2‑й четверти отличные. Уезжаем работать в поле. Я, Люба, Оля Полежай, Петухова Тамара, Кобченко Нина устроились весовщиками от МТС, остальные уезжают в колхоз. Здесь, как в школе за партой, мы покажем образцы работы.

Василий Степанович! Среди нас не будет Тони Кушнаревой, этой прекрасной, всеми любимой подруги. Во время одного из налетов осколком немецкой бомбы тяжело ранило Тоню в ногу. Сейчас она уже дома, но еще сильно больна. Кто виноват? Фашисты!

Проклятые звери, фашистские гады

Нарушили счастье советской земли.

Но знайте! Приблизилось время расплаты,

И вам отомстят за все наши бойцы!

Фашисты нарушили наш покой, они помешали учиться, они разлучили нас с Вами, они отняли отцов, матерей наших.

Многое пришлось пережить, трудно и сейчас, но я уверена, что

Пройдут года… и отгремит

Тревожный грозный час.

Услышишь ты, страна моя,

Победы славный марш!

Привет от всех девочек 3«А» класса и от Лидии Григорьевны Бурдюговой.

Ярошевская Зоя.

17 июля 1943 г.

За эти дни произошел ряд существенных изменений в военных операциях. После того как противник на Орловско-Курском направлении перешел к обороне, наши войска начали наступление на Орел.

В сегодняшней сводке сообщено, что на Орловском направлении наши войска продолжали наступление, отбили 11 контратак противника и продвинулись на 10–15 км. На Орловско-Курском направлении занят 1 населенный пункт. На Белгородском направлении происходили усиленные поиски разведчиков.

На острове Сицилия союзные войска продолжают движение к Катании, встречая слабое сопротивление. Захвачено в плен более 12 тысяч солдат и офицеров, главным образом итальянцев.

На нашем участке с правого фланга вчера занята одна важная высота.

Все эти дни был занят работой. Уже не ответил на три письма – В. Бардаковой, на очень хорошее письмо З. Ярошевской и на письмо Тамары от 8 июля, полученное вчера.

Т. М. пишет, что Юра уехал в совхоз. Вчера передал телеграмму для нее, чтобы она приезжала с Юрой. Я боюсь, что она приедет без него.

Вчера ездил на ВПУ. Видел, как женщины и старики жнут серпами свои скудные посевы в огородах. Один старик беспомощно размахивал косой. К нему подошел боец и стал косить. Теперь население немного почувствует себя лучше, поев хлеба из нового урожая.

18 июля 1943 г. 15–7–43.

Вчера вечером мне вдруг сообщили, что я должен немедленно собираться и ехать в роту. Майора не было дома. Когда приехал он, ему обо мне доложили. Он сказал: «Цымбал поедет тогда, когда команду подам я». Мне сказал: «Сиди и работай».

Сегодня он уехал на новое положение, а меня оставил здесь. Он предложил мне с Никитиным перебраться в его блиндаж.

И вот мы перебрались. Никитин заявил, что здесь можно жить до конца войны. Блиндаж действительно хороший. Завтра-послезавтра я должен уехать, только не знаю, к майору или в роту. Майор хочет, чтобы я был у него, но хозяин приказал отправить меня вместе с другими в роту. Майор сегодня дал мне разрешение съездить в Краснодар на 4 дня. Думаю выехать 20–21, если до этого времени не переменится решение. На нашем участке предполагаются, по всей вероятности, крупные операции, и я вздумал ехать в Краснодар не совсем вовремя. Я бы не поехал, но нужно решить судьбу сына.

На Орловском направлении наши войска продвинулись на 10–12 км. На Орловско-Курском достигли тех рубежей, которые занимали перед наступлением немцев. На Белгородском направлении уже два дня поиски разведчиков. Уничтожено 188 немецких танков и 106 самолетов.

В Сицилии войска союзников в 15 км от Катании. Захвачено более 20 тыс. в плен. Авиация почти не оказывает сопротивления. Генерал Александер[161] назначен генерал-губернатором Сицилии с полномочиями верховной власти.

19 июля 1943 г.

Продвижение наших войск на Орловском направлении незначительное, 4–6 км. На Белгородском снова поиски разведчиков. Об Орловско-Курском ничего не сказано. Видать, враг сопротивляется упорно, уничтожено 78 немецких танков и 137 самолетов, но наступление развивается вяло.

На Сицилии бои в Катании. Взято в плен уже до 30 тыс. человек.

Весь день нездоровилось. Болит голова вот уже дней 10, ломит колени так, что ходить трудно, нападает сонливость. Завтра думаю поехать в Краснодар. Кажется, отсюда машины не будет, и придется ехать на перекладных.

Днем часа два спал. Снилось, что видел Юру, затем ехал на двух лошадях верхом без уздечки. Одна лошадь куда-то убежала. На другой я ехал верхом, найдя на ней же уздечку. В какой-то пустой комнате на голых нарах нашел спящую Милочку. Шея у нее вся была в синих ссадинах или швах. Милочка была больна и лежала полуголая, возле нее была желтая лужа от жидкого поноса. Проснувшуюся Милочку я вытирал и носил на руках. Пришла ее мать Тамара Андреевна, которая потом превратилась в Марийку. Подробностей сна не помню.

26 июля 1943 г.

Коротко записываю о случившемся за эти дни. 20 июля я выехал в Пашковскую. В 6 ч. вечера я был уже там. Спустя 15 минут прибыли Юра и Тамара. Я с ними пробыл до 24‑го и выехал с ними до Краснодара. Юра, прощаясь со мной, чуть не расплакался. Мне тоже было тяжело.

Что касается письма Князевой, то оно, по всей вероятности, является вымыслом. Ни из расспросов Юры, ни из расспросов Тамары я не мог установить того, о чем писалось в письме. Мне стало ясно только одно, что Юре все-таки живется тяжело.

Он мне заявил, что убегать не собирался, но «Т. М. ежедневно на меня кричит». Читал письма Марийки к нему. Она страдает без него и подбивает приехать к ней, что в данной обстановке неумно. Юра сказал, что жить будет со мной, но хотел бы поехать к маме в гости. Я пообещал устроить ему это после войны.

Что касается Тамары, то у меня появилась подозрительность, и не без основания. Юра заявил, что в доме несколько раз ночевал какой-то моряк-армянин, и сама Тамара в минуту забывчивости назвала меня Жорой (так она называет моряка). В ее поведении появилось чувство какой-то не существовавшей у нее раньше смелости: «Если ты бросишь меня, то я и сама проживу». Мы с нею крупно разговаривали. Встреча оставила неприятный осадок и была холодной.

Я даже в половом отношении не видел у Тамары былой горячности. Не верится, чтобы после годичной разлуки она вела себя так. Очевидно, она «давала дрозда[162]». Я злился, и если бы не Юра, то распрощался бы с нею.

Мать подслушала наш разговор и сказала Тамаре, что после войны я ее брошу. На другой день мы отправились в Краснодар. Мать поручила отвезти корзину овощей и фруктов в Краснодар сестре Тамары. Я сказал, что не будем возиться с корзиной, и Тамара вначале солидаризировалась со мной. Но когда мать обиделась, поднялась целая буря против меня, Тамара нападала на меня и кричала как базарная баба. Это новая и отвратительная черта.

Вторично она орала, когда я забраковал перешитые ею для Юры мои брюки. Орала и на меня, и на Юру. У меня было большое желание подойти к ней и кулаком заткнуть ей глотку, но я сдержался. Если так будет продолжаться и после войны, то, несмотря на все ее заслуги, жить с нею я не буду.

После в Краснодаре мне очень захотелось, чтобы Марийка как можно скорее забрала Юру к себе, потому что Юра, находясь с Тамарой ежедневно, испытывает слишком много для своего детского возраста.

Юра худой и болеет. Сейчас у него коклюш. Он много перестрадал, и у него на щеках две глубокие морщины. Он подрос немного. Такой же маленький и худенький. Ему нельзя дать 13 лет. По внешнему виду ему всего 9 лет, но на лицо он гораздо старше.

По поводу письма Князевой получил открытку от Н. В. Верхнежировского. Он пишет: «По-моему, все это сплошная чепуха, и я не допускаю мысли, что это было в твоей семье. Постараюсь в ближайшие дни уточнить и сообщить подробности письмом».

Вчера приехал на новое расположение. Весь день устраивал блиндаж. Чертовски устал. Никитин не помогал, он совершенно расклеился. Сегодня я весь день работал, т. к. работы накопилось много.

На нашем участке фронта с 22‑го началось наступление нашей армии. Похоже, что успехов опять нет. Слишком тяжела здесь местность гор. Сегодня шел дождь, бои несколько притихли. С обеих сторон активно действовала авиация и несколько слабее артиллерия.

На Орловском направлении наши войска продвинулись на 4–7 километров. На Белгородском снова поиски разведчиков. Возле Изюма и Ворошиловграда бои местного значения.

Несколько дней тому назад выпущен манифест недавно образовавшегося национального комитета «Свободная Германия»[163]. Манифест обращен к немецкой армии и к немецкому народу с призывом свергнуть Гитлера и его клику, окончить губительную войну и образовать демократическую республику с республиканским правительством.

Вчера опубликован приказ т. Сталина, в котором говорится, что наши войска в районах Белгорода, Курска и Орла полностью ликвидировали немецкое наступление и продвинулись вперед на 15–25 километров в сторону Орла. В результате боев за 20 дней уничтожено более 70 тыс. немецких солдат и офицеров, около 3 тыс. танков, до 1500 самолетов и более 5 тыс. автомашин противника. Действия Красной Армии т. Сталин называет отличными и выносит командующим и войскам благодарность.

Приказ адресован генералам армии Рокоссовскому, Ватутину и генерал-полковнику Попову[164].

Сегодня коротко было сенсационное известие Совинформбюро об отставке Муссолини и назначении на его место маршала Бадольо. Король Италии и Бадольо[165] обратились с воззванием к итальянскому народу. Содержание воззвания известно из газет.

31 июля 1943 г.

Все эти дни много работы. Подгоняю накопившуюся задолженность за время поездки в Краснодар. Кстати, в Краснодаре был у Шуры Кочубинской. Она едет в Москву учиться на 2 года в Высшую партийную школу[166].

Настроение неважное. Вижу во сне Юру, Тамару, Марийку. Сегодня снилось, что я целовался с Лидой Б., и она напустила мне в рот слюны. Я чуть не захлебнулся и выплюнул.

Три дня тому назад написал письма Мещеряковой, Бурдюговой, Макаровой Н.

Позавчера смотрел кинофильм «Пархоменко»[167], вчера «Концерт фронту»[168]. Киномеханик Влад. Стасевский живет с нами. Вначале он нравился своими привычками моряка, некоторой оригинальностью и разговорчивостью. Теперь я увидел, что это страшный бахвал и матерщинник. Он очень важничает и имеет такие наклонности: «Подай мне то, принеси другое, и т. д.» Я ему сказал, что я не лакей.

За эти дни на Орловском направлении небольшое продвижение наших войск вперед, на Белгородском, Ленинградском, Кубанском, Изюмском, Ворошиловградском – поиски разведчиков и бои местного значения.

В Италии распущена фашистская партия и выпущен манифест 5 антифашистских партий, требующий сурового наказания для Муссолини и его сообщников. В Милане и др. городах забастовки. Союзники заняли 5/6 Сицилии.

1 августа 1943 г.

На Орловском направлении некоторая стабильность: продвижение наших войск на 4–8 км. Крупные бои у Изюма и Ворошиловграда. Немцы предпринимают ожесточенные контратаки.

На Сицилии продолжаются военные действия. Король Италии, очевидно, решил продолжать войну. Рабочие Милана бастуют с лозунгами: «Долой войну», «Суд над Муссолини».

Снят с поста командующий миланским военным округом за то, что солдаты отказались стрелять в демонстрантов.

Выступали на этих днях Рузвельт[169], Черчилль[170], Эйзенхауэр[171]. Они вновь требовали безоговорочной капитуляции Италии и обратились к итальянскому народу с призывом кончить войну.

Вчера написал письмо Т. А. Привожу отрывки:

Война стала привычной, вошла в быт и воспитала новые наклонности и черты характера и прежде всего нетребовательность к окружающей обстановке. Я, например, много лет ходил по земле, но никогда не думал, что она может быть прекрасной постелью.

Оказывается, можно идти, а потом, свернув с дороги, лечь и спать богатырским сном. Или, например, кто мог подумать, что блиндаж, эта сырая и темная яма в земле, может быть жилищем, к которому привыкаешь, как к человеку. Переходя в другой блиндаж, тяжело расставаться с прежним, ибо там у тебя все было расставлено и расположено, как в хорошем кабинете.

Заросшая бурьяном и кустарником канава может быть прекрасным кинотеатром, где можно увидеть и услышать и Шульженко, и божественного Козловского, и Русланову.

Война – это прежде всего тяжелый, изнурительный труд. И если человеку положено уснуть на несколько часов, он не мучается бессонницей, а ложится и через 3–5 минут спит.

Если у бойца свободный вечер, он не жалуется на тяжесть своего положения, ибо он ко всему привык и не чувствует себя тяжело: он веселится и поет песни. У меня вокальные способности не лучше, чем у козла (прошу не путать с Козловским), но я тоже пою.

Требуются какие-либо особые случаи, которые нарушили бы устоявшуюся психологию и заставили задуматься не о войне. Чаще всего это сон, или письмо, или какое-нибудь явление природы, вызывающее ассоциации.

Тогда переносишься в иной мир, отдаешься воспоминаниям и чувствуешь, как в душу заползает грусть, встают близкие, родные образы, и оказывается, что в твоем сердце еще есть не растраченная нежность, и ты вслух начинаешь произносить дорогое имя и шепчешь ласковые слова. В такие моменты рождаются лирические стихи.

… И тогда становится понятно, что ты не забыл ничего, что ты не охладел, что ты по-прежнему любишь и что ты претерпеваешь все трудности и лишения и стал жестоким и беспощадным к своему врагу потому, что он отнял у тебя счастье обнимать любимую. Для которой ты живешь и воюешь, чтобы вновь установить былое спокойствие жизни и право в часы вечернего покоя сидеть у лимана и, касаясь ее теплых колен, смотреть на лунную дорогу, которая серебряной полоской протянулась по ровной глади дремлющего моря.

Лида пишет, что, возможно, я продолжаю писать тебе по привычке. Ты, конечно, лучше знаешь, что привыкнуть я не мог, ибо к этому не было никаких поводов.

Привычка появляется, когда приходит равнодушие в быту, в семейной жизни. Когда любовь и страсть обладания перерастают в механический процесс, во время которого можно думать о недавно прочитанной статье в газете или о том, что приготовить на завтрак.

Вечер. Весь день напряженно работал. Сейчас просмотрел газеты. Европа в огне. Нарастает протест во всех странах. Бывший секретарь фашистской партии Италии Фариначчи арестован на швейцарской границе. Правительства союзников послали ноты нейтральным странам о недопуске главарей фашистской партии Италии на их территории. Румынские газеты призывают население готовить на всякий случай чемоданы.

Сегодня получил письмо от Макаровой Нади. Не знаю, которая из них Надя – старшая или младшая. Привожу некоторые цитаты из этого письма:

Незабываемый Василий Степанович… Вы обижаетесь, что многие вас забыли. Да как вы смеете так думать! Разве можно забыть такого прекрасного человека, учителя и воспитателя? Нет, никогда! Хорошие, нет, даже больше, такие замечательные люди, никогда не забываются.

… Зимой я лежала в Кутаиси в госпитале, и мне одна девушка сказала, что вы работаете директором ДКА[172] в Батуми. Я вам писала туда 4 письма, но ответа не получила. В Грузии мне сказали, что вы были ранены в обе ноги. Не знаю, правда это или нет.

2 августа 1943 г.

Сегодня в 4 часа утра меня подняли по тревоге. Нужно было переписать большую радиосводку Совинформбюро командующему. То, что можно было сделать часа за полтора, мне предложили сделать в полчаса. Я заявил, что в этот срок выполнить не могу, т. к. не являюсь пишущей машиной. Договорились, что я проверил грамотность записи и ушел снова спать. Мне приснился интересный сон.

Я из части для чего-то ехал в Москву. Перед этим заехал домой, но не в Ейск, а в какое-то другое место. Я встретил здесь Тамару, Юру, Милочку и множество женщин и детей.

Только я поздоровался, как ко двору подъехала грузовая машина со всяким скарбом и с нее слез мой дядя П. И., о котором я не имею никаких сведений примерно с 1923 года. На нем солдатская гимнастерка с одним оторванным погоном, штатские грязные брюки и истоптанные ботинки. Дядя был болен и просил поставить ему банки. Он сразу лег на постель, укрылся теплым одеялом, вынул часы и смотрел на них, меряя себе температуру. Несколько позже я приглашал его обедать, и он не отказывался.

Я должен был уехать в Москву утром. Был уже вечер, Тамара подала мне обед и что-то пекла. Она принесла бутылку вина. Я, открывая бутылку, немного налил в стакан и попробовал. Когда же я хотел выпить стакан его во время обеда, то оказалось, что вино выпили ребятишки. Я обедал один на веранде, в соседней квартире, окна которой выходили на веранду, горело электричество и переодевались женщины, одна из них молодая девушка, сняла платье, и я смотрел на ее еще целомудренные груди с торчащими сосками. Бюстгальтера на ней не было. Потом женщины увидели меня и прикрыли штору. Узнав у Тамары, что я ее муж и еду в Москву, они стали писать письма знакомой женщине туда, кажется, Кряжинской, и спрашивали у меня мое имя, отчество и фамилию. Приходили к Тамаре какие-то девушки и называли ее другим именем, кажется Марией, что меня очень удивило.

Потом какой-то парень передавал мне потрепанные книги для пересылки в какую-то станицу через П. С. Д. Он попрощался и уехал с каким-то громадным обозом на телегах, запряженных лошадьми, коровами и верблюдами. Одна корова все ложилась и не хотела идти. От этого обоз задерживался. Затем я смотрел в саду печку, сделанную Тамарой. Потом я шел над речкой к каким-то сараям и искал там уборную. Я проходил мимо тех женщин, которых я видел раздевающимися. Они, и Тамара с ними, собирались купаться и вновь задирали платья на голову, чтобы раздеться. Увидев меня, они опустили платья и прикрыли свои голые ноги. Я прошел и не оглядывался. Вдруг я услышал со стороны их громкий смех и какие-то замечания.

И тут я увидел, что мои брюки упали и висели на обмотках, а между трусами и обмотками у меня были голые ноги. Я на ходу поднял брюки и увидел, что они очень широкие и с очкуром[173], наподобие украинских шаровар.

Помню, что во время обеда я ел шоколад и мармелад в виде всяких зверушек. Когда съел несколько штук, то догадался, что это принадлежит детям. Я извинился и пообещал им привезти шоколада после войны из Москвы. Потом Юра и другие дети и женщины показывали мне живых, не виданных мною до этого зверушек, – хамелеона, каких-то особых лягушек и зайчиков, каких-то полуживотных, полуптиц.

Сейчас узнал, что меня будут подымать ежедневно в 2–3 часа ночи для переписывания сводки командующему.

3 августа 1943 г.

Меня разбудили не к 3, а к 4 часам, и я задержался с переписыванием сводки почти до 6 часов. Меня много раз торопили и пытались свалить вину на меня. Я снова сказал, что не являюсь машиной.

На Орловском направлении наши войска продвинулись на 4–8 км. Ожесточенные бои юго-западнее Ворошиловграда. На Ленинградском фронте очередной бой.

На острове Крит немцы разоружают итальянские войска и пытаются захватить генеральный штаб главнокомандующего. Волнения и забастовки в Португалии.

После записи сводки спал часа 2. И опять мне снился аналогичный с позавчерашним сон. Опять я собирался ехать в Москву. Перед этим отправлялся на квартиру к дяде П. И. Предупредил Тамару, что субботу и воскресенье я буду у дяди, а в понедельник поеду в Москву. Здесь же была и бабушка Павлусиха.

Потом был на квартире у дяди. Ложился спать на полу с Тамарой. Матрац почему-то ездил по комнате. Юра был в оборванных брючишках из какой-то красной материи. Он сидел у колодца в грязи и мыл кружку и в ней карманные часы. Я грубо поднял его и стал ругать за неряшливость, потом пристегивал ему брюки к лифчику. Но там была только одна пуговица.

Дядя был небритый и весь заросший щетиной. Говорили с ним об обеспеченности. Когда я рассказывал о Юре, у меня сжало горло и потекли слезы из глаз. Дядя стал спрашивать: «Я, что ли, виноват?» Потом он что-то изыскивал из одежды для Юры.

Сейчас был майор и дал огромную массу работы. Когда только я ее переделаю. Комиссар Бугаев добавил. Я не стал увиливать.

Получил от Тамары открытку от 26 июля. Доехали благополучно. У Юры пропало 2 кролика.

В Италии забастовки продолжаются. В Милане строители сбили голову статуе Муссолини, а саму статую волочили по улицам. Освободили из тюрьмы 200 политзаключенных. Кричат: «Долой правительство Бадольо!» и требуют заключения мира. Сдались союзникам гарнизоны трех маленьких островов. Население Италии бежит в деревни. Налеты союзники продолжают. Начались налеты на Румынию.

4 августа 1943 г.

Снова, в третий раз, снился сон о поездке в Москву. Опять видел Тамару, Юру и теперь уже Марийку с маленькими грудями, которые я видел через декольте. Я был в пустых комнатах огромного дома, в одной комнате было много американского сахару-песку. Я сидел среди пачек с этим сахаром и ел его. Потом, как оказалось, ночевал у какого-то прокурора и, о ужас! стянул у него хорошие ботинки для себя и чулки для Тамары. Почему-то этот прокурор дал мне хорошие, новые хромовые сапоги куда-то сходить. Я ходил в них и порядочно вымазал в грязи, потом снял и хорошо вымыл, хотя прокурор и его жена отговаривали меня.

Меня произвели в капитаны, и я любовался 4 звездочками. Меня поздравляли военные и требовали магарыча. Я собирался вечером устроить угощение, а утром уехать в Москву. Детали сна я забыл. Помню, что Тамара как-то исчезла, а на ее месте появилась Марийка. Непонятно, какую роль играл Юра.

7 августа 1943 г.

Вчера был занят весь день и не смог ничего записать. Произошли крупные события. 5 августа мы заняли Орел и Белгород, уничтожив за месяц боев 120 тыс. гитлеровцев. Наши войска успешно продвигаются к Брянску и от Белгорода на обход Харькова. На Брянском направлении за 6 августа продвинулись на 6–10 км, заняли город.

На Харьковском направлении с 4 августа продвинулись на 25–60 км, заняли свыше 150 населенных пунктов, город Золочев, несколько районных центров и ж. д. станций, перерезав важную ж. д. коммуникацию.

Сегодня я записывал по радио с 2‑х до 5:30 ч. Передавали итоги за месяц боев, а затем сводку за 6 августа.

Союзники заняли Катанию и усилили натиск на последние опорные пункты на Сицилии.

Ровно в 6 часов утра началось наступление на нашем участке фронта. Сейчас уже 3 часа дня, а беспрерывный орудийный гул не стихает ни на минуту. Бомбардировщики и штурмовики то и дело идут к линии фронта, потом, облегченные, обратно за новым грузом бомб. Часто случаются воздушные бои. Наступление развивается для нас успешно.

Цитата из письма одному бойцу: «Здравствуй дорогой и многоуважаемый муж Проша. Во-первых строках нашего письма спешим сообщить, что мы получили твое письмо. А еще мы с дочкой Раей посылаем тебе по низкому и дорогому поклону».

Выражение: «сикось-накось» – нашлось.

8 августа 1943 г.

На Брянском направлении наши войска заняли 100 населенных пунктов, продвинулись на 10–12 км; на Харьковском 70 населенных пунктов, в т. ч. город Грайворон, и продвинулись на 10–16 км.

У нас то же, бой ушел далеко вперед.

На Сицилии союзники в 40 милях от Мессины. Во всей Италии объявлено осадное положение. В Италии, Румынии, Венгрии демонстрации против войны.

По-прежнему веду запись сводки по ночам. У нас работает кинобригада, снимают девушек-связисток.

После встречи с Тамарой вижу эротические сны и не могу не смотреть плотоядно на некоторых девушек.

11 августа 1943 г.

Ночная работа выбивает меня из накатанной колеи. Днем я должен некоторое время поспать, а проснувшись, берусь за работу и уже не имею возможности ответить на письма и произвести записи в дневнике.

Позавчера получил хорошее, многостороннее, как обычно, письмо от Лиды и еще не ответил на него. Вчера получил неожиданно письмо с хорошей фотокарточкой от Вали Бардаковой. Она пишет: «Вы мне дороги, как и более близкие мне люди». Чувствуется, что она немножко влюблена в меня. Такая милая девочка. Когда я взглянул на ее фотографию, то сразу увидел, что верхняя часть ее лица: лоб, глаза – очень похожи на лицо Марийки.

[На обороте: На память дорогому Василию Степановичу Ц. от Валентины Б. 25/VII–43 г.]

Все эти дни вижу сны, в которых собираюсь куда-то ехать. Вижу Марийку, Тамару маленькую, Тамару большую, Лиду. Сегодня видел двух огромных змей.

Лида пишет, что у нее была Макарова Надя. Она из Тихорецкой. Надя рассказала, что ей в госпитале в Грузии какая-то девушка сообщила, будто я женился на Лиде. С нею мы как будто бы эвакуировались. Наши дети погибли во время бомбежки эшелона, меня ранило в обе ноги (в колени), Лида сошла с ума. Я поместил ее в Батуми в лечебницу, а сам, поправившись от ран, стал в Батуми работать начальником ДКА. Мне туда писали письма Мантурова, Баранова, Лопата. Писали и Лиде, но ответов не получили.

Недавно прислала второе письмо Князева. Она пишет, что напрасно я обиделся, т. к. она сообщила только правду о поведении Тамары Михайловны и положении Юры. Кстати, она пишет, что Тамара курит и сейчас ведет себя не блестяще и что с нею никто не дружит из‑за ее поведения.

Лида ничего не пишет о Тамаре, а сообщает только, что она после встречи со мной в Краснодаре вернулась веселая и жизнерадостная.

Лида приветствует мое решение отправить Юру к Марийке и говорит, что напрасно я плохо о Марийке отзываюсь, т. к. она хорошая. Вот и пойми женщин.

О Тамаре маленькой она говорит следующее:

Как Тамара ни возмущена, как ни сердится на некоторые твои поступки, но нужно быть бревном бесчувственным, чтобы равнодушно читать твои письма. Тамара же, кажется, бесчувствием не страдает. Видно, они ее тоже задевают. Она просила не говорить о тебе, запретила писать тебе о ней. О ваших отношениях она говорит, что «когда-нибудь должно же все окончиться» (говорит, что никогда не станет женой человека, у которого что ни день, то всплывает новая любовная история). Главное, конечно, ты уронил себя в глазах и Тамары, и ее матери своей неудачной женитьбой. Да и не только они, а все, кто знают тебя и Дюжеву, спрашивают: «Как он мог?»

Дальше она пишет о стихах:

Но неужели правда, что погибли все твои стихи, дневники? Как жаль. Как безумно жаль. А я недавно задалась целью собрать все твои стихи у Тамары, переписать их в одну тетрадь. Я отмечу число, год и кому они написаны. У меня пока есть Зое, Аде, девочкам 3‑го класса и последнее – «И на шелках знамен гвардейских». Знаешь, это стихотворение уже сейчас расходится. Тамара дала почитать его двум молодым учительницам, и оно им так понравилось, особенно литератору. Переписали его себе, восхищались глубиной, звучностью, красотой и т. д. Я дома все читала его, даже Юрке. Красивое оно. Каким чудесным даром ты обладаешь.

На днях Тамара почему-то вдруг разрешила прочесть конец одного твоего письма, вероятно, последнего. Ты оканчиваешь его фразой: «Как тяжело». Мне тоже было тяжело и грустно. Твои письма к ней меня задевают за самое живое, за сердце. Письмо прочла молча и отдала молча.

(Письмо от 2 августа 1943 г.).

А вот из предыдущего письма от 4 июля 1943 г.:

Вчера Тамара получила твое письмо. Говорит, что оно хорошее, но читать разрешила только стихотворение. По ее словам, едва ли красивее стихотворение было у тебя еще. Да и вообще среди стихов оно выделяется. В общем, она восхищается. И оно действительно достойно восхищения. Столько простоты, лирической печали, тоски. Я его читала и еще раз читаю, и еще, и еще. И не начитаюсь. Каждое слово, строчка, выражение – одно лучше другого. И так сжимается сердце тоскливо и радостно. И так хочется плакать. Какие чудесные слова: «И на шелках знамен гвардейских свободу миру принесем».

Ты знаешь, я не могу тебе выразить мои чувства, их так много. Мне просто хочется взять и написать:

В память о весне

Сухая веточка левкоя

Пускай останется при мне.

Какая прелесть. Я переписала себе это стихотворение себе на память и все время читаю его.

Военные действия за эти дни. На Брянском и Харьковском направлениях перешли снова к обороне. В Сицилии войска союзников в 45 км от Мессины.

12 августа 1943 г.

Ночью почти не спал, т. к. до записи радиосводки работал над двумя статьями для фронтовой газеты. До обеда тоже не удалось заснуть. Спал после обеда часа три.

Сегодня днем выступали тифлисские артисты. Понравилась женщина (не знаю фамилии), снималась в кино «Черноморцы»[174], награждена медалью. Исполняла жанровые песни. Мужчина – конферансье и сатирические номера. Замечательно ведет программу и хорошо перевоплощается в Гитлера и Муссолини. Хорошо играет на саксофоне.

После обеда получил печальное письмо от Жени Пушкарского. Сообщает, что Горский Володя тяжело ранен. Ему оторвало до колена левую ногу. Письмо от 4 августа.

13 августа 1943 г.

Из письма Лиде Бурдюговой:

Моему хорошему товарищу, с которым я служил, выносил зимой трудности, спал вместе с ним под одной шинелью, ел из одного котелка, курил пополам одну цигарку, говорил свои душевные тайны, – оторвало миной левую ногу по колено.

Да, война есть война. Мы с Володей мечтали о будущем, радовались, предвкушая счастье встреч, и вдруг такое несчастье.

Я пришел к выводам, что дальнейшая моя жизнь вообще ничего мне в будущем не сулит, кроме горечи воспоминаний.

На горизонте теперь ходят вразвалку мордастые моряки.

Когда стареют люди, они становятся ревнивыми.

У меня к ней (Азе) всегда были самые чистые и хорошие чувства. Она хорошей была, когда мы прощались. Я никогда не забуду, как она провожала меня. Ее прощальный букет из ярко-красных бархатных роз. Ты права, Лида, что я, наверное, по-особенному умею любить. Это не похотливые увлечения, а самые искренние, немного романтические, но всегда глубокие, сильные и красивые чувства, которые, может быть, уже никогда больше не встретятся в жизни тех, которых я любил.

Я всегда думаю, что это так и есть. И если бы женщины были достаточно правдивыми, они должны были сознаться, что это действительно так и есть. Но горе в том, что я, сам сгорая в пламени любви, не умел, кажется, всерьез зажечь ответных чувств. Какое это счастье – любить и быть любимым, и какое горе – любить и не видеть ответных чувств. Это очень мучительно. Я теперь вижу, что в этих муках прошла моя жизнь.

15 августа 1943 г.

Я думал, что сегодня в сводке будет сообщение о взятии Харькова и Карачева. Оказывается, нет. В сводке даже не упоминается, какие населенные пункты взяты.

Вчера получил сварливое письмо от Тамары. Опять жалобы на Юру и ругань меня. Как все это ужасно надоело. Стало безразличным. Хочется к черту порвать все и после войны жить с матерью. Я так и ответил Тамаре.

17 августа [1943 г.]

15 августа наши войска взяли Карачев, вчера – Жиздру. На Харьковском направлении ожесточенные бои с контратакующими силами противника.

15 августа с 9 ч. вечера и до 12 ночи было полное лунное затмение. Был теплый и ясный вечер. Мы с Никитиным сидели у блиндажа, смотрели, как на Луну надвигается тень Земли и как Луна постепенно ущербляется с восточной стороны. Никитин вспоминал свою юность и рассказывал, как он с двумя своими товарищами был влюблен в 17-летнюю девочку Оленьку, дочку учительницы, как втроем они спасали ее в Лабе, где она, купаясь, попала в водоворот и чуть не утонула. Потом в Лабу приехал полк, и за Оленькой стал ухаживать один командир, оттирая молодых ее поклонников. Потом через несколько месяцев они увидели, что Оленька беременна. Она как-то при встрече поведала, что ее командир увлек вечером на обрывистый берег, и она сама не знает, как это случилось, соблазнил ее. Потом она уже каждый вечер сама стала этого хотеть. «Глядя на ее лицо, покрывшееся веснушками беременности, – говорил Никитин представляя, как она ежедневно «стала хотеть», – я испытывал к ней чувство гадливости. И сейчас мне противно, что так гадко закончилось мое первое и сильное юношеское увлечение. Мы все трое были влюблены в нее романтически и чуть ли не боготворили ее, боясь даже поцеловать ее, а она, оказывается, сука, хотела каждый день. Все они, сволочи, такие», – закончил он и смачно плюнул.

Вчера ездил в станицу Северскую за получением культимущества. Ехал в кабине вдвоем с шофером. Машина шла быстро. Изредка на полях женщины молотили хлеб. Кое-где уже были вспаханные поля. Отцветали подсолнухи, высыхала под жгучим солнцем трава, наливался соком созревающий виноград. Мы несколько раз останавливались у виноградников, чтобы сорвать несколько кистей. Но спелых было еще мало. Вернулся часов в 9 вечера, очень устал от длительной тряски в машине.

Сегодня вновь получил от Тамары письмо – тоже сварливое и какое-то отчаянное. Мне стало жалко ее. Она пишет, что, очевидно, забеременела при встрече со мной, т. к. 25–26 должна была быть менструация, а ее нет. Это еще больше затрудняет положение. К весне война вряд ли окончится. Тамара, родив, зарежется без меня с ребенком. Юре станет жить еще труднее, а людская молва припишет мне «чужого» ребенка, несмотря на то что это я при встрече постарался. А может быть, до меня кто-нибудь старался.

19 августа 1943 г.

Сегодня «Спас» – Преображение. На моей родине это был престольный праздник. Мы, подростки, ходили к церкви, где было много народу, колокольного звона и, главное, целая ярмарка вокруг церкви с полными возами самых разнообразных яблок, янтарного меда в сотах, арбузов и всякой другой снеди. Наша миссия состояла главным образом в том, чтобы натаскать как можно больше яблок, арбузов и дынь у зазевавшихся и взопревших на солнце мужичков.

Припоминается Федор Мука, который надевал на новые сапоги галоши для шику и шел в них по раскаленной пыльной дороге. На нем был черный жаркий суконный костюм, через плечо висела гармонь. Вскоре он напивался, его развозило на солнце и, когда вокруг церкви начинался крестный ход с иконами и хоругвями, Федя, молодой и горластый сапожник, горланил песни и терзал свою гармонь, стараясь подавить пение крестного хода и колокольный звон своего отца Моисея, церковного сторожа и звонаря.

Потом они, сын снизу, а отец с колокольни, оба изрядно пьяные, начинали «подначивать» друг друга, грязно ругаясь по матушке. Богомольные старушки крестились, сплевывали и уходили подальше, отец Василий, седовласый священник, осенял богохулителей серебряным крестом и увещевал их. Собиралась толпа любопытных. И крестный ход, начинавшийся торжественно, оставлял у всех неприятный осадок на душе от бесчинства этих двух глупых людей.

Сегодня наши войска на Харьковском направлении взяли гор. Змиев. Войска союзников закончили операцию на Сицилии.

Мой удел в послевоенной жизни – романтические мечтания и идиллические сновидения. Я и сейчас мечтаю напропалую и вижу идиллические сны.

Позавчера мне снилось, что я приехал в педучилище, иду по залу и вижу против библиотеки Лидию Григорьевну. Я бегу к ней, хватаю ее, начинаю остервенело целовать, плача от радости. Выходит Е. П. Корнильева[175], называет нас сумасшедшими и толкает нас в комнату, в учительскую (там, где ход вниз в 4‑ю школу). Мы усаживаемся с Лидией на какой-то длинной крашенной светлой краской скамейке и начинаем беседовать. Раздается звонок, и комната наполняется массой учителей. Входит с портфелем и школьным журналом Марийка. Она в черном платье и в черной жакетке. Идет строгая и красивая. Я протискиваюсь к ней сквозь толпу учителей и неловко пытаюсь поцеловать ее в губы и глаза, но мешают журнал и портфель и теснота. Я целую ее куда-то в нос, обнимаю и прохожу с нею к скамейке, где сидит Лида.

Остального не знаю, т. к. меня разбудили идти записывать радиосводку.

Сегодня вновь видел Марийку, но сон помню плохо. Якобы она приехала с Милочкой за Юрой. Я любовался ее красивым лицом, обнимал ее, и мы целовались. Юра куда-то убежал с Милочкой. Я стал говорить с Марийкой о дальнейшей совместной жизни. Она колебалась. Затем мы решили пойти посмотреть новую квартиру, и я в душе радовался, что Марийка останется со мной. Только мы вышли, как пришел почтальон и принес Марийке деньги. Она, не считая, положила их, скомкав, в карман. Пока она получала деньги, я любовался ее красивым лицом, и мне было приятно. Затем мы пошли. К нам присоединились дети. Мы шли по грязноватой захламленной улице мимо разрушенных войною строений. Остального не знаю, т. к. меня вновь разбудили.

Снилась Тамара Андреевна. Будто я пришел к ней в квартиру и слышу, что она что-то хорошее и бурное играет на пианино. Я из передней видел ее руки, энергично ударяющие по клавишам, и решил не входить в комнату, чтобы дослушать то, что она играла. Но вдруг заметил, что из ее комнаты выходит мужчина. Я стал немного в сторону, он прошел мимо, не заметив меня, и куда-то исчез. Тамара продолжала играть.

Я решил войти к ней в комнату, охватить ее сзади и неожиданно поцеловать. Но тут на полу, около своих ног, в пыли (пол был земляной) я увидел сверкающее массивное золотое обручальное кольцо и сразу решил, что это его потеряла Галочка, играя им. Я поднял кольцо и надел его на какой-то палец своей левой руки.

Остальное помню смутно. Обнявшись, мы с Тамарой ходили в ее саду, присаживались на скамейки, чтобы удобнее целоваться, смеялись, бегали друг за другом, как дети, и радовались тому, что мы, наконец, вместе.

Каждый день меня преследует в идиллических снах то, что не осуществилось в жизни. Да, мы все, солдаты, немного мечтатели и романтики. Тыл, глубокий тыл с его обитателями нам представляется несколько сказочным, что часто бывает ошибочно.

21 августа 1943 г.

Вчера у нас состоялось открытие офицерского клуба. Я до 5 ч. вечера возился с оформлением. К этому времени повара уже изрядно напились, т. к. на кухне для офицеров было порядочно вина и водки. Не удалось выпить только мне. Я находился вблизи кухни, т. к. майор приказал находиться возле него.

Когда начался обед и офицеры уже выпили по пол-литра портвейна, потребовалась водка. Один из поваров, вынимая 16-литровую бутыль из ящика, уронил ее, т. к. был пьян. Бутыль разбилась, и водка полилась по земле. Видя такое дело, подполковник приказал мне оставшуюся бутыль портвейна отнести к нему в палатку и поставить под кровать. Я понес. В палатке я поставил ее на стол, нагнул и пил из нее сколько хотел. Когда я уже вышел из палатки, за вином пришел ординарец комполка. Он налил мне кружку, а остальное унес. Когда я пришел на кухню, мне налил стакан вина еще и старший лейтенант Сигал по приказанию моего майора. Я выпил и его. После этого повара дали мне целую миску чахохбили[176] из свинины, рису, огурцов соленых, свежих помидоров, пирожков, и я хорошо пообедал. Потом с ординарцем, подполковником и одним поваром еще взяли литр вина из ящика и тоже выпили. В общем, напился я порядочно, Никитину принес 5 пирожков и долго рассказывал ему о своих неудачах в семейной жизни.

22 августа 1943 г.

Только лег утром спать, как меня поднял майор. Он спросил, как я записал сводку. Я рассказал. Он успокоился. Оказывается, одна из девушек, которая записывала сводку вместе со мной, хотела спать (вчера она погуляла) и писала черт знает что. Например, было сказано, что немцы с 5 июля по 20 августа потеряли 4 600 самолетов и 6 400 танков, она написала 460 000 и 640 000, и в таком же духе. Девушку арестовали на трое суток.

Кстати, о девушках. Их у нас достаточно много. По словам доктора, только одна из них сохранила свою девственность. Остальные ведут себя достаточно распутно. Так, мне приходилось слышать, когда одна из них говорила одному командиру, который ей годится в отцы, что она болеет без мужчины. Передавали мне и такую жанровую сценку: вечером девушки уходят из части по направлению к соседней части. Им встречается старший лейтенант и спрашивает, куда они идут.

– На таран, – отвечают девушки.

Он возвращает их. Тогда они с возмущением заявляют:

– Не пускаете? Тогда мы на вас спикируем.

О бесцеремонном поведении девушек приходится слышать часто. И это правда, т. к. об этом официально докладывают майору. Да и сам вижу, как их тискают все кому не лень. Не лучше себя ведут и женщины из офицерского состава. Я знаю таких две.

Если же днем приходится идти по лагерю, то видишь спящих в раскрытых палатках девушек почти в облачении Евы. Часто они спят хоть и в юбках, но без трусов. Разбросают свои ноги, так что оторопь берет. Чаще всего спят в одних плавках и бюстгалтерах и не стесняются, если туда заходит мужчина и разговаривает с ними.

Ряд из них в открытую живут с командирами. Это так называемые «трофейные жены». Не так давно я был во 2‑м эшелоне и там видел тоже много женщин. Но то уже особые – не в военной форме, а в крепдешиновых платьях и с перекрашенными перекисью водорода модными прическами. Это тоже, вероятно, трофейные жены.

Я часто думаю, чего можно ждать от этих женщин после войны. Какие из них будут жены? Какие воспитательницы своих детей? Какие строители новой этики?

Сегодня получил письма от Клавы Дмитренко и Нади Макаровой. Понравилась одна фраза в письме Клавы: «Часто говорят гадости о женщине без мужа те женщины, которые сами же часто закрывают свое лицо» (юбкой, конечно).

Надя получила только мое первое «письмецо», где я только справляюсь, там ли она. Большого моего письма она еще не получила. Надя прислала свое хорошее, умное письмо на розовой бумаге, и все надушенное. Я его не только читаю, но и нюхаю: два удовольствия. Надя, между прочим, тоже пишет:

Я огрубела внешне, а отчасти и внутренне, по крайней мере, мне так кажется. Душа стала какой-то опустошенной, лишенной впечатлений. Что казалось раньше или забавным, или серьезным, теперь кажется пустячным. От моей мечтательной натуры очень мало чего осталось. Мир не кажется сейчас таким розовым, как эта бумага. Когда кончится война, надо как-то по-иному строить свою жизнь.

Это пишет девушка, которой 18 лет. Уже она разочаровалась в мире, уже у нее пусто на душе. Очевидно, она тоже «ходит на таран» и «пикирует». И это тоже не доставляет удовольствия.

24 августа 1943 г.

Сегодня была радостная сводка. 23 августа наши войска заняли Харьков и Донецко-Амвросиевку. Приказом т. Сталина 10 дивизиям присвоено наименование Харьковских. Москва в 21 ч. вечера, вчера, салютовала 20 залпами из 224 орудий.

На Брянском и Спас-Деменском направлении бои местного значения.

Стали очень холодные ночи. Никак не согреешься. По-прежнему просыпаюсь в 1 ч. 20 мин. и иду на РЦК записывать сводку для командующего.

Носятся упорные слухи, что нас перебрасывают куда-то на новое положение.

26 августа 1943 г.

Сегодня ветер, и мой ревматизм настолько сверлит, что просто ходить нельзя. Болит кроме этого голова. Я глотаю хинин и чувствую себя неважно. Здесь очень много заболевших малярией. Проводится хинизация всего личного состава.

Военные дела в таком состоянии: успешное продвижение южнее и юго-западнее Харькова, где занято за вчерашний день 60 населенных пунктов, в том числе Зеньков и вторично Ахтырка. Успешно идут действия юго-западнее Ворошиловграда и южнее Изюма. Остановлено продвижение на Брянском и Спас-Деменском направлениях: поиски разведчиков.

В Европе: крупный налет на Берлин англо-американцев.

Вчера получил письмо от Лиды и открытку от Тамары Дюжевой. Тамара спрашивает, почему от меня долго нет писем, и несколько извиняется за свое грубое письмо. Письма я писал аккуратно.

Лида по-прежнему прислала большое письмо:

Я сегодня дежурная на делянке школы целый день. Времени достаточно, чтобы написать письмо без конца и края. Здесь так хорошо. Пишу под кустом, одна среди огурцов, дынь и кукурузы.

… И тебя я всегда вижу иным там, в боевой обстановке, чем здесь, – суровый, строгий. Видят ли солнышко твои милые зубы? Раздвигается ли рот твой в улыбке, обнажая всю красоту твоих зубов? Слышит ли кто твои ласковые слова? Чувствует ли горячие руки, рот и видит ли черные пылающие глаза?

Все это навеяно чудесным вольным ветерком, который, может быть, полетит отсюда к тебе, обвеет твой высокий лоб после твоей ночной работы и, я уверена, нашепчет тебе что-либо приятное.

… Случилось так, что Тамара прочла твое последнее письмо от 13/VIII. Ты помнишь его содержание: Аза, Зоя и т. д. Оно на нее произвело отвратительное впечатление. Так и натопорщилась вся. Вообще она странная. То слушать о тебе не желает. А иной раз я говорю о тебе, о твоем чувстве к ней, и она, я чувствую, соглашается со мной. Она часто спорит со мной о твоем характере, о поведении, находит очень много отрицательного, но все-таки соглашается со мной.

Иногда она хорошо говорит, вспоминает о прошлом и вдруг будет возмущаться, говоря, что дорого платила за ничто, что портила себе жизнь из‑за твоего гадкого и непостоянного чувства к ней.

Теперь же после вчерашнего письма и «карты в руки». Особенно об Азе. Женщина вообще не может простить и забыть скоро, что ее ставят рядом с тремя женскими именами, а Тамара в особенности. О, это была для нее большая неприятность – твое письмо. Все это «любвеобилие» (ее выражение) она если и забудет, то не очень скоро.

Теперь на твою увлекающуюся голову посыплются очень неприятные воспоминания. Мне очень жаль. Она последние дни была настроена иначе, верила в твои чувства, в неизменность и постоянство твоей любви. Твои письма, стихи доставляли ей видимое удовлетворение.

Я пытаюсь изменить ее толкование твоего письма, особенно о японской операции (харакири). Она возмущается, что ты воображаешь, что ей приходится свои чувства к тебе вырывать с «душераздирающей» болью. Неужели ты так уверен, что она тебя любит?

Если можешь писать ей хорошо, душевно, искренне – пиши. Натянутое, неискреннее письмо она всегда чувствует.

… Ты хоть и пишешь, что забыт всеми, что ты любил, не зажигая ответных чувств, но, конечно, это не так. На твою горячую любовь нельзя было не ответить, и, кажется, это так и было. Вспомни Зою, Тамару, Азу (сама гордость!). Забыть тебя тоже нельзя. Такие люди, как ты, бесследно не уходят. Зоя и Аза если не теперь, то в будущем увидят, что ты и твои чувства оставили глубокий след в их жизни.

Ведь как хорошо – уметь любить. Это не всем дано, и тем людям, кто не умеет любить, тяжело жить. Береги свои чувства. Разве у тебя уже кончена жизнь? Они еще пригодятся тебе после войны.

P. S. Я много и долго говорила о тебе с Тамарой. Она тоже удивлялась, что ты так несчастлив. Говорит: «Правда, у него много хорошего, но» и т. д.

Лида пишет хорошие письма. Я этой ее способности раньше не знал. Письма ее хочется читать как романы. Спасибо ей.

Судя по этому письму, Тамара все-таки любит меня и страшно ревнует. У нее болезненно развито самолюбие, гордость. Из-за них она по-прежнему будет делать над своими чувствами японское харакири, хоть и возмущается моей уверенности в этом. Но это же правда. В пылу ревности она говорит много лишнего и обидного для меня, а потом, я уверен, в душе раскаивается. У нас на этом еще не кончилось. Мы еще встретимся с нею. Но хорошего в этом будет мало. Снова немного нежности и целые годы горя и терзаний. Когда-нибудь, возможно, я прочту ей эти слова, а может быть, напишу. Проверяя свои чувства, я вижу, что привязан к ней настолько глубоко, что помню, как она сидит, улыбается, дышит, смотрит, говорит, знаю, что она любит и чего не любит, знаю, как переживает, терзается. Знаю все.

Иначе говоря, она в моей душе навсегда. Безусловно, что я не смогу оставить ее уже никогда. Возможно, что она выйдет замуж и попадет в такие условия, что мне нельзя будет и писать ей. Но я тогда буду писать в дневнике. Я всегда буду помнить о ней и, как бы ни сложилась моя жизнь, не перестану смотреть на нее как на человека, который повинен в своих и в моих недожитых и недолюбленных днях. При любых обстоятельствах она также будет помнить обо мне. И воспоминания эти будут и хорошие, и плохие, как и сейчас. Но любить так – никто ее не сможет, и она в душе всегда невольно будет проводить сравнения.

26 августа. Вечер

Получил письма от Нади Макаровой и Марии Яковлевны Мещеряковой.

Надя пишет кокетливое, но, как и прежде, умное письмо.

«Вы, конечно, особенный человек. Вы как-то светитесь изнутри, внутренней красоты человек – и не возражайте», – пишет она. Такое определение дано мне впервые. Пожалуй, оно не только оригинально, но и правдиво: «внутренней красоты человек».

По поводу гибели моих дневников, стихов, методразработ, конспектов она пишет: «Пропала ваша душа довоенная, а потом будет послевоенная».

Неправильно: двух душ у порядочных людей не бывает. Она отвечает: «А на ваш вопрос последний не отвечу. Вы поймите из писем. Но все-таки не испортилась. Познала, но не все, да и не считаю пока нужным».

«Простите за глупый вопрос: Вас наверное любят и уважают в части, как это было в Ейске? Только вчистую. Хотя очень затруднительно говорить о себе самом». «По-прежнему ли вы поэт в душе и в самом деле?»

Письмо М. Я.

Мое письмо вызвало в ее душе целую бурю:

Что случилось сегодня со мной, сама понять не могу. Я получила письмо, взглянула на почерк, прижала письмо к груди и в каком-то оцепенении застыла. Едва опомнилась, стремительно вскрыла конверт и, затаив дыхание, с жадностью глотала строку за строкой. Моего душевного состояния я и передать не могу. Я еще не разобралась в сумбуре мыслей, чувств, которые вызвало твое письмо. Зачем ты написал последние строки? Зачем ты растравляешь то, что почти зарубцевалось? Ты человек поживший, ты знал много женщин, своей опытностью мужчины умел разбудить самые глубокие и искренние чувства у нас, доверчивых и не знавших тайн человеческих отношений девушек. И ты, конечно, понимаешь, что стоит вырвать из своего сердца настоящую любовь. Я только стала отвлекаться от лирических сожалений о неоцененном прошлом, стала приходить в себя, мириться со своей судьбой – и вот снова ты, тоже несчастный, с тяжелой неудачной жизнью, мне жалкий и дорогой. Жаль мне тебя, жалко себя, обидно на все, но что поделаешь? Все, все, – слез не унять!

Дальше она убедительно просит отпустить к ней жить Юрика.

«Мама любила Юрика. О моем отношении к нему ты знаешь. … Юре там трудно. Я хочу облегчить его незавидное житье. Я это в силах. Я это сумею. А там кончится война, ты возьмешь его и будешь устраивать жизнь, как захочешь».

Письмо написано очень взволнованно: «Зачем ты меня терзаешь? Не будь таким жестоким? Больше писать не буду. Скоро напишу еще».

28 августа 1943 г.

Я решил, что Юре у нее будет хорошо, и написал, чтобы она за ним поехала числа 15–20 сентября и забрала его к себе. Там он будет сыт, одет и обут. Об этом я написал Тамаре и Юре. Боюсь, что Тамара почувствует в этом начало конца и не отпустит Юру.

Вчера наши войска взяли гор. Севск, истребив более 5 000 гитлеровцев. Цифра, по которой можно судить о размахе происходивших боев.

29 августа 1943 г.

Из письма к Наде Макаровой:

Письмо твое получил вчера. Как и первое, оно прежде всего умное. Черта, редко встречающаяся в женских письмах, а следовательно, и в характерах. С этой стороны ты передо мной встаешь в новом свете.

… Пытаюсь уловить твой стиль, чтобы судить о твоем характере, но выводов сделать не могу. Ты говоришь неровно – то как горьковские герои, – афористично и умно: «внутренней красоты человек», то как Вера Павловна Чернышевского, – в форме углубленных рассуждений, мало свойственных женщине: «но все-таки не испортилась. Познала, но не все, да и не считаю пока нужным», то скатываешься к разговорному жаргону: «только вчистую».

Или ты преднамеренно ломаешь свой стиль, или он у тебя еще не установился, и твой самобытный голос еще заглушают литературные влияния.

Скорее всего, последнее. Учись говорить своим голосом.

Вот видишь, Надя, я и здесь стал учителем. Все мы рабы своей профессии. Посмотри на счетоводов и бухгалтеров с большим стажем. Они, разговаривая, обязательно прибавляют или сбрасывают на счетах косточки, сами не замечая этого. Так и учителя – всегда принимают учительский тон.

… «Поэт в душе» – это такая же постоянная черта характера, как, например, врожденная хромота у Байрона. Иногда это заметно больше, иногда – меньше, но избавиться от этого нельзя. Это и определяет ту внутреннюю красоту, о которой ты говоришь.

… Ты видишь и чувствуешь, что я лирик, может быть, – бледное отражение цитированного тобой Есенина, а вернее всего, пожалуй, Александра Блока, из которого выросли и Клюев, и Есенин, к которому, как мне кажется, ты не равнодушна.

Кто ты в душе – поэт или не поэт, сейчас сказать затрудняюсь. Вначале я подозревал первое, видя в тебе некоторую мечтательность и черты романтизма. Теперь ты настойчиво от этого открещиваешься и пишешь умные письма, что больше свойственно холодным женским натурам. Но я втайне думаю, что ты просто клевещешь на себя… Холодные натуры не дрожат такой выразительной дрожью, когда их касается ласкающая мужская рука.

… Несколько слов «вчистую» о своей популярности здесь. Я не совсем понимаю, с какой стороны тебя интересует этот вопрос? Думаю, ты поймешь меня, если я отвечу так.

Я солдат, а ты ефрейтор. Ты уже командир мне. Это и определяет мое настроение и поведение. Всякую работу я выполняю честно и образцово, независимо от того, что это – очистка нужника или сочинение какого-либо важного донесения. Я солдат, и мое дело выполнять то, что мне прикажет ефрейтор Надя, или там лейтенант, или полковник.

Девушек здесь много. Знают меня как солдата, достаточно некрасивого и старого и часто называют обидным в данном случае словом «папаша» или «отец».

Раскрывать, как ты говоришь, «внутреннюю красоту» не пытался и не нахожу нужным перед существами, которые, не стыдясь ни мужчин, ни командиров, говорят: «идем на таран» или «спикируем на вас». Я думаю, что тебе теперь понятно, что твой вопрос о любви и уважении ко мне лишний.

Из письма Никитину от его брата: «Полные подштанники смеху».

Из очерка Ильи Эренбурга «Содом и Гоморра»: «Фриц, жена которого родила от его брата, записал в дневнике: “У меня теперь есть сын, который в самом деле мне племянник, а я ему дядя”».

О многогранности наших задач.

Верховный главнокомандующий, который руководит грандиозными задачами по разгрому фашистских армий и в то же время со скрупулезной точностью устанавливает в постановлении ЦК ВКП(б) и СНК СССР хотя бы, например, такие вопросы о неотложных мерах по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации:

«7. Обязать Наркомат авиационной промышленности СССР изготовить на своих заводах в IV квартале 1943 г. и поставить Наркомместпрому РСФСР для укомплектования инкубаторов:

… Термометров подвесных 27 200

… [Термометров] угловых 2 000

… Психрометров 13 000[177]».

Нам надо не только воевать, но и мерить температуру цыплят и следить за их «психическим» состоянием».

29 августа 1943 г.

Наступал вечер. Как заводные, трещали цикады. Я стоял на вершине сопки. По всему горизонту синели покрытые лесом волнообразные предгорья, напоминая неспокойное море перед бурей.

Море! Как близко оно моему сердцу!

Море! Лиман! Тамара!

Так приходят воспоминания, рождаются мысли, возникают знакомые образы.

Тамара!

Эта красивая женщина, любившая меня, будто бы сказала, что я – ничто, что моя выстраданная любовь к ней – гадкое и ненужное чувство.

Это ужасно. Но она могла это сказать. Я хорошо знаю ее характер и поэтому верю, что она действительно сказала эти хотя и лживые, но ужасные слова.

Но вот Надя Макарова, бывшая моя ученица, от которой я неожиданно получил письмо, сказала в нем так: «Вы, конечно, особенный человек. Вы как-то светитесь изнутри. Внутренней красоты человек». Я согласен, что это правдивая характеристика.

Но самовлюбленность Тамару ослепляет. Ей кажется, что она та ось вселенной, вокруг которой должен вращаться весь мир. Только с таким отношением к миру можно прийти к этим невероятным выводам о людях. Она скептически все остальное рассматривает как ничто. Нет предела безумству женщины, пораженной злокачественной болезнью гордости.

Ее удел – бесконечное одиночество и всегдашняя неудовлетворенность.

Она сказала, что мое чувство к ней – гадкое и ненужное.

Возможно, что в этом она права. Насильно мил не будешь, и она вправе поднять или растоптать брошенную к ее ногам любовь. Это дело ее сердца.

Но она говорит, что чувство мое гадкое. Это мог сказать только человек, потерявший рассудок. Восемь лет я хранил самые искренние, благородные и возвышенные чувства к ней, и это ее восхищало и нравилось ей. Я пронес, как знамя, свои чувства через все злоключения жизни, через все любовные испытания женщин, часто не менее красивых и более молодых, чем она, и сохранил свою любовь к ней в целомудренной чистоте.

Лжет она и себе, и другим, заливая грязью алмазы моей любви. Беспредельная гордость и плохо скрытая ревность напоили ее язык ядом гремучей зависти.

Марийка, ушедшая искать синюю птицу счастья, пришла к выводам: «Я теперь поняла, что никто не умеет так любить, как ты. И я горжусь тем, что ты отец моих детей». Сама же Тамара весной написала: «Забыть тебя нельзя».

Лида, ее подруга и наперсница нашей любви, говорит: «Каким чудесным даром ты обладаешь, умея любить по-особому. Такие люди, как ты, бесследно не уходят. Любившие тебя если не теперь, то в будущем увидят, что ты и твои красивые чувства оставили глубокий след в их жизни».

Мне к этому добавить совершенно нечего.

День погас. Умолкли цикады. По синеватому ущелью над деревьями поплыл белый туман. Я все стоял на сопке, читая незримую книгу воспоминаний!

1935 год. Лето. Август. Кабинет директора техникума. Я вхожу. Против стола слева, полуобернувшись к двери, стоит Тамара, красивая и улыбающаяся от предыдущего разговора с директором. Нас знакомит директор. Она произносит ленивым, медлительным голосом стереотипную фразу, но у меня уже тревожно стучит сердце, и я выразительно сжимаю ее протянутую руку.

Долгое время эта женщина была как трудный ребус, и ее нелегко было разгадать. Но теперь я знаю ее достаточно хорошо. Знаю, как она сидит, улыбается, дышит, смотрит, говорит, встряхивает головой, закрывает лицо, натягивая вьющиеся волосы до подбородка или закрывая его ладонями или раскрытой книгой.

Я знаю ее злой и нежной, холодной и как расплавленный металл.

Она нерешительна и бесконечно раскаивается после проявления нежности. Она, как Плюшкин, обвиняет себя в расточительстве своих чувств.

Я знаю ее неповторимую в любви и опасную, как мегера, в ненависти.

Я часто заглядывал в ее душу, наполненную неизреченной гордостью. Я знаю веснушки на ее лице и руках. Мне знакома округлость ее плеч и выразительная линия торса. Я и сейчас помню бархатность кожи на ее ногах, спине, у нее маленькие груди, словно ей 16 лет.

Я, как собака, мог находить ее по еле уловимому запаху тела и постоянному запаху «Красной Москвы»[178].

Я научился угадывать ее настроение, предвосхищать ее чувства и мысли, – ибо она слишком глубоко вошла в мою душу.

Уже на небе замерцали звезды, и туман стлался у моих ног, когда я пришел к выводу, что эти ужасные слова обо мне были сказаны ею все-таки в порыве ревности, в которой она даже себе не хочет признаться из‑за ущемленной гордости.

Я знаю, что Тамара будет неоднократно раскаиваться в том, что произнесла их, и вновь будет их повторять. И она постоянно будет обо мне думать и говорить, то рисуя образ мой в самых мрачных красках, то находя вдруг в нем светлые и милые черты, т. к. она все-таки любит меня своею неуравновешенной и странной любовью.

Мы еще встретимся с нею. И вновь сердце ее будет замирать и тревожно биться, когда я подниму ее и понесу, и в порыве страсти стану целовать куда попало.

Мы еще встретимся с нею. Но, как и прежде, настоящего счастья мы не найдем. После первых порывов нежности Тамара вновь испугается огромного и безрассудного счастья любви и торопливо (как улитка) начнет прятать свои чувства. А как только по неосторожности я вновь задену ее гордость, опять мне нужно будет взбираться на утесы горя и страданий, преодолевать их, не раз срываясь в пропасть безнадежности.

Человек не приспособлен к тому, чтобы наслаждаться вечно. Но он также не приспособлен и к тому, чтобы вечно нести изнуряющую ношу страданий и горя.

Поэтому в конце концов мы перестанем встречаться, может быть, даже уедем друг от друга подальше.

Но никогда не забуду я женщину, которой я отдал свои лучшие чувства и которая, хорошо зная цену любви, не умела любить и бесполезно убила столько лет в терзаниях неудовлетворенной гордости, хотя их можно было прожить красиво и радостно, наполнив, как чашу, доверху счастьем устоявшейся, как выдержанное вино, любви.

Тамара тоже меня не забудет. И воспоминания ее обо мне будут и хорошими, и плохими, как и теперь, в зависимости от ее переменчивого настроения.

Но любить так никто ее не сможет, и она в душе невольно будет проводить сравнения, и вновь отравлять свою жизнь, не находя себе счастья и пытаясь найти ключи к нему, хотя эти ключи всегда с нею – это ее характер, ее взгляды на мир, ее эгоцентризм.

Этими ключами она заперла навсегда свою душу для любви и счастья, ибо нет для человека большего счастья на земле, чем любить и быть любимым.

Может быть, в последний час своей жизни она и вспомнит про ключи от счастья в потрепанном кармане гордости, но уже будет поздно. Они будут не нужны перед зияющим провалом сырой и холодной могилы.

31 августа 1943 г.

Вчера наши войска заняли город Таганрог, свыше 150 населенных пунктов и целиком очистили Ростовскую область от немецких захватчиков. Заняв Донецко-Амвросиевку, наши кавалерийские и механизированные соединения прорвались в тыл немецким войскам, дошли до побережья Азовского моря, окружили Таганрогскую группировку и ведут ее ликвидацию. На Брянском направлении наши войска ведут успешное наступление. Вчера продвинулись на 10–20 км.

Посмотришь на карту от Харькова до Одессы, сразу бросается в глаза, что в Донбассе противник разорван на части и, я думаю, числу к 15 сентября Донбасс будет освобожден. А если наши войска продвинутся до Мелитополя, то противник уйдет с Кубани, Тамани и Крыма.

Вчера получил примирительное и толковое письмо из дому от Тамары. Юра пишет, что он сделал киноаппарат и показывает картины.

Получил письма от Зины Рассохи и Вали Бардаковой. Рассоха говорит, что будет писать мне систематически и не потеряет из вида. Она служит в армии 2 года связисткой около Баку, в глубоком тылу, пишет, что служить легко и весело.

Валя очень обрадовалась моему письму. Растерялась, не знает, что и отвечать мне, выучила, глупая, мое письмо наизусть. Духовное развитие у нее, судя по письмам, очень слабое. Надо посоветовать ей заняться этим. Юра мой пишет письма гораздо умнее и содержательней.

1 сентября 1943 г.

Сегодня не спал почти всю ночь. Смотрел с вечера кино. Вернувшись, только уснул, как меня подняли записывать радиопередачу.

Наши войска на Смоленском направлении по фронту в 50 км продвинулись от 15 до 30 км, заняли свыше 170 населенных пунктов, и в т. ч. город Ельню. Прорвали фронт и войска Центр. фронта в районе Севска по фронту в 100 км и заняли свыше 200 населенных пунктов, продвинувшись на 60 км. Освобождены города Глухов, Рыльск. Войска вышли на Северную Украину.

Ликвидация Таганрогской группировки продолжается. А немецкое радио сообщило двумя противоречивыми заявлениями о Таганроге следующее:

«1. После того как были взорваны и уничтожены все объекты военного значения, германские войска в целях эластичной обороны эвакуировали Таганрог.

2. По заранее подготовленному плану германские войска, в целях укорачивания линии фронта, организовали и в полном порядке эвакуировали Таганрог».

В самом деле, наши войска истребляют немцев, как саранчу, топят в Азовском море, бьют на дорогах.

Сегодня начало учебного года, в связи с этим у меня возникло много воспоминаний, связанных с моей учительской работой.

2 сентября 1943 г.

Закончена ликвидация Таганрогской группировки немцев. Убито 35 000. Взято в плен 5 100.

Уничтожено: самолетов 212, танков 537, орудий 494, пулеметов 1500, автомашин, складов с горючим 10, складов с боеприпасами 29.

Взяты трофеи по некоторым данным: танков 95, орудий 198, минометов 217, пулеметов 409, автомашин 594, складов с боеприпасами 22.

В Донбассе заняты города Красный Луч, Снежное и ж. д. станция Штеровка.

На Смоленск, например, продвинулись на 7–12 км, заняли свыше 200 нас. пунктов, в т. ч. Дорогобуж. Южнее Брянска продвинулись на 6–10 км, заняли свыше 60 населенных пунктов, в т. ч. гор. Комаричи.

Сегодня получил письмо от Жени Пушкарского от 25 августа 1943 г.

Горский Володя не вынес операции и умер в медсанбате. Похороны на территории санбата. Убит Дьяков.

Сегодня я занимался стиркой, а потом купался. Ужасно устал. Болит спина. Хочется спать. Женя Пушкарский, год не имея связи с родными, вдруг получил от них 2 письма. Сообщает мне о радости в связи с получением письма от родных и о печали в связи со смертью друга Владимира Горского.

3 сентября 1943 г.

Ночью прошел хороший дождик. Первый за два месяца. Днем также несколько раз срывался.

Я где-то потерял стиральную резинку Никитина, и он обиделся на меня и наговорил чего хочешь: что я безвольный человек, что я сушу свои мозги перепиской, что эта переписка никому не нужна, что я никогда не буду иметь в жизни счастья, что письма можно писать только жене и т. д. и т. п.

Я резинку ему достал в другом месте, новую и хорошую, но он все-таки остался недоволен, т. к. я потерял его резинку. Теперь он от меня прячет все: ножик, коробочку с табаком, спички – все, все.

Чтобы не делать скандала, я ему в мягких тонах возразил, что нельзя всех людей примерять к себе и свой образ жизни, свою жизненную установку считать непреложными.

Он страшный скупец и в своих карманах и в сумке носит массу всяких мелочей: гвоздики, тряпочки, пуговицы и т. д. Дома, видать, он умел копить деньжишки. Жена ему попалась по характеру, и, кроме нее и детей своих, он никого не хочет знать. Живет он, не вылезая из блиндажа. Кино, концерты и другое его не касаются. Он никогда на них не ходит и вообще никуда не ходит. Он замкнут. Кроме болезни, он еще очень ленив и все лежит. Он о чем-то думает вечно, но никогда об этом не говорит.

В редкие минуты он рассказывает некоторые эпизоды из своей семейной жизни, которая у него протекает безмятежно и однообразно.

Он внешне относится ко мне хорошо, но стоит чем-нибудь зацепить его, как он наговорит тебе всяких дерзостей. Он очень злой и, кажется, презирает всех, кроме себя, своей жены и детей. Этакое Чимша-Гималайское довольство[179].

У меня однажды не хватило сахару. Я попросил у него взаймы кусочек. Он не дал, хотя у него есть запасы более килограмма. Это он копит для своих деток и жены.

Письма домой он пишет ежедневно, получает тоже ежедневно. Из домашних читает некоторые выдержки, касающиеся детей. Своих писем никогда не читает. Другим писем не пишет. Иногда только своему брату и брату жены.

Сегодня наши войска взяли Сумы, Глушково, Ямполь и в Донбассе 5 городов: Лисичанск, Ворошиловск, Чистяково и др. Курская область целиком освобождена от немецких захватчиков.

4 сентября 1943 г.

Гор. Белополье, моя родина, где протекло мое детство, освобожден от немецких захватчиков.

Там немцы соорудили двухэтажные виселицы, на которых, очевидно, погибли многие из моих друзей детства. Когда-то Белополье был цветущий и поэтический уголок Украины. Сейчас он, очевидно, представляет грустную картину разрушения и запустения.

Под влиянием воспоминаний написал сегодня письма брату Мише и сестре с мамой.

Сегодня наши войска в общей сложности заняли свыше 400 населенных пунктов.

Ура, ура, ура! Союзники высадили свои войска через Мессинский пролив на территорию Италии. Наконец, кажется, начинается 2‑й фронт.

Вчера вечером пронеслись слухи, что наши войска заняли Мариуполь, Сталино[180], Горловку, Макеевку, Краматорск. Это большая победа. Но в радиосводке еще нет этих сведений.

6 сентября 1943 г.

Освобождена почти вся Сталинская область, но о Сталино и Мариуполе в сводке еще ничего не сказано.

В Донбассе на Конотопском направлении наши войска продвигаются от 6 до 20 км в день и занимают в среднем 100 населенных пунктов. Ожесточенные бои идут на Смоленском направлении и южнее и юго-западнее Харькова, все-таки с продвижением наших войск вперед. В среднем на всех фронтах наши войска занимают 300 населенных пунктов в день. Судя по сегодняшней сводке, на всех фронтах противник пытается оказывать сопротивление и даже переходит в контратаки.

Войска союзников в южной части Италии заняли города Реджо-ди-Калабрия и Вилла-Сан-Джованни. Снова жутко бомбили Берлин и отчасти противника в южной Италии.

4 сентября у председателя СНК СССР тов. И. В. Сталина состоялся любопытный прием, во время которого имела место беседа с Патриаршим местоблюстителем митрополитом Сергием, ленинградским митрополитом Алексием и экзархом Украины Киевским и Галицким митрополитом Николаем.

Во время беседы митрополит Сергий довел до сведения Председателя Совнаркома, что в руководящих кругах православной церкви имеется намерение в ближайшее время созвать Собор епископов для избрания Патриарха Московского и всея Руси и образования при Патриархе Священного Синода.

Глава правительства тов. И. В. Сталин сочувственно отнесся к этим предположениям и заявил, что со стороны правительства не будет к этому препятствий.

Сегодня мне снились интересные сны, подробностей которых, к сожалению, я не помню.

1. В каком-то доме, где была Т. А. и ее погибший на войне муж и еще много празднично одетых людей, я надевал новое обмундирование, в частности гимнастерку. Какая-то портниха к обмундированию других пришивала различные награды. Прикрепить награду мне захотела Тамара, украдкой от мужа. Она это сделала в другой комнате. Когда я надел гимнастерку, она прикрепила булавкой мне с левой стороны, как раз против сердца, огромный крест. Я сказал: «Большой, как на могиле». Тамара пообещала что-то сделать, чтобы крест стал меньше и выглядел лучше. Потом мы с нею в каком-то огромном зале каменного сарая бегали как дети, играющие в горелки, и нам было весело. Тамара Андреевна выглядела совсем девочкой.

2. Я на ком-то женился. Все готовились к свадьбе. Я покупал для этого у какого-то гражданина водку и вино, платя по 100 руб. за пол-литра. Потом для молодоженов какие-то мастера строили новый дом, с огромным количеством окон. Мне почему-то дом не понравился. Свадьба по каким-то причинам, кажется, не состоялась. Я видел и поднимал какую-то знакомую, но сошедшую с ума женщину.

8 сентября 1943 г.

Третий день стоит ужасный холод. Сегодня весь день, словно артиллерия перед боем, грохотал гром. Небо изрезывалось разрывами молний. Теперь льет дождь уже часа два. В блиндаже темно, хотя еще не вечер, но я зажег коптилку и работал при ней. По ночам ползают блохи, всегда неуловимые и причиняющие столько беспокойства. По бревнам и по земле блиндажа бегают мыши. Целое нашествие мышей. Они обнаглели и совершенно не боятся нас с Никитиным: лезут на стол, забираются в банку с клеем и жрут его на наших глазах, устраивают французскую борьбу в газетах, с писком валятся с потолка на голову, на лицо, заползают под шинель и плащ-палатку.

Живет в блиндаже еще и змея, которая нагоняет на Никитина животный страх. Змея охотится на мышей. Это я видел первый раз в жизни. Она не набрасывается на свою жертву. Она вытягивается на бревне или на откосе стены, на путях передвижения мышей и лежит неподвижно. Когда покажется мышь, змея некоторое время гипнотизирует ее своими притягивающими глазами, мышь начинает беспокоиться, моргает глазками, пытается как бы повернуть назад, пищит и, наконец, зачарованная, стремглав бросается прямо в раскрытую пасть змеи, которая к этому времени широко раскрывает ее, словно огромный кошелек.

Говорят, что лягушки, перед тем как прыгнуть в пасть змеи, раздуваются и кричат; птицы вначале поют, потом проявляют беспокойство, наконец замирают и камнем падают в пасть змеи.

В связи с похолоданием и сырой погодой у меня обострился ишиас, и я еле хожу. Ишиас стал проявлять себя после того, как я вымок под грозой еще в июне. Несдобровать мне в этом году. У меня дело плохо с ботинками. Подошвы оторвались, и под них протекает вода.

Видел во сне Марийку и Тамару Андреевну. Подробностей не помню, но знаю, что в присутствии Марийки целовал спящую Тамару в губы и глаза.

Сегодня получил письмо из Москвы от Наташи и от брата Миши. Она ругается совместно с мамой, что я холодно отнесся к Тамаре. Говорит, что Юру надо бить – это, дескать, хорошая наука, и нас, мол, били, да добру учили.

«Теперь я вижу, – пишет Наташа, – что ты до сих пор любишь свою Марийку, как черт сухую грушу, так возьми ее назад, и пусть она нарожает еще тебе дюжину детей от кабанов, а ты их будешь считать своими и будешь воспитывать».

Миша в чем-то извиняется, говорит о своей привязанности ко мне, гордится тем, что дочь Галина поступила в Московский авиационный институт, и сообщает, что получил от Павла Охрименко письмо, в котором он сообщает, что нашлась жена (моя сестра Мария), но ничего не сообщает о ее 3 сыновьях.

9 сентября 1943 г.

Ура! Ура! Ура! Вчера итальянское правительство безоговорочно капитулировало. «Как главнокомандующий вооруженными силами союзников, – сообщает Эйзенхауэр, – я предоставил военное перемирие на условиях, одобренных Соединенным Королевством, Соединенными Штатами и Союзом Советских Социалистических Республик. Таким образом, я действую в интересах объединенных наций. Итальянское правительство обязалось подчиняться этим условиям.

… Военные действия между вооруженными силами объединенных наций и Италией прекращаются немедленно. Все итальянцы, которые действуют, чтобы помочь изгнанию германского агрессора с итальянской территории, получат помощь объединенных наций».

Это сообщение я прочитал командиру полка, его заместителям и другим, подняв их с постели в 4 ч. 30 м.

Впоследствии оказалось, что это сообщение и принимавшие его радистки 1‑го класса и связистки приняли с искажением. Одна написала вместо «обязалось» – «оказалось». Остальные написали «отказалось». Подняты были на ноги начальник политотдела армии и начальник отдела связи. Радистки пытались свалить вину на меня, что, дескать, они у меня переписывали, хотя они переписывали не это место, а конец. Была затребована моя сводка от командующего. Расследованием занимался майор Панков и командир радиороты капитан Воропаев. Он напал на меня, обвинив в самоуверенности. Когда же был принесен мой экземпляр сводки от командующего, то оказалось, что сводка у меня записана правильно. Нужно именно «обязалось», а не иначе.

Тогда майор заявил: «Значит, не радист принимает сообщение лучше, чем радисты 1‑го класса» и арестовал на 5 суток радисток. Это уже 2‑й случай.

Капитан обозлился на меня и заявил: «Ну, погодите, попадетесь и вы!»

Наши войска взяли Сталино и освободили Донбасс.

12 сентября 1943 г.

«Люблю грозу в начале мая!»[181] Но совершенно ни к чему она в середине сентября. К обеду загремело, загрохотало, тучи стали прорезываться ослепительными молниями. И вот сейчас льет дождь. Блиндаж пока течет в одном месте, около стола. Кругом раскисшая глина. Надо идти за обедом, но выходить не хочется. Грустно. Я напеваю какой-то вальс без слов. Кажется «Грусть» Бакалейникова[182]. Мотив этот запомнился еще с юности. Впервые услышал его, будучи влюбленным в девочку с золотистой толстой косой. Звали девочку Таней. Она была ко мне равнодушна, и я страдал.

Вчера я смотрел картину о ленинградцах в период немецкой блокады. Картина называется «Непобедимые»[183]. Там есть страшные моменты гибели мирного населения под бомбами противника.

Одному герою там говорят: «У тебя слишком нежная душа. Это основной твой недостаток». Эти слова я целиком отнес к себе. Если б был я черствей, грубей, мне жилось бы лучше. Из-за этого, что у меня слишком нежная душа, я не в состоянии забыть своих былых привязанностей. Вот и сегодня вновь я видел во сне Тамару Андреевну. Вначале мне снилось, что я получил от нее письмо и читал его возле коптилки. Я очень хорошо помню начало письма. Оно начиналось фразой: «Как бывает платяная вошь, так я вошь идейная». Я поражался, что Тамара дала себе такую суровую оценку. Потом я был с Тамарой.

Часто я вижу в снах и Марийку.

За эти дни наши войска взяли Бахмач, Волноваху. Успешно продвигались в Донбассе. На Нежинском направлении и юго-западнее Харькова немцы подбросили подкрепления и упорно сопротивляются.

В Италии разгорелась борьба между немцами и итальянцами. Часть итальянских самолетов из Балканских стран перелетела в Италию. Итальянскому флоту предложено разместиться в портах Средиземного моря, частично в советских портах Черного моря. Союзники, как видно, хотят очистить Италию от немцев силами итальянцев, а сами пока не торопятся. Они высадились на юге Италии и в Неаполе. Немцы оказывают сопротивление и итальянцам, и войскам союзников.

14 сентября 1943 г.

Сегодня наши войска Северо-Кавказского фронта перешли в наступление. Два часа велась артподготовка, стоял беспрерывный гул, и дрожала земля.

Сейчас затишье, значит, началось движение пехоты. Прибывший недавно оттуда старший лейтенант Граймер говорит, что наши части хорошо продвинулись вперед, но противник перешел в отчаянные контратаки. И не удивительно.

Все равно его окружат и уничтожат в боях. Говорят, что здесь, на переднем крае изменники родины власовцы и румыны, а вторую линию обороны занимают немцы. Наши войска взяли гор. Гадяч, вплотную подошли к г. Брянску, захватив ж. д. узлы Брянск I и Брянск II.

Немцы в Италии сопротивляются итальянцам и войскам союзников. Им удалось захватить в свои руки города северной Италии, и в том числе Рим. Войска союзников продолжают военные действия в южной Италии, в районе Таранто.

Несколько цитат из писем. Брат Миша пишет: «Мне кажется, что ты и сам хорошо понимаешь, насколько война портит нравы людей. Время войны из личных и интимных отношений вообще должно быть выброшено. Будем строить дом любви после войны, забыв и простив друг другу все. Теперь люди живут днем, часом, решают на поле брани судьбу родины. Кто останется в живых, тот должен будет начинать все заново».

Получил второе письмо от Макаровой Марии – ответ на письмо, в котором я ее стыдил. Не знаю, насколько оно искренно. Начинается таким эпиграфом: «Я сижу за столом и пишу письмо тебе, мой дорогой учитель, и вместе с тем думаю о тебе». Еще она пишет: «За это время произошло много изменений в моем характере. Мой характер стал несколько груб. Я стала много смелей, выступаю на любом собрании, митинге. Правда, я и сейчас осталась такой же мечтательной, любящей литературу.

Если бы вы меня встретили (а как бы я хотела этой встречи!), вы бы не узнали меня. Я очень изменилась. Как только будет у меня фото, я пришлю вам в первую очередь. Хорошо? (Я не просил. В. Ц.)

Когда я получила ваше первое письмо, поверьте мне, я прыгала и плакала от радости, как маленькая девочка».

Мария Яковлевна Мещерякова пишет:

Ты любишь теребить женские души. Я прошу тебя: не распространяй этого на меня. Я не хочу состязаться с М. М., Т. М., Т. А. Тебя я очень любила. Теперь осталась одна и боюсь невольно втянуться в это «соревнование». Будь мне просто товарищем, так мне легче, и это правдивее. Твою же весточку я всегда хочу иметь, т. к. для меня ты не просто мужчина, ты мне родной и дорог, как брат Михаил, как отец (которых замучили немцы)[184]. Три года и особенно период твоего одиночества приучили меня беспокоиться о Юре как о своем.

На дворе сыро, накрапывает дождик и стоит прежний холод. Я совершенно озяб, даже ноги.

Никитин сегодня уехал, очевидно, совсем из армии. Как-то непривычно и пусто одному в блиндаже, а в душе я все-таки рад, что этот Плюшкин, неряха и самоуверенный индюк уехал. Кстати, этот «болящий» унес с собой пуда два всяких мелочей. На прощанье он забрал даже кусок парусиновой тряпки, которой мы закрывали вход в блиндаж. Думает пошить себе и семье туфли. Жена ему попалась под стать, детишки тоже так воспитываются. Жена пишет: «Наши дети не пройдут мимо даже самой завалящей пуговицы – все несут в дом». О, как мне противно от всего этого!

В порыве добрых чувств он предложил для «памяти» поменяться со мной: дал мне засаленную подушку, а взял книгу «Одноэтажная Америка»[185]. Я сделал ему такое удовольствие. Потом он три дня в этом раскаивался, выложил книгу из сумки и положил мне, но я сделал вид, что не замечаю. Мне приятно было видеть его терзания. Он будет жалеть об этом всю жизнь и никогда не простит себе такой оплошности. Тьфу, черт возьми. Есть же на свете такие люди, прости господи. А в отношении болезни он больше прикидывался. Его и отпустили из части, потому что он ничего не делал и только лежал.

15 сентября 1943 г.

Насколько мелочный и пакостный человечишко Никитин, но я остался один, и мне скучно.

Сегодня весь день работал в подразделениях. Когда возвратился, мне сказали, что в мой блиндаж скрылась змея. В конце концов, это начинает вызывать беспокойство. Разыскивая теплое местечко, она может ночью залезть близко к моему телу. Я во сне могу придавить ее, и она укусит. Вот и оправдается поговорка: «Пригрел на груди змею». Так можно погибнуть ни за что ни про что. Никитин три ночи не спал и не знал, как уехать. Теперь, вновь увидев змею, он, безусловно, сбежал бы из блиндажа. Он отчаянный трус, хотя почему-то думал, что он сильный человек. Скупость и трусость, боязнь потерять что-нибудь из своих ржавых плюшкинских гвоздей постоянно приковывали его к блиндажу. Это он принимал за проявление воли.

Уже дней 5 не получаю писем. Скучно без них. Сегодня отправил, по-видимому, последнее письмо к Тамаре, с цитатой из приснившегося ее письма, которое она начинала словами о себе: «Как бывает платяная вошь, так я вошь идейная».

16 сентября 1943 г.

Вчера наши войска взяли г. Нежин и в Донбассе Гуляй Поле. Теперь появились новые направления: Киевское, Мелитопольское, Запорожское.

Сегодня пришла телеграмма о продвижении нашей армии. Занято 15 нас. пунктов и среди них станицы Киевская, Молдавановская, Неберджаевская[186]. Прорвана «Голубая линия» обороны. Противник сопротивляется, но отступает под угрозами наших частей.

Неофициально слышал, что взят г. Новороссийск.

17 сентября 1943 г.

Наши войска вчера взяли Новороссийск, находившийся в руках немцев, кажется, с 6 или 8 сентября 1942 г. Я в прошлом году ушел оттуда 1 сентября.

Эта радость омрачена у меня состоянием здоровья. Обострился ишиас в правой стороне. Я лежу один в блиндаже, натираюсь растиркой и глотаю салицилку, болит голова. Проклятый ишиас делает меня беспомощным, причиняя невыносимые боли. Если осложнение будет обостряться, я попаду в госпиталь.

20 сентября 1943 г.

16–17 у меня было такое обострение ишиаса, что я не мог ходить. 18‑го мы внезапно уехали на новое местоположение в Крымскую. Бродили с машиной до 2 часов ночи, насилу нашли наших. Основные наши точки уже км на 40 впереди. Крымская вся разрушена и изрыта. Ни одного дома не встретил целого.

Получил письмо от Давыдова, из дому от Тамары и от Клавы Дмитренко. Давыдов отписался, Тамара пишет, что больна, что ее навещала Валентина Даниловна и Алексей Петрович, приезжавший на 3 дня. Тамара рекомендует мне протапливать блиндаж и не простужаться. Какая наивность. Эти два дня спать приходится под открытым небом. Холод ужасный. Дмитренко обижается, что я не ответил на письма.

Да, здесь я вновь встретил Никитина. Жив курилка! Медицинская комиссия уехала куда-то вперед, и он ждет ее.

За эти дни идет настоящее всеобщее изгнание немцев. Заняты города: Павлоград, Пологи, Миргород, Красноград, Ромодан и др. и до 2 000 населенных пунктов.

23 сентября [1943 г.]

Вчера мы из Крымской передвинулись вперед км на 30. Остановились в лесу в немецких блиндажах. Многие достали себе разные трофеи. Я нашел две хороших чернильницы с завертывающимися головками.

Кругом много журналов с голыми женщинами, патронов, банок, котелков, касок, перьев из подушек, столов, кроватей. Чего только нет. Я спал сегодня на мягкой кушетке.

За эти дни получил из дому 2 открытки и письмо, письма от Лиды, Рассохи, Дмитренко. Никому не отвечал, т. к. некогда.

Хорошее только от Лиды. Я получил его у Игоря, км в 6 от Крымской, когда ходил по подразделениям. Письмо длинное. Я шел по дороге и читал его. Уже заходило солнце.

Здесь мы в горном лесу. Так хорошо. Вспоминается это же время прошлого года. Сегодня весь день собирал материал для донесений. Устал. Майор угощал трофейным вином. Хорошее. Игорь где-то в Крымской. Не знаю, как теперь с письмами. Очевидно, многие пропадут. Думаю, что мне должна написать Тамара. Жалко будет, если пропадет ее письмо.

Успехи замечательные. Анапа взята. Наши войска подходят к Днепру, Днепропетровску, Запорожью и в других местах.

26 сентября 1943 г.

Пишу в лесу. Только что приехали на место, где еще вчера были немцы. От Крымской уже мы отъехали км на 20. Через час двинемся дальше. Пишу трофейными чернилами из трофейной чернильницы. Кругом небольшие сопки, вдали видна Кубань. Мы находимся где-то возле Аккермана.

Фрицы отступают. Наша авиация не дает противнику покоя, как его в прошлом году в это время. Немецких самолетов совершенно не видно.

От езды и солнца в лицо болит голова.

Писем я не написал. Нет возможности. Записей тоже вести нет места и времени.

Сегодня и вчера видел во сне Тамару. Позавчера видел ее с Лидией в театре и как сумасшедший летел ей навстречу через три ступеньки с верхнего этажа. Встретил ее на улице, с разбегу схватил ее на руки, закружил, упал с нею на землю и вертелся волчком, не имея возможности поцеловать. Сегодня видел как-то хорошо и подробно, но сна не помню.

За эти дни наши войска взяли Полтаву, Смоленск, Рославль.

В Крымской я вновь встретился с Никитиным. Две ночи ночевали рядом. Однажды я ушел по подразделениям за станицу, вернулся вечером. Никитин без всякого повода заявил мне, что он не друг мне больше и не желает со мной разговаривать. Меня это не опечалило.

Он забрал свою подушку, а книгу положил мне. Чтобы оправдать этот свой очередной грязный шаг, он сделал имитацию какой-то ссоры или прочитал без меня записи в моем дневнике о себе. Что-нибудь из двух.

Так мы, не прощаясь, и разъехались. Я выехал, а он остался.

Сегодня вновь я видел Никитина. Я не поздоровался и через час уехал. Неужели я еще встречусь с эти лодырем? Видать, его не откомандировывают домой.

Заходит солнце. Чернеют сожженные танки. Мимо беспрерывно идут машины с боеприпасами, пушки, танки.

Так я и не написал ничего о «Голубой линии» немцев[187]. Но я хорошо ее помню.

27 сентября 1943 г.

Вчера с наступлением темноты мы поехали вперед на запад. Ночевать пришлось на машине. Утром выгрузились в кустарниках белой акации. Горы кончились. На горизонте виднеется Черное море. То ли с моря, то ли еще откуда бьет дальнобойная артиллерия противника. Снаряды ложатся невдалеке. Наша авиация весь день бомбит переправу. Из самолетов противника ночью летают румынские кукурузники и сбрасывают мины-лягушки[188] целыми корытами. С утра летал «Фока»[189].

Я свой ящик поставил на коробки от немецких снарядов и на нем пишу. Недавно побрился и чувствую себя хорошо. Спать буду здесь же на траве. Днем было ужасно жарко. Сейчас заходит солнце, и уже распространяется прохлада. Ночью холодно.

Сейчас вокруг кричат «ура». Сегодня наши войска взяли Новозыбков, Злынку, у Киева вышли к Днепру.

Население в близлежащих хуторах, видать, хорошо жило при немцах. У них хаты и все цело. Много хлеба и кукурузы. Когда летят самолеты наши, то дети говорят: «Ваши самолеты».

Писем не писал. Некогда, да и почта где-то отстала.

29 сентября 1943 г.

Находимся в лесополосе второй день. Вчера весь день била дальнобойная вражеская артиллерия. Снаряды падали в 1–2 км от нас. Днем налетело штук 40 немецких бомбардировщиков. Бомбили впереди. Ночью румынские кукурузники разбрасывали мелкие бомбы около нашего расположения.

Получил вчера письмо от Л. Г., в котором она пишет, что Тамара очень обиделась за письмо «страницы из дневника». Оно ей понравилось. Читала, как роман Гамсуна. По-моему, она обиделась за приснившуюся мне фразу, которую я написал ей. Написал вчера много коротких писем.

Получил коротенькое, но замысловатое письмо от Ж. Красовского, в котором он врет, что разыскивал меня всюду, т. к. я ему был нужен для соответствующей работы.

1 октября 1943 г.

Продолжаем стоять в лесозащитке. Без умолку гудит артиллерия. Продвижения, кажется, нет. Летают и наши, и вражеские самолеты. Ночью очень сыро. У меня насморк, кашель и вновь разболелся в левой ноге ишиас, т. к. спать приходится на земле.

Наши войска выравниваются по Днепру. В сводке сообщается только о Гомельском, Смоленском и Витебском направлениях.

На дворе похаживают тучки. Если пойдет дождик, тогда мне совсем труба.

Позавчера получил письмо от Тамары Андреевны. Оно надушено «Красной Москвой». Письмо злое и противоречивое. Вторую часть его я не понимаю. Она пишет, что со страхом ждала и, когда получила письмо, долго не читала его. Вот некоторые цитаты и пересказ письма.

Я знала, что, не понимая друг друга все больше и больше, мы кончим несправедливой грубостью. Мне было тяжело, когда я прочла письмо. Вы нарисовали чудовищный образ. Я прочла ваше письмо много раз. Впечатление разное. Сейчас я уже читаю глазами постороннего человека. Как красиво, художественно написано. Прочту, и хочется читать много и дальше. Я читаю ваше письмо еще раз и сожалею, что, получив так много, вы все истратили по мелочам. Мне очень нравится ваше последнее стихотворение. Помнить я вас буду всегда. К мыслям о вас, чаще всего хорошим, примешивается всегда какая-то горечь. Я вспоминаю лето, когда я приезжала в отпуск из Полтавы. Не знаю, заметили ли вы тогда мои чувства к вам. Они больше не повторялись. О «гадком» вашем чувстве я не могла говорить.

Вы лишили меня всяких человеческих чувств. Кроме любви к себе. Да, еще ревность. От этого чувства отказаться нельзя. Нужно только помнить, что ревновать можно не ко всем и что, кроме этого, бывает еще самое прозаичное чувство – брезгливость. Вы ошибаетесь глубоко, что я никого не могу любить, кроме себя. В предпоследнем письме у вас описан сон. Меня он поразил тем, что в одной части своей он уже сбылся. Я знаю, что мое чувство может уронить, захлестнуть, наполнить до краев. У меня может от первого взгляда тревожно стучать сердце. Мне казалось, если бы я в окно проходящего вагона увидела этого человека, я вышла бы на этой станции. Даже мало зная его, без всякого основания, кроме своего чувства, и была уверена, что он не может пройти мимо меня безразлично. Мне казалось, если я подойду близко, положу руки ему на плечи, попрошу сказать что-нибудь, он скажет то, что я жду (и он сказал это Лиде). Мое чувство говорит мне, что этот человек лучше всех. У него все хорошо. Что бы о нем ни говорили плохого, я не поверю.

Я хотела бы, чтобы вы думали обо мне лучше и не писали мне свои ужасные письма. В своем я не раскаиваюсь, и при постороннем писала бы только так.

Сейчас я с тревогой думаю о вас.

Одновременно я получил коротенькое письмо от Давыдова, где он сообщает адрес Романенко[190]. «Он интересуется вами. Напишите ему письмо. Его семья в Таганроге. Все живы».

Вчера получил письмо от М. Я. Мещеряковой. Оно разозлило меня. Оказывается, что она за Юрой не ездила и еще просит, чтобы я выхлопотал пропуск. Только посеяла смятение и у Юры, и у Тамары, и у меня.

4 октября 1943 г.

Холодный ветреный вечер. Ночью я ужасно мерз. Плохо чувствовал себя и спал часа 3, майор уехал вперед, и мне сегодня нечего делать.

Игорь принес газеты. Наши войска заняли г. Тамань. Противник уходит в Крым. Скоро здесь операции будут закончены, и нас перебросят в другое место. На других участках фронта наши войска выровнялись по левому берегу Днепра. На Могилевском и Гомельском – по реке Сож. Союзники заняли Неаполь и движутся к Риму.

Вчера вечером вспоминал многие эпизоды своей жизни. Сегодня нахожусь под впечатлением воспоминаний. Хочется писать, но холодно. Я дрожу. Не начинается ли у меня малярия?

Получил письма от брата Миши и Макаровой Марии. Думаю сейчас отвечать им и Красовскому.

6 октября 1943 г.

Вчера приехали в Старо-Титаровскую. Огромная, красивая и не разрушенная станица. В садах растут айва и мушмула[191]. У станицы огромный лиман. Красивое место. Зато до станицы голая безрадостная степь. Все покрыто толстым слоем пыли. Красивые, своеобразные домики с навесом, крытые камышом. Домики разделены на две половины: большая комната на улицу, потом сени, затем большая комната в сад на север и маленькая комнатка вправо (на восток). Красивые печи. Во дворе тоже хорошие печи – русские рядом. Живут украинцы. Ограблены не очень. В каждом дворе колодец. Бродит курица. Впервые увидел живую за всю войну. Вокруг станицы масса винограду – «дамские пальчики», «рислинг», «шасла»[192].

У хозяйки я видел 2 мешка муки, мешок сухарей и всякое немецкое добро.

Поселились в хатах – я на дворе. Сегодня все выселились на двор. Хаты минированы минами замедленного действия.

Я под огромным абрикосом. Пишу на земле. Вернее, на камышовой постели.

Немец близко. Обстрелы ведет из минометов и орудий. Мины и снаряды ложатся на соседней улице. Надо думать, что ночью будет бить к нам, если к этому времени его не погонят дальше.

У нас 3 ранено. Шел я за обедом и видел бегущего и рыдающего мальчика, как Юра. Я спросил его, чего он плачет, он ответил: «Снарядом убило маму». Побежал к бабушке.

9 октября 1943 г.

Совершенно некогда записывать. Позавчера нужно было из камыша выстроить помещение для жилья, сделать столы и др. Я все это сделал. Однако спали там мои начальники. Мне спать приходится на дворе, на камыше. В моей ноге болит нерв, болит голова. Весь как разбитый. Очевидно, у меня малярия.

Позавчера пошел по делу в 5‑ю роту. Они собирались ехать за виноградом. Я тоже поехал. Это в 10 км от станицы. Я никогда не видел столько винограду. Собрали много. Виноград ослепительно крупный, сладкий, урожайный. Каждая кисть около кг. У одного куста срезывал сразу ведро. Нарезали целую автомашину, не меньше тонны. В полукилометре берег Черного моря. Кругом минированные поля. Много неубранных, разлагающихся, распухших зловонных трупов.

Вчера весь день работал. Устал здорово.

В станице заметил интересную подробность: все девочки от 15 лет и молодые женщины беременны от немцев, румын. Время от времени взрываются минированные дома, угольные склады.

Наши войска продолжают окончательно ликвидировать противника на Таманском полуострове. Осталось км 10 и коса Чушка.

Днепр форсирован в среднем течении в трех местах. Скоро будет взят Киев. Войска Волховского, Калининского и Витебского фронтов медленно продвигаются вперед.

За эти дни получил письма от Н. Макаровой, Рассохи, Бардаковой. Надя была в госпитале и теперь где-то в другой части. По-видимому, близко здесь.

10 октября 1943 г.

Вчера был радостный день. Окончательно очищены Кубань и Таманский полуостров. Уничтожено свыше 20 000 гитлеровцев, главным образом утоплено в море. Прекрасно поработали наши «Катюши», летчики и другие виды войск. Захвачены большие трофеи: танков 52, орудий 337, минометов 229, тяжелых минометных аппаратов 540, паровозов 83, вагонов 2077, складов разных 184 и много другого военного имущества.

Приказом т. Сталина выносится благодарность нашим войскам и присваивается наименование «Таманских».

Москва вчера салютовала 20 залпами из 224 орудий.

К вечеру с фронта возвратилась тяжелая артиллерия, «Катюши» и многие другие части. Шли все радостные, с песнями. Вчера и сегодня такое впечатление, как будто нет войны: нет ни выстрела, не летает ни один самолет.

Вчера станичные девушки и молодые парни собрались к нам в кино смотреть «Великий гражданин»[193] и впервые за долгие месяцы запели местные казацкие песни.

Я смотрел кино, взобравшись по-мальчишески на дерево.

Скоро мы уедем куда-то в другое место.

12 октября 1943 г.

На дворе ужасный норд-ост дует уже 3‑й день. Метет выедающую глаза пыль. Идти совершенно невозможно – валит с ног. Сегодня впервые за 6 месяцев я перебрался в хату. Еще не ночевал. Попробую.

Часть наших подразделений уже сегодня выехала. Очевидно, завтра уедем и мы. Вчера у меня было ужасно много работы. Нужно было написать 2 огромных протокола и 2 донесения, одно из них итоговое, за весь период наступления. Это донесение у меня никак не вытанцовывалось, т. к. из подразделений дали сырой, без фактических данных материал. Кое-как я сделал его. Теперь надо написать в 2 экземплярах, а оно огромное.

Вчера получил от Лиды письмо. Оно, как и прежние, хорошее. Она знает, что Тамара написала мне, и пишет, что она гораздо лучше настроена ко мне, поражаясь постоянству моих чувств. Позавчера получил письма из дому и от Вали Бардаковой. Пишет и Юра. В письме его есть хорошие фразы и первые его стихи. Он пишет:

Сейчас я часто хожу ловить рыбу. Иногда вспоминаю прошлое, как мы с тобой рано утром идем на лиман, как приходим и начинаем лов, как после возвращаемся домой. Сейчас на дворе стоят тихие, полные солнечного блеска дни.

Кончается теплое лето.

Идет, наступает зима.

Бои разыгралися где-то,

Идут, наступают войска.

Мещерякова не приехала за ним. Юра просится поступить в Суворовское училище. Письмо от 4.10.43 г.

Тамара пишет, что скучает обо мне, волнуется, ждет. Приехала Рая Вакарева.

Лида пишет:

Я ведь тебя очень люблю, но ругать тебя буду очень, когда вернешься. Я сейчас слышу о тебе много такого, что не знала. Но это потом. А сейчас я тебя, верно, за то и люблю, что ты так хорошо, так неизменно любишь Тамару. Господи, и почему меня никто так не любит. А так хочется страстно.

Тамара говорит, что поражается твоим чувствам, их неизменности. Ты хоть и много, по ее словам, написал нехорошего о ней, о ее чувствах, но письма твои ее затрагивают настолько, что она теперь сама говорит о тебе первая, о твоих письмах, о твоей любви. Мы часто вспоминаем тебя и всегда хорошо. Вспоминаем то, что было раньше. И вместе волновались, боялись за тебя, когда ты задержал ответ. Одно темное пятно – это твоя женитьба и сама Дюжева. Удивительный ты человек.

… Я сейчас лягу в постель и опять буду читать твое письмо. Оно какое-то особенное. Хотя я каждое твое письмо нахожу особенным.

Болит голова, знобит, хочется спать.

15 октября 1943 г.

Вчера переехали в г. Темрюк. Когда ехали, был страшный ветер. Несло пыль и песок. От этого воспалились глаза, болит голова. Сегодня ветер утих, но на дворе пасмурно и холодно. В Темрюке стоим на окраине. Вязкий песок по щиколотку. Деревенские хаты, крытые камышом.

Из Старо-Титаровской[194] выехали с утра, а определились в Темрюке только вечером. Вначале заняли помещение, но решено было переселиться. Я часа два делал нары и убирал. Оказалось, что все напрасно. Сейчас мы устроились вместе с письмоносцем Игорем. Комната просторная. Каждому по кровати.

Весь день по течению Кубани горят плавни. Горели они и ночью. Красивое зрелище. Огромное пространство охвачено огнем. Зарево освещает небо. Дым стелется мутным облаком. Пахнет горько. На северо-восток простирается Азовское море. Отсюда мне недалеко и домой. Всю ночь снились ейчане.

Интересные военные события. Запорожье взято штурмом. В Мелитополе уличные бои. Ожесточенные бои на подступах к Гомелю и Киеву.

Италия 13 октября объявила войну Германии. СССР, Англия и Америка опубликовали декларацию, в которой признали Италию совместно воюющей страной.

16 октября 1943 г.

Знакомые

1. Начхим Блажей. Украинец. Ему лет 25–28. Чернявый, с грубыми чертами лица. Внешне спокоен и медлителен, но вообще злой, нервный, злопамятный. Был ранен до прибытия в нашу часть. По ночам громко разговаривает во сне, командует взводом, поет песни, ругается по матушке. Если его, спящего, поднять с постели, посадить или отвести в сторону и оставить стоять, он будет продолжать спать.

Он старший лейтенант, но малограмотен. Газеты читает по складам и вслух. Весной, когда было приказано провести химическую подготовку, ему еще была работа. Все остальное время он спит или слоняется без дела. Больше всего лежит. Обленился ужасно. Бывая в духе, он танцует с машинисткой Клавой, которая как бочка, толста и безобразна и, по-моему, живет с ним. Он начальник службы, но его третируют и при переезде с места на место на машину не берут. Я сравниваю его с начхимом партизанского отряда Кухаренко, который был полной противоположностью: волевой, авантюрист, пьяница, бабник, жулик, умен, презрительно относящийся к людям.

2. Люба Крапивницкая.

Несмелая и глупенькая девчонка 20 лет. Она окончила заочно учительский институт, но ничего не знает и глупа, как овца. Работает писарем. В армии около года и уже старший сержант. К нам попала весной. С машинисткой Клавой вместе спит и дружит, а называет на «вы», считая это правилами хорошего тона. Родилась в деревне, но воспитывалась в городе у какой-то старомодной тетушки, которая учила ее немного танцам, пению, «хорошим манерам» в духе барышень из «Горе от ума». У нее слабенький, ничем не примечательный голосок, но она воображает себя певицей и всегда поет: идет за завтраком – поет, в уборную – тоже, за работой – тоже, по вечерам устраивает концерты, перебирая струны гитары. Любимые ее номера – блатная песня Соньки из кинофильма «Заключенные»[195] и «Роза»[196].

Этого мало. Она также воображает себя балериной. По утрам она тренируется, задирая ноги, вытягиваясь ласточкой, делая мостики. Ходит она, как бы делая разные па. Задница у нее ящичком, волосы завиты, на лицо – дурнушка. На вечере самодеятельности она обязательно выступает с цыганскими танцами в собственной интерпретации. С нею выступает длинноногий партнер В. С. Колчин, которого она непрерывно заставляет подымать себя, и при этом она задирает ногу. Она тяжела, и В. С. часто роняет ее. Она для этих танцев специально возит с собою бубен и костюм, сшитый из пестрых шуб.

Она ведет себя по принципу: «Что вы, что вы, я не такая» и, когда говорят вольности, вскрикивает и уходит за перегородку, откуда слушает их с напряжением. Охотно слушает, когда ей говорят пошлости на ухо. Она очень ломается, но тайком в уголке охотно целуется и насаживается, как и многие другие.

Говорит она всегда напыщенно и в очень мистических тонах. Ей все прекрасно. Жизни она не знает. Над ней, разговаривая, смеются, призывая ее высказываться на какие-нибудь темы. Эти высказывания всегда глупы.

Военинженер Богатырев, умный и прямой человек, как-то сказал ей, что прежде, чем стать учительницей, ей надо самой учиться и воспитываться еще лет десять. Она наивна, но еще больше играет в наивность, но это у нее не выходит, и она еще больше предстает в своей глупости.

Я знаю, запросит душа твоя ласки,

Но поздно. Меня не вернешь.

И прошлого счастья волшебные сказки

Напрасно к себе позовешь.

Зачем мы любили, зачем мы хотели,

Возможно ль былое вернуть…

Наш день отошел, и лучи догорели.

Прощай, уходи, позабудь.

У Аркадия Первенцева в рассказе «Девушка с Тамани»[197].

17 октября 1943 г.

Внезапно вошел военный комендант и предложил мне по приказанию члена военсовета освободить комнату, т. к. она нужна для других надобностей. Я перенес вещи в комнату хозяйки. Спать буду не знаю где.

Сегодня был дождь. Пасмурно. На душе тоже какая-то слякоть. Не работалось. Пробовал писать письма, тоже неудачно. Газет читать не хочется.

Обстановка на фронтах прежняя. Ожесточенные бои в Мелитополе, возле Запорожья, у Гомеля, на правом берегу Днепра у Киева. Союзники незначительно продвинулись вперед.

В Новороссийске саперы капитана Федорова обезвредили 29 000 вражеских мин.

19 октября 1943 г.

У нас очень многих наградили медалями. Получил медаль и Зиновьев «За боевые заслуги». Я знаю Зиновьева еще из кавдивизиона и хорошо помню, как он падал в обморок при выстреле или при окрике командира. Сейчас он сержант и награжден. Работает он завскладом.

Вчера случайно выпил кружку молодого вина. Вино хмельное. Я был настроен весело и имел большое желание поговорить, но поговорить ни с кем не удалось.

Вообще, я постепенно привык к молчанию и в компании тоже молчу.

Некоторые цитаты из газет:

В освобожденных местах популярна частушка, сложенная при немцах:

Германская вошь,

Куда ползешь?

В Россию под кровать

Картошку воровать.

Было то, что часто случается в жизни. Идешь к любимому человеку из великого отдаления, которое могло быть воплощено и в верстах, и во времени, и в чувстве. Всей исстрадавшейся душой стремишься к нему и бесконечно думаешь о встрече, о тех словах, ласковых и нежных, которые нужно сказать. Но вот ты пришел, и радость встречи так велика, что никакие слова не в силах выразить ее, ни высказать то, что ты пережил и передумал в разлуке, и ты стоишь, молча, и только глаза твои говорят за тебя: «Посмотри на меня, я долго шел к тебе, но вот я пришел».

(Л. Первомайский «На Днепре». «Правда» 13 октября 1943 г.).

Я каждый миг и каждый час

Душой и сердцем среди вас.

(Якуб Колас).

На что только не способен человек, если что-то в нем горит, ёкает, распирает сердце?

(Илья Эренбург).

21 октября 1943 г.

Сегодня на партсобрании стоял вопрос о подготовке ОВС[198] и боепитания к осенне-зимнему периоду. Я в своем выступлении подчеркнул, что из докладов не видно, что мы подготовились к осенне-зимнему периоду, особенно ОВС.

Руководитель ОВС капитан Сигал назвал мое выступление «антимонией», хотя я сказал правильно. А после собрания на улице набросился на меня, назвал мое выступление антипартийным и заявил: «Какое вы имеете право выступать против меня, как командира? Я поставлю это на партбюро, и мы привлечем вам к ответственности». Затем он вновь напал на меня за то, что я удивился, что наградили Зиновьева, и сказал, что ему меньше бы надо ругаться матом и быть повежливей. Такие-то дела.

При желании, при такой установке, как ее формулирует Сигал, проглотить меня, рядового солдата, легко.

Все эти дни не получаю писем. Сам тоже не пишу. Как-то отпало желание писать.

Заболел колитом. Сегодня мучился основательно.

25 октября 1943 г.

Вчера наши войска овладели городом Мелитополь. Успешно идет продвижение на Криворожском направлении. Наши войска находятся в 10 км от гор. Кривой Рог.

Эти дни у меня ужасно много работы. Идет обсуждение письма комсомольцев тов. Сталину. Все протоколы с огромным количеством дословно записанных выступлений и политических донесений приходится писать мне, причем в нескольких экземплярах и очень спешно. Сижу и непрерывно пишу дни и ночи.

Вчера внезапно из Темрюка переехали в станицу Ахтанизовская, на 30 км вперед. Собрался и я в течение 5 минут, т. к. нужно было спешно представить майору материалы на подпись. В Ахтанизовской, спрыгнув с машины, я сейчас же вручил материалы майору, который уже меня дожидался, он на ходу их подписал, и я побежал с материалами в политотдел, еще не зная его расположения. Нашел его быстро, хотя туда было не менее 2 км. Вернулся, когда уже стемнело, и вновь сел писать в квартире командира части, который уехал в Темрюк. Там все мы и ночевали: Панков, Бугаев, шофер Иванов и я. Спать пришлось на ящиках. Сегодня переселился на квартиру с Таей Николаевой, т. к. других квартир здесь нет. Это загрязненная комната на глиняном полу, с двумя просветами без рам. Один просвет забит толем, другой забит до половины. В комнате только один шаткий стол и больше ничего. В станице я не нашел нигде ни доски, ни скамейки. Мой ящик, вечный спутник, служит мне теперь и стулом, и кроватью. Для кровати он короткий. Я излазил всю станицу, нашел два картонных ящика из-под американских консервов и удлинил ими свою постель. Спать уже есть на чем.

27 октября 1943 г.

[На обороте: Папе! Память о нашем посещении горсада. От Тамары и Юры. Г. Краснодар 16,VII-41 г.]

Сегодня Тамара прислала эту фотографию от 1941 г. Я рад, потому что другой у меня нет.

25 октября наши войска взяли Днепропетровск и Днепродзержинск. Теперь на правом берегу Днепра просторно. Успешно идут бои у стен Кривого Рога. Там уже хорошо гонят немцев. Сегодня продвижение от 7 до 20 км.

Все эти дни стояло бабье лето. Тепло, солнечно, хорошо. Блестит, как зеркало, лиман. Синеет море.

Сегодня с моря подул холодный ветер, и в нашей комнате живу теперь не только я и Николаева, но и еще 4 человека. Спят все на глиняном полу, за исключением меня и Николаевой. Я – на ящиках, Николаева на самодельной кровати, которая среди ночи обрушивается ко всеобщему удовольствию.

После обеда чинил (стеклил) свои окна. Нашел фрицевское стекло с проволочной сеткой, потом еще два куска стекла. Половину застеклил, остальное забил толем, картоном. Стало в комнате тише. Сквозняки не так гуляют. На столе и окне охотился за мышью, пока не убил.

Вчера был у пекарей. Они тут рядом. Показал им карту и провел политинформацию. Они мне дали полбуханки мягкого хлеба и ведро горячей воды, которой я выкупался и кое-как выстирал белье.

29 октября 1943 г.

Норд-ост несколько утих, но на дворе мороз. Мерзнут не только руки, но и ноги, хотя я из фрицевских суконных брюк сделал себе другие портянки.

Эти дни все мы страдали от воды. В колодцах здесь вода такая же соленая, как и в море. Пьют здесь кубанскую воду из лимана, но во время норд-оста в лиман ветром нагоняет морскую воду, и она становится как английская соль. Пить совершенно нельзя. И мы, окруженные водой, страдаем от безводья, как в пустыне.

Вчера я насобирал дров и затопил печку. В комнату набилось полно мужчин и женщин. Рассказывали непристойные анекдоты, в том числе и я. Интересный анекдот рассказывал майор Панков – «Какая боль больше?». В поезде ехали две дамы, и одна рассказывает другой, что нет ничего ужасней зубной боли. Другая, уже рожавшая, сказала, что самое больное – роды. Лежавший на полке Абрам сказал: «Ой, если бы вам придавили, как мне, дверью яйца, то вы не говорили бы, что ваша боль сильнее».

Приехала Крапивницкая и репетировала свои «па» и пела «Розу». Кстати, ее наградили медалью «За боевые заслуги», что для всех оказалось очень странным.

Нина из санчасти кипятила на печке чай. Когда я попросил кружку чаю, она не дала. Днем часа два возился с примусом санчасти, попробовал сделать лампу, поправил дверь. Ее отказ в кружке кипятку крайне возмутил меня. Назвал ее неблагодарной свиньей, прогнал со своей постели, где она сидела, выругал по-матерному и прогнал из комнаты.

Позавчера мне снился интересный сон. Бал-маскарад, Лида, Тамара. Вчера я не смог записать его, а сегодня уже не помню.

31 октября 1943 г.

Майоры Пашков и Бугаев уехали дня на 2 на ВПУ. Я переселился на это время в их квартиру. Сижу один. Иногда звонит телефон. В комнате просторно, но было грязно. Я навел порядок и чистоту. Плохо, что в комнате нет печки. Холодно. Хочется написать письма, но как-то всего разламывает от непонятной слабости и усталости.

Питание у нас снова отвратительное. Хлеб ужасно черствый и плохой. Я достаю мягкого в ПАХе[199], и мой хлеб приходится отдавать собаке.

За эти 2 дня получил 5 писем. Отвечать не хочется. Юра хулиганит, получает двойки, собирается уехать. Тамара особого воспитательного рвения не проявляет, да ей и не до этого. Жалуется, что не хватает хлеба и нет ни кг. дров. Получил письма от Зои Ярошевской, Дейнеки М., Рассохи и 3 из дому, причем за 10‑е и 24‑е одновременно.

Успешно продвигаются наши войска к Сивашу, занят Геническ, другое крыло в 35 км от Каховки. У Кривого Рога продвижение задержано.

В этом месяце 2 луны. Одна кончилась (октябрьская), другая – ноябрьская – светит уже 3‑й день. Не знаю, всегда ли бывает так.

г. Ейск.

7.10.43 г.

Василий Степанович, здравствуйте!

Пожалуйста, не думайте, что Вы забыты нами! Нет и нет! Я Вам открою секрет, почему многие девушки не пишут. Видите ли, они не хотят писать «так, как все» (что делать, если не все рождаются поэтами или писателями?!)

Многие девушки, садясь писать письмо, ставят прежде всего задачу: во-первых, удивить кого-нибудь, похвастать знаниями; во-вторых, полностью выдержать методику.

Одна девушка, которую Вы хорошо знаете, писала письмо своему знакомому на уроке педагогики, и (что же Вы думаете!) добрая половина письма была напичкана высказываниями Коменского, Руссо, Песталоцци[200] только потому, что злополучная педагогика была под рукой.

Писала, писала и вдруг спохватилась:

– Ах, будь ты проклята! Природу, природу забыла!

И начинается рысканье по тетрадке с цитатами в поисках подходящей «природы».

Конечно, письмо получается пышное, но только на первый взгляд. Когда же разберешься лучше, то окажется, что все написанное было сказано как не в XIX в., так в XVII в. Толстым или Коменским.

Так как Вы знаете и Толстого, и Коменского, то читать Вам будет нечего.

А вот и Тоня! Вчера она грустила по подружке (Поля Архипова больна), но сегодня, когда радио вновь принесло радостные вести, она приободрилась.

Сейчас у нас, что называется, «горячие денечки». Целый день в школе: то музыка, то подготовка к пробному уроку, то анализ уроков. Какое удовлетворение получаешь, когда все выполнишь!

Занимаемся мы не плохо! Еще ни одной плохой отметки учащимися нашего класса не получено. Многие повысили успеваемость. Тоня Кушнарева, которая сидит сейчас около меня, «фыркает», что я пишу о ней.

Не только учебой отвечаем мы на успехи Красной Армии. Сейчас перерыв. Все девушки заняты работой. Они скубут[201] и прядут шерсть, а потом, когда нитки будут готовы, свяжем теплые вещи и пошлем бойцам Красной Армии.

Еще два месяца напряженной работы, и учеба в педучилище окончена. Как много толков сейчас среди учащихся на эту тему!

Что делать после окончания? Работать? Учиться?

Многие избрали первое. Мы (я и Тоня) сторонники второго. К нам присоединяются еще некоторые. Часто противники сталкиваются. Завязываются интересные живые споры, но нет победителей, нет побежденных до сих пор.

Василий Степанович! Неужели правда нам «не светит» учиться? Рассудите нас!

Привет от Архиповой П., Любы, Лидии Григорьевны и ото всех уч-ся 3«а» класса.

Зоя и Тоня.

Пишите, пишите нам, Василий Степанович! Всегда с нетерпением ждем Ваших писем! Я почти уверена, что и Тоня теперь, когда увидела, что ничего необыкновенного я не пишу, будет отвечать Вам.

2 ноября 1943 г.

Сегодня наши войска заняли Перекоп, закрыв сухопутный выход немцам из Крыма. За 2 дня захвачено более 6 тысяч пленных. У Кривого Рога ожесточенные бои. Южнее Днепропетровска медленное продвижение. Об остальных фронтах ничего не сообщают.

Закончилась конференция трех министров в Москве, Молотова, Корделл Хелла (Америка) и Антони Идена (Англия)[202], продолжавшаяся с 19 по 30 октября. В коммюнике сообщается, что первым долгом обсуждены вопросы о сокращении сроков войны против Германии и ее сателлитов в Европе. Договорились ускорить конец войны, договорились об определенных военных операциях, которые уже разрабатываются.

Договорились также о международном сотрудничестве и безопасности после войны, об отношении к Италии, Австрии, опубликовали декларацию Черчилля, Сталина, Рузвельта «Об ответственности гитлеровцев за совершенные зверства» (судить там, где эти зверства совершались, и по законам этой страны). Опубликовали декларацию об Италии, Австрии и о всеобщей безопасности, к которой присоединился и Китай.

Завтра приедут майоры. Эти дни жил в их квартире один. Подогнал дела, привел все в порядок, сегодня сходил в баню, где не вымылся, а вымучился. Холод страшный, вода то холодная, то горячая, то пополам с глиной и наконец совсем перестала. Я еле смыл мыло. Кстати, его у меня там сперли. Теперь нечем выстирать снятое белье. Сейчас температурит, чего доброго, еще заболею.

Вчера весь день писал письма. В основном написал всем. Резкое письмо написал Юре, который перестал мне писать, хулиганит в школе, получает двойки и скандалит с Тамарой.

Снова дует ветер с моря и опять вода словно английская соль. Сегодня пекарям дал пару карандашей, и они притащили мне целую буханку еще горячего хлеба.

Вечер. Просмотрел газеты, потом выполнил работу, которую завтра надо дать майору на подпись.

6 ноября 1943 г.

В ночь на 3 ноября войска нашей и соседних армий высадились на Крымский полуостров. Высадка десантов продолжалась несмотря на то, что дует жестокий норд-ост. На вчерашний день наши войска уже заняли ряд населенных пунктов и углубились до 15 км вглубь острова.

Вчера Совинформбюро опубликовало итоги боев с 5 июля по 5 ноября.

Наши войска продвигаются чрезвычайно успешно между Днепром и Черным морем. Сегодня вышли за Днепровско-Бугским лиманом к Очакову, в Крыму к Армянску.

Успешно продвигаются севернее Киева. Киев окружен. Перерезано шоссе Киев – Житомир. Западнее и юго-западнее Невеля бои местного значения. За 2 дня занято до 100 населенных пунктов.

В нашей комнате выпускаются газеты, пишутся лозунги и прочее. Майор поручил мне отвечать за оформление клуба к празднику. Штаб назначил меня дежурным. Майор запретил назначать меня 6‑го и 7-го. Игорь продолжает болеть, и мне приходится ходить за почтой. На дворе очень холодно. Мне не дали никакого обмундирования, т. к. считают, что я работаю в комнате.

6 ноября 1943 г.

Канун Октября. 12‑й час ночи. Я пишу спецдонесение начальника политотдела. Майор послал меня выполнять это задание. Сегодня весь день крутился как белка в колесе. Оформление клуба было закончено в 15:00. Командование одобрило. Потом побежал за почтой. Разнес и отправил почту на другие расположения. Затем началась торжественная часть. Майор делал доклад. Закончить ему не удалось, т. к. начал доклад тов. Сталин, и мы включили его по радио. Слышно было плохо, т. к. мешали немецкие станции.

Перед торжественной частью по радио передали радостную весть о взятии нашими войсками Киева.

Я хотя и устал, но был в приподнятом настроении, пока не прочли о награждении по полку. Майор обещал представить меня к награде, но, очевидно, из‑за занятости, а может быть, и лени не представил меня. Мне было обидно слышать, что, например, Клаву Кондракову, машинистку штаба, которая то спит, то болеет, – наградили, а меня нет. Я работаю гораздо больше, выполняю более ответственные работы, работаю аккуратно и не награжден просто потому, что об этом майор не сделал представления.

Сейчас над станицей летают вражеские самолеты и бросают куда попало бомбы. Бомбы падают совсем близко. Того и гляди, угодит какая-нибудь прямо на стол. Беспрерывно бьют десятки зениток.

Что этим хотят доказать немцы? Просто насолить, испортить людям радостное, праздничное настроение. Хулиганские приемы.

8 ноября. Воскресенье.

Вчера и сегодня стояла тихая, солнечная, теплая погода, но я не мог насладиться ею, т. к. лежал на своем жестком сундуке не то в гриппе, не то в какой-то простуде. Внутри у меня все запухшее и болит. Во всем теле слабость. Сейчас идет кино «Ленин в 1918 году»[203], а я сижу дома. Майор сегодня утром уехал и уже находится в Крыму. Завтра-послезавтра уеду и я.

Грустно. На дворе идет дождь. Меня покусывают вши, хотя я только позавчера сменил белье. На моей постели все сидят и спят, а в этом случае вши неизбежны. Ложась спать сегодня, вновь меняю белье, теперь у меня обе пары будут грязными.

Из обмундирования я получил к празднику только старую шапку да из Пашковской от Дюжевых жду латаных носков, несколько головок чесноку и немного сушеных яблок и абрикосов. Правда, сегодня получил праздничный подарок – 200 граммов свежих яблок и 80 гр. домашнего печенья из черной муки (2 штучки).

Очень хотелось получить письма, но писем нет. Несколько дней тому назад получил ура-патриотическое и неумное письмо от Романенко, маленькое письмо от брата Миши, где он сообщает, что Маруся и ее дядя живы, и сообщает ее адрес, и письмо от Юры, в котором он своевольно заявляет, что думает поехать зимой погостить к матери.

Праздники прошли для меня грустно.

11 ноября 1943 г.

Подразделения уехали сегодня. Я тоже мог бы уехать, но майор Бугаев уехал в Темрюк, а я оставлен в квартире вроде за сторожа. Завтракать сегодня негде, т. к. подразделение, где я питаюсь, уехало ночью.

Тут по соседству ПАХ какой-то дивизии. Я рассказываю ребятам последние известия, и они дают мне то сухарей, то мягкого хлеба, то чаю. Сейчас пришел повар и принес котелок рисового супу. А мы уже два месяца сидим на одной перловке. Великое дело хлеб. Пекари за него на праздниках имели варенье в таком количестве, что даже пекли с ним пироги. Вина и водки всегда у них полно. Мясо и рыба свежая (осетрина, сом) не переводится. Рису у них тоже достаточно. За буханку хлеба они покупают любую станичную женщину.

Ночью почти не спал. Все звонили по телефону.

Не забыть о малом и великом ебарях.

Сейчас жду Бугаева. По всей видимости, уеду сегодня вперед.

Не забыть охарактеризовать Николаеву. Недавно она у комсорга Липиной украла чулки. Когда я болел, Николаева пришла ночью и ревела белугой: «За что меня майор Радомский назвал свиньей?» Минут через 15 она ушла и до упаду танцевала, на удивление всем.

13 ноября 1943 г.

Вчера машина за мной не пришла, и я весь день писал письма.

К вечеру в квартиру вселились какой-то подполковник, прибывший за назначением в отдел кадров, капитан из отдела кадров и шофер. Подполковник Шкуропат оказался простяком-украинцем и рассказывал до полуночи о своей службе на границе с Афганистаном. Рассказывал много и о борьбе с басмачеством. Приводил пример о выносливости и живучести их. Одного старого муллу 5 раз пронзали насквозь штыком, и всякий раз он руками вытаскивал штык. Только на 5‑й раз он не смог его вытащить, и руки его сжатыми замерли на штыке у груди.

Часов в 11 вечера прилетели юнкерсы и стали бомбить. Сделали 5 залетов. Я увидел, что все боятся бомбежки больше, чем я, и долго не могли уснуть. Всякий раз, когда над головой пролетали юнкерсы, схватывались и бежали из комнаты, а я, как обычно, быстро уснул и спал богатырским сном. У меня в эту ночь не болели почки, но проснулся я со страшной головной болью. Голова болит и сейчас, хотя дело близится к вечеру. Сны снились страшные и тревожные.

1. Будто я умер и сам потом организовывал себе похороны. Я как-то раздвоился. Один я бездыханным трупом лежал на столе, другой деятельно распоряжался, ходил, отдавал приказания.

2‑й сон. Большой, чистый, со свежевыкрашенным блестящим полом зал. Там как будто собирается какой-то бал. Я вижу группу девушек, по-мальчишески бегу туда и как будто на правах жениха целую в губы один раз, но крепко находящуюся здесь маленькую Тамару и вижу, как от этого у нее пунцово разгораются губы. Тут же я вижу своего уже умершего давно отца и мать. Они одеты празднично. Похоже, что я женюсь.

Вдруг один из знакомых мне профессоров (Черановский) начинает читать лекцию по психологии или физиологии и в присутствии женщин употребляет несколько нецензурных слов. Я возмущен, выступаю, произношу какую-то нравоучительную тираду, стыжу профессора. Все довольны. Мой отец что-то с гордостью говорит обо мне.

Я рассказал вкратце этот сон Тае Николаевой. Она сказала, что я заболею. Возможно, она права. Сейчас у меня от боли раскалывается голова, болят глаза, знобит, хочется спать.

Уехал я часов в 10 дня. Передвинулся вперед км на 25 и теперь пишу эти строки на новом положении в станице Запорожской[204]. Бугаева не видел, но вещи сгрузил возле его квартиры. Жить не знаю где. Здесь квартир совсем нет. Я пытаюсь примоститься с шоферами Панкова, Шкуропата и ординарцем Шкуропата. У них при квартире есть поместительный коридор с крышей. Сейчас сижу в комнате Бугаева.

14 ноября 1943 г.

23 часа вечера. Только сейчас освободился. Спать хочу ужасно, т. к. вчера ночь дежурил и днем тоже не спал. Сейчас устроил свой ящик для спанья. Сижу на нем, на коленях держу дощечку, а на ней эту тетрадь и записываю. Работать совершенно негде. Приткнуться тоже. Этот полусарайчик стал чем-то вроде клуба. Сейчас здесь было заседание партбюро. Завтра здесь будут проходить занятия.

Кругом ужасно много мышей. В Ахтанизовской[205] они ночью покусали меня за руки и за палец ноги. Здесь их еще больше. Недавно я бросил немного крошек, а над ними поставил свои ноги, приподняв немного подошвы ботинок. Сразу туда набросился десяток мышей. Опустил подошвы и сразу задавил трех. Неприятный такой хруст был.

Вчера получил письмо из дому и от учащихся 3‑го класса педучилища. Они в нем говорят о 100% успеваемости, а в письме масса ошибок, самых элементарных.

Вчера наши войска взяли Житомир и еще более 100 населенных пунктов. Бои идут на улицах Керчи.

Покусывают вши. Сейчас думаю поспать, хотя очень холодно.

16 ноября 1943 г.

Мыши и крысы продолжают осаду. Огромная, словно кролик, крыса вчера мучила весь день, фыркая то за ящиками, то в печке, то где-нибудь в углу. Наконец удалось ее захватить. Иванов (шофер майора) убил ее кирпичом.

Говорят, если поджечь мышь, то от запаха ее шерсти остальные мыши убегут. Вчера вечером мы поймали трех мышей и жгли их на коптилке.

До сих пор смердит паленой шерстью, но мыши по-прежнему чувствуют себя хозяевами положения. Ночью одна забралась мне за воротник и путешествовала под рубахой по животу и спине.

Вчера получил четыре письма: маленькое от Давыдова, другие из дому от Тамары с описанием того, как она провела праздники. Была у В. Д. и у городского агронома, выпила несколько стаканов вина и с В. Д. на брудершафт.

Хорошее письмо с хорошей фотографией, хоть я и не просил, прислала Зина Рассоха. Она хорошо говорит о своей любви к погибшему, очевидно, Ромасю: «Никакая сила природы не вырвет его образ из моей памяти».

Обо мне она пишет: «Вы пишете, что уже поседели. Верю. Но бог с ними, с волосами. Было бы здоровье! Вы так любите жизнь, и вам очень необходимо здоровье и силы».

На фотографии она хороша и похожа на грузинку. И последнее, о чем я хочу написать, это письмо Тамары. Я ждал его с нетерпением и прочел первым. Оно тоже с фотографией. Это домашняя фотография. Ее фотографировал в Полтаве Саша. Видать, Тамара была голая. Она прислала мне только голову. Я смотрю и мысленно хочу представить ее фигуру. Письмо особенное. Оно меня очень обрадовало. Второй раз она говорит со мной на «ты» и говорит как с любимым.

Вот цитаты из этого небольшого письма от 10 ноября 1943 г.:

Мой хороший, мой родной!

У меня сегодня особенное настроение, и мне хочется писать тебе.

Ее сильно обрадовало письмо от брата, которого уже считали погибшим.

Я много и часто думаю о тебе. Думаю с большой тревогой. Неужели может случиться что-нибудь плохое. Для меня это будет горе. Мне так трудно полюбить и так тяжело потерять. Я уже пережила это и знаю.

… Как я хорошо тебя знаю и помню … Особенно хорошо помню твои всегда теплые руки с длинными тонкими пальцами и низко срезанными ногтями, складку спереди на шее, зубы, даже не белые, рот с расплывчатыми (?) мягкими губами. Я любила провести по ним рукой. Глаза – глубокие, глубокие.

Мне хочется обнять тебя сейчас. Я могла бы быть такой нежной, что ты не жаловался бы на меня больше. Мой родной, надо жить. Мы еще, может быть, встретимся. Почему давно, очень давно нет писем? Я пришлю фотографию, когда будет новая. Сейчас только эта. Поздно и мне надо спать.

Тамара.

Прошу не думать лишнего, как в прошлый раз.

4 с лишним месяца я делал записи в этой тетради. За это время многое сделала Красная Армия, многое произошло и в моей жизни. Начиная следующую тетрадь, я с надеждой думаю, что уже ее должно хватить до конца войны и, вернувшись к своим близким и дорогим, я начну новые страницы, в новой тетради, или совсем перестану писать дневник.

Конец.

[Тетрадь] № 7. Война с Германией.

С 18 ноября [1943 г.] по 19 мая 1944 г.

Станица Запорожская, Темрюк, Краснодар, дорога на север, Ленинград

18 ноября 1943 г.

Позавчера противник усиленно бомбил переправы. Наши на окраинах Керчи, но он сопротивляется чрезвычайно упорно.

Сегодня сообщено, что в районе Житомир – Коростышев наши войска в ожесточенных боях с пехотой и танками противника оставили несколько населенных пунктов. Такое сообщение было очень давно, очевидно, любой ценой немцы вновь хотят прорваться к сердцу Украины – Киеву. На других участках успешные действия наших войск. Бои идут на дальних окраинах г. Речица.

Союзники на острове Лерос прекратили сопротивление. Откуда только проклятые немцы берут силы!

Живем все в тех же незавидных условиях в одной комнате: Стасевский, Кузнецов, Иванов, Поляков, я, Николаева. Я сплю на своем ящике. Вместе на ящиках спит Николаева со Стасевским, конечно, только спит, хотя на эту тему ребята изощряются на все лады.

Вчера вечером мне почему-то захотелось читать стихи. Я декламировал Маяковского «О советском паспорте», «Во весь голос», стихи Есенина и мои. Потом читали и разбирали стихотворение, присланное Стасевскому его женой.

Сегодня спорили, национальность ли цыгане или народность. Все разругались. Никто никому ничего не доказал. Я убеждал, что – национальность и говорил, что у них есть своя культура, язык. Противники требовали указать территорию и ссылались на Сталина, на определение национального государства и требовали назвать хотя одно литературное произведение цыган, их письменность. Я не назвал произведений, ибо их не знаю, но письменность у цыган есть, есть театр «Ромэн», есть песни, эпос, свой быт, своя материальная культура. Есть семья цыганских языков, к ним относятся цыганский, молдавский, румынский.

Мне говорили, что цыгане народность, а национальность их – молдаване.

Я ссылался на евреев. Мне говорили, что у евреев есть Палестина. Я говорил, что Палестина у семитов, так же как Молдавская ССР – Бессарабия у молдаван.

В общем, ни офицеры мне, ни я им не доказали вопроса о цыганах.

19 ноября 1943 г.

Сегодня ровно год, как я нахожусь в армии. Я хорошо помню этот день, когда из партизанского отряда комиссар Сашка Науменко привел нас 7 человек и сдал капитану Любимову, командиру кавалерийского дивизиона. Был дождь. На улицах стояла ужасающая грязь, когда я шел туда вместе с Верхнежировским и разговаривал с ним. У переправы через реку (висячий мост) мы простились.

Сегодня дует ужасный норд-ост. Руки закоченели. Вообще очень холодно, хотя и светит солнце.

Сегодня наши войска взяли Речицу и Коростень.

Вчера лег спать поздно. Читал Байрона – «Шильонский узник» и «Мазепа». Лермонтовский «Мцыри», оказывается, написан таким же размером и стихом, как и «Шильонский узник», и имеет с ним некоторое сходство.

20 ноября 1943 г.

Красная Армия взяла Речицу, Чернобыль, Овруч и оставила по приказу Верховного командования Житомир из невыгодности. Бои идут на подступах к г. Черкассы, где наши войска форсировали Днепр и заняли ряд населенных пунктов.

На нашем фронте, на Керченском полуострове, идут жесточайшие бои. Противник подбрасывает из глубины Крыма танки, пехоту и с других участков фронта самолеты. Несколько раз на день немцы делают массированные налеты на наш передний край и на переправы. Круглые сутки стоит ужасающая канонада. Вчера при налете вражеской авиации погибла ефрейтор Нина Олейникова, повар-отличник, награжденная медалью «За боевые заслуги». Она была молодой и наивной, но очень большой девушкой. Простая хохлушка-казачка, кажется, из станицы Копанской из-под Ейска. Ранены Миронов, радист и 2 линейных надсмотрщика, Резников и еще один.

Ветер утих, но на дворе очень холодно. В нашем жилище нет печки, да и топить ее нечем. Я осматривал сегодня свое белье и тело. Ничего не нашел, но тело от холода и давнего мытья покрыто чешуей, как у рыбы, и ужасно чешется. На ягодицах фурункулы. Ломота в плечевых суставах.

Сплю не раздеваясь. На мне трусы, кальсоны, двое брюк, нательная рубаха и две гимнастерки. Ноги мерзнут, хотя я одеваю две пары портянок. Ботинки надо бы новые, но новых не дают, а старые чинить нечем. Вступаю в зиму плохо одетым. В прошлом году у меня, кроме имеющегося сейчас, были суконные портянки, 2 стеганки и стеганые брюки.

Нашел академическое издание «Онегина» и прочел его ребятам. Достали избранного Маяковского. Я читаю и учу других. Ребятам-шоферам это очень нравится. Стасевский, киномеханик, охотно учится читать Маяковского и делает неплохие успехи.

Мне поручили 28‑го сделать доклад «Укрепление антигитлеровской коалиции – развал фашистского блока». Еще к докладу не готовился.

23 ноября 1943 г.

Вчера я получил письмо от Юры, в котором он пишет: «С Тамарой Михайловной я жить не хочу. Она меня ругает целыми днями, а иногда и бьет – за дело и просто так. Раз во время этого я спросил, зачем она меня ругает, а она ответила, что ей это так нравится. Я много раз писал тебе письма, но она читала их и рвала».

«Мне все равно, куда ехать, – к Марии Яковлевне или к маме, только лишь поскорей».

Это письмо меня страшно расстроило и разволновало. Я целую ночь не спал. Утром я написал и отправил письма Юре, Марийке и Тамаре. Юре я написал, что я не против его поездки к матери, но чтобы он сам не ехал. Пусть она приедет за ним. Марийку постыдил, что она соблазняет Юру, но ничего реального не делает для того, чтобы взять его. Я написал, чтобы она приехала за ним или разработала до всех деталей весь план переезда Юры и согласовала его с ним, с Тамарой, со мной.

Суровое, решительное и злое письмо написал Тамаре Дюжевой. Я привел цитаты из письма Юры, указал, что Юра был цементом, связывающим нашу жизнь. Она не смогла или преднамеренно не захотела этого сделать. Я сказал ей, что нет надобности Юру удерживать насильно, надо помочь ему уехать.

Я также написал ей, что никогда не был особенно влюблен в нее, отвык от нее за полтора года и в дальнейшем, если останусь жив, смогу прожить и сам. Пусть она самостоятельно определяет ее дальнейшую жизнь.

Носятся слухи, что мы всей частью скоро должны переехать куда-то в город на пополнение, и потом нас перебросят на другой участок фронта.

25 ноября 1943 г.

Вчера и сегодня мелкий осенний дождь. На улице грязь, как всегда осенью. В моих ботинках мокро, как у собаки во рту, хотя я позавчера починил их.

На краю станицы в одном из сараев нужно было по приказанию Бугаева оборудовать все для доклада и для кино. Легко приказать, но не легко выполнить. Со мной было еще 4 бойца. Мы оборудовали сиденья на 100 человек: 3 больших доски, остальное – железные рамы от немецких «Ванюш»[206]. Стол для докладчика был оборудован так: 2 ящика из-под «Ванюш», один на одном, сверху кусок фанеры. Освещение – 2 гильзы, налитые бензином, которые я притащил с собой. Людей в кино было человек 250. Картину я не видел. Сегодня посмотрел. «Песнь о любви»[207] – американская картина. Подводит движок. Киномеханик Стасевский мучается часа по полтора, пока заведет его.

Вчера по грязи в темноте пришлось идти за палаткой, чтобы закрыть дверь, хотя она была совершенно не нужна, т. к. дверь заткнули телами. Палатку чуть не унесли. У нашего шофера Кузнецова сперли лампочки из машины и стекла из фар. Он ругался и в господа, и в бога. Приехали домой – у Иванова тоже сперли лампочки.

Сегодня палатку я не брал, а закрыл дверь распоротым фрицевским мешком, который служит мне простыней.

Ночью вчера утащили эти три доски, которые я с трудом выпросил. Теперь летчики требуют с меня доски.

Сегодня мне вручили:[208]

Заместителю командира полка по П/ч. Майору Панкову

ВЫПИСКА ИЗ ПРИКАЗА 100 ОТДЕЛЬНОМУ ПОЛКУ СВЯЗИ 56 АРМИИ ОТ 20.XI.43 г., № 324.

§ 1.

За хорошее художественное оформление и оборудование помещений для проведения 26‑й годовщины Великой Октябрьской Социалистической Революции – ОБЪЯВЛЯЮ БЛАГОДАРНОСТЬ:

1/Старшему лейтенанту ЛЕПИНОЙ Н. П.

2/Сержанту СТАВЕРТИЙ Л. Р.

3/Старшему сержанту НИКОЛАЕВОЙ Т. Г.

4/Сержанту КОЛОМИЕЦ Б. Ф.

5/Старшему лейтенанту СТЕПЕНКО В. В.

6/Красноармейцу ЦЫМБАЛ В. С.

7/Лейтенанту МИНАЕВУ Н. И.

8/Красноармейцу МАКОВЕЦКОМУ А. Д.

п/п. КОМАНДИР ПОЛКА

Подполковник /СКРИПЦОВ/

НАЧАЛЬНИК ШТАБА

Майор /ДЕМИДЕНКО/

Верно: Зав. делопроизводством

Старший лейтенант /ВОРОПАЕВ/

Всего 8 человек.

Как говорится, лучше поздно.

Это вместо награды. Оказывается, майор Панков представлял материал на награждение меня медалью «За боевые заслуги», но командир части не утвердил. Мне сказали, что никто из работников майора наград не получит, т. к. между командиром и майором по не вполне понятным причинам происходят трения.

Уже несколько дней не получаю писем. Позавчера, вчера и сегодня видел во сне Тамару, Юру, Лиду. Сегодня снилось, что я получил 5 писем и все распечатанные.

27 ноября 1943 г.

25 ноября наши войска между Гомелем и Могилевом прорвали оборону противника по фронту в 60 км и, продвинувшись вперед от 18 до 45 км, заняли гор. Пропойск и более 180 населенных пунктов. Сегодня в этом районе занято более 30 населенных пунктов.

26‑го наши войска заняли Гомель. Юго-западнее Кременчуга станцию Курчанская и ряд населенных пунктов.

Вчера весь день готовился к докладу.

Ночью очень плохо спал – болели почки. Снились Марийка (постаревшая), Тамара Михайловна, Юра. Мы еще не уехали, но, кажется, скоро уедем. Сейчас ведется к этому подготовка. Живем так же. Вечерами я читаю ребятам газету и Маяковского.

30 ноября 1943 г.

Вчера, наконец, из станицы Запорожской[209] мы переехали в Темрюк. Я вместе со своими ребятами поселился у прежней хозяйки.

Неизвестно, сколько дней будем здесь, т. к. нет горючего, чтобы двигаться к месту назначения. Сегодня хотим вымыться в бане, но у меня нет чистого белья. Белье, которое я передал для стирки, неизвестно где. Вымыться, переменить белье и продезинфицировать все необходимо, т. к. ужасно чешется тело и попадаются вши.

Болит голова, состояние какое-то вялое.

Вчера отстали кухни, где я нахожусь на довольствии, и обед я получил в другом подразделении, испросив разрешения у их начальства. Сегодня кто-то донес старшине, что я якобы выбираю по подразделениям, где лучше кормят. Старшина снял меня с довольствия, заявив, чтобы я устраивался где хочу. Такая сволочь.

Сегодня видел какие-то ужасные сны. Встал с плохим настроением.

Хозяйкины дети – девочки 5 и 10 лет – не отходят от меня, цепляются на меня, играют. Когда я беру на руки меньшую девочку, вспоминаю Милочку. Ей тоже теперь 5 лет.

1 декабря 1943 г.

Первый день зимы. Это у меня ассоциируется со строками Пушкина:

«Проснувшись рано, в окно увидела Татьяна

Поутру побелевший двор»[210].

На самом деле тепло, солнечно, хорошо, как будто это вторая половина сентября. Я с полчаса стоял во дворе без шапки, в гимнастерке с расстегнутым воротом, и курил, глядя на голубое небо, по которому шли десятками наши бомбардировщики на Керчь.

Все еще стоим в Темрюке без горючего. Когда отправимся дальше, сказать трудно. Поговаривают, что нас могут разбросать по формирующимся частям для отправки на фронт.

Сегодня неважные известия. Наши войска оставили город Коростень. На других участках фронта отбивали контратаки и заняли несколько населенных пунктов или улучшили свои позиции.

2 декабря 1943 г.

Я до сих пор хожу под впечатлением сна, который мне приснился в эту ночь. Я не помню подробностей, но был я в Ейске в своем солдатском грязном обмундировании. Вечером я должен был уезжать. И вот побыл в училище, потом немного дома и пошел к Тамаре. Встретившись, мы поцеловались длинным поцелуем. У Тамары были очень холодные губы. Потом в комнату к Тамаре пришли Кузнецов, Иванов и другие. Я им показывал, чтобы они ушли и не мешали моему краткому свиданию. Наконец, они ушли. Но в это время появилась мать и бабушка Тамары. Потом они ушли готовить обед, а мы с Тамарой и Галочкой были втроем. Дальше у меня все смешалось и перепуталось.

Часть наших подразделений сегодня ушла пешком. Майор и я еще здесь.

Я пошел на склад, чтобы купить за наличный расчет на дорогу рыбы, чтобы не быть в дороге голодным. Но капитан Сигал не разрешил продать мне рыбы (за мое выступление на партсобрании против него!). Мало того. Он пошел к майору и пожаловался на меня, что после того, как он не разрешил мне продать рыбы, я обратился к его заместителю. Причем осветил, конечно, мою личность в самых мрачных красках. Майор еще не разговаривал со мной. Но мне очень неудобно.

Сегодня при восходе солнца было удивительно красивым небо. Оно меняло тона: от нежно-розового переходило к цвету обожженного кирпича, а одно облако было цвета персидской сирени. Я вспомнил Лиду Бурдюгову. Она всегда любила обращать внимание на цвет облаков и неба при заходе солнца.

На всех фронтах ожесточенные бои. Наши войска отбивали ожесточенные контратаки противника. Очевидно, Гитлер хочет доказать, что и он в состоянии вести зимой наступление.

Ночью и сейчас болит седалищный нерв в правой ноге. Почки тоже болят.

Беспокоюсь за Юру и Тамару Михайловну. Она, очевидно, уже получила мое решительное письмо. Боюсь, чтобы она не прогнала из дому Юру.

Все эти дни сидим без писем, т. к. почта в 50 км от нас позади. Послали сегодня Николаеву. Возможно, привезет.

Рифмы: кювета – привета, про это, на это, завета, одета.

5 декабря 1943 г.

Уже второй день я в Краснодаре. Третьего выехали из Темрюка в 2 часа дня совершенно внезапно, собравшись в течение 20 минут. В этой спешке Кузнецов даже забыл свою шинель.

Ехать было холодно. Поливал дождик. По дороге спустил скат. Долго возились, пока смонтировали его, и приехали в Краснодар в 1 час ночи. Вчера были на одной квартире, сегодня на другой – на Дубянке. Спали обе ночи на полу: я, Стасевский, Кузнецов, Поляков, Иванов. От кого-то я набрался вшей.

Вчера майор Панков уехал домой, в Ростов, Иванов тоже уехал. Я попросился в Пашковскую. Не пустили.

Стасевский готовит кушать. Сейчас будем завтракать галушки. Из машины по оплошности Стасевского вытекло 16 литров бензина. Теперь и еду сготовить не на чем.

По радио сообщили, что в Тегеране состоялось совещание Рузвельта, Сталина, Черчилля[211].

6 декабря 1943 г.

Вчера было два праздника для нас: 1) День Конституции и 2) День двухлетия нашей части. По этому поводу в одной из школ мы проводили два собрания – одно днем, другое вечером. Устройство помещения, расстановка мебели, подготовка света – все это лежало на мне. Я сделал.

По случаю двухлетия части нам отпущены дополнительные пайки и водка, но ничего этого мы не видели, т. к. не все еще переехали из Темрюка. Продукты там, а здесь даже питание не организовано, и мы сами варим перловку, которую нам выдали перед отъездом. Хозяйка нам попалась хитрая и подозрительная. Прикидывается очень бедной, а ест яичницу на свином сале. У нее мы нашли мед, масло в банках, 2 четверти вина. В сарае бочки с мочеными яблоками, с капустой, огурцами, помидорами, много сушеных фруктов.

У нее есть подвал, запертый огромным замком. Там, очевидно, добра хватает. Она плачет, что у нее нет топлива, в самом деле я открыл целые залежи. Для нас ничего не делает и даже неохотно дает кастрюльку. У нее две свободных кушетки и кровать; однако мы спим на полу. Причем она даже подстелить ничего не дает. Она достаточно молода – 30–32 года. Видно, что она немного симпатизирует Стасевскому. Надо бы ему жахнуть ее. Она бы подобрела.

Сегодня она начала умолачивать[212] его побелить комнату.

Она городит, что муж ее в армии и должен на днях приехать домой. Мне почему-то кажется, что она врет. Не убежал ли ее муж с немцами?

Ее зовут Лида Казакова. Мальчик похож на мужа по фотографии. А я нашел конспекты студента пединститута Лысенко. Может, это второй муж. И, может, он сбежал с немцами.

11 декабря 1943 г.

Продолжаем сидеть в Краснодаре. Скука ужасная. Никуда не пускают. Позавчера лейтенант Минаев, я и Стасевский ушли добывать бензин. Исходили км 10 и нигде бензина не достали. В одном магазине военторга на Красной[213] с лейтенантом выпили по пол-литра вина (по талонам 49 руб. литр). Нам дали без талонов. Через некоторое время вино начало действовать, и мы, встретив Стасевского, который минут на 15 отлучался, решили еще выпить вина. Но магазин оказался закрытым на обед. В другом магазине без талонов нам не дали и послали за талонами. Мы пошли туда и нарезались на Бугаева, Шкуропата и Горевого. Бугаев сказал, что мне надо читать лекцию и спешить домой. Мы, не достав вина, пошли. Сразу же пришлось делать лекцию. Я даже не успел просмотреть конспект. Не обедав и устав, читал несколько вяло и занял 1 ч. 40 мин. Но лекция всем понравилась, мне вынесли благодарность и поаплодировали. Это моя первая лекция за всю войну. Шкуропату и Бугаеву удалось достать вина, и они пили его. Надо бы, чтобы мою лекцию послушал Бугаев. Возможно, изменилось бы его отношение ко мне.

Вчера частил дождик. Сидели дома. Сегодня Стасевский и Кузнецов с машиной собрались в станицу Кореновскую[214], надеясь заработать литров 50 бензину. Хозяйка тоже собирается с ними ехать. Но ребят еще нет. Выйдет ли у них сделка – не знаю. Уже часов 11. Давно простыл суп, который я сварил.

На фронтах успешно идет продвижение северо-западнее Кременчуга. Вчера занята Знаменка. В районе Черняхова наши войска под давлением противника отступают. На других фронтах затишье.

Все с нетерпением ждут открытия второго фронта. 28 ноября – 1 декабря в Тегеране состоялось совещание Сталина, Рузвельта, Черчилля. Они разработали план разгрома немецких вооруженных сил, установили сроки и масштабы операций.

Все эти дни не могу взяться за письма. Никому не пишу. Да и как писать. Не знаю, где мы будем. Адреса у нас нет. Писем и газет не получаем. Часть наша растянулась на 200 км.

Подумываю, как бы съездить в Ейск. Возможно, что меня и отпустили, если бы я хорошенько попросил. Но у меня нет денег даже на ж. д. билеты.

Вчера прошел на вокзал, смотрел знакомых ейчан. Никого не встретил.

11 декабря 1943 г. Вечер.

Ребята и хозяйка уехали часов в 12 дня, и я благодаря этому сделал большие дела: затопил печку, нагрел воды, разыскал корыто, чашку, мочалку. Когда все это было готово, замечательно выкупался. Павлик Поляков помыл мне спину. После купанья выстирал пару белья, гимнастерку, 2 полотенца, 2 носовых платка и носки. Белье после стирки проварил. Получилось просто замечательно. Сейчас, выпив чаю без сахара, сижу усталый, делаю эти записи. Думаю, что хорошо бы сейчас таким чистым и свежим встретить Тамару. В квартире я один. Было бы хорошо.

Перед вечером неизвестно для чего заходил подполковник Шкуропат. Я попросился у него в Ейск. Не пустил. Тогда я стал проситься в Пашковскую дня на 3. Сказал, что на день отпустит.

13 декабря 1943 г.

На дворе порядочный мороз. Замерзла в бочке вода. Квартира сразу выхолодилась. Я сидел часов до 12, пока не выгорела моя лампочка. Долить было нечем. Бензина нет. Спал в комнате хозяйки на кушетке, укрывшись двумя плащ-палатками, шинелью и хозяйкиным пальто. В комнате было очень холодно, но спать было тепло.

Ребята вчера не вернулись, а я ждал их и приготовил суп и очень вкусные блинчики. Нет ребят и сегодня, и я понемногу уничтожаю суп и блинчики.

Протопил печку. Комнаты не особенно нагрелись, т. к. топить нечем.

Наши войска заняли Чигирин и ряд населенных пунктов. Открылось Кировоградское направление. О Черняхове не упоминается. Очевидно, его уже сдали.

Вчера вечером и сегодня утром писал стихотворение. Закончил. Вот оно.

Тебе, любимая

Царит война!..

По фронтовым дорогам,

Тебя любя,

Я вновь к боям иду,

А впереди,

По сопкам и отрогам,

Всё на дыбы,

Как в дантовом аду.

Огонь и дым,

И гром —

Уже кошмар их;

Как будто там

Взорвал вулканы мир.

Земля дрожит,

Как в приступе малярик,

И смерть опять

Ведет кровавый пир.

Я буду там!..

Меня всегда хранила

Твоя любовь

От смерти и от ран.

Люби меня

С неистощимой силой,

Чтоб я в бою

Сражался, как титан.

Настанет мир!..

По фронтовым дорогам

Вернусь к тебе,

От счастья невесом.

Мы встретим жизнь

У мирного порога

И гимн любви

(Согласно)

(Сердечно) запоем!

12–13 декабря 1943 г. г. Краснодар.

17 декабря 1943 г.

За эти дни наши войска взяли г. Черкассы, а оставили Радомышль. Заключен договор о дружбе и взаимной помощи с Чехословакией. Больше ничего существенного не произошло.

Мы еще в Краснодаре, на Дубинке. Вчера приехал из Темрюка Игорь и привез мне ряд писем. Одно от Юры, написанное карандашом на клочке бумаги. Он пишет, что болен и третью неделю лежит в постели. «Т. М. покупает мне все возможное, чтобы я скорее выздоровел, – пишет он. – После выздоровления я уеду». Письмо пришло в конверте, подписанном рукой Тамары. От нее ни одного слова.

Письмо очень расстроило меня. Я пошел к майору и попросился на несколько дней домой. Он ответил отрицательно. Я попросился в Пашковскую. Он тоже не пустил.

На днях мы должны уехать, кажется, на 1‑й Украинский фронт. Вчера выдали теплое обмундирование. Я получил брюки и куртку б/у. Всем выдали б/у.

Написал 10 писем, чтобы мне не писали до присылки мною адреса. Домой, брату, матери, сестре, Рассохе, Вале Бардаковой, Лиде Бурдюговой, Тамаре, Мещеряковой, Марийке.

Позавчера выпал первый снег, только-только притрусивший землю. Вчера вечером пошел хороший лапчатый снег. Земля покрыта сантиметров на 5.

Я вспомнил ночь под новый год 1941 г. Тогда тоже шел сильный тихий и крупный снег.

Вчера мы со Стасевским ездили за водой на вокзал – километр, не меньше. Нужно было видеть, как мы перли двухколесную тачку, на которой стояла бочка из-под горючего (немецкая) с одним вырубленным дном. В бочке было 12 ведер воды, она хлюпалась. А когда мы чуть подымали дышло, бочка норовила опрокинуться назад. Нужно было везти эту проклятую бочку согнувшись, чуть не на четвереньках. Было очень тяжело. Я думал: «Вот бы за этим занятием увидела меня Тамара или кто-нибудь из педучилища».

Сегодня со Стасевским еще раз поругались. Он, барбос, все буровит о питании, а готовить сам не хочет.

22 декабря 1943 г.

Как сообщили по радио 20–12–43 г., войска 1‑го Балтийского фронта южнее Невеля прорвали оборону противника по фронту на 80 км и за 5 дней продвинулись в глубину до 30 км, уничтожив свыше 20 тысяч немецких солдат и офицеров и захватив в плен до 2 тысяч. Занято свыше 500 населенных пунктов. Там же 21‑го занято свыше 100 населенных пунктов. Движение идет в обход Витебска.

Вынужденное безделье продолжается. Похоже, что и Новый год мы будем встречать здесь. Домой меня не пустили. В субботу отпустили в Пашковскую[215], с тем чтобы в воскресенье вернулся к 12 часам дня. Я уехал туда вечером и утром вернулся. Можно было бы и не ездить.

Там сразу начались жалобы на трудности жизни и слезы. Жизнь сейчас действительно трудновата. Хлеба две недели не получает ни отец, ни Таиса. Тамара была в октябре и с этого времени ничего не пишет. Уже не ответила на два их письма. Меня встретили холодно. После первых двух-трех минут нам разговаривать было не о чем. Я сидел и весь вечер разгадывал в «Огоньке» кроссворды.

Боюсь вызывать сюда Тамару. Она может приехать, а мы уедем. Это только лишние расходы и пропуск занятий в конце учебного года. 3‑й курс оканчивает училище к 1 января. Если мы не уедем, мне дадут увидеться с ней только в течение 1–2 часов. Из-за этого не следует расстраивать ни себя, ни ее.

Последние дни паршиво себя чувствую. Болят легкие и почки. Мне ставят банки, я глотаю порошки, но это не помогает. Самочувствие гадкое. Беспокоюсь о доме. Надоело сидеть здесь. Ругаемся со Стасевским. Хочется уехать отсюда скорее к месту назначения.

С нами теперь живет еще фотограф Леня Самусенко. Завтра обещает сфотографировать. Хорошо, если бы он это сделал, чтобы к новому году отправить фотографии.

29 декабря 1943 г.

Из военных событий последних дней 1‑го Украинского фронта: отвоеван ряд городов, не так давно сданных немцам: Коростышев, Брусилов, Корнин и др. Продвинулись наши войска на 70 и по фронту км на 80. Сейчас км в 10–15 от Витебска.

Возле Кировограда продвижение остановлено.

Мы все еще в Краснодаре. Вчера я был в крайоно и встретил там Горского-отца и Шляхового. Горского назначили заврайоно в Ленинградский район. Шляховой – директор Ейского педучилища, где был директором я. Он рассказал мне, что семья моя сидит без топлива, что сын месяц болел мышиным тифом, что сейчас больна Тамара Михайловна. Он мне рассказал, что она убита моим последним письмом и собирается отвезти Юру к матери. Эта беседа очень расстроила меня.

В крайоно Пашковой нет. Больна. Другие не знают меня. Когда я рассказал им о себе, они ухватились за меня и решили ходатайствовать об отпуске меня из армии. Я сделал, что было нужно для этого, но считаю, что ничего из этого не выйдет. Надо ходатайствовать перед Наркомпросом, чтобы он ходатайствовал перед Наркоматом обороны. История, во всяком случае, длинная.

Сегодня в лавочку привезли пиво, которого я уже не пил почти два года, и мы купили 13 литров по 8 рублей литр. Выпили вшестером. Немного шумит в голове.

2 января 1944 г.

За эти дни произошли некоторые изменения в образе моей жизни. Я обычно жил анахоретом. В последнюю же неделю 1943 г. мы (Володя, я, Леня) почему-то много стали говорить и спорить о любви, рассказали друг другу истории своей любви и семейной жизни, познакомились с рядом девушек, в частности с секретарем комитета комсомола Краснодарского узла и с одной девушкой-машинистом.

Последнее знакомство произошло оригинально при следующих обстоятельствах: мы с Володей 30 декабря, перед тем как Володе крутить кино, пошли выкупаться под душ депо. Там было темно. В электроцехе мы достали коптилку, поставили на окно и стали мыться. Под моим душем плохо текла вода, и я пошел искать, где течет лучше, и в одной из кабинок наткнулся на моющуюся там девушку, чем она возмутилась. Я ничего не видал и, извинившись, прошел в другую кабинку. Купаясь, мы переговаривались. Когда оделись, то все трое сошлись, я посветил коптилкой. Мы познакомились. Володя ушел крутить кино, а мы вышли вместе. Эта девушка оказалась молодой (1923 года) и интересной. Училась в Ростовском институте путей сообщения[216], теперь работает машинистом на паровозе. Зовут Алла Ищенко. Она обещала прийти в кино, но я не видел, пришла она или нет.

Секретарь комитета – Лида, с улыбкой, несколько напоминающей улыбку Нины Стояновой, ведет себя необычно. Дважды я ее провожал. Она то ждет нас в клубе, пока мы с Володей управимся, то внезапно исчезает. Возможно, она хочет быть с кем-нибудь одним. Может быть, с Володей, который молод и интересней меня. Но когда мы вчера одни шли с нею, она со мной чувствовала легко, разговаривала много и, когда я прощался, сказала, что не прощается, т. к. придет в клуб в 6 часов вечера. Пообещала достать нам с Володей литр водки.

Вечером она пришла часам к семи с каким-то мужчиной и с девушкой. Сказала, что водку достала, и предложила пойти за нею на Вокзальную, 32 или сейчас, или завтра. Я этого не слышал и подошел позже. Мы намеревались выпить эту водку с нею и с ее двумя подругами (нас тоже трое). Но когда я подошел, она сказала, что ей некогда, попрощалась и ушла с теми людьми, которые были с ней. Мы, разочарованные, пошли вслед. Вдруг она внезапно попрощалась со своей компанией и ушла, куда она обычно ходит домой. Мы опешили, и, пока пришли к какому-либо решению, она уже пропала в темноте. Весь вечер дома мы говорили о ней и о других, в частности о Маше Неверовой, которая, пожалуй, скромнее и симпатичнее, чем девушки нашей части. Она чем-то напоминает мне Зою Совпель, и поэтому я всегда, разговаривая с нею, испытываю удовольствие и чувствую себя несколько неравнодушно.

31 декабря внезапно мне предложили встречать Новый год – пригласили меня. Там должны были быть Поляков, Иванов, их «дамы» – пожилые женщины, и для меня предполагалось пригласить жену какого-то летчика. Я сказал, что неудобно приглашать меня, не приглашая моих друзей. Договорились встречать Новый год все вместе. Для этого нужно было кое-что достать. Рыба у нас была, буханку хлеба мне пообещали. Тут подвернулась заведующая магазином, попросила привезти ей с базы огурцы. Подполковник Шкуропат разрешил, если она отпустит по твердой цене для него 3 литра водки, 3 литра вина и 6 литров пива. Я договорился с нею, что она отпустит 5 литров водки, 5 литров вина и 15 пива. Работа была сделана, но потом Шкуропат передумал и предложил мне вина не брать, а взять ему 5 литров водки и пива.

Заведующая магазином оказалась сволочью и, отпустив мне 3 литра водки, сказала, что она в расчете. Кое-как мне удалось выбить еще 2 литра водки, которые я оставил для своей компании. Эти два литра Шкуропат сейчас требует. И требует, чтобы она, кроме этого, еще оплатила машину. Я не рад, что взялся за это дело. Когда я брал 3 литра водки, то заведующая, взяв деньги, бросила их мне назад и забрала назад водку, сказав, что она больше не может дать. Я продолжал требовать 5. Когда же она отпустила еще 2 литра, то я заплатил только за два, а потом уже после пришел и отдал ей еще за три, чего, как я теперь вижу, не нужно было делать. Когда я стал проверять оставшиеся деньги, то мне показалось, что у меня не хватает их, и я подумал, что дважды заплатил за 3 литра или потерял. Ребята ни в чем не помогли мне. Иванов только принес банку для пива и положил где-то у моих ног, ничего не сказав мне. Я видел, что под ногами болталась банка и мешала мне. Я оттолкнул ее ногой, и она покатилась. Ее кто-то подобрал. Оказывается, это была банка для меня. Она улыбнулась[217].

Пива можно было достать сколько хочешь, но пока я взял водку, пиво уже продали. Вина совсем не было.

До этого мне еще пришлось бежать в город, на Красноармейскую, 112, за хлебом, т. к. Иванов и Поляков, ездившие туда, не взяли, сволочи, хлеба, хотя я и просил их об этом. Я совершенно запарился.

Деньги, оказалось, я не переплатил и не потерял. Об этом я узнал уже 1-го, когда произвел необходимые подсчеты. Но напрасно я не заплатил, т. к. завмагазином оказалась порядочным жуликом. Я сказал ей, что заплатил ей дважды, но она ответила, что вернет мне деньги только после ревизии, если эти деньги окажутся лишними. В общем, деньги эти (дурные деньги) улыбнулись – 330 рублей, а на них можно было купить 3 литра водки по твердой цене.

Вечером в клубе я экспромтом выступал с чтением «Во весь голос» Маяковского. Это понравилось даже Скрипцову, а особенно Бугаеву и Панкову, присутствующим. Володя Поляков и Иванов говорят, что читал я хорошо.

К девяти часам мы отпросились у своего начальства и пошли встречать Новый год, где пробыли до утра. Женщины нашлись для каждого из нас. Я с первого же взгляда забраковал жену летчика и занялся одной учительницей – Марией Степановной. Она была посредственна. Я не особенно деликатничал и после 1‑й же стопки стал целовать ее. Вскоре я обследовал ее всю, порасстегивал и вновь застегнул пуговицы под платьем, которые только попадались под мои блудливые руки.

Целовались много все. Для этого самими же женщинами была выдумана простая игра – крутить на полу пустую бутылку и целоваться с тем, на кого бутылка показывает.

Я был настроен весело, произносил тосты, декламировал стихи и даже принимал участие в пении, что для меня необычно.

Вечер не прошел без приключений. Павел Поляков сильно напился, ему стали не давать водки, он почувствовал себя оскорбленным одной дамой, стал куражиться и выхватил свой пистолет. Все бросились к нему, началась свалка. Со стола полетели тарелки, с другого стола патефонные пластинки, со стен фотографии. Дама впала в замешательство. Комната была тесная, Павел сопротивлялся. Его начали тузить. Каждый из мужчин кричал, что он сам с ним справится, и отбрасывал других. Началась свалка. Кто-то дал по зубам Володе, и тот впоследствии долгое время отплевывался кровью, в воздухе висел мат. Наконец, Павла повалили, Леня прижал его хорошенько к полу, пистолет у Павла отняли, наставили фонарей, и он постепенно затих. А через некоторое время ушел домой, где-то свалился в грязь. Минут через 15 пришла хозяйка его, забрала его шинель, шапку.

Вчера он извинялся перед нами и просил, чтобы мы сказали, что он упал или наткнулся на ветку. Вообще, как я вижу, для компании он не годится.

Отправив Павла, мы продолжали свой вечер, который прошел хорошо. Нацеловались вдоволь. Часам к трем я устал и замерз. Я бросил свою даму и улегся на кровать. Ко мне легла хозяйка (дама выбывшего Павла), она хотела целоваться и большего, но мне она была противна, и я отвернулся от нее, закрывшись одеялом с головой.

Леня продолжал ухаживать за моей дамой, ведя с нею донжуанские разговоры.

Утром разошлись поодиночке.

Завтракали и обедали у Семильгора, куда мы внесли по 25 руб. Там угостили нас пивом, вином и устроили хороший обед с гусем на второе и киселем на третье.

Вечером рано легли спать, т. к. все не спали предыдущую ночь. Сегодня рано утром приехал из дому Костя и угостил нас литром самогону и вареной курицей.

Новый год встречен был по сравнению с предыдущим годом хорошо.

Из военных событий следует отметить действия 1‑го Украинского фронта. Все ранее сданные города, в том числе и Житомир, отбиты и занят ряд населенных пунктов Винницкой области.

У Черкасс, в излучине Днепра, действия тоже проходят хорошо. Союзники упорно бомбят Германию, Францию.

Тридцатого декабря очень хотел написать письмо Тамаре, но не нашел бумаги.

Сегодня видел Юру во сне, будто бы он читал книгу и смеялся.

5 января 1944 г.

1‑й Украинский фронт продолжает успешно продвигаться вперед. Заняты Новоград-Волынский, а вчера Белая Церковь. Севернее Невеля позавчера занято 70 населенных пунктов. Вчера свыше 100. Полностью очищена от противника железная дорога Великие Луки – Невель.

Мы продолжаем сидеть в Краснодаре, хотя предполагалось (уже в который раз!), что 31 декабря мы обязательно уедем.

Позавчера от нечего делать мы с Володей пошли в ж. д. клуб с намерением поиграть на биллиарде. Это нам не удалось, т. к. шары и кии были заперты. Сидели мы вдвоем с ним и мирно разговаривали, когда в комнату вошли 3 гражданских девушки, одна из них очень изящная, хотя и не особенно красивая. Мы разговорились. Оказалось, что изящная девушка с распущенными волосами – умна, оригинальна, образованна, горда, экспрессивна и культурна. Она замужем. Муж на фронте. Ей 23 года. Она училась в авиационном институте, из‑за войны не окончила. Сейчас учится на литфаке от нечего делать. Замечательно танцует западные танцы (мне приятно смотреть на ее выразительный торс и изящную фигуру), поет, играет на пианино. Она вращалась в культурной среде, хорошо воспитана, имеет своеобразные, смелые взгляды, искренне возмущается, с увлечением говорит. Это женщина, с которой никогда не будет скучно и с которой всегда надо держать себя настороже, чтобы не сказать чего-нибудь необдуманного. Ее зовут Ангелина Кравченко. Другая – ее младшая сестра, ученица 10‑го класса Зоя, третья – подруга Зои, тоже ученица 10‑го класса.

Ангелина опытна и гораздо выше их в развитии. Вчера она пригласила нас с Володей к себе, и мы пробыли там до 2 часов ночи, даже не заметив этого. Вечер был проведен в бесконечных спорах и оригинальных словопрениях. Меня удивил Володя. Очевидно, подпав под обаяние этой женщины, он развернул свои способности умного и оригинального разговора настолько хорошо, что я даже не ожидал от него этого. Он, оказывается, большой мастер этого и был центром внимания. Сестра Ангелины играла второстепенную роль.

У Ангелины бирюзовые глаза. Сама она по фигуре несколько напоминает Тамару. В характере тоже есть черты Тамары и даже заметно что-то сходственное в жестах. В частности, она так же, как и Тамара, кладет свою правую руку на плечо под блузку.

В первый же вечер она очаровала меня и уделяла мне много внимания. Вчера же к концу вечера она была поглощена Володей. Давно я встречал такую умную, оригинальную и кипучую женщину. Было бы приятно иметь с нею небольшой роман.

9 января 1944 г.

Продвижение войск 1‑го Украинского фронта успешно продолжается. Уже осталось недалеко до Проскурова и Сарны. Два дня тому назад эти войска соединились южнее Киева на правом берегу Днепра и стали действовать совместно. Войска 2‑го Украинского фронта окружили и вчера заняли Кировоград. Уничтожено 6 немецких дивизий.

За эти дни в моей жизни произошли интересные события. Позавчера я повесил на вешалку шинель, а хозяйка заявила: «Не вешайте на вешалку, а то я сегодня на себе и Алине поймала вшей». Меня это крайне возмутило, т. к. я до этого не вешал туда ничего, и у меня сейчас нет вшей. Я сказал ей об этом и добавил, что если у бойцов есть вши (у Леньки Самусенко), так это зависит от хозяйки. У хорошей хозяйки никогда этого не будет».

Я ушел на заседание бюро, а потом с Володей пошли к знакомым. Когда я вернулся, Ленька сказал, что меня выселили. И действительно, я увидел, что моя плащ-палатка выброшена. Когда я разделся и пошел на кушетку, в дверях появилась злая, как мегера, хозяйка и перегородила руками вход. Я попробовал отстранить ее, но она остервенилась, стала не пускать меня и закричала: «Вон!» Так продолжалось некоторое время. Я сказал ей о немцах, которых она принимала иначе, и крикнул: «Бросьте эти жандармские штучки». А отец ее когда-то был действительно жандармом. После этого она стала постепенно затихать. Я лег и вскоре уснул. А с хозяйкой вел разговор Володя, уличая ее в нечеловеческом отношении к нам.

Наутро, наконец, приехал муж хозяйки, моряк, бывший в Америке (ездил за грузом). Он привез 4 огромных чемодана всякого добра: обувь, одежда, вещи, сахар, табак и пр.

Я нашел новую квартиру и ушел. Сегодня впервые спал на кровати раздевшись и хорошо укрывшись одеялом, палаткой и прочим. Хозяйка – проводник на ж. д. от Краснодара до Сталинграда и обратно. Дома ее дочки – Лида, ученица 8‑го класса, девочка лет 15, и Жанна 4 лет, и еще квартирантка – Маруся, ученица 2‑го курса фармацевтического техникума. Хозяйка заходила на минуту. Сегодня едет в Сталинград.

Каждый день захожу к Ангелине. Вчера был минут 15. Позавчера часа два. Мы стояли в коридоре и разговаривали (она вышла проводить меня). Мы хорошо говорили, я держал ее за руки. Мне хотелось целовать ее. Но я сдерживал себя. Возможно, в другой обстановке мы и отдались бы чувству, т. к. она любит, когда все это выражается красиво и незаметно. Мне это удается.

11 января 1944

Войска 1‑го Украинского фронта уже в 25 км от Винницы, южнее ее. Войска 2‑го фронта окружили севернее Кировограда группировку немцев, уничтожили более 8 тысяч и взяли в плен более 4 тысяч.

Вчера всех нас подняли и приказали приготовиться к отъезду. Предполагалось, что сегодня утром уедем. Вряд ли мы уедем сегодня. Я спросил в штабе: «Когда едем?», мне ответили: «А тебе не все равно?»

Вечером я некоторое время был у Ангелины. Решили пойти к Володе Стасевскому на его новую квартиру. Ангелина ломалась, но ее сестра Зоя, неравнодушная к Володе, настаивала. Пришел Володя, и мы пошли к нему. Я жалел. Вели пустой разговор. Ангелина рассуждала как благонравная старая дева. Зоя попросила прочесть Маяковского. Ангелина воспротивилась. Стали спорить о Маяковском. Ангелина органически его не переваривала как поэта и как человека, отвергая хотя бы долю поэзии в нем. Я доказывал обратное и стал читать его вещи. Спор дошел до предела. Она не хотела его слушать. Тогда я сказал, что пусть она заткнет уши, но не мешает другим. Это оскорбило ее. Спор продолжался, я не вытерпел и сказал, что у нее к Маяковскому классовая ненависть. После этого я увидел, что она и ко мне стала относиться так же.

Я с презрением посмотрел на нее и попробовал представить ее будущее. Меня возмутили взгляды этой 22-летней женщины. Где она росла? Мне представилось ее будущее так: 1) или самоубийство, или 2) проституция, или 3) зловредное, почти контрреволюционное брюзжание. Мне стало противно. Я оделся уходить. За мной пошли и остальные. С Ангелиной и ее сестрой простились молча.

Сегодня я видел Володю и Леню, бывшего вчера с нами. У всех сложилось такое же отношение к этой умной, но вредной брюзге.

Сегодня мне снились Тамара Михайловна и Юра. Подробностей не помню. Но был я как будто в какой-то школе и холодно смотрел на Т. М., которая ходила вблизи и пыталась подойти ко мне. О Юре, все что снилось, забыл.

18 января 1944 г.

12 января, наконец, мы выехали из Краснодара и все едем. Проехали Ростов, Новочеркасск, сейчас стоим уже часа 4 в Мичуринске. Направление как будто на Москву. А дальше куда – неизвестно. Едем в телятниках. В вагоне у нас 38 человек. Первые дни было тяжело, т. к. не было даже нар. Постепенно мы организовали нары, запаслись топливом. Сейчас устроились ничего и живем неплохо: поем песни, рассказываем, декламируем Маяковского иногда, конечно, рассказываем и анекдоты.

Первые дни стоял мороз, и я очень мерз. Сейчас оттепель. Кругом снег и леса. Прекрасные леса. Плохо организован вопрос с питанием из‑за малой пропускной способности кухни. Обедать частенько приходится в 12 ч. ночи.

25 января 1944 г.

Сверх ожидания мы попали в Ленинград, проведя в пути 12 суток. Приехали вчера. Полдня ушло на санобработку. Спали в комнате, где ужасно дымила печка-«буржуйка»[218]. До сих пор болит голова, режет в глазах. Разместили нас в казармах. Сегодня после завтрака мои начальники стали складывать свои вещи. Нас расформировывают. Настроение паршивое. Очевидно, попасть придется в качестве стрелка на передовую и закончить свое участие в войне.

20‑го были в Москве, кружили по кольцу железной дороги. Попасть к матери и к сестре не удалось. Я написал им коротенькое письмо и послал фотографию.

Из военных событий следует отметить действия Ленинградского и Волховского фронтов. Освобождены Новгород, Мга, Пушкин, Павловск и много населенных пунктов, вследствие чего положение Ленинграда значительно улучшилось.

Хотелось написать письма родным и знакомым, но сейчас нет смысла их писать, т. к. неизвестно, что с тобой будет через час, день.

27 января 1944 г.

Продолжаю сидеть в Ленинграде в казармах. Часть людей уже направлена в другие части. В этой части мне было хорошо. Я числился линейным надсмотрщиком, а работал у Панкова. Теперь меня куда-то направят как линейного надсмотрщика, хотя я в этом ничего не понимаю. Меня ждет загадочная и, думаю, незавидная будущность. Возможно, я попаду куда-нибудь как стрелок или в разведку. Настроение жуткое не только у меня. Вчера вечером многие танцевали и плясали. Заплакал, прощаясь с ребятами, Бугаев, чего я не ожидал от него. Ушел вчера Якуба Миша, с которым я служил вместе еще с кавдивизиона.

Хорошо действуют войска Ленинградского фронта. Освобождена Гатчина.

Прекратился обстрел Ленинграда. Фронт отодвинулся дальше. Он пролегает уже в 50–70 км от Ленинграда.

31 января 1944 г.

Я сдал все имущество и завтра направляюсь в новую часть. Сегодня ушли почти все. Многие, особенно девушки, плакали. Сейчас у меня уже настроение ничего. Но три дня тому назад было отвратительное.

За эти дни я написал стихотворение. Оно как-то у меня не клеилось, и я переделывал его много раз. Особенно плохо удавался конец. Вот это стихотворение:

Война страну за горло душит.

Я вновь иду в жестокий бой.

В бою, конечно, я не струшу,

Но вряд ли справлюсь как герой.

Все, чем я жил, перебираю

В душе, как в сумке вещевой.

Беру лишь то, что не сгорает

И на кострах передовой.

Я жизнь люблю, тебя и сына,

Люблю я родину свою.

За это я в сугробах стыну,

За вас под пулями стою.

С вершин Кавказа к Ленинграду,

Сквозь дым войны, пальбу и вой,

Пронес любовь я, как награду,

Как орден славы фронтовой.

Дыханьем северной природы,

Морозом каждый шаг пропах.

Возможно, в этом переходе

Моя последняя тропа.

Так не води сердито бровью,

Что я сегодня помрачнел.

Я отомщу врагу сурово

За все, что раньше не успел.

27–30 января 1944 г. Ленинград.

Первый стих первоначально был написан так: «Война, как моль, проела душу». Это сильно и хорошо, но пришлось переделать, т. к. в третьей строфе снова говорится о душе, где, как в сумке вещевой, перебирается все дорогое. Нехорошее развертывание образа. Можно подумать, что в душе уже ничего дорогого нет – все изъедено молью.

Первая строфа:

Война, как моль, проела душу,

Но я иду в жестокий бой.

В бою, конечно, я не струшу,

Но вряд ли справлюсь как герой.

Вторая строфа:

Все, чем я жил, перебираю

В душе, как в сумке вещевой.

Беру лишь то, что не сгорает

И на кострах передовой.

А может быть, так лучше. Вообще, по первому варианту стихотворение носило более мрачный характер. Я послал последний вариант Тамаре. Написал письма домой, Лидии Григорьевне, Марии Яковлевне.

Сплю здесь последнюю ночь, а завтра переезд на новое место, которое близко, здесь же во дворе бывшего Семеновского полка.

Сегодня ездили сдавать вещи. Ехали мимо Зимнего дворца, через Кировский мост, что на Неве, видели на Неве ледоколы «Ермак» и «Вячеслав Молотов», были в Петропавловской крепости. Война и блокада Ленинграда на все положили свой отпечаток. Окна Зимнего дворца забиты фанерой. Кругом осыпалась штукатурка. Многие статуи разбиты. Хорошая рифма: бури – Виипури[219].

Войска Ленинградского фронта продвигаются вперед. Зато войска Украинского фронта в районе Винницы и Христиновки под давлением противника оставили ряд населенных пунктов. Туда, очевидно, Гитлер бросает сейчас основные силы.

2 февраля 1944 г.

Сегодня после завтрака нас построили и передали в 14‑й ОЗПС[220]. До 10 часов вечера я кружился как белка в колесе. Перед уходом Панков и Бугаев написали мне положительную характеристику и сказали, что они разговаривали обо мне, Стасевском и Самусенко с зам. командира по политчасти 14‑го полка и договорились, что мы там будем выполнять такую же работу. На деле нас зачислили в телеграфно-строительную роту. За 45 минут я приобрел новую квалификацию – линейника-постоянщика, в обязанности которого входит ставить телеграфные столбы и подвешивать провода. Я с кошками на ногах лазил по столбам, сверлил дыры буравом, ввинчивал крючки, навинчивал изоляторы, тянул провод и вязал его русским и британским способом, учился владеть плоскогубцами и кусачками. Теперь осталось научиться рыть ямы, ставить и зарывать столбы. Завтра мы уже едем на задание под Кингисепп, где и будем заниматься новой работой.

К вечеру Стасевского и Самусенко перевели в другое подразделение и оставили работать по специальности при клубе. Что же касается меня, начальник клуба сказал, что ему не разрешают взять третьего человека для работы в клубе. Майор Панков и Бугаев, к которым я сходил и рассказал о сложившемся положении, заявили, что это, мол, временно, что потом узнают меня и дадут другую работу.

Я пошел к замкомандира полка по политчасти. Он встретил меня неприветливо и сказал, что лектора и преподавателя у них по штату нет и надо выполнять работу линейщика, но вечером избрали на партсобрании секретарем ротной парторганизации. Подвалила ответственная работа – руководство большой организацией, что для меня является совершенно новым.

Сейчас, после отбоя, все давно спят, а я сижу и занимаюсь партийными делами. Завтра подъем в 6 часов утра.

5 февраля 1944 г.

Вчера продолжал оформлять партийные дела роты. В 12 дня приказали строиться на выполнение задания. В последнюю минуту мне приказали остаться. Почти все уехали. Осталось два члена партбюро и я, да человек 20 беспартийных бойцов. Закончил оформление партийных дел и составил план работы.

Сегодня чуть не услали одного из членов партбюро. Еле отстоял. Вечером провел первое заседание партбюро, потом был в кино и смотрел «Воздушного извозчика»[221].

Днем забегал к Панкову, Бугаеву, Шкуропату, которые еще не получили назначения. Панков сказал, что меня назначили на курсы парторгов на 4 месяца и сегодня вызовут. В 10 вечера вызвали, но не меня, а Крикбаева (член партбюро) и еще двух коммунистов. Мне уже больше 35 лет, во-первых, а во-вторых, партбюро полка не хочет отпустить вновь избранного парторга.

Наши войска севернее Кировограда и южнее г. Белая Церковь окружили 10 немецких дивизий. Немцы в упорных боях пытаются вырваться, а также вывезти на транспортных самолетах часть окруженных войск. Вчера наша авиация уничтожила там на посадочных площадках 63 транспортных немецких самолета.

Сегодня наши войска заняли областные центры Луцк, Ровно и гор. Здолбунов.

Живу кое-как. Не уверен, что останусь в этой части, хотя вчера комроты сказал, что парторга не ушлют. Надо проводить партийную работу там, где основная масса коммунистов и всего состава роты.

Вчера написал коротенькие письма домой и Тамаре. Сейчас думаю написать брату, матери.

6 февраля 1944 г.

Сегодня выходной день, но те же построения, тот же подъем в 6 утра. После обеда ходили строем в баню. Старшина порядочно выпил и всю дорогу измывался над нами, заставляя петь и поминутно останавливая, поворачивая, капая на мозги. Попал я как кур во щи. На передовой нет этого гнетущего казарменного духа. Там каждый делал нужное дело и чувствовал себя вольно.

Сегодня сообщили приказ т. Сталина о том, что наши войска из районов Кривого Рога и Никополя пошли навстречу друг другу и отрезали пути отхода 7 немецким дивизиям, заняв Апостолово, станцию Марганец и ряд населенных пунктов. А я тут волею судеб сижу в запасной части.

7 февраля 1944 г.

Весь день присутствовал на занятиях и выполнял разные работы, в частности дважды носил на склад узлы с грязным барахлом, чистил и смазывал лопаты, топоры, крючья, ломы.

На занятиях знакомился с устройством телефонов УНА–7.28.31/42 и аппарата Морзе. Две ночи не досыпал и поэтому на занятиях чувствовал себя тяжело. Глаза сами закрывались, и мне трудно их было раскрыть.

Приехал замкомандира батальона по строевой части и разгонял за непорядки. Уборку делали раз пять, хотя в казарме и без этого было чисто. Нужно правду сказать, что на передовой наши ребята жили вольно и казарменных порядков не знают. Вчера написал ряд писем – Мише, Наташе, Марусе, Лидии Григорьевне, Тамаре Андреевне и др., в частности Красовскому.

8 февраля 1944 г.

Весь день был на занятиях. Подгонял в перерывах сержанта Брюшковского, выпускающего газету. К вечеру ротная газета была готова. В ней я забраковал статью «О парторге», в которой восхвалялась моя работа. Я доказал командиру роты, что нельзя восхвалять человека, который работает каких-нибудь 3–4 дня. Статью заклеили и написали по моему требованию статью об успеваемости бойцов, что гораздо важнее, чем дифирамбы парторгу.

Я давно уже не писал о питании, потому что оно хотя и малоудовлетворительное, но давалось его много. Здесь же готовят хорошо, но дают мизерные порции. Утром и вечером буквально по 2 столовых ложки каши, или картошки, или винегрета; в обед первого – 600–700 гр., второго тоже 2 ложки. Поэтому чувствую себя всегда полуголодным. Сегодня брился и, глядя в зеркало, увидел, что очень похудел.

Сейчас передавали приказы т. Сталина и салют из Москвы.

Войска 4‑го Украинского фронта ликвидировали плацдарм немцев на левом берегу Днепра у Никополя. Войска 3‑го Украинского фронта генерала армии Малиновского взяли Никополь.

9 февраля 1944 г.

Сегодня очень устал физически. Голова тяжела, словно свинцовая, и болит. Утром в течение 45 минут проводил беседу о действиях войск Ленинградского фронта. Потом три часа присутствовал на занятиях по телефонии и все время боролся со сном. Затем до обеда был в городке, лазил по столбам, натягивал провода блоками, делал вязку – русскую и британскую.

После обеда ушли в город, в Александровский сад, и там натягивали по деревьям кабельную линию и проводили занятия по телефонии до 7 часов вечера.

Александровский сад расположен против Адмиралтейства. Рядом с ним Зимний дворец, с другой стороны Исаакиевский собор, против него «Медный всадник». «Всадник» заделан бревнами, окна Зимнего забиты фанерой, купола собора и знаменитый шпиль Адмиралтейства со звездой (золоченые) окрашены грязной краской и затянуты брезентами. В саду грядки на клумбах, рядом с бюстами Лермонтова, Гоголя. Скамейки, которых осталось мало, перевернуты, в сад свозят со дворов и сваливают кучами снег, между деревьями вырыты траншеи и блиндажи. Сад вообще, по сравнению хотя бы с краснодарским, ничего особенного не представляет. Гораздо хуже краснодарского.

Из сада забежал с ребятами в одну столовую, где за 6 р. 50 к. съел литр «желе» – кисель из клюквы и черники, немного подслащенный. Вроде краснодарского морса. В столовой есть хороший шпик – 33 р. кило, колбаса, сыр. Все это, конечно, отпускается строго по талонам и в мизерных дозах. Кофе можно было выпить без талонов.

Сейчас 9 часов вечера. Я только что окончил чтение газет бойцам. Хочу лечь спать до отбоя, но этого делать нельзя, т. к. в 9:45 вечерняя проверка, на которой необходимо присутствовать.

10 февраля 1944 г.

После обеда пошли на Обводной канал заниматься наведением кабельных линий. Младшие командиры, хорошие ребята, привели на Лиговку к кинотеатру, и мы пошли смотреть «Небеса»[222]. После этого отправились домой. Все были, конечно, рады, т. к. одно и то же делать надоедает. Перед началом кино побродили по ближайшим магазинам.

Пил хороший кофе на сгущенном молоке. 35 руб. литр, стакан 7 рублей. На имеющиеся деньги выпил 2 стакана. В городе вообще жить без денег нельзя, а получать теперь я буду, кажется, 7 р. 50 в месяц. В магазинах ничего нет, но конфет много. Их выдают по карточкам – 900 гр. в месяц. Цена от 4 р. 50 к. до 41 р. Грильяж – 27 руб., лоби-тоби 41 рубль, какао 71 рубль, шоколад 91 р. Я смотрел на все это, и у меня текли слюнки. Вспоминал Тамару. Она тоже сладкоежка и часто угощала меня.

Крупы ленинградцам выдают 2 кг в месяц, жиров 800 гр.

Утром проводил беседу о выполнении решений СНК и ЦК ВКП(б) от 21 августа 1943 г.[223] На занятиях очень устаю и постоянно хочу спать. Это сказывается недостаток питания и особенно жиров.

12 февраля 1944 г.

Восьмой час утра. Только что провел политинформацию. Наши войска взяли город и станцию Шепетовка.

Вчера вечером мы чистили от снега ленинградские улицы, хотя мне нужно было проводить партучебу. Второй раз срываются эти занятия. Сегодня вечером сорвется и доклад, т. к. мы идем в гарнизонный наряд.

В наряд мы собрались вчера, но он был отменен в последнюю минуту и заменен чисткой снега. Наработался я до отвала и сразу уснул как убитый. Сейчас опять пойдем на чистку снега, т. к. за ночь его подбросило порядочно и вся наша работа пошла впустую.

С восьми утра и до обеда чистил снег. Его очень много. Надо выдирать не только на панели, но и на дороге железной лопатой до асфальта, до камней. Вначале я работал в шинели, потом шинель снял – и все-таки у меня рубаха мокрая. Сейчас она остыла и знобит на спине. Руки и все тело болят, будто меня побили палками.

После обеда часть бойцов снова ушла на уборку снега, другая производит уборку здания: моет полы, перетряхивает постели, вытирает пыль, моет уборную.

Я пошел в библиотеку за газетами, оттуда зашел к Панкову и Бугаеву, которые все еще здесь, посидел у них. Потом в ленкомнате[224] подшил газеты, расставил стулья. Появился старшина и заявил, что надо все протереть. Я так отнесся к этому, будто это касается не меня. Сейчас навожу некоторый порядок в партийных делах.

Командира роты пока нет. Ужасно хочется спать, хотя сегодня я снова выпил кофе.

Страшно устал. Хочется попасть отсюда куда-нибудь в другую часть. Все равно куда, лишь бы не в Ленинграде. Он доконает меня.

Сегодня должен был делать доклад для коммунистов моей роты капитан Климов. В последнюю минуту он отказался, хотя еще позавчера заверял меня, что сделает. Итак, у меня сорваны почти все мероприятия по партработе на эти 15 дней: два раза партучеба, два совещания, доклад.

Я смотрел кино «Моя любовь»[225], а затем зашел к агитатору полка капитану Романову, договорился в отношении политинформации и доклада для личного состава. Он сказал, что политинформацию должны проводить комроты и командиры взводов, это не мое дело. И даже выразился, что напрасно доверяют проводить политинформацию кому попало. Это мне-то. А командиры взводов не умеют связать двух слов.

Что же касается доклада, то он сказал, это «мы предусмотрим планом».

Я сказал, что партийные мероприятия в роте сорваны уборкой снега, а в другой раз уборкой помещения. «Ну, что сделаешь», – ответил он.

Меня берет полный пессимизм и недоумение. За неработу будут бить, а работы фактически нет. Неужели надо составлять планы, чтобы не выполнять их? Странно. Мне все говорят, что я переживаю, потому что не знаю специфики этой части. Какая там специфика! Мы были на передовой, а работали хорошо. Там больше специфики.

Настроение жуткое.

13 февраля 1944 г.

Второй выходной день провожу я в этой части. Прошлый выходной ходили в баню, а сегодня я сижу в четырех стенах. Как затворник. Бюро не удалось провести. Командир роты не готов к докладу. Завтра надо провести и бюро, и собрание. Удастся ли?

Сейчас седьмой час вечера. Ребята ушли в кино. Я картину видел вчера.

Сейчас сижу в канцелярии командира роты. Дневальный, пользуясь отсутствием офицеров, переговаривается по телефону с телефонисткой. Он спросил: «Какая сегодня картина?» Она ответила: «Коза ебет Мартына». Ну и девушки!

Ленинградская радиостанция передает передовую «Правды» о лживости эмигрантского правительства[226].

Сейчас к шинели пришил петлицы и погоны связиста, а то у меня с апреля месяца кавалерийские погоны, а петлиц вообще у нас не было. В Ленинграде же без петлиц сажают.

Думаю написать несколько писем. Сам еще не получил ни одного.

16 февраля 1944 г.

Все не могу провести партбюро и партсобрание. Что-нибудь обязательно сорвет.

Вчера вновь ходили на занятия в Александровский сад. В столовой пил кофе и ел дрожжи. Кофе – 60 коп. стакан. Отпустили нам, как красноармейцам, по ценам для стахановцев. Дрожжи 6 рублей пачка гр. 800. Здесь их едят все и даже варят суп. Нам иногда тоже дают в своей столовой. С каждым днем организм все больше ощущает недостаток в питании. Никогда не наедаешься. Всегда хочется есть.

Дни проходят в бесконечной суете. Начинается она ровно в 6 ч. утра, когда дежурный кричит: «2‑я рота – подъем». Моментально схватываешься, одеваешься и обуваешься. Мучают ботинки и обмотки. Через 5 минут дежурный кричит: «Выходи строиться на физзарядку». К этому времени у меня одет или один ботинок, или ни одного, потому что шнурки без железных наконечников и их трудно вдеть в пистоны, долго заматываются обмотки. Всех опоздавших записывают и дают внеочередные наряды – помыть уборную, коридор или еще что-нибудь. Мне до сих пор сходило это с рук. Я не хожу на физзарядку, а иду слушать в комнату комроты радио, чтобы на политинформации сообщить сводки бойцам. Другие от этого очень страдают. Вообще, за 5 минут в ботинках невозможно одеться. Надо начинать до подъема.

После физзарядки построение – утренний осмотр на вшивость, смотр оружия или котелков. Затем умывание. Уборка помещения, заправка постели. Ровно в 7 построение на завтрак. Строем приходим в столовую, становимся по 12 человек за стол, по 6 с каждой стороны, и ждем команды: «Снять головные уборы, садись». Если это сделано не дружно, то следует обратная команда: «Одеть головные уборы, встать». Затем все начинается сначала. Но вот мы сели. Опять команда: «Встать из‑за столов по 2 человека» – за обедом (за завтраком и ужином по 1 человеку). Завтрак или обед принесен, хлеб роздан. Порции кладут в кастрюлю по 6 штук, кто-нибудь берет «разводящего» (чумичку[227]) или ложку и делит. Потом все едят быстро. Все проглочено в 5 минут. Наливается в котелки кипяток, у кого есть еще сахар или конфеты, быстро их едят. Чай еще не допит, как уже раздается команда старшины: «Надеть головные уборы, встать, выходи строиться». Вышли из столовой, построились, вновь команда: «В общежитие шагом марш». Пришли. Поворот налево. Команда «равняйсь», затем «вымыть котелки и поставить в шкаф, покурить, разойтись». Когда это сделано (5 минут на все), кричит дежурный или дневальный: «Приступить к занятиям». Начинаются классные занятия. Через 45 минут дневальный подает команду: «Перерыв». Перерыв бывает 5 минут. До обеда 5 уроков. Забыл. Перед уроками еще 30 минут отводится на политинформацию, которую провожу обычно я.

После обеда опять 5 уроков, во дворе. Потом ужин. После ужина или наряд, или кино, или разучивание гимна в клубе. В 9:45 вечерняя поверка. В 10 отбой.

19 февраля 1944 г.

Двенадцатый час ночи. Хочу спать. Устал страшно, но я уже три дня не делал записей и хочу записать, хоть кратко.

Позавчера был в круглосуточном карауле и стоял днем и ночью у складов в качестве часового. Был порядочный мороз, но я не мерз, т. к. в караульном помещении одел полушубок и валенки.

Вчера ходили в баню, где я выстирал носки и полотенце. Сегодня подняли нас в половине пятого утра, и мы ушли на Витебский вокзал разгружать вагоны с дровами. На вагон по 5 человек. Дрова двухметровые и очень толстые. Возились мы с ними до 10 часов без завтрака. Устали до последней степени. От пота и снега все промокли. Шинель у меня мокрая и сейчас. Болят руки, болят нервы в ногах. Сил у нас мало из‑за недостаточного питания. Все говорят о питании. Усиленно едят дрожжи. Я тоже привык к ним. Позавчера купил пачку в 1 кг за 6 рублей и ем их за завтраком, обедом и ужином. От этого у меня непрекращающийся круглосуточный пердеж.

Позавчера, наконец, удалось провести заседание партбюро, а вчера партсобрание. Прошло неплохо. Сегодня был на совещании парторгов. Работы требуется много, а времени для этого нет.

У нас в 100‑м ОПС[228] парторги занимались только партработой, а здесь я занимаюсь ей сверх всего, что делаю вместе с рядовыми бойцами. Я поднимал вопрос, чтобы парторгов освободили хотя бы на 2 часа в день, но из этого ничего не вышло.

Вчера было сообщено, что окруженные немецкие дивизии в районе Корсунь-Шевченковский ликвидированы. Уничтожено 52 тыс. немецких солдат и офицеров, 11 тыс. взято в плен. Кроме того, уничтожено 20 тыс. из войск, который пытались оказать помощь окруженным.

За эти дни войска Ленинградского фронта взяли Луцк, Старую Руссу, Шимск.

Сейчас передают последние известия, но какие-то странные, без сводки от Совинформбюро.

Снился мне какой-то странный сон. Видел Дюжеву. Она познакомила меня со своей подругой, артисткой, с которой мы поцеловались и потом шли некоторое время рядом, и я держал свою руку у нее на голове, сзади, так, как держал ее, целуя.

20 февраля 1944 г.

Третий выходной день я провел в части. Он снова прошел в работе. Приводил в порядок партийные дела, которые накопились за неделю: написал план работы, оформил протоколы, написал передовую в стенгазету, договорился о беседах и докладах на следующую неделю и пр. Так с утра и до темноты.

Вечером в 6 ч. посмотрел кино – «Запоздалый жених»[229]. После ужина опять пошел в кино, но шла та же картина, и я вернулся.

Сейчас сижу в канцелярии. Командира роты нет. Думаю написать Тамаре письмо.

Завтра с вечера снова иду в наряд.

23 февраля 1944 г.

21‑го вечером мы заступили в предпраздничный наряд по полку. Я, как и прежде, стоял в карауле на том же посту, только в первой смене. Благодаря этому я имел возможность в караульном помещении побриться и пришить воротничок. Хорошо, что это я сделал заранее, т. к., вернувшись, только успел почистить винтовку, и мы пошли в клуб на торжественное заседание и концерт, посвященные 26‑й годовщине Красной Армии.

Совершенно неожиданно я был введен в состав президиума и еще неожиданней в приказе по полку, который был зачитан после доклада, получил благодарность, как лучший связист, за отличную боевую и политическую подготовку.

В приказе объявлена благодарность коммунистам из моей парторганизации: Дущенко, Моторкину. Отличников по роте 10, в том числе и я. Так что я своевременно побрился.

Вспоминается эта дата в 1943 г. Я сидел голодным в станице Калужской и писал письма Тамаре, домой и другим, еще ничего не зная об их судьбе. Никого из моей части не было, т. к. все ушли вперед, а я был оставлен как больной у склада с трофейными боеприпасами и старым обмундированием.

Сейчас идет снег. Его уже раз чистили с утра, сейчас опять пошли чистить, а остальные будут заниматься строевой подготовкой. Меня тоже вызывают.

Командира роты нет, и я в канцелярии делаю записи по партработе.

Вчера войска 3‑го Украинского фронта взяли Кривой Рог – мощный узел немецкой обороны. Уже передали по радио праздничный приказ т. Сталина. Я еще не слышал его.

Сегодня был праздничный завтрак – две котлетки из пшеничной каши величиною с пятак каждая. Лучше бы была обычная, повседневная каша.

Вчера меня ребята угостили брюквой, о существовании которой я знал только по книгам. По вкусу она напоминает хорошую сладковатую капустную кочерыжку. Растет, говорят, до 5 или даже 10 кг. Говорят, что ее можно варить с молоком, как тыквенную кашу, или тушить в качестве гарнира ко второму – к свинине или другому мясному блюду. У нас в Ейске брюкву, насколько мне известно, совершенно не сажают.

Сегодня на второе будет картофель с гуляшом и брюквой. Попробуем.

День сегодня полувыходной. До 12 занятия, потом митинг, затем смотр строевой подготовки, потом физкультурные мероприятия. Набегаемся сегодня.

После обеда.

Я расстроен. Пока я делал записи, люди ушли на строевую подготовку. Младший лейтенант распорядился, чтобы один из бойцов, бывший в полушубке, одел мою шинель. Карманы выгрузили. Содержимое передали старшине. В результате пропали мои перчатки.

На параде я был без перчаток. Мерзли руки. Грузить дрова или чистить снег без перчаток просто невозможно.

На роту выдали праздничные подарки – 4 штуки. Комроты об этом мне даже не сказал и распределил их сам. Вот тебе и правая рука! Один из подарков, я думаю, должен был попасть мне, как бойцу, отмеченному в приказе по полку.

За обедом выдали на глазок по 100 грамм. На первое дали полусуп-полуборщ, на второе вполовину меньше, чем обычно, тушеного картофеля (по 1‑й ложке). В результате я хочу есть, как волк.

Старшина у себя в комнате с избранными выпивает из «сэкономленного» пайка красноармейской водки. Было поднесено и комроты из этой же «экономии», я как раз попал к нему в канцелярию, когда он пил из котелка. Он не допил и поставил, мне стало неудобно, и я, взяв дневник, поскорее вышел.

Вообще, я вижу, что командиру роты я не по душе. Вчера вместе с другими бойцами он хотел откомандировать меня в другую часть. Ему этого не разрешили, потому что я парторг. А я жалею об этом. Лучше было бы уехать.

Вечер. Чистил на улице снег, а потом был в кино и смотрел глупую кинокартину «Актриса»[230]. Написал письма Тамаре, брату, Наде Макаровой. Настроение жуткое.

25 февраля 1944 г.

Только что слез со столба и снял с ног когти, словно кандалы. Работал на столбах часа 4. Сейчас отпросился, чтобы пойти на собрание партактива полка, куда меня вызывают.

Побрился, пришил подворотничок, помылся. Немного посвежел, но голова все же болит, ноет под лопатками, болит мускулатура в ногах. Сегодня у меня какое-то недомогание.

День сегодня был полувесенний. Солнышко пригрело настолько, что с крыш потекло бурно и образовались у водосточных труб лужи.

Я с утра решил остаться поработать и сходить в баню, но младший лейтенант погнал на занятия. Я пошел во двор, на полигон, к обычному месту занятий, но там ребят не оказалось. Они ушли куда-то в город. Я пошел в клуб к фотографу Самусенко и сидя продремал там с час.

Вчера после обеда мы занимались в городе. Были на Обводном канале, на Лиговке, прошли ряд других улиц. Когда только вышли, прекрасно сияло солнце, небо было голубым, и так было хорошо. Но часа через два подул северный ветер, небо стало мрачным, стало морозить, мерзли руки.

Вчера весь день были на дворе. С утра и до обеда чистили снег с панели, вернее, соскабливали лопатами тонкую обледеневшую корку до самого асфальта.

Вчера и сегодня проводил политинформации, разъяснял приказ № 16 т. Сталина, делал доклад на комсомольском собрании о решениях X сессии Верховного Совета СССР.

Вчера войска Ленинградского фронта взяли город и ж. д. станцию Дно, войска 1‑го Украинского фронта взяли гор. Рогачев, ликвидировали немецкий плацдарм на левом берегу Днепра между Жлобином и Рогачевом и открыли Бобруйское направление.

Сегодня я видел во сне налет вражеской авиации и бомбежку. Скрывался по каким-то траншеям. Видел, кажется, домашних и знакомых. Подробностей не помню.

28 февраля 1944 г.

Утро. Жду последних известий, чтобы проводить политинформацию.

Позавчера было приказано приготовиться к уходу на задание. Сходили в баню, приготовились. Приказ был отменен. Вместо поездки на задание в городке оборудовали постоянную линию. Я рыл ямы для столбов и ставил столбы. Земля промерзла см на 80. Грунт тяжелый – бывший фундамент, лом был тупой. Ямы нужно было рыть глубиной в 1 м 20 см. Я наработался до седьмого пота. Вечером пошли в караул, вчера были там же. Я стоял на том же посту в первой смене. Мороз был жуткий. Намерзся так, что и сейчас не могу отогреться.

Позавчера в городе была объявлена воздушная тревога. Вчера шныряли фашистские разведчики, били по ним наши зенитки.

Наши войска заняли Порхов и более 100 других населенных пунктов. На других фронтах ничего не случилось особенного. У Кривого Рога немцы вновь усиленно сопротивляются.

Приезжал Панков. Он замполит в авиачасти. Забрал к себе Бугаева парторгом. Я просил, чтобы забрал меня. Ничего из этого не выйдет. Они комплектуются не из связи.

Вчера получил первое здесь письмо от Миши. Пишет, что Юра в Москве у Наташи. О дальнейшей судьбе его не знает.

Вечер. Недавно поужинал, т. е. раздразнил аппетит, тем более что тушеные овощи (бурак, картошка, морковь, фасоль и поджаренное сало) приготовлены были очень вкусно. Беседовал сегодня с парторгом батальона. Он очень важничает, расстроил меня. Когда я сказал, что работать некогда, он заявил, что в сутках 24 часа и можно работать после отбоя до 6 ч. утра. Я поблагодарил его за это и сказал, что отдых человеку все-таки нужен. Расстались мы холодно.

Сегодня недомогаю. Разболелся седалищный нерв. Мне дали освобождение от занятий на дворе на 3 дня.

2 марта 1944 г.

Первого марта весь день чистил снег, несмотря на освобождение врача. Вечером смотрел кинокартину «Радуга»[231]. Тяжелая картина. Сделана точно по повести.

Третий день я не курю. Решил бросить, т. к. табаку дают мало и плохого качества.

Сегодня получил открытку от Юры. Наконец-то я узнал все о его судьбе. Он пишет: «…Вот уже месяц прошел, как я приехал к маме. Поселок, где мы живем, – небольшой. Здесь я хожу в школу. Школа не хуже ейской. Из Ейска я уехал 5 января. По дороге я заезжал в Москву к бабушке и тете Наташе и прожил там несколько дней. Они живут неплохо. Бабушка живет хорошо. Милочка уже большая. Она сейчас ходит в детсад».

Жаль, что он не пишет подробностей, как он туда попал. Марийка тоже не нашла нужным написать хоть несколько слов.

Наша рота ушла в наряд. Я заступил на дневальство по роте до 1 часу ночи, а затем с 7 часов утра.

Дневалю. Одиннадцатый час. Некоторые ребята в кино, в помещении пусто. Написал письмо Юре и несколько слов Марийке.

Сейчас читаю журнал «Красноармеец» № 2 за 1944 г. В рассказе братьев Тур «Любовь» встретилось понравившееся место: «Любовь существует всегда, всюду и даже наперекор смерти и именно этим сильна и прекрасна жизнь».

3 марта 1944 г.

Дневалить продолжаю. Подмел полы, подмел и почистил сортир, потом писал письма.

Вчера некоторое время беседовал со мной майор Баранов, приехавший с задания. Придирчивый мужик. Будет сегодня смотреть мою работу и распекать. Готовлюсь.

4 марта 1944 г.

Приехал новый командир роты, принял дела. Беседовал со мной. Любит порядок. Дельный. Похоже, что у нас работа пойдет неплохо.

На фронтах ничего особенного не случилось.

Вчера слушал лекцию профессора Раппопорта о международном положении Советского Союза. Лекция оптимистическая. Она хорошо меня настроила. По словам лектора, к открытию 2‑го фронта все готово. Все ждут назначенного дня, чтобы открыть действия. После лекции у меня осталось такое мнение, что к концу лета война будет закончена.

Вечер. Был в кино. Смотрел «Моряки»[232]. На втором сеансе, говорят, будет «Радуга». Я «Радугу» уже видел. Второй раз не тянет. Думаю подготовиться к занятиям на завтра. Почему-то знобит. На дворе тепло и тает.

5 марта 1944 г.

Воскресенье началось с того, что вместо 7 часов нас подняли на снег в 5 часов. Потом (и сейчас) люди занимаются мытьем полов, окраской дверей и панелей, очисткой от снега крыш и т. д. Изыскивается всякая работа, чтобы не дать ни минуты покоя. Меня старшина тоже поднимал несколько раз. Я на снег ходил, а потом занимался своими делами: провел партбюро, провел занятия по приказу.

Сейчас нужно идти в клуб на семинар партактива или проводить партийное собрание. И туда надо, и туда. Куда идти? Пойду на семинар, на собрание пошлю Ромашкова.

После семинара много работал: провел занятия, написал протокол, три заметки в газету, устал порядочно.

Вечером был в кино, смотрел английскую кинокартину, названия которой не запомнил. «… из джаза»[233]. Понравилась.

6 марта 1944 г.

11‑й час вечера. Я снова на дневальстве. Уже прокричал: «Отбой!», но еще многие не спят, и главное, люди не нашей роты, а другой, которая временно поселилась в нашей казарме. Наши люди в полковом наряде.

До обеда на занятиях не был, а делал кое-что по партийной части: достал приказ т. Сталина в клубе (брошюру), получил для двух товарищей рекомендацию в партию.

После обеда был в бане, выстирал полотенце и гимнастерку. У старшины обменил портянки – грязные на чистые, выстирал носовые платочки. Подрубил концы полотенца, а то оно раздергивается.

Сейчас ходил на кухню, достал у младшего лейтенанта Кирюхина, дежурного по кухне, немного тушеных овощей и обеденной каши. Только мы начали есть с дежурным по роте сержантом Кантышевым, как пришел замполит Федоров. Кантышев бросил ложку, растерялся, толкнул маскировочный щит у окна – все это полетело, загремело. Я взялся подбирать, а Кантышев кое-как доложил.

Когда на кухне дежурит кто-нибудь из знакомых, туда приходится заходить и просить. Это очень унизительно. Но делают это все, и всех подгоняет постоянная потребность в еде, ибо кормят нас очень мало. У Маслянского, например, развилось на этой почве полное истощение, и он, увидев где-нибудь хлеб, не может не стянуть его, хотя является культурным человеком, артистом. Я до этого не дошел, но мысль о том, что мне хочется есть, никогда не оставляет меня.

На дворе потепление. Днем светит солнце, бурно течет с крыш, чувствуется поворот к весне.

Войска 1‑го Украинского фронта 4 марта прорвали оборону противника по фронту в 180 км и за 3 дня боев продвинулись от 25 до 70 км. Разбито 4 танковых, 8 пехотных дивизий, уничтожено более 15 тыс. немецких солдат и офицеров, взято в плен более 3 тысяч.

Наши войска заняли города Изяслав, Шуйск, Ямполь, Збораж и другие – между Тарнополем и Проскуровом, взят ряд районных центров Тарнопольской и Каменец-Подольской областей и более 700 населенных пунктов, а также до 20 ж. д. станций. Перерезана ж. д. коммуникация Тарнополь – Проскуров. Войска 1‑го Украинского фронта идут по территории Западной Украины, бывшей Польши, и движутся к границам Румынии: из районов Луцка и Ровно на юго-запад: Тарнополь, Станислав, Черновцы.

На других участках фронта затишье, бои местного значения.

На днях Финляндия через нашего посланника в Швеции Коллонтай запросила, на каких бы условиях СССР согласился на ведение переговоров о сепаратном мире.

СССР ответил: 1) при условии разрыва с Германией и интернирования ее армии в Финляндии, даже при помощи Красной Армии; 2) при условии отвода финских войск на границу 1940 г. и др.

Мировая печать поддержала эти условия, как мягкие и выгодные, однако Финляндия называет их ужасными и официальные переговоры о мире вести отказывается.

Надо думать, на днях ее вновь начнут усиленно обрабатывать бомбардировщики с воздуха.

Первый час ночи. Хочется спать. Меня должен в час сменять Маслянский, но его еще нет из клуба, где он руководит струнным кружком. Не знаю, что он делает там. А может быть, я не заметил, как он прошел. Он, возможно, спит.

8 марта 1944 года

День женщины. Этот день был праздником в педучилище. Я всегда устраивал хороший вечер для своих учениц. Сегодня утром я был в радостном настроении, затем это сменилось усталостью, т. к. до обеда мы занимались во дворе, потом были в бане, а с вечера я заступил на дневальство. Сейчас второй час ночи. Недавно написал письмо Тамаре со стихами, которые сочинил вчера и сегодня. Вот они:

Я часто думаю, что если вдруг случится,

Что я в бою смертельно буду ранен,

И даль замельтешит в глазах пестрее ситца,

А солнце, как снаряд, полнеба протаранит, —

Я с ходу упаду вперед в порыве мести…

Прогнавши смерть, тебя, как сон, припомнив,

Я в сердце соберу живые нити вместе.

Зажать сквозную рану нелегко мне,

Но я зажму ее, шатаясь, грузно встану,

Кровавым ртом «Прощай, родная» крикну

И за тебя, за жизнь, с которыми расстанусь,

Убью врага – и, мертвый, сам поникну.

Стихи сильные. Получились удачно. Я послал их Тамаре как подарок в день женщины.

Получил сегодня письмо от Наташи. Она пишет, что Юра приехал к ней оборванный и завшивленный, прожил у нее 5 дней. Она достала ему пропуск, и он уехал к матери. Она уже получила от него письмо. Марийка почему-то не работает. Не беременная ли она?

Наташа журит меня, что я «разошелся» с Тамарой Дюжевой, и удивляется, что я продолжаю любить Марийку.

Вряд ли я мог бы полюбить Марийку вновь. Я люблю маленькую Тамару, но не надеюсь, что мы с нею будем жить. Вероятно, остальную жизнь я проживу бобылем. Писем от Дюжевой я еще не получил. Это будут, наверное, тяжелые для меня письма.

Войска 1‑го Украинского фронта продвигаются вперед и ведут бои на окраинах города Староконстантинов.

Мне пришла смена. Иду спать.

10 марта 1944 г.

Светит солнце, но утром было минус 10°. Сейчас в тени то же. День выпал какой-то бездельный. У восьми человек при осмотре были найдены вши, несмотря на то что позавчера все были в бане. Поэтому сегодня всех опять отправили в баню. Я тоже пошел бы, но в это время ходил в клуб за фотографией. Сейчас подшил газеты, ушел в ленкомнату, где сегодня повесили репродуктор, слушаю радио и пишу три записки.

Приятно слушать радио. Я всегда этим увлекался, а сейчас, когда по радио слышишь о победах Красной Армии, тем более. Когда окончится война и я попаду домой, первая моя покупка будет – хороший радиоприемник.

Вчера вечером и сегодня сообщают, что войска 1‑го Украинского фронта овладели городом Староконстантинов, ворвались в Тарнополь, ведут бои на его улицах и заняли более 100 других населенных пунктов.

В районе Казатина по направлению к Виннице наши войска заняли свыше 40 населенных пунктов.

Войска 3‑го Украинского фронта за 4 дня боев западнее и юго-западнее Кривого Рога расширили прорыв по фронту до 170 км, продвинулись вглубь от 30 до 60 км, заняли райцентры Николаевской области Казанка, Новый Буг, несколько ж. д. станций, более 200 населенных пунктов. Нанесены тяжелые потери 3 танковым и 6 пехотным дивизиям. Уничтожено до 8 тыс. солдат и офицеров, захвачено в плен более тысячи.

Противник бросает крупные силы и упорно сопротивляется, но Красная Армия неотвратимо движется на запад.

Сегодня на завтрак была капуста (зеленые листья), на обед из нее же щи. Последние дни эта капуста раза два в день. После нее ужасно хочется есть. Никак не дождешься очередного приема пищи.

В прошлом году в это время я один жил в станице Калужской у людей, которые питались вареными бураками без соли. Они весь день и ночь говорили о еде, о том, какие они до войны делали колбасы, какие пекли пироги, булки, хлеб, как жарили гусей, уток и т. д. Мы сейчас тоже постоянно вспоминаем всякие кушанья и говорим о пище.

10 марта 1944 г. 9 часов вечера

Радость охватывает меня все больше. Сейчас сообщили приказ Верховного главнокомандующего маршалу Советского Союза Коневу. Войска 2‑го Украинского фронта за 5 дней продвинулись от 40 до 70 км, расширили прорыв до 175 км, нанесли тяжелые поражения 6 танковым, 7 пехотным дивизиям, овладели гор. Умань, Христиновка, Тальное, Монастырище и др., захватили более 300 кв. км, расширив фронт прорыва до 175 км.

Захвачено 500 танков и самоходных орудий, из которых более 200 совершенно исправных «Тигров», «Пантер» и «Фердинандов»[234], более 600 орудий разного калибра, более 12 000 автомашин.

Я еще жду сегодня нового важного сообщения о взятии Тарнополя. На днях еще должно быть сообщение о действиях 4‑го Украинского фронта. Быстрыми темпами наши войска продвигаются к границам Польши и Румынии.

Я тщательно слежу за картой, отмечая продвижение наших войск. Каждая их новая победа приближает нашу победу и наполняет сердце гордостью и радостью.

Сегодня в газетах есть краткое сообщение, что наша военная миссия выехала в Югославию. Это тоже чревато большими новостями.

Финляндия все еще колеблется, мировая печать обрабатывает ее на необходимость немедленного заключения мира с СССР на условиях, предложенных с нашей стороны.

12 марта 1944 г.

Еще один выходной день. Вчера подбросило на четверть снегу, и я работал на нем до обеда. Ужасно устал. Просто походил на выжатую губку. Сегодня с утра тоже был на снегу.

Вчера мне снилось, что я попал в стрелковую часть и бродил с винтовкой за плечами в качестве патруля по какой-то грязной улице.

Днем получил письмо от Дюжевой. Мне тяжело было читать его, и еще более тяжело отвечать. Она переживает и понимает, что между нами уже все кончено. Но она в душе еще надеется, что я после войны приду к ней.

Вот некоторые цитаты из ее письма:

Знаешь, Вася, если бы ты не написал такого отчаянного письма, в котором ты меня даже оскорбил, я бы никогда не отослала ребенка, но тогда, когда я, по твоему мнению, не гожусь быть воспитателем, когда разрыв между нами будет тобой даже не чувствоваться, когда ты в меня никогда не был влюблен, я не могла иначе поступить.

Собственно, о последнем ты мог бы и не писать, т. к. я хорошо это знала с момента нашей супружеской жизни, и не стоило меня лишний раз расстраивать. Я думаю, что сигнализировали тебе о моем отношении к Юрию те люди, которые очень давно хотели ссоры и разрыва семейных уз. Пожалуй, они добились, т. к. ты учел их сигналы.

… Если женщина становится рабой своей любви, то ей будет очень тяжело. То же вышло и у меня.

Неужели ты допускал мысль, что я притворяюсь, что я могла любить кого-то другого, а с тобой жила из‑за каких-то корыстных целей? Я жила без тебя, не имея от тебя абсолютно никакой помощи, жила и терпела всякие лишения, т. к. знала, что есть человек, которого я жду и ради которого приходится терпеть многое.

… Не знаю, как ты поступишь после окончания войны, но, по-видимому, ко мне не вернешься, если жил со мной из‑за того, что я ухаживала за ребенком. Теперь нам придется если и встретиться, то только сказать друг другу несколько слов и разойтись. Я прошу тебя никогда не думать, что я нашла кого-то другого. С квартиры моей меня выселили еще 16 января, т. к. приехала школа летчиков, и мне не удалось удержаться. Дали одну комнату по улице Карла Маркса, № 60, вместе с хозяевами, причем ход через их квартиру. Печки нет, холодно, и я там почти не живу. Ночую около месяца у Вали Рудневой. Только она меня морально поддерживает, иначе бы я давно уже сошла с ума от всех этих переживаний. Знаю только одно, что я была и осталась самым несчастным человеком из всех участников трагедии.

… Прошу тебя, напиши мне хоть еще одно письмо, в котором бы я услышала твое мнение по всему происшедшему. Ты даже не посчитал нужным прислать свою фотокарточку, хотя подруге дней твоих суровых[235] прислал. Думаю, что получу от тебя письмо.

Я написал ответ, что не следует нам больше встречаться, т. к. наша жизнь была случайной, что она знала, что я не влюблен в нее, и что мы должны были еще до войны прекратить совместную жизнь. Это было ясно и для нее, и об этом неоднократно поднимался вопрос, но у нее не хватило решимости уйти.

Я также оценил ее по достоинству, как хорошую хозяйку, заботливую и неутомимую жену. Я поблагодарил за ее заботу о Юре и сказал, что не забуду этого никогда. «Мы не будем врагами, но истязать друг друга совместной жизнью, которая никого из нас не удовлетворит, нет смысла. Это мое твердое решение, перерешать его не следует. Лучше после окончания учебного года уехать тебе из Ейска. Если ты этого не хочешь, туда не приеду я» – примерно так написал. Мне неприятно было писать ей так, весной я было решил жить с нею и написал ей об этом. Теперь мне стало ясно, что нельзя любовь подменять чувством долга.

Войска 1-го, 2-го, 3‑го Украинских фронтов продолжают наступление. Противник подтянул большие силы и сопротивлялся до последней степени. Вчера наши войска взяли гор. Бериславль, продолжали бои на улицах Тарнополя, успешно продвигались к Херсону, Николаеву, Виннице, Проскурову.

Вчера меня избрали членом полкового партбюро. Возражал майор Василенко, начальник штаба, очень похожий на Жору Красовского.

После обеда я и члены партбюро присутствовали на собеседовании по приказу № 16 т. Сталина[236]. Собеседование проводил парторг полка т. Морозов. Мои ребята и я отвечали здорово. Это оставило хорошее впечатление у Морозова и подняло настроение у меня. Вернувшись, провел собеседование в роте. Ребята тоже отвечали здорово. Радостный я отправился в кино на «Истребители»[237]. После 2‑й части нас внезапно вызвали, заставили немедленно одеться в поездку. В последнюю минуту меня оставили. Ребята поехали разгружать вагоны.

Сейчас время перед ужином. Пишу эти записи. После ужина, если удастся, собираюсь написать письма.

14 марта 1944 г.

Вчера, в связи с дневальством, очень мало спал, всего часа 4. Вечером притащил из кухни ведро заваренного чая и выстирал в нем свои носки, портянки и подворотнички. Затем достал у старшины пару чистого белья. В бане я был всего три дня тому назад, однако вчера нашел в рубахе пару огромных вшей, которые залезли от кого-то из соседей на нарах, т. к. спали мы впритирку. Рубаха оказалась маленькая, и мне трудно дышать в ней. Кальсоны же, наоборот, настолько громадны, что мне пришлось подшивать их в поясе. Когда я одел их, оказалось, что нет пуговиц. Пришлось вновь раздеваться, одеваться, разыскивать в каптерке пуговицы, пришивать их, раздеваться и снова одеваться. Эта процедура с кальсонами и подшивание подворотничка заняли у меня время до 12 часов ночи. Ночью спал мало. Почему-то черти подняли меня в 5 часов утра. Сейчас раскалывается голова.

Сегодня весь день занимался партийными делами: готовился к заседанию партбюро и собранию, ходил за рекомендациями для вступающих в партию, оформлял дела. Уже седьмой час вечера. Писать почти темно.

Вчера получил второе письмо от Миши, а сегодня второе от Юры.

Дюжева в своем письме пишет: «Я прошу тебя никогда не думать, что я нашла кого-нибудь другого».

Миша пишет: «Получил от Тамары Михайловны письмо, полное великой скорби и оскорбленного тобою ее чувства любви к тебе. … Ты очень поспешил и, безусловно, наделал глупостей. Может, ты постараешься написать ей ласковое письмо утешения. Сделай».

Юра же пишет: «Пишет ли тебе Т. М.? Она в последнее время тебя поменяла на одного капитана». Любопытная история. Так что я не поспешил, а сделал вовремя свой разрыв с Тамарой Дюжевой. Хорошо, что я закончил с нею. И как-то даже приятно, что ей подвернулся какой-то капитан.

Вчера 50 грамм сахара променял на 500 гр. хлеба.

Наши войска заняли Херсон.

Меня зовут снова принимать дневальство.

15 марта 1944 г.

Позавчера во втором часу ночи я начал писать письмо Тамаре, но не закончил его и перешел на стихи.

Последние две строки долго не удавались. Я закончил стихи только сегодня и тоже на дневальстве. Мне они нравятся своей краткостью, простотой и сочетанием серьезности и шутливого тона. Вот они.

Я жду твоих писем, как чуда,

Как ждем мы конца войны.

Но разве постигнешь причуды

Решений твоих двойных?

Ты можешь сказать: «Согласна» —

И в силах я смерть победить.

Ты можешь отказом властно

Душу мою истребить.

С надеждой, как ждет подсудимый,

Я жду над собой приговор.

Была ты мне только любимой,

Теперь ты и мой прокурор.

Юра прекрасно пишет письма. Они у него умны и оригинальны, хороши по стилю. Привожу цитаты из письма, полученного позавчера:

Дорогой мой папа!

Я сейчас долго вспоминаю о прошлом, о тебе, о Ейске до войны. Как мне захотелось тебя увидеть! Особенно сильно это желание я ощутил сейчас. Скорее бы кончилась эта всем надоевшая война! Я жив и здоров. Живу в поселке у мамы. Хожу в школу, которая, между прочим, неплохая. Милочка уже большая (а я все такой же – маленький). Увидев ее, ты бы не узнал в ней той крошки, которую ты видел в последний раз в 1939 году.

В январе я проездом побыл у бабушки и тети Наташи в Москве. Приняли они меня тепло и хорошо. За это короткое время я побывал во всех уголках Москвы. Ходил в кино, музеи, был в планетарии, который произвел на меня огромное впечатление и очень понравился, был на новых станциях метро, на выставке трофейного вооружения.

Бабушка и тетя Наташа приглашали меня приезжать к ним в гости. Я думаю летом туда поехать.

Вчера наши войска заняли гор. Гайсин, подошли на 15 км к Виннице, находятся недалеко от Николаева, в районе Березнеговатая – Снигиревка окружили несколько дивизий, из которых уничтожили около 10 тыс. человек и более 4 тысяч захватили в плен.

«Где, странник усталый, найду я

Последний приют для костей» (Гейне)[238].

16 марта 1944 г.

До обеда был на занятиях на Обводном канале по постройке постоянной линии.

После обеда и до 12 часов ночи обрабатывал материалы партсобрания, партбюро и писал план работы.

Вечером по радио сообщили приказ т. Сталина о взятии войсками 2‑го Украинского фронта (маршал Конев) города и ж. д. узла Вапнярка, в результате перерезана ж. д. дорога Жмеринка – Одесса.

О Тарнополе ничего не слышно. Очевидно, противник выбил наши части. Ожесточенные бои идут на Проскуровском направлении. На других участках фронта успешное продвижение.

Группировка противника в районе Березнеговатая – Снигиревка полностью ликвидирована.

Ежедневно жду писем от Тамары, но их нет. Это волнует меня. Не пишет и Лидия Григорьевна.

18 марта 1944 г.

Вчера весь день работал ломом – рыл траншею для кабеля. Вечером сидел до полпервого, готовился к беседе о Парижской коммуне. Сегодня беседу уже провел. Сейчас оформляю рекомендацию на вступающих в партию, у старшего лейтенанта Куприянова. Вечером был на партбюро полка, информировал о работе: замечаний не было. Капитан Морозов отметил, что план работы представил только я из всех парторгов, отметил, что я работаю оперативно и что на собеседовании по приказу № 16 т. Сталина я и мои члены бюро отвечали лучше всех остальных.

Вчера вечером сообщили приказ Верховного главнокомандующего о том, что войска 1‑го Украинского фронта (маршала Жукова) штурмом взяли гор. Дубнов на Львовском направлении. Замечательно развиваются действия южнее и юго-западнее Умани (150 населенных пунктов) и Кировограда (100 населенных пунктов). Бои на подступах к Проскурову и Виннице с крупными силами противника. На Николаевском направлении взято более 30 населенных пунктов. Войска подошли близко к Николаеву – 15–20 км.

Сегодня отчетливо видел во сне Тамару и Лиду. Куда-то ехал. Прощался, горячо целуясь с Лидой и еще какой-то девушкой, кажется, Валей Бардаковой, спешил скорее уйти от нее. Потом был с Тамарой. Она была родная: заботливая, чуткая, милая, ласковая, проводила меня. Горячо попрощалась. Мы расстались очень тепло. Я видел, как она постарела и подурнела за это время и даже несколько расплылась, будто была беременна.

Я из поездки должен был вернуться к ней. Мне снится то, о чем я постоянно мечтаю.

Вечер. 18 марта

Суббота. Недавно передали два приказа Верховного главнокомандующего. Войска 1‑го Украинского фронта взяли Жмеринку, 2‑го Украинского фронта Ново-Украинку и Помощную. Все три ж/д узла ставят под угрозу немецкие войска в районе Николаева и Одессы.

Я снова на дневальстве. Заступил вечером, дневалю до 7 ч. вечера завтрашнего дня. Так пройдет мой день рождения. А я хотел быть в этот день свободным!

Сегодня получил письмо от брата Миши. Он капитан, работает пропагандистом в крупном армейском госпитале.

Привожу некоторые цитаты из его письма:

Юра благополучно добрался к матери и теперь живет у нее. У матери ему хорошо. Ты теперь должен быть спокойным. В деревне он будет сыт, а теперь это самое главное. Полагаю, что Мария сразу же включила его в учебу, и он посещает школу. С большой землей в отношении сына у тебя получилось правильно.

Тамара очень страдает. Она пишет мне письма, полные скорби. Тебе следует ее пожалеть и написать приветливое письмо. Она тебя любила и любит. Мимо этого редкого человеческого чувства нельзя проходить без человечности и внимания. Лично мне ее жаль. Судя по письмам, она умная женщина, что у тебя с ней не вытанцовывается, для меня не понятно. Какой-то ты особенный на любовь. Все у тебя как-то кувырком. Мне даже обидно за тебя. Парень ты хороший, работник полезный для общества, а в личной жизни у тебя хреновина, вроде басни с воробьем.

(Эту басню рассказал ему я. Мораль ее: залез в говно, так не высовывай голову. Воробей высунул, а его сцапала кошка.)

19 марта 1944 г.

Мне 38 лет

Мой старший брат Михаил Степанович [239]

[На обороте: Будь здоров, мой родной, брат Василек! Приветствую тебя! Твой брат Михаил. 8/III 44 г.]

Я думал, что эту дату ознаменую хотя бы тем, что буду свободен от нарядов и напишу письма дорогим мне людям. Получилось иначе. Сегодня дневалю по роте.

Этот день я всегда отмечал торжественно, приглашал к себе 2–3 лучших друзей. Мы выпивали, закусывали хорошими домашними закусками, слушали радио, веселились.

Сегодня на завтрак я съел 250 гр. хлеба, 250 гр. гречневой каши. Кипятку много.

Позавчера я получил 100 гр. конфет и хотел продать их, чтобы купить хлеба, но сегодня по случаю именин уже половины нет. Я пил с ними чай. Несколько кружек кипятку без хлеба. От этого как-то отяжелел, и от воды даже мешки под глазами.

Находясь на дневальстве, я стал оформлять партдела на некоторых товарищей. Пришел старший сержант Кантышев, заявил, чтобы я прекратил свою «писанину», надел кинжал и находился на посту так, как этого требует устав.

Пришлось подчиниться человеку, с которым в гражданке я, пожалуй, не сел бы рядом по большой надобности.

Каптышев испортил приподнятое было настроение. Кроме того, мне очень хочется курить. Табаку нет не только у меня, но и у других. Я было бросил курить и не курил 10 дней. Затем снова взялся за курение, т. к. оно притупляет потребность в пище. На некоторое время забываешь, что тебе хочется жрать.

Хочется сегодня получить письмо от Тамары. Почты еще нет, но скоро должна быть. Неужели и сегодняшние мои ожидания окажутся тщетными? Это совершенно омрачит мое настроение.

Сейчас время близится к обеду – осталось час, хочется есть. Я жду смены, затем схожу за газетами и письмами и, может быть, часок засну, если удастся.

9 часов вечера. Только что сдал дневальство. Каптышев окончательно испортил мне настроение. Он не стал принимать дежурства, пока я не перечищу патроны в ящике – полторы тысячи! Вдвоем со своим напарником мы работали два часа, пока почистили их. Только после этого он принял дежурство.

Новость не особенно приятная. Послезавтра с утра едем на лесозаготовки, в том числе и я. Говорят, что до мая месяца. Работа тяжелая, в снегу, в болотистой местности, без жилья. Посмотрим. Говорят, там лучше питание. Возможно.

Письма ни от Тамары, ни от Лидии Григорьевны нет.

Погибла Летюк. Она перед отъездом все пела.

Сейчас передали приказ по радио о том, что войска 1‑го Украинского фронта взяли Кременец на Львовском направлении.

20 марта 1944 г.

9‑й час вечера. Я заступаю часовым у дровяного склада.

Недавно передали приказ о взятии войсками 2‑го фронта г. Могилев-Подольский.

День сегодня оригинальный. С утра мы были в бане, готовились к отъезду на лесозаготовки, примерно на месяц. Когда вернулись из бани, пришел новый приказ об откомандировании почти всего личного состава роты в другие роты. Я тоже был назначен к откомандированию, но затем оставлен.

Капитан Сущинский, который ведает откомандированием, сказал, что я, очевидно, останусь здесь, т. к. майор Федоренко, замполит части, приказал никуда меня не отдавать. Нас осталось несколько человек, и теперь много работы – убирать, быть в нарядах и т. д.

Письма́ от Тамары снова нет.

Спустя час передали новый приказ Жукову о взятии нашими войсками Винницы.

21 марта 1944 г. Вечер

Был в суточном наряде. Ночь и день выпали холодные, я порядочно промерз, в результате меня знобит.

Сегодня почти всех ребят из 100‑го отдельного полка связи откомандировали в другие части. Остался я и еще несколько человек. Меня хотел взять к себе бывший командир роты Иванов парторгом, но меня не пустили по приказанию майора Федоренко.

Жду сообщений по радио. Думаю написать письмо сестре Марусе и в Москву Наташе.

Стоя на посту у дров, начал слагать стихи:

Теперь ты стала главной темой

Моей мечты, моих стихов.

И жизнь лирической поэмой

Передо мной предстала вновь.

Готовлюсь я прочесть с тобою

Любви несчитанные дни.

Получил письмо от Наташи. Она пишет о Юре: «Мальчик очень хороший, послушный. Мы с мамой выгнали у него вшей, вымыли, переодели во все томочкино[240], все перестирали, перештопали, а то родимая где-то, а у не родимой близко лежало, да не больно болело. Мальчик в одних лохмотьях явился, да во вшах. Бабушка до сих пор не может прийти в себя, что он без билета и пропуска добрался из Ейска до Москвы. Мне очень жаль Юру, он очень хороший мальчик», – заканчивает она письмо.

23 марта 1944 г.

Вчера войска 2‑го Украинского фронта взяли гор. Первомайск.

К нам прибывает в роту 200 человек пополнения. За ними вчера уехал командир роты и несколько младших командиров.

Вечером я вздумал сделать зажигалку из гильз от немецких ракет. Провозился с ней до часу ночи. Сегодня закончил. Зажигалка получилась хорошая.

Вчера получил второе письмо от Дюжевой. Поздравляет меня с днем рождения, собирается отметить этот день, просит, чтобы я написал ей письмо, говорит, что никогда не забудет меня. «Может быть, тебе неприятно получать мои письма, так ты напиши мне об этом, – пишет она. – Я желаю тебе всего наилучшего в твоей жизни и в твоих боевых делах. Вспоминай меня хоть изредка. Я помню всегда, и мне кажется, что никогда не забуду. Пиши хоть изредка».

Вечером вчера впервые в жизни пил одеколон. Угостил Пастухов, дал гр. 50. Пить противно, и потом от тебя все время пахнет одеколоном.

Два дня у нас работает какая-то фронтовая комиссия по обследованию питания личного состава. Благодаря этому мы третий день питаемся как никогда. Вчера впервые ели рисовую кашу на настоящем сливочном масле, замечательные щи, прекрасное фасолевое пюре с мясом, вечером и сегодня утром пшенную кашу с маслом. Все это приготовлено вкусно, порции вдвое больше, чем обычно. При таком питании можно жить неплохо. Но… это только пока работает комиссия. Говорят, что тут всегда так бывает. А затем вновь несъедобная капуста без жиров, микроскопические порции. Взять бы этой комиссии и посидеть здесь хотя бы месяц, чтобы мы могли хоть немного почувствовать в себе силу.

В роте нас осталось всего 14 человек с комвзводов, старшиной, писарем. Рядовых бойцов только двое – я и Крюков. Сегодня уборку делали все коллективно. Вечером идем в наряд, а я не выспался. Как бы ухитриться заснуть часа два?

10:30 вечера. Передали извещения. Бои идут на окраинах Николаева.

В роте никого нет. Я дневалю, работает радио, тикают часы. Оставшиеся люди ушли в кино смотреть фильм «Яков Свердлов»[241]. Я один на всю казарму. Час назад приходил боец, который здесь в командировке с тремя товарищами. Ему удалось на час вырваться домой, он принес много махорки, сумку продуктов и, наверное, выпить. Ждал товарищей из кино, а сам ушел туда. Собирается угостить своих друзей. Мне дал грамм 50 настоящей махорки, и я курил ее с наслаждением.

После ухода его пришел дежурный по части старший лейтенант Шишкин, сказал, что скоро будет генерал-лейтенант связи. Я занялся наведением чистоты и кругом навел порядок.

Сейчас решил написать письма Тамаре и Лидии Григорьевне – выругать их за молчание.

24 марта 1944 г.

Сменился с дневальства, пообедал и лег спать, но меня сразу же подняли и вновь поставили на пост, т. к. в роту прибыло 200 человек людей, и все ушли устраивать их в казарме. Заступил на пост без сна.

Часов в 12 дня внезапно пришел комполка и застал меня курящим. Мне было сделано замечание и отдано распоряжение наложить на меня взыскание. Черт возьми, как он внезапно вошел! Все остальное у меня было в порядке, т. к. я кругом подмел, вытер пыль, убрал уборную.

Прислал Юра письмо от 18 марта, в котором пишет:

В январе я с Т. М. выехал из Ейска. На другой день мы были в Ростове. Там я прожил у сестры Т. М. 4 дня, а она жила у своего капитана. На 5‑й день она уехала в Ейск, а я с капитаном в Москву.

За Воронежем капитан сошел, я уже сам без билета продолжил свое путешествие. Приехав в Москву, я решил разыскать бабушку. Адрес у меня был, но, несмотря на это, я долго не мог найти дом, где живет бабушка. Никто не знал, где Тружеников переулок. Случайно в метро я от одной женщины узнал, как найти переулок, и, поехав туда, быстро разыскал его.

Когда я вошел к бабушке, она меня не узнала. Я сказал, кто я, и она расплакалась от радости. Тетя Наташа выхлопотала мне пропуск и купила билет. Я сел на поезд и наутро был в Товарково.

Мама и Милочка встретили меня хорошо. Через день я поступил в школу. Товарищей у меня нет, и я часто скучаю. Книги читаю, но мало, т. к. их трудно достать.

Папа! Я хорошо понимаю твое плачевное положение. Но я никогда тебя не забуду, и буду помнить о тебе вечно. Я веду переписку с Вовой Рудневым. Он пишет, что доделал передвижное кино, еще начатое мной.

Военные события этих дней: усиленное продвижение наших войск на юге Украины. Бои на окраинах Вознесенска, Николаева, в Бессарабии. Войска 1‑го Украинского фронта начали новое наступление на Тарнопольском направлении. За 3 дня продвинулись вперед на 46–60 км, заняли ряд райцентров и свыше 200 населенных пунктов.

Германия 19 марта оккупировала Венгрию, а вчера Румынию и Болгарию. Между венграми, румынами и немцами начались вооруженные столкновения.

19 марта Финляндия отказалась принять наши условия перемирия.

Гитлер к чему-то готовится. Назревают новые военные и политические события.

25 марта 1944 г.

Весь день чувствую себя больным. Вероятно, грипп: болит голова, ломит, знобит, апатия. Может быть, поэтому паршивое самочувствие.

В роту прибыло 200 человек 1926 года рождения, народ – оторви да брось. Семь человек сбежало в самовольную отлучку, 4 человека сидят под арестом. Это только за одни сутки. Дисциплины никакой. Приказаний не выполняют. Один сегодня на командира роты сказал, что «он х…..с». Среди них много воришек, но есть и 40 комсомольцев. Вчера я стоял на посту, сегодня был на обследовании по заданию парторга полка, а затем на партактиве полка. В роте среди нового состава я еще не был. Это нехорошо, и я чувствую себя неспокойно.

Парторганизация осталась маленькая, членов бюро откомандировали в другие части, как работать, что делать – я теряюсь. А работы так много. До 1 числа надо провести 2 внеочередных партсобрания, комсомольское собрание, занятия, выпуск боевых листков, выбор суда, редакторов, агитаторов.

Сегодня наши войска взяли Проскуров, вчера Чертков, Гусятин, Залещики, позавчера Вознесенск, Меджибож – началось массовое изгнание немцев с Украины и Бессарабии.

Гитлер оккупировал Венгрию, Румынию, Болгарию, такие же меры проводит и в отношении Чехословакии и Финляндии.

Писем ни от Тамары, ни от Лиды нет, и я уже не знаю, что и думать.

Вчера написал Дюжевой, чтобы она перестала мне писать письма, наполненные притворством и ложью.

26 марта 1944 г.

Вчера я выступил на партактиве, сегодня на семинаре парторгов по вопросу руководства и контроля за работой младших командиров средними и по вопросу о правах парторганов. Меня и в том, и в другом случае оборвали. В 1‑м случае майор Федоренко сказал, чтобы я говорил о работе коммунистов, а не командиров, подполковник Ефимов тоже обрезал меня, заявив, что контролировать может только он.

По 2‑му вопросу старший лейтенант, замкомбата Федоров заявил, что он заставит работать только в установленные им часы, а в остальное время я должен выполнять все, что и остальные бойцы, и он не позволит мне сидеть до 12 ч. ночи.

Был у парторга батальона Суханова. Он в мягкой форме забраковал все мои протоколы. Настроение у меня упало.

Приехал старший лейтенант Иванов, бывший командир роты, чтобы взять меня к себе парторгом, а Феоктистова писарем. Ни меня, ни Феоктистова не отпустили.

27 марта 1944 г.

Радостные военные события и тяжелый для меня день.

Войска 1‑го Украинского фронта окружили гарнизон немцев в г. Тарнополь и Каменец-Подольский и заняли свыше 100 населенных пунктов. Войска 2‑го Украинского фронта взяли гор. Бельцы и впервые за всю войну вышли на госграницу с Румынией по реке Прут на протяжении 85 км. Честь эта выпала войскам 2‑го Украинского фронта Конева. Сегодня взяли Каменец-Подольский.

Вчера я был назначен дежурным. Круглые сутки бегал как угорелый. Спал только 2 часа. Сегодня началось партсобрание, но оно сорвалось, т. к. в роте 200 человек новичков создали такое, что с ними нельзя справиться. Уже 5 человек сбежало, 7 человек сидит арестованных. Сегодня трое сбежали.

Народ мелкий, но вредный. Они напоминают мне учеников 6–7‑го классов. По росту и сознанию не ушли от них. У них много детского озорства, упорства, хулиганства, но среди них есть и квалифицированные оторвиголовы.

Майору Федоренко один заявил: «Кто ты такой? Откуда взялся? Что ты меня пугаешь избой[242]. Мне 17 лет, а я уже имею 15 лет тюрьмы».

Сегодня мне заявил один: «Что ты заставляешь меня мыть полы? Я был завмагом». Пришлось сказать ему, что я был директором педучилища. Это на него не подействовало. Комнату, которую вдвоем мы мыли за 30 минут, он со своим товарищем мыл с 9 ч. утра до 2 ч. дня. Его товарищ захлюстался[243], как курица. Мыть они начали наоборот – не к выходной двери, а от нее и вглубь.

Двадцать раз за день приходилось мести. Только подметешь – уже полно окурков, плевков, бумажек. В уборную курить не идут, а курят в аудиториях, в коридоре. Оправляются в уборной не в раковину, а на пол. Один попробовал на ощупь портьеры и сказал: «Если бы они были плюшевые, я украл бы их, а это барахло не хочу».

Я пытался провести сегодня с ними беседу о предстоящих действиях в Западной Европе. Человек 50 слушали, а остальные занимались своим делом: кто свистел, кто играл в шашки, кто дрался, кто разговаривал. Перекричать их было невозможно, и я понизил голос, рассказывал только для тех, которые были вблизи меня, но этим слушать тоже не было возможности. Беседу я не довел до конца, т. к. в это время 3 человека сбежало. Вывели всех в коридор и стали делать проверку, прервав мою беседу на самом интересном месте.

Все теряются, не найдут мер воздействия и установления дисциплины. На них ничего не действует.

29 марта 1944 г.

Вчера взят Николаев.

Я провел хорошее партсобрание. У меня улучшилось настроение. Улучшилось и у других. Вчера ходил беседовать с пополнением. Взялись за работу и оружие. Ничего не делает комсорг, а завтра проводить собрание.

Сегодня из пополнения всех окончивших 6 и выше классов забирают на радиокурсы. Это несколько облегчит наше положение.

Писем от Тамары и Лидии Григорьевны все нет. Просто ужас. Позавчера получил письмо от сестры Наташи. Она согласилась со мной, что я поступил правильно, разорвав связь с Дюжевой.

До обеда готовил людей к получению партдокументов в парткомиссии и переписывал протокол партсобрания.

1 апреля 1944 г.

Этот день в школьной обстановке проходил всегда очень оживленно. Все стремились обмануть друг друга. Здесь этот день у меня прошел с массой приключений. В 5 часов утра меня подняли, чтобы вместе с лейтенантом, старшиной и двумя сержантами сопроводить в прежнюю часть 10 человек из пополнения – самых отъявленных молодцов, с преступлениями и судимостью. В 6 ч. утра мы отвели их в столовую завтракать и завтракали сами. Из столовой нам с большим трудом, насильно, еле удалось их вытянуть. Они требовали, чтобы им дали на весь день хлеб и за два дня конфеты. В 7 часов мы с ними вышли, усадили в трамвай и стали часовыми на выходах. На вокзал прибыли благополучно. В 8:15 мы сели на Финляндском вокзале в вагон и поехали к месту назначения в Ириновку (50 км у Ладожского озера).

Заняли полвагона. У одного выхода сел я, посредине старшина Сергеев, у другого выхода сержант Крюков и Комиссаров. Сопровождаемые вели себя буйно – пели блатные песни (они из бывших беспризорников и отъявленных хулиганов), ругались матерно, на чем свет стоит, острили над нами, меня называли дедом.

После третьей остановки, когда поезд отошел метров 300–400, трое из них выскочили на ходу поезда из вагона. Я этого не видел и удивляюсь, как проворонили те, которые стояли у того выхода, через который они удрали.

За ними спрыгнул сержант, [а также] Комиссаров и чуть не сломал ногу. Лейтенант назвал всех нас, в том числе и меня, деревянными головами. Мне это было неприятно, хотя я здесь был ни при чем. На место привезли 7 человек. Один из них пытался уехать, ухватившись за поручни. Я хорошо дал ему прикладом и стянул с подножки. Он пытался ударить меня. Я ему добавил. Он погрозил, что это мне так не пройдет.

По дороге к месту назначения лейтенант решил, что он доведет семерых вдвоем со старшиной, а Крюкову и мне приказал отправляться домой. Мы приехали в третьем часу и сразу же напоролись на замкомбата т. Федорова и майора Федоренко. Т. Федоров, выслушав наш рапорт, приказал разбиться в доску, найти их и привезти, приказав отправляться к ним на квартиры (двое из них ленинградские), а затем на ту станцию, откуда они удрали. По дороге я решил, что домой к ним ехать нечего, и мы с Крюковым отправились на ту станцию, откуда они бежали. Там побывали в комендатурах и на КПП[244] и узнали, что все они пойманы и отправлены в свою часть. Двух поймал Комиссаров, одного милиция.

Нам написали на командировочном, что Комиссаров и 3‑е бойцов с ним направлены в свою часть. На попутной машине мы уехали в Ленинград, некоторое расстояние прошли по Невскому и другим центральным улицам. Все военные принимали нас за патрулей (мы были с винтовками) и козыряли нам, как это положено. Зашли, попили кофе и съели желе (у Крюкова были деньги).

В 7 часов мы были у себя, но разыскиваемых не оказалось. Следовательно, они или сидят все четверо в ленинградской комендатуре, или их повез Комиссаров в Ириновку. Крюков уже Федорову доложил сам. Нас пока никуда больше не послали. Я еще не видал Федорова. Приключение не из особенно приятных.

За городом я видел женщин с распускающимися ветками вербы, хотя кругом еще лежит тающий снег и на дворе холодно. На Невском многолюдно. Он выглядит точно так, как на одной из картин: Москва у гостиницы «Москва»[245]. Разрушений много и на Невском. Работают столовые и магазины, где отпускается питание по карточкам. Много продается воды и кофе без карточек.

Кругом по Невскому выставлена огромная реклама кинокартин «Багдадский вор» и «Кутузов»[246], но эти картины еще не идут.

Настроение в эти дни неважное. Не ладится работа в роте, хотя дисциплина стала несколько лучше. Партработа не идет. Все заняты пополнением. Некогда ни занятие провести, ни газету выпустить.

Ничего не пишут Тамара и Лида. Просто удивительно.

Военные события на юге разыгрываются чрезвычайно успешно. Взяты Черновцы, Коломыя, Очаков, Котовск. Наши войска подступают к Одессе. Противник отступает. О Тарнополе по-прежнему ничего не слышно.

2 апреля [1944 г.] Утро

Только что позавтракал гречневую кашу из сечки. Не наелся. На столе лежит хлеб командира роты, гр. 700. Я съел бы этот черный хлеб безо всего, даже без соли и воды.

Светит солнце, день полувесенний, а на душе как-то неважно. Партсобрание без меня вчера не провели.

Наши правонарушители снова здесь, все 10 человек. Их не приняли, и командир роты привез их опять к нам. Особенно опасен Стеблий. Он уже служит 3‑й год, был в штрафной роте. Он предводитель. Его боятся и слушают, как Костю Капитана[247].

Бегунов Комиссаров отправил в Ириновку, а оттуда они приехали с остальными.

За эти дни у меня украли котелок, кружку, полотенце, а сегодня ночью от шинели прямо с мясом отрезали 4 пуговицы и погоны.

3 апреля 1944 г.

1‑й час вечера. Только что окончилась воздушная тревога, которая длилась минут 40. Били зенитки, но не слышно было, чтобы где-нибудь были сброшены бомбы.

Сегодня вызвал меня агитатор полка капитан Романов. Он сватал меня парторгом одного ремонтно-восстановительного батальона или парторгом в отдельную роту Иванова. Он обещал говорить об этом завтра в политотделе. Я принципиально согласился, т. к. последние дни чувствую здесь себя как-то лишним, т. к. приехал парторг батальона Суханов. Он сейчас работает у нас в роте комвзвода. Больше из батальона здесь никого нет, и ему бы надлежало вести партработу роты.

Я боюсь, что меня вновь не отпустят. В батальоне трудно будет справляться с новой для меня работой. Капитан рассказал мне, что в батальоне 200 человек людей, 40 коммунистов, 35 комсомольцев. Они ремонтирует автомашины, находятся под Гдовом недалеко от передовой, снабжаются по 1‑й категории.

Капитан посулил, что я буду жить с офицерами, получать офицерский паек, месяца через два меня аттестуют, там мне будет хорошо, он хочет помочь мне выдвинуться.

Сегодня видел интересный сон, подробности которого забыл. Я видел письма, полученные от Тамары и Лидии Григорьевны.

В письме Тамары было много ее фотографий, присланных мне. Потом мне виделось, что я нахожусь вместе с Тамарой и Лидой.

Я был уверен, что получу от них письма. Однако писем от них не было. Получил письмо от Миши.

Сегодня опубликовано сообщение, что Красная Армия перешла на территорию Румынии и будет продолжать преследовать врага до полного разгрома и капитуляции, но румынской территории захватывать не будет и устанавливать свою власть также не будет.

6 апреля 1944 г.

Сейчас приехал майор Баранов. Мне трудно работать. Я вижу, что не умею руководить. Многие мероприятия не выполняются. Работаю я сам, но другие ничего не делают. Настроение такое, что хочется уехать отсюда куда попало.

Успешно продвигаются войска Украинских фронтов. В районе Скала окружено и уничтожается 15 дивизий (1‑й фронт). Войска 3‑го Украинского фронта заняли станцию Раздельная и уже подбираются к Одессе.

Писем не получаю от Тамары и Лиды.

7 апреля 1944 г.

6:30 утра. Вчера получил первое письмо от Тамары от 7 марта. Оно слишком долго шло. В нем она ничего не пишет о своей жизни, сообщает, что все мои письма получила. Она никак не называет меня в нем, как будто у меня нет имени, и не отвечает на мои вопросы. Большая часть письма посвящена вопросу о Юре, где она обвиняет меня в метаниях:

Мой родной!

…Верю, что ты меня помнишь и любишь. Меня всегда удивляла твоя способность отвечать на мои мысли, если они даже не высказались вслух. Когда я узнала, что ты уехал, и так далеко, мне стало грустно, появилось какое-то чувство отчуждения. Это не значит, что я меньше думала о тебе. У меня стало меньше надежды на то, что мы скоро увидимся и увидимся ли вообще. Я получаю так же часто твои письма и уже не чувствую расстояния, которое нас разделяет. Я смотрю сейчас на твою фотографию и по-прежнему вижу тебя родным и близким.

Дальше она говорит о Юре и о моем желании оставить его с Дюжевой, жить с нею и даже иметь дочку, потом о желании отправить Юру к Мещеряковой, к матери:

Мне казалось это совершенно необдуманным… Я знаю, тебе хотелось, чтобы Юра был у меня, но мне кажется, ты и теперь думал не столько о Юре, сколько о себе.

Я начала писать письмо с таким хорошим чувством. Завтра напишу другое. Сейчас не могу. У тебя сейчас столько испытаний, что хочется писать тебе только хорошее. С твоей любовью я не чувствую себя одинокой, и мне легче жить. Пиши мне чаще, родной. Тамара.

Письмо расстроило меня.

Это в дополнение к работе, которая не клеится. Я, мне кажется, не умею руководить, не гожусь для партработы. То, что я делаю сам, у меня получается, но других организовать не умею, не могу потребовать. Многое срывается.

Нужно переписать огромный протокол заседания полкового партбюро и работать в редколлегии однодневной печатной полковой юбилейной газеты. Между тем вчера т. Федоров сделал мне нагоняй, что я не хожу на занятия во взвод.

Вчера получилась еще одна неприятность от комроты. Он спросил у меня, ужинал ли я вчера, я ответил, что нет. Мне показалось, что это было предложением, чтобы я покушал у него. Я при свидетелях взял у него гр. 50 хлеба и гр. 10–15 масла. Вечером он сделал мне за это нагоняй и заявил, что я взял все это, не спросив. Мне очень неприятно.

10 апреля 1944 г.

Все эти дни с подъема и до 12 ночи кружусь как белка в колесе. Меня заставили присутствовать на всех занятиях, сверх этого проводить политинформации, политбеседы, готовиться к 25‑й годовщине полка, вести партработы.

Вот и сейчас я отпросился у комвзвода на 2 часа с занятий, чтобы сделать работу, а командир роты приказал идти на занятия. Комроты после случая с 10 гр. масла не пускает в канцелярию, где до этого он отвел мне стол для работы.

Позавчера получил 1‑е письмо от Лиды с ее и Тамариной фотографиями. До сих пор это письмо я не смог прочесть – только бегло пробежал.

Сутки был рабочим по кухне. Не спал ни минуты, устал до последней степени, но ел там так, как не ел за все время войны.

Наши войска 1‑го фронта вышли на границу с Чехословакией и Румынией на протяжении 200 км по фронту, а войска 2‑го Украинского фронта на румынской территории заняли гор. Ботошаны.

Много нужно бы записать, но не имею возможности.

11 апреля 1944 г.

Вчера войска 3‑го Украинского фронта овладели городом и портом Одесса. Как замечательно. В прошлом году, когда взглянешь на карту, брала оторопь. Казалось, что потребуется несколько лет, чтобы дойти нашим войскам до Одессы.

Успешно войска продвигаются и в Румынии, заняли вчера более 150 населенных пунктов.

Войска 4‑го Украинского фронта взяли Перекоп и продвинулись на 20 км. Началась расправа с немцами в Крыму.

Сегодня комроты сказал мне, чтобы я нашел себе для работы другое место и не заходил в канцелярию. «Сорят все, а убирать некому», – заявил он. Это не причина, т. к. в канцелярии всегда было чисто, когда я находился там, ибо я убирал не менее 3 раз в день. Причины, конечно, в чем-то другом. А вообще все это началось с 10 гр. масла.

Меня присоединили к 1‑му взводу сорок первым человеком. Смешновато получилось при строевых занятиях, т. к. я был лишним и шел позади хвостиком.

После 3 дней перевели меня в 4‑й взвод. Это уже звучит как насмешка. Там собраны малыши, которые не достают мне до плеча. Они смеются надо мной, называют стариком, дедом, папашей.

Парторг, правая рука командира, ставится в положение, когда он становится посмешищем. Мне это тяжело чувствовать.

Если нужно принести комроты или замкомбату завтрак, чаю или воды, то за этим посылается на кухню парторг. Это унижает меня как человека и дискредитирует как парторга.

Дважды меня встречал майор Федоренко, когда я нес завтрак комроты. Он спросил меня, почему я это делаю. Я ему ответил: «Потому что мне приказывают это делать». Федоренко ничего не ответил.

Вчера дошло до того, что в присутствии комроты писарь Феоктистов, мальчишка 1926 г., стал мне приказывать, чтобы я пошел [и] позвал комвзводов. Я вскипел, но не мог разразиться как следует. Я только сказал, что иду на занятия и никого звать не буду.

13 апреля 1944 г.

Два дня и прошлую ночь целиком работал над юбилейной газетой полка: редактировал и диктовал машинистке. В подразделении почти не был.

После Одессы нашими взят Тирасполь, и начались активные действия в Крыму – с севера и востока. Взяты Армянск, Джанкой и масса населенных пунктов. Наши войска находятся в 18 км от Симферополя. Отдельная Приморская, бывшая наша 56‑я армия, взяла г. Керчь и очистила от противника Керченский полуостров. Противник в Крыму в панике и большими массами сдается в плен. Успешно продвигаются наши войска в Румынии.

Войска 1‑го Украинского фронта с 1 по 10 апреля взяли из окруженной группировки противника в районе Скала до 7 тысяч в плен и уничтожили не менее 26 тысяч. Противнику все же удалось прорваться на помощь окруженной группировке и захватить гор. Буча.

Сегодня мне снилось, что меня грызли собаки, а я убивал их, душил. Неприятный сон.

10 ч. вечера. 13 апреля 1944 г.

Сегодня исключительный день побед в Крыму. Войсками 4‑го Украинского фронта заняты Евпатория и столица Крыма – Симферополь. Передано два приказа т. Сталина.

Третий передан войскам отдельной Приморской армии, которая очистила Керченский полуостров и овладела портом и городом Феодосия. Если так будут развиваться события, то Крым будет освобожден в 3–5 дней. Там будет немцам огромный Сталинград.

15 апреля 1944 г.

Войска 1‑го Украинского фронта маршала Жукова овладели г. Тарнополь.

Сегодня же умер бывший командующий 1‑м Украинским фронтом генерал армии Ватутин. Умер после тяжелой операции. Очевидно, был тяжело ранен[248].

Сегодня мне сообщили, что погиб военный инженер майор Богатырев из бывшего 100‑го ОПС. Нравился мне этот простой человек, любивший рассказывать анекдоты о воробье и о милиционере, который в трамвае спрашивал: «Громадяне, кто чхнул?» Бывший начальник политотдела нашей армии, а затем фронта, полковник Емельянов, говорят, попал в плен немцам. Я писал ему неоднократно политдонесения, которыми он всегда оставался доволен.

Чувствую себя паршиво: жуткий кашель, температура, насморк. У меня, очевидно, грипп.

Сегодня написал письма Тамаре и Мише, достаточно пессимистические. Получил письмо от сестры Наташи, в котором она сообщает, что в Москву за запчастями для тракторов приехала Маруся, которую и я, и Наташа не видели с 1937 г.

18 апреля 1944 г.

За три дня в Крыму наши войска взяли Ялту, Алупку, Алушту, Кореиз, Симеиз, Артек, Гурзуф и вплотную подошли к Севастополю.

За эти дни я продолжал работать над выпуском полковой газеты, написал план работы партбюро, провел 2 совещания, 2 беседы, выпустил боевой листок, привел в порядок партийное хозяйство.

Вчера до обеда был на занятиях на Обводном канале: производил разбивку линии, лазал по столбам. Была хорошая солнечная весенняя погода, и первое время я увлекся работой. К концу занятий устал и как-то обмяк.

После обеда пошел сильный дождь, он шел и ночью. Спать лег в 12‑м часу, в первом часу проснулся от собственного крика. (Последний раз я кричал во сне в 1942 г.) Я весь был мокрым, руки и плечи у меня онемели (что бывает часто). Мне приснился какой-то ужасный сон. Подробности улетучились, помню только отдельные эпизоды.

Я ходил в своей рубашке-косоворотке из кремового парашютного шелка и вдруг заметил, вся правая нижняя часть ее и весь левый рукав залиты химическими чернилами. Я не знал, куда мне деться. В какой-то связи с рубашкой видел Марийку, Милочку, чуть ли не возвратился на квартиру к себе.

У какого-то магазина с конфетами и шоколадом я помогал продавцу закрывать магазин. Он меня угостил конфетами. Потом магазин оказался обворованным, этот продавец указал на меня, и меня терзали, судили, пытали. Я встретил этого продавца дома, где были и Марийка и Милочка. Видел, как этот продавец менял свой образ, превратившись в черта, мне грозила какая-то неминуемая опасность. Я не то звал на помощь, не то что-то кричал на получеловека-получерта, от этого и проснулся.

У меня как-то странно билось и болело сердце. Медленно, тяжело и сильно оно бьется и сейчас, и что-то в нем болит. Чувствую подавленность, мне тяжело подниматься по лестнице, тяжело дышать. Это я замечаю уже несколько раз, и это меня очень беспокоит. Сегодня я, наконец, решил пойти в санчасть, хотя заранее был убежден, что там на это не обратят внимания. Мой выход оказался неудачным по другой причине – санчасть вообще сегодня никого не принимает, т. к. думает проводить какую-то прививку.

Наш взвод ушел на занятия на Обводной канал. Я сижу в классе в 1‑м взводе, очень хочу спать. На дворе пасмурно, моросит дождик. Я спал сегодня вплоть до подъема, и так забывчиво, что даже не помнил, что сейчас война и что я сплю в казарме. Мне показалось, что я просыпаюсь в мирном Ейске и стоит мне раскрыть глаза, как я увижу за окном зеленые листья дикого винограда (плюща) и зацветающие белые акации во дворе.

Вчера получил 2‑е коротенькое письмо от Лиды. Оно шло ко мне 14 дней и ничего особенного не содержит. Дюжева как будто рада, что мы разошлись.

Маленькая фотовыставка

1944 год

Ейск – Краснодар – Ленинград

1944. Я сам [249]

20 апреля 1944 г.

За эти дни на фронтах ничего особенного не произошло.

В районе Станислава противник бросается в атаки. Идут жесткие бои. Населенные пункты по несколько раз переходят из рук в руки. У Севастополя тоже ожесточенные бои. О других участках фронта ничего не слышно.

Вчера я дежурил по кухне. Устал как собака и ни одной секунды не спал. Сменившись, лег спать в 9 часов вечера.

Побаливает живот, т. к. на кухне несколько злоупотребил горохом и картошкой.

День солнечный, но холодный. Сегодня был в санчасти. Ну, и какой смысл туда ходить? Мне дали на один прием валерианки.

Сегодня же у меня проводилась проверка партработы. Результаты будут доложены на партбюро полка. Сейчас закончил обработку красноармейских книжек и сделал «маленькую фотовыставку» здесь. Идет тренаж под музыку.

21 апреля 1944 г.

Привожу почти целиком письмо, написанное сегодня Тамаре:

Сейчас хорошее утро. Семь часов. Я только что закончил политбеседу на тему: «Во имя Родины». Я хорошо провел ее и даже процитировал стихи Пушкина:

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

На дворе светит солнце. Хорошо видна городская даль. Я смотрю в окно и вижу на огромном пространстве крыши 6–8-этажных домов, заводские трубы большого города.

Здесь еще морозно, но весна берет свое, и на душе становится лучше, в сердце как-то интенсивней бьется кровь, и в голове роятся надежды, что война когда-нибудь закончится и что я увижу родные края и своих близких.

В это время прошлого года мы находились в прифронтовой кубанской станице. Кругом зеленела трава, цвел розовыми цветами миндаль. Казалось, что кусты его горят бенгальским огнем. Цвели черешни и, как снегом, осыпали черную землю огуречных грядок или зеленеющую молодую траву. Воздух был напоен сладковатым запахом миндаля, черешни, молодых листьев тополя; высоко ходило и хорошо обогревало солнце. Я уже спал на дворе и по утрам наблюдал, как в воздухе происходили воздушные бои или как наши самолеты летели большими соединениями на передний край и бомбили вражескую оборону и ее боевые порядки. Я находился в окружении природы и видел, наблюдал, как пробуждалась наша прекрасная русская весна.

Мне полюбилась станица, и я стал мечтать о ней, как Левин Константин или Оленин[250].

Мне даже захотелось поработать года 2–3 в станице, заведуя хотя бы семилеткой; поработать в огороде, в саду; найти необходимый отдых от тяжелых испытаний войны и полечить нервы и все остальное свежим деревенским воздухом, полезной физической работой, парным молоком и простой, но питательной деревенской пищей.

Приходит весна, и я опять начинаю мечтать. Мне хотелось бы сейчас попасть на Кубань. Я отчетливо припоминаю, как в прошлом году я шел через поле, через кустарники весенним солнечным утром и думал о тебе. Мне представлялось, что ты еще спишь, а я уже сходил побродить по берегу лимана и возвращаюсь к тебе, чтобы позавтракать и вместе отправиться на работу. Помню, как я получил письмо от Лиды прямо на дороге, на которой встретил своего письмоносца, проезжавшего на велосипеде.

Был вечер. Садилось солнце. Я шел полем к станице, которая виднелась км в 3‑х, и читал длинное-длинное письмо Лиды, написанное на узкой, тонкой желтой бумаге. В письме хорошо рассказывалось о тебе, что ты еще помнишь обо мне и вспоминаешь то хорошо, то плохо. Мне приятно было читать об этом, я улыбался и шел куда попало, не соблюдал дороги, напрямик, что было опасно, т. к. можно было наскочить на мину. Я думал о тебе. Я отчетливо представлял тебя. Мне было радостно.

Не проходит дня, чтобы не получить огорчений. После завтрака мы ушли на Обводной канал и были там до 3 часов. Не успел я оттуда вернуться, как на меня набросился комроты и посулил мне 10 суток гауптвахты. Дело в том, что вечером я имел неосторожность взять, не спросив у него, бумагу для тетради, чтобы записывать конспекты политинформаций и политбесед, им же самим требуемых. Я расшил тетрадь и вернул ему бумагу. Вечером, когда я вошел в канцелярию, чтобы положить кружку в свой ящик, он снова набросился, заявив, что его канцелярия не склад.

22 апреля 1944 г.

Пасмурный день. Недоразумения начались с утра. У меня заболело ухо, а перекись водорода у меня в канцелярии. Не успел я туда войти на цыпочках, как меня спросил комроты, что я шляюсь в канцелярию, начиная с утра.

Как можно работать при таком отношении? «Парторг – правая рука комроты». А в самом деле он просто ненавидит меня. Я ушел бы работать в другое место, но что сделаешь!

Двенадцатый час ночи. Завтра мы празднуем 25‑ю годовщину нашей части. Сегодня последний раз проводили тренировку. Завтра парад. На параде будет генерал-лейтенант вручать нашему командиру Красное знамя.

23 апреля 1944 г.

Недавно закончился парад нашей части по случаю ее 25-летия. Был генерал, вручил знамя. Мы кричали «ура» и стремились как можно лучше пройти мимо генерала, принимавшего парад.

С утра шел дождь, во время парада, в полдень, тоже накрапывал. Сейчас небо стало проясняться, посветлела даль. Я в ожидании обеда слоняюсь из угла в угол. Это за все время единственный день, когда мы предоставлены сами себе.

Мы ждали особенного питания по случаю праздника. На завтрак была повседневная овсяная каша – 230 грамм (3 ложки); к обеду как будто выдадут по 100 гр. водки и 100 гр. капусты. На первое обычные щи с соленой рыбой на растительном масле и каша гречневая, которой всегда бывает очень маленькая доза. На ужин рисовая каша. Во второй раз за мое пребывание здесь.

Генерал несколько человек наградил орденами и медалями, в том числе командира нашей роты орденом Красной Звезды, одного младшего лейтенанта, командира взвода, тоже орденом и 2 младших командиров медалями «За боевые заслуги».

Сегодня вышла газета, которую фактически я редактировал. Она выглядит хорошо, имеет 25 статей на 4 страницах и 8 фото. Мне хочется 1 экземпляр сохранить себе для памяти, но ее предложено после прочтения возвращать.

Сегодня будет в клубе вечер. Из нашей роты пригласили туда 6 человек, в том числе и меня. После торжественной части будет концерт артистов ДКА. Затем ужин для офицеров, куда мы, конечно, не приглашены. Офицеры вносили на этот ужин деньги и отдали свои дополнительные пайки.

На фронтах происходит что-то особенное. В сводке сообщается кратко: «На фронте ничего существенного не произошло». Между тем количество уничтоженных вражеских танков и самолетов, а также описание боевых эпизодов говорят о том, что происходят жесткие бои и что немцы у Станислава, Тарнополя, Нарвы переходят в атаки, очевидно, пытаясь вести контрнаступление[251].

24 апреля 1944 г.

Обед вчера был хорошим. Особенно понравился консервированный американский бекон, которого выдали гр. по 100. Водки я выпил 200 гр., купив 100 гр. за 25 рублей из денег, которые мне кто-то выслал и которые я должен буду получить. Водка подействовала слабо, т. к. была разведенной градусов до 20.

Хорошее настроение после обеда сразу было испорчено. Федоров, когда я зашел в канцелярию с газетами, чтобы подшить, заявил мне, чтобы я забрал все свое из канцелярии, в том числе и подшивки газет, и не заходил туда. Теперь мне разрешается входить туда только тогда, когда меня вызовут. Вот тебе и правая рука командира!

Вчера опубликовано новое сообщение о советско-финских взаимоотношениях. Финляндия вновь отказалась принять наши условия. Советское правительство прекратило дальнейшие переговоры.

В сводке вновь сообщено, что на фронтах существенных изменений не произошло.

Забыл написать о вчерашнем торжественном вечере. В приказе мне снова вынесена благодарность по части. Присутствовал генерал.

В художественной части выступали артисты театра имени Кирова и музыкальной комедии[252], в том числе 3 заслуженных, но концерт мне не понравился.

8 часов вечера 24 апреля

Только что вернулся из города. Устал так, что руки дрожат. К часу дня меня и еще двух товарищей – Комиссарова и Арутюняна Сурена – послали в тюрьму за уже знакомыми мне бывшими красноармейцами Стеблием и Соколовым. Их нужно было доставить на судебное заседание ревтрибунала. Мы доставили их и затем стояли часовыми на судебном заседании. За двукратные самовольные отлучки (дезертирство) и воровство Стеблию дали 8 лет тюрьмы, а Соколову 7 лет. После зачтения приговора мы снова этих приятелей сопровождали в «Кресты»[253].

В общей сложности пешком мы прошли километров 8. На обратном пути прошлись по Невскому и зашли в кинотеатр «Правда», посмотрели кинокартину «Март – апрель»[254] о наших парашютистах-диверсантах. В картине рассказывается, как один капитан и радистка в тылу противника взорвали бомбовый вклад, обнаружили аэродром, сообщили об этом по радио нашим летчикам, которые потом аэродром разбомбили. В картине показали трудности и опасности этой работы, а также воспитание характеров и немножко любви, пробуждение ее – март, апрель.

Город очищается и готовится к 1 мая: окрашиваются киоски, входные двери, обставляются витрины изделиями из папье-маше.

День сегодня хороший, солнечный. Я даже на одном газоне увидел вытыкающуюся из земли и нежно зеленеющую первую травку.

26 апреля 1944 г.

Утро. Светит солнце, отражаясь в лужах. Недавно окончился завтрак – гречневая каша. Маловато, но я дополнил чаем с замечательными конфетами, которых вчера вечером выдали на 4 дня – 100 гр. Я их закончил за два присеста: выпил чай вчера в ужин и сегодня в завтрак.

Я провел политинформацию о госбюджете нашей родины – разъяснительная работа перед выпуском нового госзайма, постановление о выпуске которого будет опубликовано 4 или 5 мая. Заем в прошлом году был выпущен на 12 миллиардов рублей, а реализован на 20 с лишним. В этом году он выпускается на сумму в 25 миллиардов. Задача состоит в том, чтобы его разместить, охватив подпиской 100% личного состава.

Сейчас идут занятия в классе по телефонии. Вчера с утра до обеда занимались на Обводном постоянным делом. С утра и до обеда шел густой, холодный и пронизывающий до костей, как осенью, дождь, который перед обедом стал идти вместе со снегом. Было холодно, мы промокли и озябли и вскоре стали маскироваться у подъезда, рассказывая друг другу всякие истории и мечтая вдрызг об окончании войны. Об этом мечтают и говорят все. У всех чувствуется ужасная усталость. Каждый хочет конца и мечтает о доме, о гражданской работе.

27 апреля 1944 г.

Вчера вечером майор Баранов внезапно пригласил меня на лекцию в лекторий горкома ВКП(б). Лекция произвела не особенно большое впечатление. Тема: «1 мая и отечественная война Советского Союза».

После лекции демонстрировался новый американский фильм «Северная звезда»[255]. Он из русской жизни. В нем рассказывается, что на Украине жил мирной жизнью колхоз «Северная звезда». Молодежь отправлялась на учебу в Киев. Внезапно началась война. Немецкие самолеты стали бомбить и обстреливать мирное население и постройки колхоза. В колхозе [был] организован партизанский отряд. Оставшееся население при подходе немцев стало жечь постройки. Потом показана расправа с населением немцев и борьба партизанского отряда. Картина очень наивна, но интересна тем, как американцы представляют нашу жизнь.

Сегодня в 15:40 едем в лагеря. Перемены обстановки и условий жизни. Вчера капитан Романов сказал, что в половине мая меня возьмут туда, куда он говорил, или к Иванову. В крайнем случае на 3‑месячные курсы парторгов. Я уже не особенно верю в то, о чем он говорит.

28 апреля 1944 г.

Вчера мы отправились в лагерь. Предполагалось, что будем ехать поездом, поэтому я взял с собой свою вещевую сумку и ящик с партдокументами и дневниками. Оказалось, что мы прошли км 3 пешком, затем до конца города доехали трамваем и оттуда км 15 шли пешком.

Я очень устал и по дороге заболел. У меня почему-то оказалось засорение желудка, рвота, понос, отвратительная отрыжка тухлыми яйцами. Я шел и страдал, останавливаясь то рвать, то оправляться. Плохо работало сердце. Я еле передвигал ноги. Пришли мы в лагерь часов в 8 вечера. Я свалился на голые нары и сразу впал в забытье. Часов в 10 я пошел в санчасть и принял слабительное. Ночью меня тоже позывало на рвоту, бросало в жар, знобило. Я был весь мокрый. К утру с желудком стало лучше, но во всем теле чувствовалась страшная слабость, и тяжело билось сердце. Я пошел в санчасть. Ко мне отнеслись так же формально, как и в городе.

Температуру мерили не 10, а 2–3 минуты и сказали, что она нормальная – 36,6. Термометр не разогрелся еще и не поднялся. Выслушали сердце и сказали: «Ничего особенного. Перебои. Нате вам таблетку. Валерианы у меня нет». Я ушел, постепенно оправившись, начал устраиваться. Я перебрался на другое место нар, поближе к окну, чтобы было видно писать. Наломал еловых веток и сделал постель, накрыв ее плащ-палаткой.

Землянка огромная. Мы поместились в ней всей ротой. Собственно, это не землянка, а полуземлянка. Землянку здесь рыть нельзя, т. к. в ней будет полно воды.

Мы в сосновом и еловом лесу. Здесь, очевидно, хорошо будет для здоровья. Сейчас сыро. Кругом под ногами вода. Весь день идет дождь. Место болотистое. Торфяники, озерцо с ржавой водой. Пить можно только кипяченую воду. Ребята весь день работали. Я находился в землянке.

Обедал с опасением. Я боялся есть, чтобы вновь не засорить желудок. Очень плохой хлеб: и клейкий, и как будто с очистками.

Сегодня надо бы проводить партсобрание, но в связи с переводом договорились перенести его на завтра. Газет нет, и не знаю, будут ли. Надо с личным составом проводить читку и беседы, но где это делать, я не знаю. В землянке темно.

29 апреля 1944 г.

Живот продолжает бесчинствовать. Ночью я чуть не наложил в подштанники. Потребовалось быстро выскочить, а дверь оказалась запертой. В темноте я никак не мог найти крючков, чтобы открыть дверь.

Я насилу выскочил из землянки и, пробежав несколько шагов, вынужден был стремительно сесть, за что мне попало от часового.

С утра был на занятиях. Мне дали отделение, и я разбивал трассу для наводки постоянной линии. Местность хороша – сосна, ель, мхи, болота. Сейчас мокро, сыро. Летом, говорят, ужасно много комаров. С удовольствием слушал птичий гомон, от которого я совершенно отвык в Ленинграде. Вечером провожу партсобрание.

30 апреля 1944 г.

Утром я, выйдя из землянки, был поражен прекрасным зрелищем: за ночь выпало полметра снегу. К обеду вся эта красота стала таять, подплывать водой и, наконец, превратилась в жидкое месиво, пополам с торфяной, болотистой почвой, отчего в ботинках было совершенно мокро. Землянка потекла. Плащ-палатка стала мокрой, намок ящик с бумагами и партдокументами, вымокла и стала тяжелой и твердой, как броня, моя шинель.

Вот тебе и 1 мая! А в прошлом году в это время в станице Холмской я лежал на зеленой траве у куста распустившейся сирени и писал дневник. Вечером вдали, на «Голубой линии» разгорелся бой, я сидел и писал письма, а рядом со мной сидел пьяненький сапожник и пел свои замысловатые песни, переходящие неуловимо для меня одна в другую.

Здесь холодно и сыро. Нам сегодня выдали летние портянки и летние брюки б/у. В них еще холодно. Я одел и летние, и зимние портянки, куртку, шинель, шапку и все равно чувствовал себя не очень тепло. Весь день выпускал боевой листок, газету, был в бане.

1 мая 1944 г.

Привожу почти целиком письмо, недавно написанное Тамаре:

Дорогая, любимая Тамара!

Поздравляю с праздником 1 мая!

У тебя в палисаднике, очевидно, распустилась сирень, в саду цветут деревья, словно осыпанные снегом, в огороде зеленеет лук, к обеду, вероятно, будет свежий рубиновый редис.

Ты наденешь свое лучшее платье и пойдешь по солнечным улицам на демонстрацию, а после обеда пойдешь к лиману, который огромным зеркалом лежит у железной дороги и отражает проходящие мимо поезда, незамысловатые постройки и дворы пригорода, раскинувшиеся по зеленому косогору. Возможно, вы с Лидией вспомните, каждая по-своему, весну своей любви и лунные томительные вечера, наполненные до краев искрящимся, как шампанское, счастьем.

В этот день в прошлом году на Кубани я любовался цветущими садами и особенно кустом миндаля, который был словно костер розового бенгальского пламени. Я радовался теплу и солнцу, радовался оптимистическому щебету жаворонка, вьющегося в голубом небе, следил за самолетами, которые вступили над станицей в бой с немецкими стервятниками, и писал в дневнике о том, что на душе, – о нашей разлуке, о желании видеть тебя, быть с тобой.

Сейчас я нахожусь в лагере, км в 30 от Ленинграда, живу в землянке, в которой 200 человек. В землянке темно и сыро. Под нарами журчит вода. Ее беспрерывно выливают, но она вновь течет, – и эта неблагодарная работа напоминает сизифов труд.

Вчера ночью выпал снег и все одел белым. Особенно красивы были ели и сосны, среди которых расположен наш лагерь. Они опускали свои ветви под тяжестью напластований мокрого снега, который продолжал валиться с неба, как из рога изобилия, огромными, как воробьи, хлопьями.

Было тихо, но снег под тяжестью своей целыми лавинами обрушивался с ветвей.

Вечером, когда закончилось торжественное собрание, стало подмораживать; шинели, промерзая, начали топорщиться, как железные. Ночью мороз усилился, спать было холодно, и я постоянно просыпался.

Сейчас около 11 часов дня. Светит солнце, но на дворе холодно. Я ушел не в кино, которое было организовано в срубе, который нам служит одновременно и столовой, и клубом, а в небольшую пристройку к землянке, где есть окно, стол и кусок доски на железной банке, вместо стула. Я решил растопить печку, чтобы написать письма и сделать запись в дневнике, но дрова сырые и не загораются. Провозившись не меньше часа, я, наконец, растопил печку, но тонкие щепки, которые я наколол лопатой, через 5 минут перегорели, а толстые дрова пошипели-пошипели и потухли. Я в стеганке и шинели, на ногах у меня носки и по 2 пары портянок, и все-таки мерзну, т. к. в комнате градусов 15 холода.

Праздник мы отметим – нам дадут по 100 гр. водки, наполовину разбавленной водой. Думаю выпить 200 гр., т. к. мне кто-то прислал 200 рублей (не ты ли?), и я у непьющего паренька купил еще 100 гр. за 25 рублей.

Я расплачусь с долгами и 100 рублей отдам на заем, т. к. я, как и все наши граждане, заинтересован в быстрейшем разгроме фашистской Германии. Мне эти деньги пригодились бы на табак, т. к. пайка мне не хватает, но табак я научился менять на конфеты, которые выдают к чаю. Чай же можно пить с солью, и я к этому уже привык.

Летом в этом лесу, очевидно, будет хорошо: свежий воздух, озеро, в котором можно будет купаться, красивые карельские мхи. Правда, места здесь топкие, болотистые, и вполне понятно, что комары будут отравлять существование. Впрочем, к этому времени, возможно, мы будем находиться где-нибудь в Финляндии.

Работа в лагерной обстановке стала еще тяжелей и трудней. Я пока жив. Дня три назад мне пришлось пройти с грузом км 20 пешком, и я из‑за своего никудышнего сердца чуть не свалился на дороге и потом целые сутки приходил в себя, совершенно обессиленный.

Писем твоих по-прежнему не получаю и по-прежнему обижаюсь на тебя – сегодня хотел написать письмо и Лиде, но у меня уже нет времени. Передай ей привет и прочти это письмо. Лида, как художник, прослушает его с большим удовольствием.

Дело к вечеру. За обедом к своим 100 гр. я пригубил еще 200. Нельзя сказать, чтобы я был навеселе, т. к. водка разведена. В гражданке при хорошей закуске я после 300 гр. уже был бы порядочно пьян.

В землянке кто спит, кто пытается затеять драку. Недавно я вмешался и драку развел. Один товарищ получил от матери 500 руб. На 200 рублей купил водки у непьющих и угостил друзей. «Друзья» в качестве благодарности украли у него остальные 300 руб. Такие «друзья» у нас еще есть. У меня неоднократно воровали погоны, петлицы, пуговицы, а несколько дней тому назад стянули ночью из кармана брюк замечательную зажигалку, корпус для которой я сделал сам.

Сижу на 2‑м этаже нар, на коленях держу железный ящик из-под немецких мин, который вожу с собой еще с Кубани и в котором у меня хранится полевая сумка с дневниками, и на нем пишу эти записки. Каплет с крыши вода. В комнате старшины, который тоже из 100‑го полка связи, сидят сержанты-сотовцы и поют ейскую песню про казака, который не считает себя виноватым что «учора из вечоря я другую полюбил». Мне вспоминается кубанец ездовой Иван Кулибаба, который, выпив, всегда запевал эту песню.

Думаю написать письмо брату Мише и процитировать ему письмо сестры Маруси, полученное вчера. Уже почти месяц я не получаю писем ни от Юры, ни от Миши.

2 мая 1944 г.

Сегодня тоже праздничный день. После завтрака каждый делает свое: кто чистит винтовку, кто пишет письмо, кто играет на балалайке, кто читает газету.

Я пытался провести громкую читку, но из этого ничего не вышло. Людей, интересующихся газетой, среди наших бойцов мало.

Вчера получил экземпляр газеты с первомайским приказом т. Сталина № 70. Он ставит задачи: 1) изгнать врага с нашей территории; 2) совместно с союзниками разбить раненого зверя в его логове – Германии и освободить народы оккупированных стран.

На последнем партсобрании я поругал помкомвзвода, коммуниста старшего сержанта Романова за его вредное панибратство и пьянство с бойцами, о котором ходит худая слава, он ополчился против меня и заявил, что я обливаю его грязью.

Сегодня ночью он совместно с этими бойцами дежурил по кухне, стянул 2,5 кг печенья, 0,5 кг шпика и отправил это с одним бойцов во Всеволожскую своей жене. Вот тебе и обливаю грязью!

Снился мне интересный сон, который отчетливо помнил, когда проснулся ночью. Утром уже не помнил сны, как помнил во всех деталях 2–3 года тому назад.

Мне снилось, что в Краснодарском крайоно я сдавал отчет о расходовании тетрадей. Я несколько тетрадей взял себе, а остальные распределил среди учащихся по твердой цене. Но отчет был написан не мной, имел какие-то потертости и исправления. Инспектор (женщина) очень придиралась к этому и пыталась создать на меня дело в продаже тетрадей по спекулятивным ценам и в присвоении вырученных денег. Дальнейших подробностей этого неприятного сна я не помню. Сегодня проснулся с головной болью и с опухшим лицом. Ночью в землянке от печки было дыму как в кузнице.

3 мая 1944 г.

Вчера я наконец получил письмо от Юры, с припиской Марийки.

Вот это письмо:

25–04–44

Здравствуй, дорогой мой, любимый папа!

Поздравляю тебя с наступившим праздником 1 мая и желаю тебе сил и здоровья. Думаю, что следующий, 1945 Первомай мы будем встречать в мирной обстановке и вместе.

Я много вспоминал сегодня о том, как радостно и весело мы проводили этот праздник до войны. И как мы встречаем его сейчас, в военное время!

В Ейске, наверное, весна в полном разгаре. Деревья покрылись листочками. Пробивается травка. А здесь недавно шел снег. Сегодня холодно и сыро. Но и здесь появились первые признаки весны: прилетели скворцы, пруд освободился ото льда. Скоро весна придет и сюда. Я жив и здоров. Готовлюсь к весенним испытаниям. Иногда скучаю, т. к. еще не нашел товарищей и нет книг, чтобы читать.

Как идут дела у тебя? Пиши обо всем. Напиши мне адрес Марии Яковлевны. Пиши, пиши, пиши. Жду с нетерпением писем. Крепко целую и обнимаю. Любящий тебя сын Юра.

Вот приписка его матери, Марийки:

Живем плохо. Я не работаю. У меня маленький 4‑месячный ребенок, дочь Елена. Яша на фронте. Юра приехал во всем рваном. Ни белья, ни верхней одежды, за исключением пальто. Что же это Т. М. довела его до нищенского состояния? Сейчас я не могу купить ему все сразу, да и не за что покупать. Картошка кончается. Как будем жить дальше, не знаю. Летом пусть Юра поедет к Марии Яковлевне, а если можно, останется у нее и на зиму, т. к. с тремя детьми я не смогу прожить. Конца войны не видно. Некогда писать, да и настроения нет. Хлеба получаем по 300 гр. Желаю здоровья и сил. Марийка.

Юра попал из огня да в полымя. Он очень осторожен в письмах и ни на что не жалуется, хотя я вижу, что ему очень тяжело, и он хочет попроситься к Марии Яковлевне Мещеряковой, для чего и спрашивает ее адрес.

Меня крайне возмутила приписка Марийки. Юра должен был ехать к Марии Яковлевне, но мать стала соблазнять его своей зажиточной жизнью, 25 мешками картошки и своей любовью – и соблазнила. Он уехал к ней. Но теперь она пресытилась им и пишет, чтобы он уехал к Марии Яковлевне. Поступок крайне возмутительный и неблагородный. Я думаю, Юра после этого больше никогда к ней не поедет, чем бы она ни соблазняла его, да и вряд ли будет любить. Живя без нее, он романтизировал представления о матери и ее любви, теперь он убедился, что она не заслуживает любви.

Я получил было с переездом Юры к ней относительное спокойствие за его судьбу. Теперь все надо начинать сначала, вновь разыскивая пристанище для Юры.

Вчера вечером долго беседовал со мной майор Баранов. Правда, он был немного выпившим, но вообще он ценит меня и хорошо относится, помогая и в работе, и иногда хлебом, отдавая мне свой паек.

Он, как и капитан Романов, считает, что мне нечего делать здесь и меня надо продвигать на работу освобожденным парторгом или пропагандистом. Обещал поговорить обо мне в политотделе. Но вряд ли это будет в самом деле.

Майор сделал распоряжение командиру роты, чтобы меня и комсорга Хейфеца поместили в отдельной маленькой землянке.

Сегодня весь день шел дождь, а мы с Хейфецем бродили по лагерю и разыскивали обстановку для своей землянки. Нашли койки, стол, коптилку, табурет, печку. Спать здесь будет холодно, т. к. всю ночь печь топить мы не сможем, а она греет, пока горит.

Любопытная деталь. Мы поставили асбестовую трубу. Она, разогревшись, начала рваться, разбрасывая с большой силой осколки. Я думал, что в печке оказались патроны.

Проводили сегодня подписку на заем. Я подписался на 200, внеся наличными на 50 руб. Бойцы подписывались хорошо – по 100, 150 рублей.

Сижу перед окном. Пишу. Передо мной на дворе болото воды. Идет дождь. На дворе еще светло, хотя уже почти 9 часов вечера. Приближается пора белых ночей. Зажег лампочку, чтобы испробовать. Иду сейчас ужинать. Сегодня дежурит по кухне Хейфец, обещал сверх порции угостить кашей.

6 мая 1944 г.

Весь день идет мокрый крупный снег. Я чувствую себя совершенно разбитым: простудил легкие, болит под лопатками, особенно под правой, болит ужасно голова, знобит. В санчасти мне поставили банки и в течение 2–3 минут мерили температуру, после чего термометр показал 36,2. Такой температуры у меня никогда не было. Просто термометр не успел подняться. Вообще, ходить в санчасть нет смысла. Там сделают выговор и испортят настроение, да и больным не признают, пока у тебя не будет температура 40 или какие-нибудь видимые язвы или нарывы.

Получил вчера письмо от Зины Рассохи, а сегодня от Марии Яковлевны Мещеряковой. Зина не получила моих писем и пишет: «Прежние ваши письма я свято храню и, когда бывает возможность, перечитываю их снова и снова. В них есть много учительской заботы и ласки. В них давно знакомый мне стиль, а их почерк ничто не изгладит в моей памяти. Мне было приятно получать ваши письма.

… сейчас мне так нужна поддержка. Я работаю комсоргом. Дело интересное, полезное не только мне, но и всему народу.

… Дорогой мой учитель! 8 июня год, как я в армии. Неужели я не буду получать ваших писем? Пишите о своем здоровье, а весной вам надо беречься».

Мария Яковлевна поздравляет с 1 мая и желает здоровья и сил:

… Ты мне редко пишешь. Очень уж долго мне приходится ждать от тебя весточку. В последнее время у меня на душе неспокойно. Развеять бы это состояние. Лучшим средством к этому было бы твое письмо, но писем нет, и мне больно.

… Все время была занята хозяйством школы и своим. Огород посадила, сад привела в порядок. Любуюсь плодами своей работы. Как дивно сейчас в деревне. Сад в уборе невесты на фоне бархатной зелени чудесен. Кругом суета оживления. Была бы определена жизнь, и, кажется, никогда бы не расстался бы с таким живописным уголком.

… Получил ли ты деньги? Если все благополучно, вышлю еще.

… Пиши больше обо всем. Я так люблю читать твои письма.

… Вспомни май 1940 г. 1 мая, как бы мне ни довелось его праздновать, мыслями я буду с тобой.

Ейск. 20/IV–44 г.

Родной мой![256]

Разве можно было не ответить на твои письма? В них было так много хорошего. Это был такой неудержимый поток чувств, и отнестись равнодушно к такой действительно беспримерной любви было бы грубо и нехорошо. Конечно же, я писала тебе. Это уже четвертое письмо по твоему новому адресу. Писала тебе обо всем. Может быть, я пишу недостаточно часто. В этом я чувствую вину за собой.

Лида тебе тоже отослала несколько писем. Правда, она немного обижена была тем, что ты всем прислал свои фотографии, и Дюжевой, и мне, а ей не прислал.

18 марта в день твоего рождения мы выпили вина и пожелали тебе здоровья и удачи. Вспоминаем о тебе часто при каждой встрече. Мне, право, немного обидно читать упреки в твоих последних письмах. Я очень устала, родной. На будущий год мы с Лидой решили работать более умеренно и не набирать так много уроков.

Опасения твои совершенно напрасны. Ты плохо представляешь нашу действительность, если можешь предполагать какие-нибудь увлечения. Но несчастной я себя не чувствую. Даже сейчас, несмотря на то что прежняя жизнь – до войны – кажется мне сказкой. Я много работала, устала, похудела до последнего предела и очень хочу отдохнуть. Нам обещают в этом году отпуск – 48 дней. Вчера мы с Клавой Б. ездили на велосипедах посмотреть, как цветут абрикосы. Это очень красиво. Я часто думаю о нашей будущей встрече, но ясно представить себе ее не могу. Как это будет? Ты как думаешь, милый? Мы сильно изменились. Стихи мне твои нравятся не все. В некоторых слова и выражения, которые редко встречаешь. От этого и стих кажется замысловатым и надуманным. Мне особенно нравятся своей простотой и сердечностью два из них. Очень «В часу вечернем покоя» и последний – «Я ждал твоих писем». Лида хотела переписать их в отдельную тетрадь, но мне хочется, чтобы ты сам это сделал, когда вернешься. Вернешься ведь ты когда-нибудь? Что сказать тебе о нашем будущем? Я уже писала тебе. Милый мой, так естественно желание быть до конца вместе, после нашей восьмилетней привязанности. После всех испытаний.

7 мая 1944 г.

Отбой. Понемногу все укладываются спать. День был солнечный, но морозный. Сегодня из маленькой землянки, в которой я относительно хорошо прожил два дня, меня вновь переселили в прежнюю общую землянку. Сейчас я зажег коптилку и, кое-как примостившись, записываю. Вода каплет прямо на тетрадь.

У нас новый старшина, который предложил мне строем ходить в столовую и вообще пытается командовать мною. Мне кажется, что мы с ним столкнемся как следует.

Сегодня у меня ужасно болела голова, но я все-таки провел партучебу. Потом получил письмо от Тамары. Она пишет, что это четвертое, но двух я не получил. Нет нужды пересказывать это письмо, настолько оно хорошо. Оно очень обрадовало и успокоило меня. Не могу дальше писать. Каплет вода за шею, валится с верхних нар хвоя, разговаривают кругом, матерятся, смотрят на мою запись.

9 мая 1944 г.

Позавчера вечером внезапно вызвал меня майор Баранов и предложил по распоряжению майора Федоренко выехать утром на зимние квартиры. Перед отъездом я пошел к старшине (новому) попросить смену белья. Он неохотно дал мне первое попавшееся. Кальсоны были мне до колен и не имели ни пуговиц, ни тесемок. Я попросил заменить мне кальсоны, на что он ответил мне, что у него не фабрика и что он сделал для меня все, и больше ему не о чем со мной разговаривать, и я могу освободить помещение. Я сказал ему со злостью, что он слишком важничает, и бросил ему белье назад. Это взбесило его, он приказал мне пойти и доложить командиру роты, что я вступил с ним в пререкания. Я доложил комбату. Тот начал обвинять меня в том, что я неправильно поступил, что я должен был обратиться к командиру отделения и ходатайствовать о выдаче мне белья. Я был расстроен очередным попирательством моего самолюбия и стал готовиться в Ленинград, надеясь, что меня откомандируют, т. к. там формируется батальон для отправки на другой участок (кажется, под Порхов). Я вышел из лагеря в половине пятого утра вместе с почтальоном Яковлевым, тоже человеком высшего образования. За оживленной беседой и обоюдным обсуждением мы не заметили, как прошли 6 км пути по лесной дороге. Спустя полчаса уехали в город и уже к восьми часам были на зимних квартирах. Как раз в это время отправляли сформированный батальон, в том числе и Леню Самусенко, которому я успел только на прощанье пожать руку.

Вскоре я увидел майора Федоренко и доложил ему о прибытии. Он послал меня взять справку о состоянии здоровья и явиться к нему. Справку написали, не осматривая. Я пришел к майору в кабинет. Он посмотрел, что я 1906 г., и сказал, что ничего не выйдет. Меня снова хотели послать на 3‑месячные курсы парторгов, куда я, откровенно говоря, хотел поехать, т. к. здесь мне стало невмоготу. На курсы я не гожусь как переросток. Туда принимают только до 35-летнего возраста. Майор Федоренко предложил другой вариант – работать освобожденным парторгом батальона. Я сказал, что в МСБ[257] работать не буду. Он предложил КШБ (капитан Борискин и старший лейтенант Куприянов). Дал время подумать несколько часов. Я посоветовался с парторгом полка капитаном Морозовым, который отнесся к этому безразлично, и с капитаном Романовым (агитатором), который принял участие сочувствием в моей судьбе. Я дал майору согласие. Завтра возвращаюсь в лагерь к своей работе, а майор Федоренко обещал говорить обо мне в политотделе и сообщить результаты. В конце концов, это еще больше расстроило меня. Думаю, что в политотделе не утвердят меня, т. к. на должность освобожденного парторга требуется средний командир, а я рядовой красноармеец.

Вечер. Я сижу в кабинете майора Федоренко и пишу эти записки. Мне хочется написать письмо Тамаре, но я расстроен и не хочу расстраивать ее.

Два дня назад наши войска начали штурм Севастополя: заняли ряд пунктов, относящихся к Севастополю, продвинувшись на 6 км.

Последние дни я как-то усиленно ощущаю свое униженное состояние. Мне очень тяжело. Я чувствовал бы себя проще, если бы был просто бойцом. Мне было бы тяжелее физически, но я чувствовал бы себя здоровее морально, не так болезненно ощущал третирование меня, которое проскальзывает на каждом шагу.

Лучше всех в роте ко мне относится лейтенант Соколов и майор Баранов. Но и они сами ущемлены и чувствуют себя униженными. Соколов, командир взвода, часто отпускал меня с занятий. Теперь ему приказано этого не делать, и он аккуратно следит, чтобы я находился на занятиях с утра до ночи.

Я душевно отдыхаю, наблюдая за природой. Сегодня видел утреннюю огненную зарю, зубчатый сильный еловый и сосновый лес на горизонте, дышал свежим воздухом. После обеда полил дождь, который продолжается и сейчас.

10 мая 1944 г.

Туманное, серое ленинградское утро. В час ночи сообщили по радио, что нашими войсками взят Севастополь и полностью очищен от противника Крым. Собираюсь ехать в лагерь. Не хочется. Думаю, пока готовится машина, написать письмо Тамаре. Сижу в полутемном подвале у художников.

11 мая 1944 г.

Предполагалось, что машина уйдет в лагерь в 10 часов. К этому времени я был на месте. Машина должна была загружаться продуктами, и меня использовали как рабочую силу. Вначале поехали на хлебозавод, где я нагрузил 600 кг хлеба, потом в машине спустили сразу 2 ската, и пришлось помогать шоферу снимать их, монтировать, накачивать, надевать. Потом мы вновь уехали на зимние квартиры, где я грузил горох, крупу, сахар, загружал бункер машины (газогенератор) чурками, в результате чего извозился как черт, измазал в смолу свою новенькую шинель, полученную к первому мая. Оказалось, что сидеть мне негде, и я примостился в кузове, как сорока на колу. Выехали мы около 4 часов дня. Сразу же начал мочить дождик. Машину в дороге несколько раз пришлось пихать плечами. Я мог бы взять командировку и уехать поездом. Приехал бы гораздо раньше. Мне только до лагеря пришлось бы пройти 6 км пешком. Но я предполагал, что на машине я лучше увижу окрестности и в лагерь попаду раньше. Вышло все наоборот, в лагерь я попал только к ужину.

Часов 10 утра. Туманно, сыро и серо. Накрапывает дождик. Хочется спать. Я остался, чтобы подготовиться к партсобранию и выпустить боевой листок, но мой стол унесли и заняли, и работать не на чем. Эти записки я пишу в темноте, на ящике, еле различая строчки, которые пишу.

12 мая 1944 г.

Впервые за неделю сегодня солнечный теплый денек. Конечно, не в южном смысле, на солнце не холодно в телогрейке.

На занятиях сегодня я не был, а весь день просидел за подготовкой партсобрания и приведением в порядок партийного хозяйства. Настроение двоякое. Во-первых, я жду, как же будет с назначением меня парторгом батальона КШБ. Думаю, что меня не утвердят, но где-то таится надежда, и поэтому особенно не хочется быть здесь. С другой стороны, я полон ожиданием близких ударов Красной Армии и союзников по врагу. Мне кажется, они должны обрушиться в конце мая – в начале июня, не позже. Верю, что они приведут к близкому окончанию войны.

Сейчас на фронтах ничего существенного не происходит, но немцы бросаются в атаку на нас в районах Яссы, Тирасполь, Станислав, Нарва.

Вечером в 8 ч. провожу партийное собрание.

13 мая 1944 г.

11 часов вечера. На дворе еще светло. Сегодня был настоящий теплый день. Мы ходили на стрельбище без шинелей. Я был в телогрейке, но временами солнце припекало в спину.

Мимо весь день летали самолеты, т. к. недалеко где-то расположен аэродром.

Сегодня опубликованы итоги крымской кампании. Немцы потеряли 111 с лишним тысяч солдат и офицеров, из них 61 тыс. пленных, в том числе 2 генерала и много техники. Потоплено 191 судно противника с живой силой и техникой.

Опубликовано совместное заявление СССР, США и Англии к Румынии, Венгрии, Финляндии и Болгарии, предупреждающее о том, чтобы они, пока не поздно, порвали с Германией, иначе им будет плохо.

Опубликовано сообщение, что перегруппировка войск союзников в Италии закончена и 5‑я и 8‑я армии союзников под командованием генерала Александера 11 мая перешли в наступление против немцев.

В районе Тирасполя немцы неоднократно бросались в атаку, но были отбиты и только за 2 дня потеряли более 4 тысяч солдат и офицеров.

14 мая 1944 г.

Рота ушла на строительство дороги, несмотря на то что сегодня воскресенье, выходной день. Все намеченные мероприятия на партработе сорвались. Надо выпустить хотя бы газету и боевые листки.

10 утра. Солнце. Теплынь. Я хотел работать на дворе, но мой стол забрали для работы комсорги.

Сижу в землянке, пишу на ящике, сидя на нарах. Написал письмо Тамаре. переписывая почти все в Дневник, т. к. в нем есть хорошие места о весне, природе мечтаниях:

Третий день, как пришла северная весна. Я вчера ходил на стрельбище км за 2 от лагеря и наблюдал ее приход. Словно огромное стекло, брошенное среди леса, блестело между соснами и елями солнечное озеро. Было тепло и тихо. На ближнем горизонте синел зубчатый лес, на дальнем, в туманной дымке, высились церкви и трубы большого города.

У дороги, на огородах, делая грядки и парники, работали пожилые женщины и девочки-подростки.

Стрельбище находилось в небольшом овраге, поросшем кустарником вербы и небольшими елками, среди которых попадались молодые опрятные белые березки. Листьев еще не было, но на ветвях вербы набухали и хохлились почки.

Вчера впервые я увидел цветы. Это были северные подснежники, росшие на солнечной стороне песчаного оврага. Я знаю ярко-синие подснежники. Знаю розоватые, с красными прожилками и коричневыми полосками. Но это были молочно-матовые. Такие я встретил впервые. Они не издавали никакого запаха. На лесной тропинке серенькая птичка с красновато-коричневой грудкой, – кажется зяблик, – собирала шерстинки для своего гнезда. Их было мало, и она деловито обследовала каждый сантиметр земли и клювом очень ловко подбирала каждую шерстинку. Некоторые из них были втоптаны в землю, и она, смешно упираясь лапками, с силой тянула шерстинку клювиком, иногда отваливая маленькие комочки земли. Свои находки птичка ловко отправляла к задней части клювика и умела складывать их там одну к одной в завидном порядке. Минут за пятнадцать она набрала их целый пучок и стала смешной: у нее как будто выросли горьковские усы. После этого она вспорхнула и, усатая, полетела в лесную чащу, чтобы делать там гнездо для своего потомства.

Я думал о тебе. Думал, что у меня тоже нет дома – этого гнезда. Меня потянуло к уюту. Я стал думать о том, что мы с тобой должны будем строить семью, строить умело, чтобы в нашем доме постоянно не переводились радость и счастье. Из твоего последнего письма я понял, что и ты готова к этому, и мне хотелось говорить тебе ласковые слова и уверить тебя в том, что мы достойны счастья и обязаны сделать все от нас зависящее, чтобы прожить остаток дней своих легко и радостно, в любви, дружбе и согласии.

На солнечной стороне сосны, как прозрачный мед, накоплялась в капли и стекала по красноватой коре смола. Я взял ее на пальцы, которые сразу стали липкими, и стал нюхать и вдыхать приятный запах канифоли. Некоторые жуют эту смолу, утверждая, что она помогает от цинги, но я не страдаю цингой и не стал этого делать. Слипшиеся пальцы трудно было отмыть, и мне у ручья пришлось оттирать их песком.

Размечтавшись и подпав под действие весеннего солнца, стрелял я не особенно хорошо и поразил только 3 цели из 5. Раньше я стрелял гораздо лучше.

Весна чувствуется и в приближении белых ночей. Одиннадцать часов вечера, а на дворе так светло, что вчера я свободно в этот час под елками делал очередную запись в своем дневнике. Вчера с интересом читал в газете об итогах крымской кампании, о предупреждении сателлитов Германии нами и нашими союзниками, о переходе в наступление войск союзников в Италии. Все это увертюра к ближайшим грандиозным сражениям за освобождение нашей Родины.

Возможно, пока дойдет это письмо к тебе, облава на немецкого зверя уже развернется, и я поеду или пойду вперед выполнять свой долг перед родиной за ее освобождение, за счастье измученных войной людей, за наше с тобой счастье, за близкую встречу.

Как радостно думать о конце войны! Желание вернуться в родные места, к любимой работе, к семье, к друзьям, к знакомым, желание ходить по улицам, где знако́м тебе каждый дом и каждый камень, – все это рождает среди бойцов наступательный порыв.

А пока я продолжаю ночевать в сырой и противной землянке, в которой стоит неистребимый запах гниющего дерева, плесени, протухшей воды, пропотевших портянок и ног.

Сейчас в землянке гораздо холодней, чем на дворе, и потому заходить в нее просто не хочется.

Все занятия проходят на местности, на свежем воздухе. Мы выполняем тяжелую физическую работу по постройке постоянных линий связи и овладеваем теми практическими навыками, которые необходимы для каждого солдата при ведении боя.

Ночью на Ленинград пытались налететь вражеские самолеты. Очень долго били зенитки, которые стоят повсеместно.

15 мая 1944 г.

Тоже хороший день, но теплоту разносит порядочный ветер.

Вчера я удачно провел ряд работ: занятие с кандидатами в члены ВКП(б), занятие с активом комсомола, выпущены боевые листки, почти закончена ротная стенгазета, в которую я написал передовую и еще две статьи. Сегодня готовлю план работы на вторую половину мая. После обеда думаю пойти на занятия.

Войска союзников, перешедшие в Италии в наступление, ведут тяжелые бои против укреплений линии Густава[258], в результате которых захватили несколько высот и один город и форсировали реку. Очевидно, успехи их не особенно хороши.

Писем за эти дни не получил.

16 мая 1944 г.

Сегодня несколько раз срывался дождь, но солнце пересилило его, и после обеда установилась хорошая погода.

После обеда я выступал в роли преподавателя. Как ни странно, но преподавал я не литературу, а телеграфный аппарат Морзе. Мое первое выступление в этой области по моей собственной оценке прошло на 3,5–4.

На фронтах существ. изменений не произошло. В Италии союзники в нескольких местах прорвали линию Густава, но еще ничего значительного не сделали. Наша авиация бомбила Румынию, Нарву, Эстонию, Латвию.

17 мая 1944 г.

Хорошо, что я могу делать всякую работу. Сегодня, например, целый день точил поперечные пилы. В одной из них прошлось нарезать маленькие зубья между большими. Напильник был удовлетворительный, и работа шла хорошо. Теперь наши пилы режут как бритвы – так и перехватывают телеграфные столбы.

В результате этой работы у меня устали и набрякли глаза от внимательного присматривания в согнутом состоянии. От этого же болит поясница. На большом пальце я надавил мозоль, т. к. нажимать при вырезывании зубьев приходилось с усилием.

Вечер. Прохладно. Скоро поверка. Мне снятся странные сны, которые я отчетливо помню, просыпаясь ночью, а к утру их постепенно забываю.

Помню, что вчера со старшиной Загуменниковым куда-то шли, а нас обгоняла чистая вода, перекатываясь небольшими волнами через ботинки. На дорогу я взял чистые летние портянки.

Сегодня мне тоже снилась вода. Какая-то река прибывала, в ней была холодная вода со снегом. Снилось вчера, что я пил водку, а какие-то дети, мальчик и девочка, забрали с моих бутербродов колбасу и сыр, маленькие кусочки.

Видел также Юру, Тамару, но уже забыл как.

Сегодня вернулось мое письмо, посланное Рассохе, из‑за неправильного указания полевой почты. Но я написал, как было написано на ее конверте. Очевидно, ошиблась она.

18 мая 1944 г.

Получил хорошее письмо от Лиды. Оно грустно по настроению и наполнено описанием тяжелой жизни ее и Тамары. Сообщает она о мелких кознях в учительской среде, в частности со стороны Парафейник.

Дюжева пишет, что она перешила мой костюм и носит сама. Никаких вещей моих и дневников она Бурдюговой не передавала. Жора как будто живет в Тбилиси с какой-то актрисой.

Сегодня я до обеда был на занятиях. После обеда выпускал боевой листок и готовился к политинформации.

Лида приводит цитату из моего стихотворения: «Красивая и милая, как первые цветы» и говорит, что «она» теперь не так мила и хороша. Я не могу припомнить, кто же это? Не Аза ли?

На фронтах ничего существенного не произошло.

19 мая 1944 г.

Весь день дует леденящий ветер с Балтики, и стоит ужасный холод. Шинелей одевать не разрешают, а в гимнастерке зуб на зуб не попадает.

Сегодня командирская учеба. Комвзвода не было, и мы занимались до обеда сами с младшими командирами. Я прочел ребятам третий выпуск Шолохова «Они сражались за родину»[259] и, пока читал, совсем окоченел. Ребята разложили костер и ушли рыть ямы, ставить столбы и подвешивать провода, а я стал греться у костра. Тело жадно поглощало теплоту, и мне было хорошо. Я, щуря глаза от жара, смотрел на озерцо, блестевшее среди елей и сосен, подкладывал в костер сосновые щепки, которых было вдоволь, потому что мы каждый день занимаемся здесь всей ротой постройкой постоянных линий и безжалостно рубим и пилим лес, которого здесь до черта.

Мне вспомнилось детство, когда я пас коров. Тогда в костре мы пекли картошку и на палочках поджаривали приятно пахнущее сало. И теперь хорошо бы заняться этим. Мне от воспоминаний ужасно захотелось есть…

Припомнились пирожные с заварным кремом, которые я очень люблю. Нас кормят сейчас какими-то детскими дозами, и я постоянно хочу есть.

Приятная теплота костра как-то опьянила меня, глаза стали слипаться, и я, повалившись на мох и закрыв пилоткой лицо, впал в дремоту. Так прошло часа полтора. Не то чтобы я спал, я даже слышал голоса, но я и не бодрствовал. После этого я стал писать письмо Лиде, опершись спиной о пень. Письменным столом служило мне колено, на которое я положил кусок коры.

Писать было неудобно, ветер рвал бумагу и наносил всякой дряни в чернильницу, которую я держал между ног. Чернильницу я всегда ношу в кармане. И на всякий случай беру небольшую папку с бумагой и конвертами.

После обеда я остался в землянке написать некоторые списки. Их я не сделал, а написал ряд писем.

Привожу некоторые цитаты из полученного вчера печального письма Лиды:

О Тамаре и ее отношениях сложно судить. Разве ты не знаешь ее, разве не привык к таким письмам? А я думаю, что в них она сама. Мне она говорит: «А мне кажется, что я пишу хорошие письма». Сдержанность ее я объясняю тем, что мы очень изменились, и она и я страшно постарели и похудели невозможно. Тамару это угнетает так же, как и меня, и поэтому всегда плохое настроение. Тяжелым камнем лежит материальное состояние и питание. Все мысли упираются только в это. Я уже слишком постарела и постарела душой.

… Мне так хочется получить твои дневники, стихи, даже литературные разработки. Я бы все это с таким наслаждением прочла.

Твои стихи последние очень хороши. Ты ведь знаешь сам, Тамаре особенно нравится последнее. Мне же они всегда нравятся. В них столько чувства и столько чего-то, чего, не знаю, но их хочется читать много, долго, хочется петь. Я недавно с удовольствием прочла твоей рукой написанное стихотворение «Красивая и милая, как первые цветы». (Кстати, она вышла замуж и скоро ждет ребенка[260].)

Вот и конец еще одной тетради, кажется, седьмой. Я думал, что ее хватит до конца войны. Я ошибся. Уцелеют ли предыдущие тетради? Они у Дюжевой, и она не отдает их Бурдюговой, чтобы та передала Т. А.

Тетрадь № 8. Отечественная война (война с Германией).

С 20 мая по 16 декабря 1944 г.

Ленинградская область, Белоруссия, Литва

Цымбал Василий Степанович

Полевая почта

№ 33890

Нашедшего прошу переслать по адресу:

Краснодарский край

Гор. Ейск

ул. Харьковская, № 18

Паращевиной Тамаре Андреевне.

20 мая 1944 г.

Начинаю новую тетрадь дневника в ожидании близкого начала решающих боев против Германии и ее сателлитов, как с нашей стороны, так и со стороны союзников. Верю, что эти события начнутся в конце мая, в июне и сокрушат врагов. Надеюсь, что к новому году война будет закончена. Хотя в прошлом году я был уверен, что 1 мая 1944 г. буду встречать в кругу друзей и знакомых в мирной обстановке.

Сегодня, как и вчера, занимались без командира взвода, и я имел возможность на полевом телефонном аппарате, положенном на колени, написать письма Мещеряковой и Юре, чтобы он ехал пожить у нее, а она помогла ему выбраться из плачевного положения, в которое он попал, приехав к родной матери.

Особых событий на наших фронтах нет. В Италии взята союзниками линия Густава и ведутся бои за линию «Адольф Гитлер»[261]. Взят ряд городов, в том числе Кассино, Эсперия, Формия.

Бойцы Ленинградской области говорят неопределенную форму глагола вместо 1‑го лица будущего времени (простого) в значении настоящего: «Не поднять, не найти, не осилить, не зажечь», вместо «не подниму, не найду, не осилю, не зажгу» и т. д. Говорят: «Пока я ходил, мыши в хлебе корУшку обглодали» (корку обгрызли). Говорят: «мне никак не найти топора» вместо «я никак не найду топора».

Кончился ужин, за которым я съел положенных 2 ложки овсяной каши, 200 гр. хлеба и выпил почти котелок чаю с солью. Чай не ограничивается, и я пью его много. Кашу ем, прихлебывая чай, так сказать, превращаю ее в подобие супа.

Взвод сжигает мусор и продолжает уборку территории, что делается ежедневно. Зимой мы чистили снег на ленинградских улицах, теперь ежедневно убираем лес. Дым стелется низко между елками и летит клубами в просветы, подгоняемый ветром. Я сижу в «классе» и делаю эти записи. «Класс» представляет площадку между деревьями, где из сосновых бревен сделаны сиденья и столик для преподавателя. В таком классе заниматься хорошо в доме отдыха, в мирной обстановке. Вообще, здесь отдыхать приятно: сосновый и еловый, пропитанный душистой смолой воздух, озеро, наступающие белые ночи. Сейчас ничего этого не замечаешь, устаешь, думаешь о еде, о гнетущей обстановке, ждешь отправки в часть, ждешь конца войны, думаешь о тыле, о знакомых, о гражданской жизни и работе. Причем, зная, что на гражданке сейчас тоже не мед, все же романтически мечтаешь о ней, может быть, потому, что там ты более свободен.

Приехал к нам парторг батальона, присланный из политотдела. Разговаривали с ним больше часа. Посмотрим, как будем работать. Мое назначение парторгом батальона, как я и предполагал, политотдел не утвердил. Сегодня кино. Хочу пойти. Завтра воскресенье. Выходной день. Как он пройдет, я еще не знаю. Думаю провести ряд мероприятий по партийной работе.

Воскресенье 21 мая 1944 г.

Здесь говорят: «Он ушодши в столовую».

Сегодня не удалось провести никаких мероприятий. С утра занимались расчисткой и уборкой лагеря. После обеда переселялись на новые места: в такую же землянку, только на другом месте, другие взводы переселились в нашу землянку. Их землянки заняли девушки, приехавшие сегодня.

Сейчас все таскают сосновые и еловые ветки, устраивают постели, развешивают фанерные доски с расписанием, с боевыми листками. Скоро ужин. Весь день стоит ужасный холод. Я мерзну и украдкой надеваю стеганку, что не разрешается.

Сегодня мне выдали новое обмундирование хорошего качества – гимнастерку и брюки. Больше часа я возился с ними, перешивая пуговицы и подгоняя на себя.

Войска союзников в Италии с начала наступления продвинулись на 30 км и прорвали линию немцев «Адольф Гитлер».

23 мая 1944 г.

Вчера весь день ко мне придирался комбат – отправил до обеда на занятия за 15 минут до конца их, распекал за то, что шел из столовой без строя.

Сегодня меня разбудили в 5 утра. Оказывается, что меня откомандировывают в другую часть. Из сотовцев со мной едут Загуменников, Морев. Говорят: на Карельский фронт в батальон связи. Я не знаю, что будет дальше, но я рад, что вырываюсь из этой части.

Был недавно у майора. Командование батальона хочет оставить меня. Ужасно. Я не хочу оставаться здесь. Пусть мне будет хуже, пусть я погибну, если у меня судьба такая, но здесь я не хочу оставаться. До сих пор судьба улыбалась мне, и, что ни случалось, все было к лучшему. Что будет дальше, видно будет.

Через час мы отправляемся в город на зимние квартиры, а там узнаем у Сущинского более определенно, куда едем.

Когда приказано было строиться, мне командир роты приказал остаться. Я сказал ему, что не хочу оставаться. Он ответил, что я не еду. Я пошел к майору Федоренко и доложил ему об этом. Он сказал, чтобы я ехал. Я доложил об этом командиру батальона и его заместителям. Мне все трое стали вставлять мозги. Особенно комбат Никитин. Он сделал мне выговор, что я обратился к майору Федоренко, и приказал идти в подразделение и заниматься своими делами. Я обошел вокруг землянки и вновь доложил о случившемся майору Федоренко. Он сказал, что позвонит им. Я ушел и ждал взволнованный в землянке минут 20. После этого пошел в строй. Я на прощанье никому из командования батальона и роты даже не сказал «до свиданья». Жаль майора. Но я ему напишу. На прощанье мне пожали руки и пожелали всего хорошего майор Федоренко и подполковник Ефимов.

Когда мы отправлялись и шли на вокзал 6 км, лил дождь. Шинель мокра и сейчас.

Капитан Сущинский предложил нам выбор: полк, батальон, рота, мы выбрали отдельную экспедиционную роту связи. Едем туда 6 человек: я, Загуменников, Морев, Матаров, Попов, Арутюнян. Капитан Романов тоже посоветовал ехать в роту. На этом мы и остановились. Уже заготовили документы. Едем завтра.

25 мая 1944 г.

Вчера после обеда мы уехали в Гатчину в отдельную телеграфную экспедиционную роту. Километров 15 шли пешком, а затем за нами приехала машина и подобрала нас на дороге. Приехали в Гатчину около 10 часов вечера. Остановились вблизи сожженного царского дворца, на том же квартале. Сразу же нас отвели к врачу и сделали медосмотр, потом каждого вызывал командир роты лейтенант Мирошников, бывший аспирант-химик. Беседовал очень внимательно. Меня он спросил: «Расскажите, где и как вы служили?» Я рассказал подробно и сказал, что дело связи знаю относительно. Он сказал: «Боюсь, что вас заберут, как учителя». Я рассказал о своих политбеседах, политинформациях, партработе. Он сказал, что учтет мои способности и наклонности. Очевидно, меня отправят работать на точку.

Ночевали мы на полу в теплой комнате. Старшина дал нам подстелить тулупы. Спалось хорошо, но проснулся я с головной болью. Завтракали в десятом часу и очень хорошо, нужно сказать. Суп с консервами, морковью и картошкой, на второе жареный картофель, чай, 300 гр. хлеба. Обед будет с 5 до 6 ч. вечера. Здесь кормят 2 раза в день.

После завтрака ходили в баню. Вымылись хорошо, с паром, вениками и мочалками.

Ждем назначения. Сейчас 12 часов дня. По дороге из бани я купил целую пачку паршивеньких открыток за 8 рублей. Сейчас думаю сообщить свой новый адрес.

Гатчина – красивый городок с замечательными парками. Лучшие дома и дворцы сожжены и разрушены немцами. До сих пор здесь стоит холод. На деревьях только распускаются листья.

27 мая 1944 г.

Позавчера после бани, до и после обеда занимались колкой и рубкой дров. Вчера вскапывали огород и делали гряды. Сегодня ребята занимаются посадкой лука и сеют морковь, а я на контрольной [станции], дежурю у телефона.

Вчера меня познакомили с приехавшим сюда из Волосово командиром 2‑го взвода лейтенантом Литвиновым, куда меня зачислили. Командир взвода учился в Северо-Осетинском пединституте. Сам из Ардона. Мы знаем с ним общие для нас места и учились чуть ли не в одном институте. Он естественник. Хотел вчера забрать меня к себе на точку, но командир роты решил оставить меня до 1‑го здесь. Вчера вечером я ходил по линии, принимал профиль, знакомился с предстоящей работой. Водил меня и объяснял мой напарник, работающий здесь с начала войны, молодой парень Генька Кореньков. Ходили мы с ним часа два и вернулись в десятом часу. Сейчас же сообщили об аварии, и мы пошли самым быстрым шагом к 70‑му столбу – 3,5 км. Я запарился, старался поспеть за Кореньковым. Оказалось, что повреждение на соседнем участке. Пока мы пришли, его уже устранили. Был прострел бронзового провода осколком от подорвавшейся мины. Кстати, в кабельном ящике скворец свил гнездо, и самка уже успела насидеть яйца. Мы этого не знали, гнездо вытянули, и яйца разбились. Кореньков сознался, что он не был здесь уже целый месяц.

Здесь мы увидели, что 4‑й столб от 70-го, стоящий на торфяном болоте и имеющий болотное крепление, пошел в сторону и повис на цепочках. Мы решили прийти сюда утром и устранить недостаток. Вернулись домой мы около 12 часов ночи. Я устроился спать на полу на своих портянках и, засыпая, послушал последние известия. Войска союзников в Италии захватили более 12 тыс. немцев в плен, соединились с войсками плацдарма Анцио и находятся в 40 км от Рима.

Сегодня утром, в восьмом часу, мы с Кореньковым снова пошли к 70‑му столбу, сделали 2 оттяжки и 4 столба. Я выстирал свои портянки, умылся в озере, и мы пошли домой не спеша и о том о сем разговаривая. Было солнечно и приятно. Я смотрел на цветы болотные, на недавно распустившиеся свеже-зеленые листочки березы и на развертывающиеся почки липы. У обочин зеленела свежая трава. Я радовался, что имею возможность идти свободно, без муштры, без окриков и наблюдать природу.

Когда мы пришли, уже все позавтракали. Повар заявил, что мы поработали, поэтому он покормит нас как следует. Он налил мне 1,5 литра супу с картошкой, макаронами и консервами, после этого положил гр. 500 рисовой жирной каши. Завтрак я закончил кружкой чаю и наелся, что называется, вдоволь.

Результаты питания начали сказываться на организме. Сегодня мне уже снились девушки. Одна из них трогала меня за член, а я залезал ей под юбку и трогал за волосы на лобке, удивляясь, что девушка без трусов. Мы готовились продолжить все это, но нам мешали проходившие люди. В прошлой части таких снов я не видел и никаких плотских позывов не ощущал, как будто у меня все атрофировалось. Сейчас начинаю оживать.

Здесь на краткосрочных курсах минометчиков я встретил Герасимова из 2‑й роты ТСБ[262] (откомандирован месяца 2 назад), он мне сообщил адрес Полякова и сказал, что его забрал к себе ординарцем Шкуропат. Тут же в Гатчине находится и Батицкий.

Сижу один в комнате. За окном ревут самолеты, которые базируются рядом с нашим отрядом. Хочется почитать что-нибудь основательное.

Работа, видать, будет нетрудная. Надо только много и быстро ходить. Полагается ежедневно обходить всю линию, а она на моем участке имеет 8 км. Летом это неплохо.

28 мая 1944 г.

Письмо Тамаре:

Родная Тамара! Сейчас шестой час утра. Светит солнце. Поют проснувшиеся птицы. Я на дежурстве. Наконец, кажется, установилась весна. Вчера я дважды выходил на исправление линии. Прошел не менее 15 км на вольном воздухе. Я работал на столбах, слушал жаворонка, смотрел на речку, протекавшую мимо. Мне со столбов было хорошо видно сквозь прозрачную толщу воды ее дно со сложным растительным миром водорослей и длинной травы, между которыми плавала рыба.

Я шел домой, наблюдая природу и людей, работавших на огородах. Хорошее настроение и какая-то легкость в теле не покидают меня. Я избавился от строгого режима и бесконечной муштры прежней части. В этой новой части меня еще не вполне определили на работу. Первые два дня я пилил и колол дрова, убирал двор, вскапывал огород и делал грядки.

Но вот уже второй день дежурю у телефона и хожу на линию исправлять повреждения. Сложных разделов работы еще не усвоил, но постепенно изучаю их и уже привык выходить на линию с когтями, специальным поясом, телефонным аппаратом, блоками, плоскогубцами и прочими инструментами линейного надсмотрщика.

С 1‑го числа я, кажется, передвинусь вперед еще км на 40 ближе к фронту и буду находиться «на точке», обслуживая линию. Но это не изменит моего адреса. Я рад, что попал в эту часть. Здесь и командиры другие. Все они имеют высшее образование. Возможно, впоследствии я буду заниматься партийной или другой работой, но даже если останусь линейным надсмотрщиком, буду этим доволен. Здесь гораздо лучше и с питанием. Пища выдается два раза в день. Утром 1‑е и 2‑е и 300 гр. хлеба и в 6 ч. вечера тоже 1‑е и 2‑е, 25 гр. сахару и 400 гр. хлеба. Приготовлено вкусно, порции солидные, и я уже стал приходить в себя. Мне даже стали сниться соблазнительные женщины в интригующих позах. Я стал оживать как мужчина.

На «точке» приготовлением пищи придется заниматься самому. Знатоки говорят, что это даже лучше. Сейчас нахожусь в городке, который в давние времена был летней резиденцией русских царей. Немецкие варвары сожгли прекрасный дворец, построенный еще при Павле I.

Писем сейчас не получаю, т. к. у меня новый адрес. По-прежнему меня волнует судьба Юры. Получила ли ты письмо, где я спрашиваю твоего совета, как поступить с ним: пусть он едет к тебе или к Мещеряковой? Принимая во внимание трудности жизни в городе, я склонен к тому, чтобы он поехал к Мещеряковой. Если же отбросить материальные соображения, ему, конечно, надлежало бы поехать к тебе. Хотя писем твоих с рассуждениями в отношении нашего будущего я не получил и, в конце концов, не знаю твоего решения.

Из твоего последнего письма я вижу, что к мысли о нашей совместной жизни ты относишься сочувственно, но окончательно этого вопроса еще не решила. Длительная раскачка в решении вопросов вообще характерна для тебя, а здесь она, может быть, даже необходима. У меня, как тебе известно, в этих вопросах другой характер. Я рублю сплеча. Вероятно, поэтому и наделал в своей жизни порядочно глупостей.

Ты иронически рассуждала о «проводнике» по ухабам и рытвинам жизни. Не знаю, что я имел в виду, но должен заверить тебя, что мне, кроме тебя, больше никого не нужно. Я честно люблю тебя и стремлюсь к тебе вот уже почти 10 лет. Вполне законно увенчать эту любовь хорошей семейной жизнью. У меня огромная жажда простого человеческого счастья. Я хочу, чтобы наша жизнь была прекрасна, чтобы мы были рады всегда тому, что стали жить вместе, чтобы никогда не сожалели об этом решении, чтобы никогда не раскаивались, сделав этот шаг.

В мечтах действительность всегда ярче и красочней, чем фактически. Это очень хорошо показано в толстовских произведениях. Его герои, стремясь к счастью, впоследствии всегда испытывают некоторое разочарование, достигнув того, к чему стремились. Так получилось с Анной и Вронским, которые друг в друге хотели найти океан счастья, так случилось у Левина и Кити. Анна и Вронский не смогли преодолеть разочарования, не смогли прийти от мечты к действительности, и они погибли. По-иному получилось у Константина Левина и Кити, они смогли создать мир семейного счастья, который так необходим человеку. Вероятно, рассуждая об ухабах и рытвинах, я имел в виду именно это. По натуре я близок образу Левина. Надо, чтобы и ты в этих вопросах была похожа на Кити. Тогда получится та жизнь, которой мы с тобой жадно ищем. Меня всегда смущало, что ты мало похожа на Кити. Я всегда боялся взаимного непонимания. Это рождает не стремление обойти ухабы и рытвины, а, наоборот, приводит к тому, что у нас получилось с Марией Михайловной или у Анны и Каренина, и еще трагичней у Анны и Вронского.

Отсутствие обоюдного стремления упорядочить все, что вредит семейному счастью, приводит к замалчиванию, к тихой ненависти, накопляющейся капля по капле, рождает замкнутость, и прежняя любовь превращается в чувство одиночества, критицизма, отрешенности и, в конце концов, тихой, но сильной ненависти. А душа не перестает хотеть и искать счастья. И на эту больную почву попадает зараза новых увлечений и быстро размножается. За любовь в этом случае хватаются без рассуждений, делая непростительные глупости, окончательно превращая свою жизнь в ад мучений, из которого уже трудно найти выход.

Так получилось с Анной. Так вышло у Марийки. Ни Вронский, ни какой-нибудь Яша не понимали, почему они вдруг стали объектами любви, и не понимали, чего хотят от них женщины, чего ищут.

Ни там, ни там жизнь не получилась. Желанное счастье оказалось гораздо дальше, чем было, а на душе остался неистребимый осадок разочарования, пустоты, горечи, бездомности, сожалений. Получается мучительная жизнь вместо радостного семейного счастья.

Вот я и хочу, чтобы мы постоянно были друзьями и товарищами в разрешении вопросов семейной жизни, а не отдалялись друг от друга, постепенно превращаясь во врагов и бессердечно разрушая храм любви и чистоту своих стремлений, которые росли целое десятилетие.

Мое письмо разрослось в целый трактат о семейном счастье и о пользе содружества в его создании. Я отниму много времени у представителей военной цензуры на прочтение его. Военная обстановка требует краткости в рассуждениях, но любовь всегда стремится продлить если не пребывание с любимой, то хотя бы возможность поговорить с нею по душам в письме, что бывает редко в условиях военной жизни.

Ты просыпаешься сейчас. Я пытаюсь представить тебя. Вижу твои черные курчавые волосы, рассыпавшиеся по подушке, вижу немного припухшие губы, из-под одеяла вырисовываются твои похудевшие плечи с выделяющимися ключицами. Я сдергиваю с тебя одеяло и начинаю гладить твои теплые голые ноги с бархатистой кожей. Мой взгляд останавливается на очертаниях твоих бедер – и я загораюсь желанием.

… Боже! Чего только не представишь, находясь далеко от тебя!

Моя любовь, мои мысли постоянно с тобой, и я с нетерпением жду того момента, когда закончится война, и я вернусь к тебе, моя родная девочка.

Целую и обнимаю тебя. Пиши мне, пожалуйста, чаще и отвечай на вопросы, которые тревожат меня и являются необходимыми, если ты всерьез решила прожить со мной остаток краткой человеческой жизни.

28 мая 1944 г.

Одиннадцатый час вечера. На дворе и в комнате светло. Я пишу без света. Сейчас видно примерно до часу ночи. Недели через три будет разгар белых ночей, т. е. период, когда всю ночь можно читать и писать без света. Мы сейчас испытываем странное ощущение, ложась спать. Похоже, что ложимся днем. В Ейске в это время часов в 8 вечера бывает темнее, чем сейчас здесь.

Интересно, что смотришь в окно и видишь пустынные улицы. Долго наблюдаешь за одиноким прохожим, смотришь, пока он не исчезнет из виду где-нибудь за дальним углом.

Сегодня весь день прошел в безделье. Я написал большое письмо Тамаре и Юре, перечитал все газеты и начал читать «Цитадель» Кронина[263].

День сегодня прохладный снова.

29 мая 1944 г.

Три часа утра. На дворе уже светло. Щебечут синицы и зяблики. Я в качестве дневального сижу в штабе. Кроме меня, здесь никого нет. В соседних комнатах спят глубоким сном. Я решил сделать некоторые записи.

Здешние бойцы в большей части молодые ребята 23–24 года рождения, порядочные жеребятники. По вечерам они от нечего делать разговаривают по телефону с дежурными телефонистками, и все в духе жеребятины. Сейчас они занимаются на 7-дневных курсах минеров и предлагают девушкам «заминировать их месяцев на девять», «вставить им шашку подлиннее и потолще» и другое в этом же духе. Мат процветает и здесь.

Но среди этой молодежи, которая от избытка сил в свободное время возится с двухпудовой гирей, есть бойцы моего возраста или моложе меня лет на 5. Эти ведут себя скромнее и сдержанней. Один из них вчера рассказывал интересную быль, случившуюся в их селе.

Один мариец пришел к ветфельдшеру, чтобы посоветоваться с ним о корове, которая не хотела иметь сношения с быком и поэтому оставалась бесплодной, являясь непригодной в хозяйстве. Ветфельдшер дал этому колхознику микстуру, настойку из испанской мушки. Колхозник-мари, прежде чем дать микстуру корове, любопытства ради решил испробовать действие на своей жене. Было время уборки урожая. После микстуры жена внезапно захотела и стала требовать, чтобы муж употребил ее здесь же, во ржи. Он отказывался, т. к. здесь были люди, но она насильно увлекла его в рожь. Муж был не очень силен и не удовлетворил ее, а испанская мушка продолжала действовать все сильней. Дошло дело до того, что жена в озлоблении на мужа за его неспособность стала бить мужа. Потом она стала как сумасшедшая. Она плясала, прыгала, бросалась к мужчинам, задирала юбку и предлагала себя другим в присутствии мужа, хотя до этого была женщиной скромного поведения.

Все решили, что женщина сошла с ума, и решили немедленно отправить ее в больницу в город. Мужа она не допускала близко к себе, но согласилась ехать с рассказчиком – Зориным, который был заместителем председателя колхоза. Она нарядилась в лучшие свои платья, одев их на себя как можно больше. Только отъехали от села, как она стала обнимать Зорина и предлагала ему себя. Муж ехал где-то позади, и Зорин мог бы согласиться на ее предложение, но женщина была страшна в своем хотении. У нее горели глаза, на губах собиралась пена; женщина вела себя слишком развязно и буйно. Зорин не знал причин этого и считал, что она просто сошла с ума. Он не согласился на заманчивое предложение женщины и стал подгонять лошадей, чтобы скорее добраться до районной больницы. Только стали въезжать в село, как женщина соскочила с подводы у кузницы и стала танцевать на лежащем большом жернове. Она танцевала, размахивая своими юбками, и зазывала прохожих, предлагая себя.

В больнице Зорин рассказал доктору о больной. Ее переодели в больничную одежку и заперли в отдельной комнате. К этому времени подъехал муж. Доктор, расспросив мужа, который все рассказал ему честно, предложил мужу провести бурную ночь с женой. Но муж сказал, что он не в состоянии сделать этого. Тогда решено было пригласить для этого здорового и неутомимого мужчину. В больнице на ремонте работал молодой, здоровенный маляр. Пригласили его в качестве лекаря. Маляр запросил с мужа 20 рублей, т. е. на 2 пуда муки. Муж должен был согласиться и заплатить деньгами вперед. Маляр отправился на ночь к жене несчастного мари. И что же вы думаете? Наутро женщина была здорова и уехала с мужем домой. Но дальнейшая жизнь их оказалась несчастной. Женщина, узнав, что есть мужчины не только такие, как ее муж, но и такие, как маляр, стала искать себе таких. И, наверное, такие, как маляр, ей уже больше не встречались, потому что она быстро их меняла и все искала того, кем бы она осталась довольна. «Не знаю, нашла ли она или ищет и сейчас, – закончил Зорин, – так как началась война, и меня мобилизовали».

Заметки для образов. Офицеры.

Капитан Романов. Агитатор полка. В гражданке преподаватель политического цикла в вузе. Почти совсем глухой. Лысоватый. Среднего роста, сутуловат. Ходит тяжело, наклоняясь всем телом вперед при каждом шаге. Умен, хорошо знает философию. Говорит монотонно, с паузами и закрыв глаза, но умно и толково. Постоянно курит хороший табак, на который тратит много денег и который носит в чехле от бинокля, вешая этот «кисет» на ремешке через плечо. Курит попеременно, то из трубки, то завертывая большие и толстые папиросы. Они у него постоянно гаснут, т. к., увлекаясь разговором, он забывает о них. Поэтому он поминутно достает хорошую немецкую зажигалку и вновь прикуривает. Всегда приглашает курить меня и даже дает табаку с собой. Любит хорошие вещи – финку, зажигалку, трубку, хорошие книги. Не жаден.

Пишет давно работу о воинском воспитании. Я читал отдельные главы. Написана тяжелым научным стилем с привкусом философских рассуждений. Хорошо разбирается в международных вопросах и несколько мрачновато смотрит на союз объединенных наций[264]. Любит, когда я слушаю его. Уважает меня и принимает посильное участие в моей судьбе.

Майор Баранов. Ему 45 лет, но на вид 55. Старый, ворчливый, но добрый человек. Не особенно образован, но хороший массовик-политработник. Хорошо разбирается в политике. Видит много несправедливостей, но он бесхарактерный, среди командования считается провинившимся, т. к. страдает запоем, многого боится и не пользуется авторитетом в офицерской среде. Любил и ценил меня, часто беседуя со мной по душам. Всегда поддерживал меня хлебом. Очень хотел, чтобы я остался, и даже ходатайствовал об этом перед военным командованием. Обиделся, что я ушел.

На вид старый, поседевший, с осунувшимся лицом, на котором выдаются скулы, сгорбившийся. При первой встрече со мной, будучи изрядно пьяным, важничал и не понравился мне. Потом относился ко мне очень хорошо, помогал мне практически, мы с ним тянули всю политмассовую работу. Он долго будет грустить обо мне. Искренно хотел, чтобы меня продвинули.

Лейтенант Суханов. Совершенно лысый пожилой человек. До войны был преподавателем-мастером в ФЗО. Теперь командир взвода, бывший парторг батальона. Порядочный хвастун. Хитрый и нечестный человек. Говорит как проповедник, с напускной ласковостью и добротой. Всех называет «дорогуша», в самом деле злой и недобрый человек, стремящийся выгородить себя и свалить вину на другого. Мне помнится один проект его резолюции по росту парторганизации, где он стремился все свалить на меня, а самому выйти непорочным ангелом. Не прошла эта резолюция. Поддержали мои, а не его формулировки.

Старший лейтенант Федоров, заместитель комбата по строевой части. Лет тридцати, высокий и напоминающий своей фигурой осу человек. В характере у него тоже что-то осиное. Он кричит на всех, вечно распекает, гоняет, преследует. Всю войну провоевал в запасном полку и выслуживается дальше, боится, чтобы не услали на фронт. Приверженец муштры, бессердечный, злопамятный человек. Упорный и волевой. В батальоне все командование, в т. ч. комбат, под его влиянием. Не образован, груб. Говорит неграмотно, пишет еще неграмотней, но свои мнения навязывает, диктует. Вечно разыскивает и старается найти недостатки. Роется за шкафами, за перегородками, выискивает пыль, окурки. Выжил старшину, не дает жизни сержантскому составу, угнетает бойцов. Ужасно любит приказывать, не терпит противоречий. Порядочный пьяница и бабник, но делает это тайком. Приспособил старшего сержанта Ромашева, который «занимает» у своих бойцов деньги, покупает водку и снабжает ею Федорова. Деньги, конечно, не возвращаются.

Доказывает майору Баранову, что он старше его, т. к. он заместитель по строевой части. Ужасно властолюбивый человечек. Майор Баранов боится его и органически не переваривает.

30 мая 1944 г.

Все эти дни дежурил у телефона, ночью по 3 часа, читал и писал письма. Завтра еду в Волосово на узел связи.

Итальянский фронт: союзники находятся в 16 км от Рима. Удары по немецким городам усиливаются. Летают бомбить за 2500 км. На наших фронтах стычки местного характера.

Сегодня хороший день. Сейчас вечер – 8 часов. Открыл окно, в которое вливается вечерняя прохлада и запах цветущей черемухи, которую до этого я видел лет 20 тому назад, на родине, в Белополье. На Кавказе и на Кубани черемухи не встречал.

31 мая 1944 г.

Пасмурное туманное утро. Прохладно. Как-то грустно. Мы спим здесь на полу на тулупах. В них, оказывается, до черта вшей. У меня горит все тело, и чувство гадливости.

Вчера вечером, когда я уже лег спать, меня вызвали к командиру роты и назначили в комиссию по снятию остатков в кладовой. Мы занимались этим делом до 12 ч. ночи – врач, старшина, я и кладовщик.

Не удалось целиком прослушать последние известия. Но севернее Ясс немцы крупными силами потеснили наши части.

Из письма Т. А. и Лиде:

Сейчас я дежурю у телефона. Это позволяет мне писать письма, читать Кронина «Цитадель» или Стендаля «Пармский монастырь» и смотреть в окно, где я вижу цветущую белую черемуху.

Справа величественные руины разрушенного немцами царского дворца и великолепный, но запущенный за годы войны огромный парк с озерами и каналами, где стоит, как привидение, бронзовая фигура сохраненного немцами курносого Павла I.

На столе у меня лежит пучок незабудок, которых много и на улице, и во дворе, и в саду, а тем более в парке. Эти цветочки обладают тонким запахом и напоминают мне мою родину и детство. На Украине незабудки росли возле речки, где я, ловя рыбу, всегда рвал пучок незабудок и приносил их домой, неотрывно глядя на эти маленькие голубые цветочки.

Я всегда любил цветы, а во время войны как-то особенно сильно реагирую на всё связанное с природой, потому что она неистребима и прекрасна, несмотря на все ужасы. Она облагораживает огрубевшие и очерствевшие сердца и души людей и напоминает, что настанет конец кровопролитиям, и люди будут стремиться быть лучше, ласковей и нежней, чем до войны. Они станут дороже ценить и жизнь, и дружбу, и людей, и замечательную русскую землю, и природу, которые были отвоеваны простыми русскими людьми ценою собственной крови, страданий, изнурительного труда, лишений и голода.

2 июня 1944 г.

Лето, называется. Сегодня с часу ночи и до 8 утра я стоял часовым и ужасно мерз. Я очень жалею, что не смог припрятать стеганку, чтобы не видел старшина. Она очень была бы кстати. На ногах у меня шерстяные портянки. Однако ноги замерзли, как зимой.

Итак, я в Волосово. Приехал вчера в 2 часа ночи. Здесь небольшой узел. Нас всего 13 человек. Еще нет лейтенанта, и я не знаю, чем именно буду заниматься. Вероятно, тем же, что остальные. Они стоят часовыми, дежурят у телефона и коммутатора, работают на линии, выполняют хозяйственные работы и помогают населению вспахивать огороды, т. к. у нас есть лошадь. Такая работа выгодна для нас. Мы получаем натурой за нее – молоком, картошкой. Благодаря этому питание здесь значительно лучше, чем в Гатчине.

Живем мы в двух комнатах. Там, где живу я, со мной четверо. Вчера я ездил в соседнюю пустующую деревню разыскивать себе койку. Коек много, но все они поломаны немцами. Я остановился на остове кушетки, которая была когда-то обита хорошим ковром. Остов представлял раму с проволочным дном, углублением для матраца и имел 3 ножки. Я ножку приделал, дно застелил фанерой, в углубление положил сена, сверху овсяной соломы, затем распустил 2 немецких бумажных мешка, выстирал их, оббил ими свою кушетку. Получилось замечательно. У изголовья прибил дощечку, оббил ее кусочком оставшегося ковра, а сверху положил подушку-сиденье, вероятно, с фаэтона, синего, как на биллиарде, сукна. Сверху кладу свою маленькую подушечку. Получается хорошо.

Над изголовьем кушетки я возился целый день. В комнате просторно. Стол мы сделали из фанеры. Ящик для хлеба достал в той же деревне. Было бы хорошо, если бы у меня имелось одеяло. Его можно было сохранить, но я в спешке сдал его и теперь очень жалею. Продолжают беспокоить вши, которых я набрался в Гатчине. Каждый день я ловлю их 2–3. Вероятно, они налезли ко мне в шинель.

Волосово. Мы стоим на окраине. Вокруг рубленые избы ближайших деревень, на километр-полтора одна от другой. Кругом смешанный лес. Наша линия пролегает через него. Здесь я встретил цветы «купавки»[265], напоминающие формой и цветом водяные желтые кувшинки. Замечательно пахнут. Здесь поют соловьи.

3 июня 1944 г.

Вчера, будучи часовым, я наблюдал целиком белую ночь и сочинил стихи. Вот они:

Ах, белая ночь!

В полусвете белесом

Молочное небо прижалось к земле.

Уснула деревня.

Над сумрачным лесом

Луна белолицая дремлет во мгле.

Я звезды ищу,

Но их нет и в помине.

Мне северный край неизвестен и нов,

И я на далекой, далекой чужбине

Люблю тебя, друг мой, как будто бы вновь.

На север холодный войною заброшен,

Не знаю, останусь ли жив для тебя.

Но я все мечтаю о счастье хорошем,

О радости жить, беспримерно любя.

Я вижу веселое южное море.

Мне снится родной золотистый лиман.

Свободно душе на соленом просторе,

Где каждый любовью искрящейся пьян!

И чудится мне, что ракушкой прибрежной

Мы вечером синим у моря бредем,

А волны прибоя шумливо и нежно

Швыряют в лицо нам алмазным дождем…

Волосово, Ленинградская обл.

2 июня 1944 г.

Сегодня старший лейтенант Иванов, бывший комроты ТСБ, был здесь и сказал, что заберет меня к себе. Мне это совершенно не нужно, т. к. живу я сейчас хорошо.

На столе цветы, кусочек зеркала, своеобразная пепельница, чернильница, ручка. В комнате чисто, питание просто хорошее. Я к обеду приготовляю себе салат из щавеля, который я здесь же у дома рву. Мою щавель, крошу его, немного подсаливаю и так оставляю его на час. Потом я бросаю его в суп. Получаются щи. Я также бросаю его в картофельное пюре или ем с картошкой. Получается замечательно вкусно и полезно. Остальные зелени не едят, что может привести к цинге. Я нашел гр. 300 настоящего кофе в зернах («мокко» – фрицы его употребляли). Сегодня делал пробу. Жаль, что у меня нет денег. Можно бы покупать молоко и пить кофе с молоком. Молоко здесь 25 руб. литр. Работа пока у меня несложная. Сегодня ходил в лес за березовыми ветками для метел. Я не взял с собой когти, и мне пришлось припомнить детство – взбираться на дерево без когтей. Я взобрался на самую верхушку большой и высокой березы и нарубил топором веток. Здорово устал и, спустившись на землю, долго лежал на шинели под березой. У меня ныли мускулы, и вырывалось из груди сердце.

Вместе с товарищем ветки принесли из лесу, наделали метел и часа три подметали двор и выносили мусор. Теперь у нас хорошо и во дворе. После этого выстирал гимнастерку, подворотнички и носовые платки. Ребята вымыли полы в комнатах. Потом я подшил подворотничок, не спеша замечательно выбрился и был готов к обеду. После обеда прочитал свежую газету (газеты мы достали на почте) и вот пишу эти записки. С часу ночи я снова иду часовым и поэтому хочу лечь спать, чтобы на посту бодрствовать.

Сегодня я получил первое письмо в этой части. От брата Миши. Он в госпитале с воспалением седалищных нервов. Письмо какое-то злое. В нем он снова говорит, что я сделал глупость, что разошелся с Тамарой. Теперь и Юре плохо, и Тамаре, по его мнению.

4 июня 1944 г.

Ночью меня не подняли на пост, а назначили вместе с Алексеем Сперовым проводить паспортизацию линии от Гатчины до Волосово – 40 км. В 6 часов утра мы позавтракали, взяли с собой по банке консервов, хлеб, материалы для записи и измерения и отправились на КПП, чтобы с попутной машиной добраться до Гатчины. Часов в 10 утра мы были уже в Гатчине у 1‑го столба и начали свою работу, которая состояла в следующем. Надо специальным кабелем промерить расстояние от столба до столба, указать, в каком году он поставлен, номер его. Указать подпоры, оттяжки, ноги и подробно описать его оснастку: крючья, их калибр, изоляторы, их размер, траверзы[266], кронштейны, состояние проводов, количество британок, скруток[267] и т. д. Линия всегда идет напрямик, и нам пришлось идти через болота, переправляться через речки, пролезать кустарниками, идти лесом, пахотой, зеленеющей рожью, перелезать через плетни, перепрыгивать через канавы и т. д. До 6 ч. 30 м. вечера мы пришли на нашу 2‑ю контрольную станцию, т. е. до 117‑го столба (столбы в среднем на 60–65 метров друг от друга). Мы остановились у троих наших ребят, обслуживающих контрольную, вымылись, начистили картошки, и я сварил хорошего супу с консервами. Мы поели его, а затем выпили чаю. Ночевать будем здесь. Устал я таки здорово. А завтра предстоит нам промерить 185 столбов. Так за 4 дня мы должны добраться до Волосово.

Ночью мне снился страшный сон. Будто я на какой-то колокольне делал электропроводку, мне помогала Аза, такая красивая. Я смотрел на нее и говорил: «Жаль, что мне не 25 лет». Потом пришел какой-то монах и приказал вымыть пол колокольни. Затем во сне какой-то провал. Потом мы с Марийкой были на каком-то кладбище. Вдруг влево от нас подул сильный ветер, который вырывал кресты и надмогильные памятники и нес их в сторону в стоячем положении. И вдруг я заметил, что памятники ожили и превратились в каких-то святых, которые величественными жестами указывали крестам, куда им направляться. Один какой-то злой святой, как звонарь, в руках держал массу шнуров от колокольчиков. Марийка стала дергать за них. Святой рассвирепел и зло оглядывался. Я предупредил Марийку об опасности, и она побежала, а я, пригибаясь, за нею.

Проснувшись, я долго не мог уснуть и стал сочинять стихотворение и почти целиком сочинил его. По дороге в Гатчину на машине я закончил его. Это стихотворение из цикла «Белые ночи». Вот оно, подправленное:

У лощин болотные купавы,

Как желтки яичные в траве.

Ели да березы величаво

Шлют руками-ветками привет.

Весело стучат простые дроги,

Белый конь без устали бежит

По военной столбовой дороге.

Еду воевать на рубежи.

Ночь светла.

Повсюду небо бело,

Словно то не ночь, а хмурый день.

Мчатся вдоль дороги оголтело

Рубленые избы деревень.

Соловьи, лесные менестрели,

Серенады страстные поют,

А зенитки по незримой цели

Из-за сосен, яростные, бьют.

В мире все течет замысловато —

Жизнь и смерть, весна, война, любовь.

Еду я опять на фронт солдатом

И не знаю, возвращусь ли вновь.

4 июня 1944 г. По дороге из Волосово в Гатчину.

5 июня 1944 г.

Итак, мы промерили расстояние в 184 столба. Ну, и устали же, черт возьми. Все тело ноет, особенно ноги, от ходьбы не по дороге, и плечи от вещмешка. Сейчас мы в Елизаветино. Прошли ряд деревень, которые здесь часты – км через 2–3 одна от другой. Редко где встречаются одинокие жители. Деревни все разрушены немцем, населения нет. Беспризорная растет смородина, малина, крыжовник (только еще цветут). В Елизаветино сварен и съеден суп и кофе мокко. Я выпил уже 3 кружки. Жаль, что нету денег, чтобы купить молока. Оно здесь 15 руб. литр.

Сейчас часов 10 вечера. Ребята на контрольной 301 живут по-свински: кругом грязь, хлам, немытые котелки, кружки, кучи мусора. На предыдущей контрольной совсем другое дело. Там даже расчищен палисадник, где цветет черемуха и есть столик, скамейки и 2 топчана. Живя так, как на контрольной 301, можно совсем одичать. У ребят часов нет, газет нет, радио они не знают. Все позаросли и, наверное, позавшивели. Мне хочется спать, но я боюсь ложиться, чтобы не набраться вшей. Все-таки придется лечь на эту ужасно грязную постель. Завтра нам предстоит паспортизировать 150 столбов до след. контрольной станции. Это трудная задача. Линия идет по лесной местности, а у нас прибавился груз – хлеб на 5 дней по 3½ кг.

6 июня 1944 г.

Мы на 4‑й контрольной в Кикерино. На завтра нам осталось 130 с лишним столбов, и мы будем в Волосово. Сегодня работали слегка и не очень устали. Во-первых, достали газеты за 4‑е и 5‑е и читали их. Союзники 4 июня заняли Рим. Во-вторых, мы часто делали привал и курили. Один раз разложили костер, как спасение от комаров, и сделали перекур с дремотой. Я содрал коры с сухого дерева и, положив ее на траву, продремал около часу. В-третьих, мы сдали свои вещи на дороге, и их увезли назад, чем облегчили нас. Вещи должны часа в 2 ночи привезти на 4‑ю контрольную. Здесь собрались почти все ребята, и нам спать негде. Мы со Сперовым наверху (2‑й этаж) нашли старый, продранный пружинный матрац, наложили на него соломы и думаем спать там. Будет, я уверен, холодно, тем более что нам нечем укрыться, т. к. шинель уехала назад. Ужин я сварил. Мы уже съели его. Теперь достали литр молока за 15 руб. и думаем пить чай, а потом спать. Уже 10 ч. вечера.

Ребята сообщили, что по радио передавали выступление Черчилля о том, что войска союзников высадили на побережье Франции (Северной) десант и открыли 2‑й фронт[268]. Подробностей не знаю, но это же замечательно!

7 июня 1944 г.

Сегодня в 6 ч. вечера мы с Алексеем Сперовым пришли в Волосово. Комвзвода похвалил нас, что мы быстро выполнили задание. Сразу же я взялся за наведение порядка. Подмел комнату, которую ребята порядочно захламили, привел в порядок свой стол, почистил обувь, побрился, вымылся, потом подробно прочитал газету за 7 июня, которая заполнена материалами о десанте на Северную Францию. Второй фронт открыт. В операции участвовало 4 тыс. военных судов и несколько тысяч мелких, 11 тыс. самолетов. Десанты высаживались с моря и воздуха между Шербуром и Гавром. Прошли очень удачно. Развиваются согласно плану. Наконец, лед тронулся, как говорят.

9 июня 1944 г.

Пасмурное утро. Я проснулся с ужасной головной болью, очевидно от болезни уха, которое в последние 2–3 недели начало бурно течь.

Вчера весь день обрабатывали материалы паспортизации. Сегодня после завтрака отправляемся в Гатчину, чтобы замерить 102 столба бронзы[269] и одновременно к вечеру попасть на партсобрание, которое будет там.

Газеты заполнены материалами об операциях союзников. Занят 1 город в 8 км от берега. Противник упорно сопротивляется.

В Италии действия союзников развиваются также успешно.

В районе Яссы активность противника уменьшилась. Очевидно, Красная Армия перешла в наступление.

10 июня 1944 г.

Солнечное утро. Я в Гатчине. Вчера мы со Сперовым уехали на машине из Волосово часов в 9 утра и в 10:30 были у 36‑го столба, откуда начали мерить бронзу по направлению к Гатчине. Трасса трудная. Пролегает по болоту, кочкам и плохо вырубленному лесу, всего 101 столб. Мы промерили ее быстро и были в прекрасном настроении. Оставалось промерить всего 10 столбов, от ж. д. станции до контрольного столба. Нужно было перелезть через высокий забор, и здесь случилось внезапно со мной несчастье.

Я ухватился за высокий забор и резко подтянулся. Внезапно меня обожгло жгучей болью в области живота. У меня потемнело в глазах, и я упал. Так я лежал минут 15, а затем со страшной болью, согнувшись, еле добрался в санчасть и там лежал часа полтора. Мне казалось, что у меня что-то порвалось внутри. Боли были ужасны. Врач оказал мне скорую помощь. Мне стало несколько легче, но боли продолжаются и сейчас. Я не могу распрямиться, мне трудно глубоко вдохнуть и кашлянуть. Врач говорит, что у меня растяжение брюшной мышцы, и что это будет долго болеть и при поднятии тяжести или при напряжении будет повторяться. У меня даже может порваться мышца, в этом случае произойдет кровоизлияние в брюшную полость, что смертельно.

Было партсобрание, на котором с огромным опозданием обсуждался вопрос: «Приказ № 70 т. Сталина и наши задачи». Собрание окончилось в 11:30 вечера. Спал я в санчасти.

Весь вчерашний день, всю ночь и сегодняшнее утро беспрерывно летят наши самолеты. Очевидно, наши войска перешли в наступление и на этом участке фронта. Газет вчера не получили и не знаем, что делается во Франции и на нашем фронте.

Вчера я получил ряд писем – от Батицкого, Пастухова, 2 от Мещеряковой – одно состоит только из конверта (содержимое исчезло), в другом она пишет, что послала мне 100 рублей. Письмо от сестры Маруси и фотографии двух ее сыновей. Один из них очень похож на Марусю (младший), старший – большой парень, вполне взрослый.

Получил (также большое письмо) от Марийки о Юре. Письмо убило меня. Привожу из него некоторые цитаты:

По его словам, он ездил в Уфу с каким-то пареньком поступать в музыкальное училище, его там не приняли. Оттуда он доехал до Москвы, погостил у Наташи и бабушки и приехал в Товарково 24 января. Ему сразу у меня не понравилось, и он задумал ехать в Суворовское училище в Курск. Я не возражала, купила ему на 250 руб. продуктов и 300 руб. дала на дорогу. Поехал он до Тулы машиной и через день вернулся, т. к. ему сказали, что без документов его не примут. В Туле он купил фонарь, лампочки, батарейки и истратил все деньги. Я расплакалась от обиды и досады. Ему уже скоро 14 лет, а он ни о чем не думает. После этого он поступил в школу. Через несколько дней меня вызвали туда. Учителя стали жаловаться, что он хулиганит и получает единицы. Сколько было потрачено нервов и слов, чтобы привести его к порядку. В четверти у него поведение было 3. Он очень неаккуратный, не бережет вещи и большой лентяй, совсем не хочет мне помогать. Он очень дерзкий, в ответ находит на слово 10 слов или заткнет уши и совсем меня не слушает. Милочку обижать доставляет ему большое удовольствие. Она от него без конца плачет.

Ты его плохо воспитал, и он не умеет уважать старших, в частности мать. Надо определить его в какое-нибудь училище или школу, или пусть поживет зиму у Мещеряковой. Он хочет поехать к ней.

Сейчас он заканчивает испытания: география 5, алгебра 4, русский язык устно и письменно 5, зоология, ботаника 5.

Проси Марию Яковлевну, чтобы она приютила его и сохранила ему жизнь до твоего возвращения[270].

12 июня 1944 г.

Позавчера мы долго не могли выехать в Гатчину, все ждали лейтенанта, который встретился с товарищем за дружеской бутылкой. Выехали в восьмом часу вечера и всю дорогу были под проливным дождем.

Промокли до костей. Мне было трудно ехать, т. к. каждый толчок машины отзывался на моей брюшной мышце и причинял неимоверную боль. Приехав домой, я зарядился двумя порошками салицилки и сразу же лег в постель. Вчера пролежал весь день. Сегодня мне несколько легче, но, кроме брюшины, болит голова, сверлит в коленях, ночью я весь был мокрый от пота. У меня еще, очевидно, малярия или грипп, т. к. меня температурит.

Вчера вечером нам сообщили, что наши войска пошли в наступление на Финляндию и заняли Териоки. Войска союзников продолжают упорные бои во Франции, медленно продвигаясь вперед. Успешно идет продвижение в Италии.

Утро сегодня пасмурное. Вероятно, будет идти дождь, как и последние два дня.

Во сне видел Марийку и Марию Яковлевну Мещерякову. Забавлялся с ними.

13 июня 1944 г.

Со вчерашнего дня я вновь заступил на пост до 2 часов ночи, а затем сегодня с 8 утра до 2 ночи. Вечером опять заступать. Весь день сегодня идет дождь. Я сидел в будке, читал «Огонек», разгадывал кроссворд, а затем стал сочинять стихи для цикла «Белые ночи». Вот они:

Час ночи. Светло. И на небе

Ни звезд, ни привычной луны.

Из леса доносится щебет,

Как шорох далекой волны.

Туман как на море дымится,

А церковь вдали, как маяк.

Мне что-то сегодня не спится,

Родная подружка моя.

Ты грезишься нежной и милой.

Томится желаньем душа.

Увлек бы я в лес тебя силой

Черемухой сладкой дышать.

Обнял бы за теплые плечи

И радостно стал целовать,

И ты б не посмела перечить

На ласки мои и слова.

Когда ж на востоке, как пламя,

И села б роса на траву —

«Постой, – бы сказал, – я на память

Черемухи белой нарву».

Волосово 13.6.44 г.

16 июня 1944 г.

Вчера меня внезапно перебросили на точку в Елизаветино, на полпути между Гатчиной и Волосово. Сперов переброшен в Кикерино, в 10 км от нас.

На новом месте как-то получилось, что я стал готовить обед, потом готовил ужин, а сегодня уже сделал завтрак. Похоже, что здесь я буду в качестве повара.

Со мной живет 4 человека: Букатов – начальник точки, шофер – киргиз Степан, конюх Лука – хохол, вроде Лапешкина, и еще один такой же плохой связист, как и я, – Гаврюша. Самый молодой – Букатов, начальник точки. За ним по возрасту идет шофер. Я встретил вчера его на дороге. Он ехал на велосипеде и был уже на взводе. Он спросил: «Работает ли шарманка?» Я вначале не понял, но он пояснил, что это ларек, где продают водку. Я видел, проезжая, что возле ларька стояла небольшая толпа, и сказал, что шарманка работает.

Через некоторое время Степан появился и принес водку. Мы несколько раз втроем – Букатов, шофер и я – пробовали ее, в результате чего литр был выпит, и все стали повеселее. В квартире, где мы живем, ужасно запущено и грязно. Постепенно я начал наводить чистоту и порядок.

Успешно продвигаются наши войска на Карельском перешейке. Прорвана оборона по фронту в 75 км и в глубину на 40. Мы здесь теперь без газет и без радио. Так можно и одичать. Во Франции все еще ведутся бои за Кан.

Позавчера я написал любопытное стихотворение:

В час вечернего заката

Соловьи-лауреаты

Начали концерт.

По протоптанной дорожке

Я иду к лесной сторожке

Слушать мастеров.

Мне навстречу льются трели —

То как звонкий смех свирели,

То как флейты стон.

В роще каждый куст защелкал.

Эхо вторит без умолку

Гимнам о любви.

Липы страстью все объяты:

Веют сладким ароматом,

Чувственно шумят,

А березки-босоножки

Чуть послушают немножко —

Шепчутся тайком.

Клен, красивый парень с виду,

Сеет ревность и обиду

Средь берез и лип.

И орешник-пересмешник,

Равнодушный к чувствам внешне,

Листьями дрожит.

Даже елки-богомолки

Стали слушать втихомолку

Нежные мольбы.

Только дуб-старик да сосны,

Вспомнив молодости весны,

Старчески скрипят.

И всю ночь гремят рулады,

Славя жизнь, весну и младость,

Счастье и любовь.

Любит каждый сколько может.

Становлюсь и я моложе

И тебя зову.

Нам бы слушать эти песни

У лесной сторожки вместе,

Милая моя.

Волосово 14.6.44 г.

17 июня 1944 г.

Приготовил завтрак: на 1‑е суп с макаронами и картошкой, на 2‑е фасолевое пюре, на 3‑е чай в настоящем русском самоваре. Вот как мы здесь здорово питаемся!

Самовар я вчера разыскал в ужасно запущенном состоянии. Я вычистил его до надлежащего блеска и пустил в действие. Одновременно мы коллективно вымыли полы, которые за всю войну, вероятно, не мылись, я вычистил котелки и всю кухонную посуду. Все это было настолько закопчено, что невозможно дотронуться, чтобы не вымазаться в сажу. Для чистки самовара мне понадобилась суконка. Я разыскал под кроватью полупродранную перчатку и пустил ее в ход. Это принесло мне огромные неприятности. Оказывается, что перчатка принадлежит конюху. Он назвал меня «халявой», «политиканом», обложил матом и отругал меня так грязно, как никто никогда в жизни меня не ругал. Это настолько оскорбило меня, что я и сейчас не могу прийти в себя. Конюх этот имел 10 лет тюрьмы. Его послали на фронт, и это его спасло. Из его филиппик я пришел к заключению, что он рассматривает меня, как коммуниста, кем-то вроде шпиона, присланного следить за его действиями.

За эти дни выявилось, что между шофером и им (конюхом) существует страшная вражда. Шофера недолюбливают и другие.

К вечеру вчера приехал командир взвода. Его напоили до положения риз, и он долго по телефону кричал – отдавал распоряжения и ругался за безделье: «Сидите и портачите, а дела нет».

Видел во сне Т. А. Будто я пришел к ней вечером, дважды заглянул в комнату и никого не увидел. Только на третий раз я заметил, что Галочка (дочь Тамары) и мать Тамары лежат на полу на постелях – спят. Но Тамара не спала. Она была накрашена и имела круглые удивленные глаза. Мы потом были с нею в саду, где она подавала мне ужин. Ели с белым хлебом. Потом ко мне привязалась чужая охотничья собака, которая ласкалась ко мне. Дальше не помню сна. А вчера мне снилось, что я потерял пилотку.

На Карельском перешейке наши войска заняли более 100 населенных пунктов. Во Франции ожесточенные атаки немцев.

17 июня 1944 г. Вечер.

Здесь при каждом доме есть во дворе маленькое строение, называемое баней. Это очень хорошее явление русского севера. Баня состоит из двух комнат – предбанника и собственно бани или, как тут называют, мыльни. Мыльня имеет несколько полок, где парятся. В печку вделан котел, в котором греется вода, над котлом есть камин, куда на раскаленные камни льют воду и получают пар желаемой концентрации. Холодная вода стоит в бочке. Баня деревянная, на полах. В ней и предбаннике чисто и хорошо. Есть скамьи, вешалки. Вода стекает под пол через специальные отверстия, а оттуда по желобу уходит в выкопанную за баней яму. Мы мылись у соседа. Привезли воз дров, и нам все было сделано. Парились березовыми вениками и мочалками в буквальном смысле (из мочалы). Я очень давно так мылся и напарился до того, что с меня два часа лил пот, дома выпил полсамовара чаю и до сих пор не могу утолить жажду. Хорошо бы выпить пива или нарзану, а еще лучше хлебного кислого квасу. Дома я пришил подворотнички и оделся в чистую гимнастерку и вот пишу.

Лесу здесь много, и дома устроены просторно, обычно в 2 этажа со всякими пристройками, балкончиками, фонарями. Мы живем в одноэтажном доме. Он состоит из 4 комнат, кладовки, коридора и уборной. То, что здесь при каждом доме уборная в коридоре, мне очень не нравится. Канализации нет, и запах уборной постоянно присутствует во всех комнатах, особенно если открыта дверь.

В пустующем доме достал большой обеденный стол, два маленьких, два табурета и два стула. В комнате, где я предполагаю поселиться с начальником точки, поставил овальный стол, на котором пишу. Справа у меня что-то вроде пробочки (подставка для цветочного горшка). Стоит букет из незабудок и сирени, которая сейчас в полном расцвете.

Сегодня совершенствовался в поварском искусстве. Сам сделал лапшу и суп с лапшой. Получилось хорошо. На второе сделал пюре из картофеля и горохового концентрата. Получилось очень хорошо. Еще надо освоить приготовление пирожков, вареников, блинов. Жаль, что нет кислого теста. Придется где-нибудь достать у населения. Сегодня нашел замечательную кастрюлю для 2-го. Накрыл на 5 человек.

Я не имею определенной койки, а сплю на койке того, кто ночью дежурит. Жившие до меня с этим вполне мирились, но мне это не нравится, т. к. постели очень грязны и, вероятно, со вшами. Сегодня койку я достал, но вот матраца нет. Кроме того, у меня нет палатки и одеяла. Очень жалею, что сдал одеяло.

Сейчас уже около 11 вечера. Я пишу, конечно, без света, т. к. на дворе и в комнате совсем светло, хотя пасмурно и брызжет дождик. Как-то я скучаю здесь. В Волосово было веселее.

18 июня 1944 г.

Три дня не видел газет, в которых бы узнал, что делается на белом свете. Говорят, что в Финляндии занято более 120 населенных пунктов.

Утром делал лапшу собственного изготовления. Получилось хорошо. В обед решил сделать блинчики из концентрата и муки. Они не получились. Прилипали к сковородке. Вероятно, надо опытным путем подобрать пропорцию. Я стал добавлять муки, чтобы сделать оладьи, и постепенно пропорцию нашел: ⅓ концентрата, ⅔ муки. Тесто густоватое. Наливать ложку на 1 оладик. Я их напек массу. Они с чаем (с молоком) были в обед на второе. Все наелись до отвалу, еще осталось и на вечер. Но я чертовски устал.

Сейчас восьмой час вечера. Думаю написать Тамаре и ответить на письма Юры и брата Миши, полученные вчера. Юра пишет самоуверенно и хочет ехать к Марии Яковлевне или в Москву в ремесленное училище.

21 июня 1944 г.

Вчера передан приказ т. Сталина о взятии войсками Ленинградского фронта Выборга.

Меня вызывали в Гатчину на совещание агитаторов. Я получил ряд писем, в том числе от Дюжевой. Она стыдит меня, что я написал ее родным о нашем разводе и что виню ее. Собственно, она права. Я испытываю большое неудобство, когда получаю от нее письма. Плохо, что она не думает выезжать из Ейска. Она еще надеется встретиться со мной, чего я никак не хочу.

Внезапно я почувствовал, что у меня засорен желудок. Я принял в санчасти английскую соль, но все же чувствовал себя я отвратительно. Ночью также чувствовал себя скверно. Тошнило и был жуткий понос. Сегодня я почти не ел.

Всем нужна автомашина. Степан Шизиянов получает за нее натурой – то концентратами, то водкой. Сегодня все порядочно напились. Выпил и я гр. 300, потом спал часа 4. Ребята долго дурили. Конюх втащил в комнату лошонка[271], который со страху тут же наложил кучу, ко всеобщей потехе.

Я в колодец упустил ведро. Часа 3 пытался вытащить его «кошкой» и не вытащил. Ужасно расстроился. Ложусь спать.

23 июня 1944 г.

Вчера по случаю 3 лет войны выпустил боевой листок. Войска Ленинградского и Карельского фронтов продолжают продвигаться вперед. Я на партсобрании поставил вопрос, чтобы по телефону на «точки» кратко передавали последние известия, и теперь их нам передают в 12 ч. ночи ежедневно. Газет по-прежнему не имеем.

Я продолжаю совершенствоваться в поварском искусстве. Блинчики получаются замечательно. Каша гречневая и овсяная освоены, как рассыпчатая, так и размазня, секрет варки фасоли найден. Вчера мы достали ведро кислой капусты. Я делал замечательные кислые щи, а сегодня солянку с беконом. Из всех концентратов самым замечательным является суп картофельный с овсянкой. Степан достал клюквы, и мы пьем чай с клюквой.

В общем, я кормлю ребят так, как они никогда не ели за время войны, а некоторые и вообще не ели. До моего приезда они варили или суп, или картошку в мундирах.

Все это хорошо, но это отнимает у меня весь день. Я устаю и не имею времени ни на размышления, ни на письма, ни на стихи.

Сегодня проводил занятия с готовящимися в партию Букатовым и Алексеевым.

Привожу выписку из письма Наде Макаровой, которое я написал сейчас:

Живем мы за тридевять земель от жизненных центров, газет не имеем, книг тоже. Кругом лес, и я тоже скоро превращусь в зверя. У меня даже копыта отрастают, т. к. нет ножниц, чтобы срезать ногти, и я покрываюсь шерстью, ибо стричься нечем. Большие достижения сделал в усвоении той отрасли фольклора, которая в просторечие именуется матом.

«Как будто с детства мой язык

К иному звуку не привык»[272].

24 июня 1944 г.

Войска Белорусского фронта перешли в наступление северо-западнее и юго-восточнее Витебска, продвинувшись вперед от 8 до 20 км и по фронту от 10 до 30 км.

Войсками Карельского фронта форсирована река Свирь между Онежским и Ладожским озерами, в честь чего сегодня передан приказ Верховного главнокомандующего.

Союзники ведут бои за Шербур, отрезая немцам пути отхода.

Сегодня холодно. Всю ночь и почти весь день шел дождь. К вечеру поднялся ветер. Я приготовлял пирожки с картошкой и гречневой кашей. Удачно.

26 июня 1944 г.

Постепенно все войска Красной Армии переходят в наступление. В Витебске ведутся уличные бои. Ведется наступление в районе Жлобина, Могилева, Орши. Идет движение на освобождение Белоруссии и Польши.

На Карельском фронте и Карельском перешейке также ведется наступление. Вчера был в Гатчине на партсобрании. Собрание было слишком большим. 8 человек принимали.

Достал карту. Почитал газеты. Получил письмо от Давыдова, где он снова интересуется, что у меня произошло с Т. М.

10 часов вечера. Сейчас передали приказ Верховного главнокомандующего о том, что наши войска окружили 5 дивизий противника и штурмом заняли город Витебск.

27 июня 1944 г.

Цитирую недавно полученное письмо брата Михаила Степановича:

Эк, тебя все носит по городам и весям Севера! Мои короткие письма никак не поспевают за твоими новыми адресами.

… В наших комнатах ничего не осталось. Все разворовано братьями «славянами» – калининскими ворами. Хорошо, что еще хоть голова на плечах осталась. Значит, вшей как-нибудь заведем.

Радуюсь вместе с народом действиям союзников по освобождению Европы. Второй фронт открыт. Совместные удары, безусловно, приведут к тому, что в 1944 году будет достигнута полная победа, и нам, старикам, быть может, удастся вернуться зимой к мирному труду и своим семьям. Безусловно, нам придется еще перенести тяжелую годину восстановления и недостачу питания. Кое-кто еще выпадет из жизни. Ну, а потом молодежь шагнет вперед к радостной жизни и размножению. А затем какой-нибудь подлец еще придумает причины для войны.

Я молю бога, чтобы ты скорее вернулся благополучно домой к работе. Тебе придется жить с Юрой и заглядывать ему в зад для вколачивания правил жизни и образов кротости.

Цитирую письмо Вали Бардаковой:

… Мы не можем вас забыть. Нам вспоминается время, когда вы преподавали нам. Мы знали материал за четверть, а при Лопате мы не знаем даже за урок. В школе на стене у нас висит ваш портрет, где вы сфотографированы в белой рубашке. Все с любовью вспоминают вас.

… Особенно многие девушки вспоминают вас, когда вы устраивали замечательные вечера. Как печально, что вас оторвала от нас война. Мы остались неграмотными без вас. Ничему Лопата нас не научил.

… Все сильно изменились. Учителя постарели, учащиеся возмужали. Лидия Григорьевна Бурдюгова очень изменилась, похудела, постарела. Лариса Кузьминична совсем дряхленькая.

… Очень хотелось бы увидеть вас, Василий Степанович, после войны. Посмотреть на вас, поговорить.

Цитата из моего письма Л. Г. Бурдюговой: «Еще и в твое непотухшее сердце подует трепещущий ветерок любви, и, как в прежние годы, снова приобретет обаяние серенький левитановский пейзаж, и грязноватый Ейский лиман заискрится золотыми искрами при вдохновительной южной луне».

30 июня 1944 г.

За эти дни Красной Армией в Белоруссии одержаны крупные победы. Заняты Могилев, Витебск, Орша, Бобруйск. Сейчас идут бои на улицах Борисова. В районе Бобруйска уничтожено свыше 16 тыс. немцев, взято в плен свыше 18 тысяч.

Войска Карельского фронта заняли Петрозаводск и полностью очистили Мурманскую ж. д.

Союзники заняли Шербур и Трувиль.

3 июля 1944 г.

События разворачиваются стремительно. В Белоруссии вчера взят Борисов, а сегодня Минск. Вот это жмут фрицев! У нас тоже новости. Завтра сдаем линию и едем, как я и предполагал, в Выборг или даже дальше. Поближе к передовой. Сегодня по этому случаю решили выпить. За литр водки загнали дрова, которые были у нас. Сейчас старшина Лавров, наш друг с «Фонаря-1», понес загонять шинель.

А здесь мы здорово жили. Сегодня, например, Лука Рожко привез соседке несколько раз дров и за это получил ведро молока. Мы пили его, как воду. Я из сухарей сделал 25 литров квасу, целую бутыль. Он очень хороший. Его жаль оставлять, и я угощаю всех проходящих. Сейчас 12‑й час ночи. Ждем старшину, чтобы еще выпить. Я нажарил картошки, чтобы было чем закусить. На второе в обед я делал картофельное пюре, пережарив туда гр. 200 сала и вылив литр молока. Пюре было изумительное.

4 июля 1944 г.

Войска 1‑го Прибалтийского фронта взяли Полоцк.

Мы еще не уехали, но собираемся. Оказывается, передвигаемся недалеко, к Финскому заливу, поближе к Эстонии.

Сегодня получил письма от брата, от Клавы Анисимовой (Дмитренко) и неожиданно от Дагаева. Дагаев в Краснодаре, инвалид отечественной войны. Анисимова прислала цветы. Брат в письме повторяется и пишет, что у меня, по словам врачей, может быть грыжа паховая.

14 июля 1944 г.

Десять дней не имел возможности произвести записи в дневнике, т. к. был с утра до ночи занят. 5‑го числа мы отправились на новое место, в село Дятлицы. 45 км шли пешком. На новом месте принимали линии и устраивались. Дятлицы – большое село, но разрушено и совершенно не имеет населения. Поселились мы в бывшем фрицевском доме, который разыскал я.

Нас теперь 10 человек, в т. ч. лейтенант и две девушки. Дом очень удобен. Лейтенант в отдельной комнате, девушки тоже, мы занимаем большую третью. Кухня совершенно отдельно. Мне теперь приходится готовить на 10 человек.

Я излазил все село, чтобы найти посуду и оборудование не только для кухни, но и для всего дома. Теперь все оборудовано как в настоящей квартире. Спим на пружинных кроватях, которые я разыскал. Кухню оборудовал так, что можно жарить гусей и приготовлять изысканные блюда. К сожалению, питаемся мы теперь гораздо хуже, т. к. шофера с нами нет и дополнительные продукты доставлять некому, населения тоже нет – молока заработать лошадьми не у кого, запасы картошки окончились. Сидим на скудном пайке по 2‑й норме.

Питаемся три раза в день, и у меня весь день уходит на приготовление пищи. Писем не пишу, да их и отослать почти невозможно. Последние известия знаем через пень-колоду. За эти дни взяты Барановичи, Лунинец, Идрица. Идут бои в Вильно.

Стихи писать некогда. Очень устаю. Остальные лодырничают, и никто не помогает мне.

Письмо, найденное в Дятлицах (Ленинградская область) в июле 1944 года:

8 мая 1944 года.

Дорогая т. Багрова!

Из письма, которое мне послали боевые товарищи моего старшего сына Левы Никитина, я узнала о страшном горе, постигшем меня, узнала, что Вы тоже были боевым Левиным товарищем. Напишите мне письмо, т. Багрова. Утешьте меня, бедную, горемычную мать, так горячо любившую своего сына. Напишите, видели ли Вы погибшего Леву? От чего он погиб? Какого числа он погиб? Мучился ли он, расставаясь с молодой жизнью? Не сказал ли он что-нибудь? Был ли при нем доктор? Видели ли Вы, как хоронили его, и его могилу? Хоть и страшно и тяжело мне писать об этом, но напишите мне о Леве, ведь я целые дни и ночи плачу и тоскую о нем, и в думах своих я столько мук и страданий пережила, что порой кажется, что не выжить мне от смертельной тоски. Напишите, дорогая т. Багрова, мне хоть несколько строчек о любимом сыне Леве, и я Вам буду очень благодарна.

Уважающая Вас М. Никитина.

16 июля 1944 г.

Дни идут ужасно однообразно. Нас бросили на какую-то второстепенную линию для отдыха. После этого, вероятно, перебросят к переднему краю и, наверное, под Нарву или Псков.

Работы почти нет, и ребята бездельничают. У меня занят весь день на кухне. Переживаю какую-то депрессию. Не хочется даже записывать в дневник.

За эти дни получил ряд писем от знакомых ребят, от сестры Маруси, от ее мужа Охрименко и 2 открытки от Мещеряковой, в которых она сообщает, что ждет Юру и что получила письмо от Марии Михайловны, в котором та пишет, что якобы я женюсь на Мещеряковой, и потому она обязана взять Юру.

Поляков пишет, что в ночь с 24‑го на 25‑е при бомбежке погиб спавший Николай Серегин, бывший повар комсоставской столовой 100‑го полка связи.

За эти дни наши войска взяли Вильнюс, Волковыск и ряд других городов, в т. ч. Пинск.

Союзники во Франции взяли, наконец, Кан.

Обидно, что нет письма от Тамары[273]. Мне уже кажется, что она совершенно забыла меня.

20 июля 1944 г.

19‑е число – роковое число в моей жизни, приносящее мне всякие несчастья. 19 марта 1906 г. я родился – и это было первое несчастье. 19 марта 1935 г. я неудачно снял с работы 2 учителей, за что 19 июля того же года меня судили и дали год принудительных работ.

19 июля 1944 года. Об этом я расскажу подробно.

Среди других бойцов со мной на точке «Маяк» жил старший ездовой Лука Кириллович Рожко, украинец, полтавец 1907 г. рождения. Он оказался веселым и добрым человеком, жил со мной мирно и называл меня «землячком», хорошо относился к лошадям, был весельчаком в компании. С ним мы ночью под 20 июня собирались ехать в Ропшу на партсобрание.

Жил также со мной Павел Воробьев, хороший портной и сапожник, обещавший мне починить ботинки и тулупчик для зимы.

19 июля, часа в 3 дня, после обеда, когда я убирал и мыл посуду, Воробьев крикнул: «Рожко, пойдем!»

Рожко пошел на кухню и взял котелок. Я спросил, куда они идут. Рожко ответил: «Пойдем, наловим рыбы».

Я всегда любил ловить рыбу и тоже решил пойти.

Озеро было в полукилометре от нас. Я догнал их. Они были с гранатами. Я сразу начал разговор о том, что это опасно, и рассказал, что на Кубани одному капитану, пытавшемуся бросить противотанковую гранату, оторвало голову.

Воробьев, собиравшийся бросать гранаты, заявил, что он в своей жизни много бросал гранат, и в этом нет ничего опасного.

Я отстал по большой надобности, и когда пришел к озеру, то Воробьев уже бросил 2 гранаты РГД. Одна из них, по его словам, не взорвалась, взрыв другой я сам слышал.

Озеро было паршивое, просто лужа. Рыбы я не видел, но Рожко, раздевшись, в одной нижней рубашке и подсученных кальсонах бродил по озеру. Воробьев побежал к находившейся невдалеке церкви и вернулся оттуда с 2 противотанковыми грантами. Я стал категорически требовать не бросать этих гранат и вновь напомнил ему случай с капитаном. Воробьев послал меня под такую мать. Я стал уходить и потребовал, чтобы Рожко тоже ушел. Он послушался. Воробьев крикнул: «Да не бойтесь, опасного ничего нет».

Я ушел за бугорок, находящийся метрах в 10–15. Рожко ушел тоже за бугорок, находящийся метрах в 10–15 от Воробьева.

Вскоре раздался огромной силы взрыв. Когда я выскочил из укрытия, то увидел на берегу огромный клуб дыма. Я побежал к нему. На берегу, распростершись, лежал Воробьев. Руки его до локтей были разорваны и размозжены и представляли из себя задымленное мясо, облитое кровью. Лицо, шея, грудь тоже были опалены, изранены и окровавлены. Воробьев подавал тихие стоны.

– Боже, что же делать, что делать? – воскликнул я и поднял голову. Я увидел, что из укрытия идет Рожко и держится одной рукой за живот. Я заметил, что у него из-под руки идет кровь.

– Ты ранен, Лука Кириллович?

– Нет, так, ничего, – ответил он.

– Посмотри, что с Воробьевым. Что же делать?

Он взглянул на Воробьева и сказал мне: «Беги домой, сообщи ребятам, запрягайте лошадь. Я пойду тихонько домой».

Я во весь дух побежал, обогнав идущего Рожко. По дороге я встретил Букатова, начальника точки, и сообщил ему о случившемся. Он побежал к месту происшествия, а я домой, где поднял людей, сказал, чтобы позвонили на «Антенну», вызвали врача, а сами запрягли лошадь и ехали к озеру. Я захватил бинты и чистые тряпки и побежал назад. Я встретил Рожко, лежащего у церкви, как бы отдыхающего. Он полулежал, опираясь на одну руку. Он не внушал мне опасений. Я побежал к Воробьеву и оказал ему первую помощь, перевязав руки, чтобы не истекал кровью. Потом я вспомнил, что у церкви видел санитарные носилки, побежал за ними, нашел их, и когда нес, то у Рожко встретил Букатова и женщину в гражданской одежде, оказавшуюся врачом. Рожко уже лежал, и лицо у него было синим. Врач посмотрела раны Рожко. Одним микроскопическим осколком, как укол шилом, он был ранен в область сердца, другой осколок попал в область живота. Рана была такой величины, что в нее прошел бы карандаш. Они затянулись жиром и ни из одной раны кровь не шла. Мне Рожко не внушал опасения, но врач, послушав его пульс, сказала, что он безнадежен, и пошла к Воробьеву. Она забинтовала ему голову. Подоспел сержант Алексеев и девушки. Одна из девушек – Фаина Ронаева, которая была влюблена в Воробьева, сбегала домой и еще принесла чистых тряпок. Мы уложили Воробьева на носилки, вынесли на дорогу и уложили на подоспевшую подводу. С ним поехал Вахтеров и Фаина. По дороге их должна была встретить машина с врачом, и они должны были увезти его в госпиталь. Мы перешли к Рожко, положили его на носилки, перенесли в холодок, стали обмахивать ветками. Рожко чувствовал себя как будто бы хорошо. Когда сержант Алексеев сказал, чтобы запрягали лошадь другую везти Рожко, он заявил, что лошадь не нужна. «Я сам дойду», – сказал он. Смотрел он бодро.

Сержант сказал мне: «Идите, одевайтесь, берите мешки на продукты, поедете сопровождать Рожко в роту и получите там продукты».

Я побежал. Вернулся я минут через 7–10. По дороге я встретил Сверчкова с идущей телегой, возвращавшейся назад. Он сказал, что Рожко уже умер. Действительно, пройдя немного вперед, я увидел, что Букатов и Алексеев несут его к «Маяку». Я стал нести его тоже. Поставили мы носилки с ним в своей кладовке. Подержали зеркало около рта. Рожко уже был мертв. По телефону Сперов доложил об этом командиру роты.

Вскоре приехал врач и наш командир взвода. Командир взвода влетел, как буря, и стал материться. «Теперь хоть живой в могилу ложись», – кричал он. Врач молчал. Рожко с носилками немедленно погрузили в машину, и мы быстро поехали. Проехав км 5, мы догнали подводу с Воробьевым. Переложили Воробьева на носилки в машину, а Рожко на подводу. Воробьев был смертельно синеват. Однако он не терял сознания, вырывался и говорил, что пойдет пешком. Он также просил пить. Ему дали напиться из фляги, и машина увезла его в Красное Село в госпиталь. С ним поехали врач Малиновская, лейтенант Литвинов, Сперов и Алексеев. Вахтеров, Семенова, Ронаева и я сопровождали Рожко. В роте труп Рожко обмыли, переодели, сделали ему грим, венок. Всю ночь я караулил его с винтовкой в руках. Наутро его увезли в Ленинград на вскрытие. Воробьев еще жив. Он, оказывается, потерял еще и один глаз. Из госпиталя сообщили, что он в полном сознании. С меня сняли допрос. Сегодня гоняли меня на партсобрании. Решено разобрать этот вопрос особо на следующем партсобрании. Приедет следователь.

Сейчас позвонил комроты, что Воробьев жив и находится в полном сознании. Он рассказал подробности случившегося. Утром в этот день Воробьев, проснувшись, сказал, что ему снилось, будто оркестр играл похоронный марш и мы кого-то хоронили. Он все добивался, что значит этот сон. Роковой сон!

22 июля 1944 г.

Позавчера вечером я прибыл к Зубилову на 0-6. Лейтенант Литвинов дал мне на сборы на «Маяке» одну минуту, но меня все-таки там задержали. Малиновская составляла акт о месте, где совершилось происшествие. Мы ходили с нею к этой злополучной луже. Я должен был расписаться под актом. После этого я уехал, захватив с собой койку и матрац. Кроме того, я взял еще кастрюльку для второго и выварку для воды, ибо у ребят ничего этого не было, и воду они носили в кастрюльке, в которой варили суп.

Вчера мы с Кореньковым ходили в соседнюю деревню за 4 км, чтобы разыскать посуду и плиту. Плиту нашли замечательную, из посуды нашли только котелки, таз для мытья посуды и чашку, в которой можно мыть голову. Для чая ничего не нашли. Найденный медный чайник оказался с распаянным дном. Вернувшись оттуда, я сделал в соседней комнате печку. Печка работает изумительно. Теперь я готовлю на плите. Сегодня продолжал оборудовать кухню. Сделал стол, полки, нагрел воды, все мы выкупались. После этого я вымыл полы.

Места здесь красивые: лес, луга, много земляники. В километре-полутора в лесу овраг глубокий, и там течет быстрая река с холодной ключевой водой. Плохо то, что нам за водой приходится ходить так далеко.

Сегодня сообщили, что Литвинова нашего сняли с работы и откомандировали в штрафную роту. (Написать о Литвинове.)

Наши войска заняли Владимир-Волынский, Рава-Русская, Остров, Холм (за государственной границей по ж. д. Ковель – Люблин).

25 июля 1944 г.

Продолжаю жить в Лопухинке и готовить ребятам пищу. Хожу ежедневно по воду. Далеко, но очень красиво. Идешь шишкинской корабельной рощей[274] и думаешь, что из заминированного леса вдруг выскочат «мишки». Река внизу, красивая и быстрая, как горный поток.

За эти дни наши войска заняли Псков, Люблин. 20 июля на Гитлера было покушение с применением взрывчатых веществ[275]. По сообщению газет, Гитлер отделался ушибами и ожогами. Многие генералы и адмиралы из его свиты получили тяжелые ранения.

Вчера с «Пряжи» передавали, что в Германии формируется новое правительство, а Гитлер подготовил самолет и собирается улететь куда-то за 10 тыс. км со своим личным секретарем. (Вероятно, в Японию.) Вчера же по линии пронесся слух, что кто-то слышал по радио, будто Гитлера арестовали.

Если все это правда, война быстрыми шагами идет к развязке.

Цитирую некоторые полученные мною письма.

Надя Макарова в письме от 23 июня 1944 года пишет: «Такой умный человек, как вы, еще нужен будет нашей стране».

Из писем Зины Рассохи:

Когда я вижу ваш почерк, я вспоминаю все письменные работы в педучилище, а когда читаю ваши письма, я вижу вас, немолодого, но веселого и требовательного учителя. Мы вас любили как отца, а может быть и больше. Как мне обидно, что вас постигла такая участь. Еще в педучилище нам всем хотелось, чтобы вы и Мария Яковлевна были мужем и женой. Она так любила Юрия, но, видя вашу склонность к Т. М., мы стали тоже ее уважать из‑за любви к вам. Я всегда стремилась иметь переписку с Марией Яковлевной. Теперь я это сделаю. Т. М. мне не пишет, и не надо. Ее письма дышали казенщиной и были бездушными.

… Ромася я никогда не любила, но всегда была привязана к нему и никогда о нем не забывала. Думаю о нем и сейчас, даже хочу его встретить. Мне кажется, что его характер сходен с вашим и ему можно верить.

Сегодня с младшим сержантом Зубиловым ходили в лес искать грибы и ягоды. После нас пошел Генька Кореньков. Он тоже принес много ягод и целый котелок грибов. Завтра я из них сделаю соус или еще что-нибудь.

Сейчас сообщили, что Воробьев скончался в госпитале.

27 июля 1944 г.

Вчера войска Ленинградского фронта взяли Нарву, войска 1‑го Белорусского Демблин (где-то на Висле за Люблином).

Привожу выписку из письма Тамаре[276]:

19 июля 1944 г. товарищ, находившийся всего в одном шаге от меня, был убит. Я остался невредим. И снова думаю: «Меня всегда хранила твоя любовь. От смерти и от ран».

Мне хочется верить, что и в дальнейшем ты будешь любить меня с прежней силой, и я дождусь конца войны и приеду к тебе, родная.

… Я на новой точке. Нас четверо. Мы одни в разрушенной и пустующей деревне. В садах масса красной и черной смородины, малины. Ягоды еще не созрели, но мы довольно часто варим (собственно, варю я) кисель или компот из земляники и черники, которых в лесу чрезвычайно много, словно по полянам кто-то разбросал причудливо вытканные персидские ковры. Лес начинается непосредственно у нашего дома, с мачтовыми соснами, седыми косматыми елями и беломраморными березами.

Я каждый день по лесной заросшей дороге хожу к речке за водой. Надо идти полтора километра к очень крутому оврагу, спускаться по извилистой тропинке метров 150 вниз, где течет прозрачная речка с ключевой водой.

Я иду по стволам упавших деревьев к середине потока, набираю два полуведерных кувшина ледяной влаги и возвращаюсь. Я не могу сразу взять крутой подъем и на полпути отдыхаю. Сердце у меня готово вырваться из груди, я дышу, как рыба на песке, и не могу отдышаться. Постепенно прихожу в нормальное состояние и продолжаю свой путь дальше. Иногда мне кажется, что на стволах и сучьях вот этого бурелома покажутся медвежата и затеют свою потешную игру.

28 июля 1944 г.

Вчера был день исключительных побед Красной Армии. По радио передано 5 приказов. Взяты Львов, Белосток, Станислав, Шауляй, Даугавпилс и еще ряд городов.

Сегодня я был один в лесу, нарвал котелок земляники и черники, дома сварил с этими ягодами вермишель. Получилось нечто вроде ягодных вареников. Надо бы сахару, сметаны, масла. Было бы хорошо.

30 июля 1944 г.

Зубилов уехал за продуктами, мы с Кореньковым остались вдвоем. Часа 4 я бродил по лесу. Ягод не нарвал, потому что не дали оводы, мухи и комары. Я начинаю находить грибные места. Сделал суп-лапшу и из грибов соус с картошкой, которой нарыл возле одного разрушенного дома. И суп, и соус получились очень вкусными. Жаль, что мы свой хлеб прикончили вчера и сегодня едим без хлеба. На другой раз разделю хлеб на порции по дням. Так будет лучше.

Товарищ Сталин награжден орденом «Победа», Рокоссовскому и Коневу присвоено звание Героев Советского Союза.

Привожу выписку из письма Миши по поводу моих стихов из цикла «Белые ночи». Я посылал ему 2 или 3 стихотворения:

Ты хочешь от меня, дилетанта, получить отзывы на свои стихи? Мой рыцарь печального образа, Дон Кихот Ламанчский! Твои стихи заветных личных дум – тоска по Дульцинее. Они хороши уж потому, что выражают личные чувства и настроение одиночества. Слова стихов искусны. Они есть одежда твоих мыслей и чувств – и ТОЛЬКО! Война, эпоха величайших потрясений, величайшие трагедии масс. В своих стихах ты не затрагиваешь темы того организма, частицу которого составляешь и ты. Попытайся подняться выше и взглянуть на происходящее шире!

Личная музыка, как отражение субъективного чувства, хороша для чтения в интимном кругу друзей, для воспоминаний. Через пять лет ты будешь читать их и вспоминать пережитое. Это очень хорошо. Но в народе и во времени – для людей – они нежизненны. У тебя есть хорошие куски, но есть и плохие, вроде «липы взрослые», и «зрелые» «девицы» «от прилива страсти в лица, “пахнут” (потом!) и цветут». Про березки строчки прямо хороши, потому что «шепчутся тайком».

Про дуб и сосны тоже хорошо. Я рад, что ты записываешь в тетрадь свое настроение. Кончим войну. Отдохнем, продумаем пережитое и по-иному оценим все. Тогда из собранного ты сделаешь вещь, достойную того, чтобы дать ее обществу.

Хорошо, блестяще пишет страницы нашей славы Красная Армия на фронте. Заря близкой победы освещает мир. Исстрадавшийся народ ждет долгожданного часа победы. О, скорей бы он настал!

3 августа 1944 г.

Наши войска заняли Каунас и сегодня находятся в 18 км от германской границы Восточной Пруссии.

Первого августа после завтрака я пошел с двумя кувшинами по воду. Только я поднялся с водой из оврага, как бежит, запыхавшись, Кореньков. «Быстрей беги, тебя вызывает по телефону командир роты». Я побежал.

Мне предложено было немедленно вернуться в Ропшу. Прибыть туда к 4 часам дня. Шутка сказать! Мне нужно было пройти 30 км пешком. Я насыпал в портсигар табаку и немедленно отправился. По дороге больше всего я думал о том, что меня вызывают к следователю по делу от 19 июля, т. к. оказалось, что Воробьев нехорошо и нечестно дал показания против меня, изобразив меня главным инициатором глушения рыбы, что совершенно неверно.

Прибыл я в Ропшу в 5 часов вечера. Оказалось, что меня вызывал не следователь. В роту пришло распоряжение, чтобы на лиц с высшим образованием рядового состава заполнить личные листки по учету кадров и представить в отдел кадров. Кроме меня был вызвал Сурен Арутюнян, окончивший Ереванский учительский институт.

К восьми вечера я работу закончил, сдал анкеты начальнику штаба и пошел доложить командиру роты, старшему лейтенанту Мирошникову, что приказание выполнил. Когда я доложил, он пригласил меня сесть и стал задавать вопросы о том, как мы живем на точке, какую я провожу политработу и др. 20 июля на партсобрании он резко выступал против меня за случай 19 июля. Сейчас, мне казалось, он тоже зол. Лицо бледно, с зеленоватым оттенком, говорил медленно и нервно. Затем он несколько смягчился, сказал, что сам после окончания института служил рядовым, угостил меня хорошей папиросой, сказал, что анкета заполняется, может быть, для того, чтобы откомандировать меня на гражданскую работу. Кроме того, он сказал, что указаний на составление списка для награждения медалью «За оборону Кавказа» еще не получил (я должен быть награжден этой медалью).

После этого вспомнил о случае 19 августа. Он сказал, что лейтенант Литвинов сейчас отстранен от должности, и все материалы о случившемся находятся у нашего генерала Ковалева: «К сожалению, я здесь не могу ни помочь, ни посоветовать. Как решит генерал, так и будет. Он может прекратить дело, может передать в следственные органы, может наложить взыскание, может отправить в штрафную роту».

На прощание он пожал мне руку, и в десятом часу вечера, съев у каптера Каленцова в счет будущего 75 гр. шпику и 400 гр. хлеба, я отправился назад в Лопухинку.

В Дятлицы (15 км) пришел в час ночи, порядочно утомившись. Горели ноги, я истер пальцы. Шел ночью, не встретив ни одного человека. Хотя днем тоже никого не встретил.

Прошел шесть совершенно безлюдных деревень. Избы повсюду разрушены, огороды и дворы заросли бурьяном выше человеческого роста. В садах кусты смородины ломились от изобилия ягод, и никто их не рвал, потому что я не видел живого существа, за исключением ворон и кобчиков.

В одном только месте через лесную дорогу пробежал какой-то небольшой черный зверек. Кругом вдоль дороги стоят разбитые орудия, танки. Дорога усеяна патронами, снарядами, ящиками из-под немецких боеприпасов, обмундированием, книгами. Постоянно приходилось смотреть под ноги, чтобы не нарваться на мину. Светила почти полная луна, ночь была гораздо светлее, чем на Кавказе, хотя время белых ночей уже прошло. Я напропалую мечтал. Больше всего думал о Тамаре, в связи с письмом Лиды, из которого видно, что с Тамарой у меня ничего не выйдет. Не любит она меня. У меня роились обрывки стихов:

«Все на свете проходит, как белые ночи». О Тамаре. И о пустых деревнях:

«Дальней дорогой иду.

Всюду безлюдье немое

В каждом попутном саду».

Потом я стихи бросил и думал то о будущей работе и жизни, то о наказании, которое мне придумает генерал. В Дятлицах я заночевал и утром отправился дальше.

Ребята в Дятлицах в одном из домов под полом нашли пудов 20 картошки и 3 мешка ржи. Рожь они смололи и дали нам кг 10 муки. Из этой муки сегодня хочу испечь чего-нибудь вроде хлеба (русской печки нет, а духовка без дверки). Хочу печь на сковородке. Тесто сделал по всем правилам.

Привожу цитаты из письма Лиды, полученного 31 июля:

За это время я прочла твоих 6 тетрадей (Дневник, очевидно, теперь у нее. В. Ц.), и твои записи вызвали так много разнообразных чувств, как всегда все твои произведения, что я просто не могла тогда тебе писать. Читала твои записки, как занимательную книгу, без отрыва, с нетерпением, лихорадочно. Много негодовала, возмущалась и как-то даже болезненно переживала за тебя. Как умеешь ты в простых коротких записях так много сказать! Какой ты умница. Одно только меня раздражало, твои бесконечные записи о поносах и еще более неприятных вещах. И еще советуешь Тамаре читать их. Зачем писать о такой дряни и так часто? Удивительный ты человек. Тамаре я дала читать только 3 первые тетради, а три последние не дам, хотя она все время о них говорит. Зачем ты ее письмо записал в дневник? Или ты не понимаешь, что это для нее ужасно неприятно? Я просто возмущаюсь твоей нетактичностью и нечуткостью по отношению к Тамаре. Такое хорошее письмо отдать на обсуждение Дюжевой и всей компании! Ты написал Тамаре, что одно из ее писем приложил к дневнику, и она жаловалась мне на это. Говорит, что «при всем своем желании не могу теперь писать, боюсь».

Может быть, твои дневники попадут теперь к Мещеряковой, и она будет читать то, что тебе пишут с искренним чувством, от всего сердца…

… Будешь ли ты писать, если не Тамаре, то хоть мне? Право же, несмотря ни на что, я по-прежнему много и хорошо думаю о тебе. Я так хочу, чтобы ты был счастлив. Так хочу, чтобы ты был с Тамарой. И право же, она не так уж плохо относится к тебе. Ты сам виноват, что она иной раз уходит от тебя. Ну, что ж, хоть и без нее, будь счастлив. Мне как-то тяжело, что эта твоя красивая любовь окончится. Мне кажется, что на земле не может быть такого большого чувства, как у тебя к Тамаре. Я всегда видела, как коротко и незначительно оно у людей. Пусть я никогда не испытала такой большой, крепкой и долгой любви. Но есть же она на свете?! Мне всегда казалось, что ты человек, который может так любить, так чувствовать, как не могут другие, как умеют немногие, что ты человек, которого я так искала в жизни. Неужели это все может прекратиться? Как грустно! Как жаль, что не может длиться любовь всю жизнь, много, много лет. Я уже пожилая женщина, а все мечтала увидеть это, хотя бы у других…

… Тамара от матери Юру не возьмет. Другое дело, если бы он был здесь. Она бы склонила свою мать на свою сторону, она очень отзывчива. Удивительно, как ты не знаешь некоторых хороших сторон Тамары. Не понимаешь ее хорошую гордость, женское достоинство.

… Встретила в Сочи ученицу, кажется, Сидоренко. Слышал бы ты, как она о тебе хорошо отзывается. Говорит, что лучше тебя учителя нет. (Целиком ее поддерживаю.) Говорит, что помнить будет долго все, что ты говорил им тогда.

4 августа 1944 г.

Я уже привык различать грибы по сортам – съедобные и поганки, но названий не знаю. Сегодня мало попадалось грибов, и я пересекал лес в различных направлениях. Я решил идти домой, ориентируясь по солнцу, и вышел на дорогу. По окружающим деревьям она была мне незнакома. Я опять же по солнцу пошел, надеясь выйти на нужную дорогу. Километра через два попал на шоссе и, как богатырь на распутье, задумался, куда идти? В соответствии с движением солнца пошел направо. Так прошел еще километра 2, смотрел на телеграфные столбы, которые были у меня слева, и думал, что иду правильно, с другой стороны деревни, где я еще не был. На дороге встретил ведро с деревянным дном. Мы давно ищем ведро, и Корнилов говорил, что он на пути к Суворову нашел ведро, но бросил его, т. к. в нем было деревянное дно. Я пошел смелее и примерно через 1,5–2 км увидел другую телеграфную линию, которая шла справа. Я знал, что по направлению к Суворову идет линия от наших соседей моряков в Копорье. Теперь я растерялся и остановился, т. к. теперь было неизвестно – иду в Лопухинку или от нее в Копорье. Я остановился, чтобы определить, куда движется солнце, где будет запад. Воткнул палку в землю и камешком отметил вершину ее тени. Потом сел на ведро, которое взял с собою. Вскоре тень придвинулась от камешка в сторону и определила направление на запад. После этого уверенно пошел по направлению, по которому шел. Через час подошел к Лопухинке с совершенно противоположной стороны, обойдя вокруг леса км 9. Потом уже рассмотрел, что вышел на ту дорогу, по которой всегда хожу в лес, но несколько выше, в незнакомом месте. Это и сбило меня.

Мой опыт изготовления хлеба увенчался успехом. Вначале я попробовал печь на сковородке пышки, и они подгорели. Тогда в три котелка разложил хорошо поднявшееся тесто и поставил в печку после того, как дрова перегорели. У меня получилось через 1,5 часа два замечательных хлеба и один несколько подгоревший, т. к. он стоял на горячих угольях. Теперь, поев ржаного хлеба, мы убедились, что выдают нам хлеб не ржаной, а с большим количеством примеси, кажется, древесной пыли.

7 августа 1944 г.

Письмо Лиды убило меня. Я крайне возмутился своеобразному толкованию моего дневника. А главное, мне стало ясно, что Тамара[277] не любит меня и никогда не любила. Просто некоторое внимание ко мне у нее сначала было из любопытства, потом из‑за скуки и жалости. Я продумал наши взаимоотношения, и мне стало ясно, что нам с нею не жить. На это она не согласится, а если и согласится, то очень скоро раскается, и я должен буду понять, что мне надо уйти. Там возможна такая жизнь, как у ее матери и отца: встретиться под новый год, чтобы потом весь год не встречаться. Я не способен на это. Я жажду настоящей близости, общности интересов, обоюдного внимания, радостной жизни.

Под влиянием письма Лиды неделю хожу как пришибленный, не нахожу себе места. Я несколько раз пытался написать Тамаре. Исписал массу бумаги, но не отослал, чтобы не обострять отношений.

Сегодня написал ей сравнительно короткое письмо, но не знаю, отошлю ли его:

Ты стыдишься своих чувств ко мне, боишься, что твои письма попадут ко мне в дневник и их кто-нибудь прочтет? Я горжусь тем, что люблю тебя, и с гордостью говорю об этом. А тебе, оказывается, стыдно, что ты написала мне пару искренних писем. Разве ты лгала в них? Почему же ты боишься, что о твоих чувствах ко мне узнают другие?

Я знаю, чем объясняется твоя боязнь писать. Прости, ты не любишь меня и тебе неприятно оставлять свидетельства о бывших симпатиях ко мне. Любовь, говорят, сильнее смерти. Она не признает никаких преград. А у тебя представление о том, что твое письмо попадет в дневник, гораздо сильнее самого чувства любви. Мне это непонятно. Есть такой цветок: не-тронь-меня. Он увядает от прикосновения. Твоя любовь сродни этому цветку. Лида пишет: «Тамара не так уж плохо относится к тебе». Что это за чувство? Мне гораздо приятней было бы сознавать, что ты любишь меня всей силой своей женской души. А тут, вместо этого, этакое неплохое отношение к собакам. Обидно до слез! И потом, почему только твои чувства требуют уважения? Почему ты можешь так бесчеловечно пренебрегать моими чувствами, даже не удостаивая мои письма ответами? Или у тебя душа, а у меня балалайка?!

Позавчера я слышал по телефону, как капитан Князев, из отдела кадров, звонил Мирошникову, чтобы тот на меня и Сурена немедленно выслал боевые характеристики с указанием, где мы можем быть использованы в Красной Армии.

Судя по этому, нас собираются послать, вероятно, на курсы младших лейтенантов, что совсем мне не улыбается. Вот тебе и гражданка! Мне неплохо бы оставаться до конца войны рядовым солдатом.

Позавчера наши войска 4‑го Украинского фронта взяли Стрый, а вчера Дрогобыч, в предгорьях Карпат.

8 августа 1944 г.

В тетрадь вклеен листок бумаги с засушенным цветком. Это цветы, которые прислала Зина Рассоха в своем письме.

Вчера наши войска заняли города Борислав и Самбор, нефтяные районы в Западной Украине северо-западнее и юго-западнее Дрогобыча.

Сегодня я нарвал много красной и черной смородины и сварил кисель. Ужасно кислый. Съешь две ложки, язык деревенеет и дальше нельзя. Через несколько минут снова принимаемся. Так мы с Генькой уже полдня едим кисель.

11 августа 1944 г.

Зина Рассоха пишет: «В общем, я заключила, что только твердость девушки может сделать твердым парня».

Маруся Макарова пишет: «Вы знаете, что в педучилище я увлеклась литературой (в этом вы виновник). Мечтала попасть на факультет языка и литературы. И вот моя мечта начинает превращаться в действительность. Сейчас я заочно учусь на 1‑м курсе пединститута».

Нинка и Зоя Казанские пишут: «Может быть, вы нас давно забыли, да это так и должно быть. Ведь не можете вы помнить сотни людей, которым дали знания. Но вы навсегда оставили в жизни наилучшие воспоминания».

Валя Бардакова пишет: «22–7–44 г. был выпускной вечер у нас. Один тост выпили за ваше возвращение. Очень много вспоминали о вас. Много рассказывала нам Лидия Григорьевна о вашей работе в педучилище до нашего поступления. Как хотелось, чтобы вы были с нами».

Надя Макарова пишет: «Такой ценный человек, как вы, еще будет нужен нашей стране».

Последние дни все вижу во сне Тамару.

Как я щи варил

На одном из огородов я нашел немного молодой свеклы. Из ботвы ее я решил сварить щи. Для кислоты решил употребить красную смородину. Но я не знал, сколько именно ее нужно было положить. Положил немного. Когда она покипела, я попробовал щи. Они были не кислые. Я вновь добавил смородины. Через некоторое время снова попробовал. Щи опять не кислые. Тогда я всыпал оставшуюся смородину и оставил кипеть, занявшись другими делами. Через полчаса, перед тем как заправить щи, я попробовал их. Мне сразу свело челюсти, такие они были кислые. Тогда я начал спасать положение, доливая кастрюлю. Кастрюля была уже полной, и щей получилось вдвое больше, чем нужно, но они все-таки были очень кислыми. Я продолжил кипятить, надеясь, что кислота постепенно улетучится. Не тут-то было. Щи мы ели примерно как кисель из той же смородины. Несколько ложек проглотим, потом ждем, когда отойдут сведенные челюсти, и снова едим. Благодаря этому обед у нас продолжался часа два, и мы настолько зарядились кислыми щами, что еще несколько дней спустя при одном воспоминании о них нас корежило и передергивало и на зубах оскомина.

Письмо Тамаре[278]:

Моя родная девочка! После письма Лиды я каждый день вижу тебя во сне. Очень жаль, что ночью часто приходится подниматься к телефону, и тогда одно сновидение наслаивается на другое, а утром уже трудно разобраться в том, что снилось.

Вчера ты между Лидой и Клавой Бурдюговой лежала на полу. Все вы были босые. Я брал тебя за пятки и поражался тому, что у тебя такие маленькие ноги. Я до сих пор был уверен, что ты носишь обувь № 35, но теперь держал совершенно микроскопические, как у ребенка, ножки и терялся в догадках, какая же обувь может подойти? Меня очень беспокоил этот вопрос, т. к. я собирался купить и преподнести тебе в качестве сюрприза черные лаковые туфли. Сегодня с тобой мы бродили по улицам, радостные и счастливые, и обсуждали планы своей жизни.

Потом мы пришли в светлую красивую комнату с большими окнами и с высоким лепным потолком. Посреди комнаты стояла большая софа, покрытая огромным персидским ковром. Мы полулежали на ней, отдыхая от ходьбы, и ты перебирала пальцами мои волосы. Ты была милой, ласковой, и ничего не омрачало нашего счастья. Я проснулся с таким легким и светлым настроением и долго не хотел вставать. Пытался вновь заснуть, чтобы опять увидеть тебя, такую родную и милую. Я хотел бесконечно испытывать блаженство быть с тобой. Мне и сейчас, когда пишу эти строчки, кажется, что твоя рука теребит мои волосы, и я только тут замечаю, что три дня тому назад коротко подстригся. Помню, я еще смотрел на падавшие из-под машинки волосы и видел промеж ними серебряные нити. Я нашел, что это даже красиво. Красота увядания!

Теперь я думаю, что каскады твоих черных волос, вероятно, как изморозью, прошиты серебряными нитями, что тоже красиво, очень красиво. Но теперь, пожалуй, негоже называть тебя девочкой. А как называть, я не могу решить. Я целую вечность не видел тебя и продолжаю жить воспоминаниями и представляю тебя так, какой ты осталась в моей памяти, в моем сердце, красивой, молодой, чарующей.

Сейчас мне почему-то вспомнился тот вечер (это было у вас), когда ты в каком-то экстазе все восклицала: «Давайте будем пить!» и сама показывала пример. Мне кажется, что этот вечер был переломным в наших отношениях. Ты стала близкой мне, навсегда вошла в мою душу и жизнь. Я пытаюсь постигнуть последнее письмо Лиды. Оно загадочно и мучительно, как абракадабра; но что бы ни случилось, не верю, чтобы ты так внезапно могла уйти. Это будет противоестественно и ужасно несправедливо. Думая о дальнейших наших отношениях, я вспоминаю давний разговор, когда мы обсуждали вопрос о совместной жизни. Мы тогда пришли к выводу, что ничего из этого не выйдет. Сейчас я убеждаю себя в том, что за годы войны ты изменилась и глубже узнала меня, что ты больше стала любить меня, а следовательно, будешь в состоянии простить мне те недостатки, которых ты не могла простить мне прежде, чтобы так же, как и я, стремиться к семейной радости и счастью. Я честно люблю тебя давней и устоявшейся любовью. За 10 лет я претерпел много заблуждений. Многое, что казалось мне достойным внимания, теперь отошло в область преданий, но твой образ, как обелиск, все резче выступает в моей жизни и постоянно сияет в моем сердце. Ты это увидишь в дневнике, если будешь читать его без предубеждения и вдумчиво. Я очень жалею, что не могу тебе вручить остальные тетради дневника, где ты как звезда, моя вечерняя звезда! Мне хочется, чтобы ты отбросила все личное, все мелкое и поняла мои терзания. Ты мучаешь меня своим загадочным молчанием. Я, в сущности, не знаю, как ты относишься ко мне. Я прошу тебя, не играй со мной в прятки. Если и ты любишь меня, то веди же себя как любимая, как родная, не забывая, что нам вместе жить остальные годы, которых осталось не так уж много.

Только реши этот вопрос, отбросив понятия гуманности и жалости. Если вопрос о совместной жизни будет решен только потому, что я 10 лет тебя верно люблю, что тебе жалко поступить со мной иначе, что я выклянчил твое согласие… Пожалуйста, не руководствуйся этими соображениями. Они сделают нас несчастными. Согласись, что дальше так продолжаться не может. Узел завязался наглухо. Его можно только разрубить. Топор в твоих руках. Руби!..

14 августа 1944 г.

Вчера получил письмо от Марии Яковлевны Мещеряковой, в котором она пишет:

Передо мной стоят задачи, которые без твоей помощи решить нельзя. Мне в крайоно предложили новые места работы: Краснодарское дошкольное педучилище, дошкольный сектор крайоно или заведывание областным методкабинетом в Майкопе. Мне удобнее попасть в Майкоп. Он хорош, и там можно с удовольствием жить всегда. Как думаешь ты? Откровенно говоря, если ты мне пообещаешь приехать, я не стану срываться с места, буду стремиться сохранить все, чтобы жить неплохо потом. Если ты определишь жизнь по-прежнему или как иначе, напиши мне об этом прямо. Я не обижусь, я только стану определять свою жизнь, пользуясь настоящими возможностями. Извини меня за сегодняшнюю резкость, не осуди. Мне надо устраиваться со своим будущим, а его во многом определяешь ты.

Что я ответил ей по этому вопросу:

Зина Рассоха, например, считает, что мы должны с тобой жениться, и удивляется, почему в моих письмах фигурируют и другие имена. Но что я могу тебе сказать?! Откровенно говоря, у меня нет никаких определенных планов. Война еще не окончена и неизвестно, когда окончится. Останусь ли я жив? Буду невредим или вернусь калекой? Все это загадки. Ясно, что даже если останусь жив, то вернусь совершенно больным и состарившимся. Работать придется там, где прикажут, и на той работе, на которую пошлют. Будущее покажет, нужно ли мне будет жениться или жить как-то иначе, может быть, с матерью. Мне пока ясно одно, я должен буду заняться воспитанием и образованием Юры и, может быть, Милочки. Каково мое душевное состояние? Марийку я еще не забыл, хотя жить с нею, конечно, никогда не соглашусь. Опыт показал, что Тамару Михайловну я не любил и считаю, что с нею у нас ничего общего в дальнейшем быть не может.

Ты знаешь мою давнюю связь с Тамарой Андреевной. Это длится бесконечно и не имеет никаких светлых перспектив.

Я часто и хорошо думаю о тебе, но часто осуждаю тебя за нерешительность, которую ты допустила в 1940 г.

Ты видишь, у меня нет никаких определенных планов. Неурядицы в моей предыдущей жизни, неясность моего теперешнего солдатского положения, неясность будущего не позволяют мне сейчас решать вопрос своей личной жизни.

Я рассказал тебе все откровенно, не обижайся на меня и определяй свою жизнь по своему усмотрению, не принимая во внимание меня.

На свое будущее я смотрю достаточно безрадостно, постепенно привыкая к перспективе жить в одиночестве. Пиши мне по-прежнему. Помогай Юре, и я никогда тебя не забуду.

16 августа 1944 г.

Войска 2‑го Белорусского фронта заняли город Осовец. По всему фронту противник подбросил свежие резервы (16 дивизий) и оказывает упорное сопротивление, переходя не только в контратаки, но и атаки.

Позавчера с Геннадием ходили на линию трамбовать столбы. Линия пролегает лесом. По просеке очень много малины. Я столько не видел ее даже дома на родине, где она культивировалась. Мы нарвали ее большой котелок домой и ели от живота. Нам надоело рвать ее, и мы стали есть, как медведи, прямо с веток. В заключение я наступил на осиное гнездо, и одна из ос ужалила меня под левый глаз, в результате чего вскоре он у меня заплыл для потехи Коренькова, который, глядя на меня, говорил, что с правой стороны я выгляжу как учитель, а с левой – как директор. Дома мы разыграли Зубилова, сказав, что нашли пчелиное дупло и завтра отправимся добывать мед. Весть о найденном меде облетела всю линию, нам делали заявки на мед, старший сержант Суворов, специалист по пчелам, пообещал на другой день приехать с лошадью и просил не трогать пчел без него. Игра зашла слишком далеко. Пришлось раскрывать карты. Нам никто не верил, все считали, что мы не хотим поделиться медом, особенно Суворов. Он и сейчас не верит, что найдены осы, а не пчелы.

Из малины я сварил варенье и замечательные вареники. Их мы ели с вареньем тоже от живота.

Эти дни шел дождь. Сейчас в лесу, вероятно, масса новых грибов. Я жду, когда можно будет пойти за ними.

Сегодня Суворов прислал нам лошадь, и сейчас Зубилов поехал за дровами, после этого мы с Геннадием поедем на линию менять подгнивший столб.

17 августа 1944 г.

Вчера на линию не ходили, и я пошел за грибами. Их так много после дождя, что я собирал только те, которые мне нравились, а именно самые маленькие, самые молоденькие, хотя вокруг было много и больших, как сковороды. Свой ранец я набрал буквально за полчаса, а потом ел крупную, как ягоды терновника, чернику.

За 15 августа интересная газета. Там есть обращение фельдмаршала Паулюса[279] ко всем пленным немцам. В нем он призывает бороться против Гитлера. Есть обращение другого немецкого генерала, о том же. Есть приказ Эйзенхауэра, в котором, обращаясь к своим войскам, он говорит, что ближайшая неделя изменит ход войны и ускорит сроки ее окончания. Когда я прочел это, то подумал, что предполагается, вероятно, высадка десантов в новом месте. Так оно и оказалось. Вчера союзники высадились в Южной Франции, в районе Марселя. Участок очень важный. Он отрежет Испанию и Италию. Союзники могут соединиться с югославскими войсками и Красной Армией.

Красная Армия ведет бои на улицах города Сандомир. Войска 2‑го Прибалтийского фронта под давлением противника оставили крупный населенный пункт.

Сегодня Кореньков и Зубилов работают на линии, заканчивают утрамбовку и ремонт. Уже 7 часов вечера, а их нет.

Сегодня мне снился интересный сон. Я видел Ленина, приносил ему чью-то смету или ведомость на продукты. Сказал ему, что там не выписан чай, и он согласился, что чай надо выписать. Потом мы ходили с ним у какого-то железобетонного канала, наполненного водой. Он был в белой фуражке с широкими полями и каком-то байроновском плаще.

Ленин стоял в картинной позе, поставив одну ногу на барьер канала и высоко вскинув голову. Я спросил, нет ли у него такой фотографии. Он сказал, что нет. Я высказал сожаление, что с нами нет фотоаппарата. Я мог бы его сфотографировать. Он согласился со мной.

Зина Рассоха пишет о моих стихах: «Стихи, бесспорно, прекрасны. Они всегда мне так нравились, и вообще мне кажется, что никакие Долматовские и Сурковы[280] никогда вас не догонят, хотя ваши стихи таятся только в кругу ваших друзей». Ну, это она загибает. Долматовский и Сурков – поэты общественного значения.

22 августа 1944 г.

19‑го и 20‑го я был в Ропше, куда ездил за продуктами и на партсобрание. Там стояло два вопроса: 1) Доклад командира части Мирошникова о воинской дисциплине и о моем поведении. По первому вопросу я должен был выступить с признанием своих ошибок.

Многие выступавшие не верили мне, хотя я рассказал все честно, как это было. Некоторые даже утверждали, что я обманываю собрание, основывались на беседе с Воробьевым, другие – на слухе об этой беседе. Воробьев все изобразил так, что я неоднократно ходил с ним за рыбой, был инициатором, что я даже заставил их пойти рыбу глушить, хотя они этого не хотели, и что я виновен во всем случившемся.

Вахнин считал, что я был «главным виновником», «не признал своих ошибок», «выкручиваюсь», «обманул партию», и предлагал «выгнать меня», Ильинский и Малиновская убеждали меня, чтобы я «честно признался» в том, чего не делал. Я выступал резко и горячо. В защиту меня выступили Сперов, Артамонов, Сергеев, Мирошников. Мирошников предложил вынести мне «выговор за участие в чрезвычайном происшествии, которому способствовал командир взвода Литвинов, приучивший бойцов бросать найденные гранаты». (Это он частенько делал, и во взводе. Это уже был третий случай, когда люди подрывались. Литвинова за это сняли с работы и отправили в пехоту.)

После долгих споров прошло предложение Мирошникова при одном голосе против.

После партсобрания я со Сперовым и некоторыми товарищами пошли в клуб (это было 19 августа) на вечер, посвященный дню авиации. Из всего вечера мне понравилось только выступление бойца с художественным чтением юмористического материала. Он читал прекрасно и обладал богатой мимикой.

Спали на полу, и я долго не мог уснуть, т. к. Сперов во сне все обнимал меня. Я от него отодвигался, а он придвигался снова.

Назад выехали часов в 7 вечера 20 августа. С нами неожиданно поехал Мирошников, чтобы посмотреть точки. Только мы отъехали км 2, как машина стала хандрить и стрелять и вскоре остановилась. Оказалось, что стреляла не только машина, но и автомат шофера Никитина, который находился в кабине за спиной Мирошникова. Автомат сделал 2 выстрела, а на третьем его заело. Кабину пробило в 2 местах – за спиной Мирошникова и у его головы. Мы увидели, что, если бы Мирошников сидел глубже, мы бы попали в другое чрезвычайное происшествие, и Мирошников в лучшем случае был бы тяжело ранен.

Домой приехали часов в 9 вечера. Ребята, которым звякнул по телефону, вымыли полы и навели полный порядок. Мирошников остался доволен. Не понравилось ему только то, что у нас висел выпущенный еще в июле боевой листок. Я почувствовал себя пристыженным, т. к. хотел его выпустить перед отъездом и напрасно этого не сделал.

Наши войска ведут ожесточенные бои, уничтожая ежедневно по 200–300 танков противника. Наиболее напряженные бои в районах Шауляя, где наши части оставили несколько населенных пунктов, и на подступах к Риге и Варшаве. Противник переходит в атаки.

Хорошо действуют союзники во Франции. На севере они окружили 11 дивизий, очистили Бретань и находятся на подступах к Парижу. На юге занята Ницца и больше десятка других городов.

В Ропше я получил 2 письма – одно от Наташи, другое от Юры. Оба они рассказывают о его новом путешествии. Мария Яковлевна прислала ему денег, мать сшила брюки, и он на товарном поезде добрался до Москвы. Две недели жил у Наташи, которая снова снабдила его одеждой, достала ему пропуск, билет, продукты и помогла сесть в поезд. Она пишет, что он хороший мальчик. И такое же впечатление произвел и на Елену Алексеевну, жену Миши, которая в это время была в Москве, проездом в Калинин. Юра скорым поездом добрался до Армавира, а оттуда автомашиной до Малотегинской и явился в объятия Неонилы Федоровны[281]. Когда он писал мне письмо, Мария Яковлевна была в Краснодаре. Итак, начинается новый этап в жизни Юры.

Мы достали избранные произведения Марка Твена и после работы читаем их вслух. Ребята очень хохочут над Томом Сойером и Геком Финном. Вчера я читал им до часу ночи.

23 августа 1944 г.

По моим предположениям, между нами и Румынией велись переговоры. Я думал, что Румыния сдается. Однако 20‑го наши войска 2‑го и 3‑го Украинских фронтов перешли в наступление в районе Яссы и Молдавской ССР. За эти три дня 2‑й Украинский фронт продвинулся по фронту на 120 км и вглубь до 60 км. Заняты Яссы, уничтожено до 13 тысяч немецких и румынских солдат и офицеров, взято в плен до 7 тысяч. 3‑й фронт продвинулся на 130 км и вглубь до 70 км. Уничтожено 12 тыс., взято в плен до 6 тысяч. Освобождено 5 городов районного значения.

В районах Шауляй и Елгава наши войска успешно отбивали контратаки.

Вчера и сегодня мы здорово поработали: вырыли три ямы, поставили 2 столба, сделали оттяжку, натянули шлейф[282], спилили в лесу несколько сосен, заготовили и перевезли 6 столбов.

24 августа 1944 г.

Вчера передали 3 приказа. В Польше взят город Дембиц на Краковском направлении, в Румынии гор. Васлуй, в Молдавии Бендеры и Аккерман. Сегодня взят Кишинев.

Союзники взяли Париж, Марсель, Гренобль и высадили новый десант в районе Бордо.

Сегодня мы стирали и мылись. Я ходил к соседям-морякам. Там в бане выстирал 2 пары белья, две пары портянок, полотенце, носовой платок. В заключение выкупался. Вечером приезжали к нам Букатов и Солдатов. Они пробыли всего часа полтора и уехали. Я хотел нарвать им грибов, но в вечереющем лесу их было мало. В заключение я сбился с дороги и попал на минное поле, откуда еле выбрался. Пришел я уже, когда Букатов и Солдатов уехали.

Сейчас около 11 ч. вечера. 2‑й Украинский фронт взял в Румынии 4 города.

27 августа 1944 г.

Наши войска продвинулись на румынской территории по направлению к Галацу, а восточнее, на территории Молдавской ССР, к побережью Черного моря до Измаила и взяли его. Окружено 12 дивизий противника, 25 тыс. сдались в плен.

В связи с наступлением Красной Армии Антонеску[283] бежал в Германию, его правительство ушло в отставку, король Михаил[284] сформировал новое правительство и обратился с воззванием к народу о необходимости окончить войну. Новое румынское правительство приняло все условия Советского Союза о капитуляции.

Сейчас румынские войска ведут бои с немцами, в частности освободили от немцев Бухарест.

Болгария заявила, что она соблюдает нейтралитет, и предложила немцам покинуть Болгарию, в противном случае она разоружит немецкие войска.

Во Франции союзники находятся на подступах к Руану, а на юге заняли ряд городов на границе с Италией.

Сегодня к нам должны приехать командир роты, доктор и парторг. Мы выпустили боевой листок, вымыли полы, убрали в комнате и ждем их приезда.

28 августа 1944 г.

Румыны дерутся с немцами, Красная Армия продолжает свое дело. Вчера взят Галац и ряд румынских городов. Взято за день в плен 18 тысяч. Две дивизии и 3 полка сами сдались в полном составе. Это сверх 18 тысяч.

Комроты не приезжал, т. к. вчера по случаю воскресенья к нему из Ленинграда приезжала зазноба. У нас были старшина, доктор и парторг. Он привез мне интересное письмо, которое долго бродило где-то в 1‑м взводе

Вот письмо:

10.8.44 г. Здравствуй Василий Степанович! Совершенно неожиданно узнал о твоем пребывании на Ленинградском фронте и удивлен, что ты до сих пор рядовым. Узнал по личному «листку» по учету кадров, который ты заполнял 1.8.44 г. как имеющий высшее образование. По роду службы этот документ попал ко мне. Решил тебе написать. Постарайся приехать в Ленинград, поговорим о твоей дальнейшей службе. Напомню о себе. Я – Филатов Иван Яковлевич, бывший студент Ессентукского педтехникума в 1930–[19]33 гг.

Когда-то мы были друзьями и даже фотографировались вместе при проводах общего друга П. Челышкова в армию. Это было в 1932 или в 1933 г. Фотография эта у меня сохранилась. Прошло много лет, но я часто вспоминаю годы, проведенные в Ессентуках. Где-то друзья – Золотухин, Крыленко, Ната Колесникова и др., которых ты должен хорошо помнить. Я сейчас в РККА и служу там, куда высылались документы, которые ты заполнял (узнаешь точнее в штабе). Постарайся приехать в Ленинград и зайди ко мне или позвони по телефону-автомату. Очень хотелось бы увидеться. Имею семью здесь в городе. Жена и 2 детей 5 и 7 лет, квартира и т. д. Жду либо приезда, либо письма по адресу П. П. 67726.

Жму руку. Майор Филатов.

Это мой ученик Ваня Филатов. Письмо обрадовало и взволновало меня. Я написал ему ответ. Буду проситься в Ленинград. Я хотел бы пойти в гражданку на учительскую работу.

29 августа 1944 г.

Наши войска взяли в Румынии Тульчу и ликвидировали окруженную группировку (12 дивизий) юго-западнее Кишинева.

Нет писем. Не подает никаких признаков жизни Тамара. Я весной был так увлечен мыслями о совместной жизни с нею и с удивительной легкостью сочинял стихи.

Теперь мне кажется, что я уже никогда не буду сочинять стихи. В сердце оборвались какие-то очень важные нити. Я теперь уверен, что с Тамарой ничего у нас не выйдет. Припоминаю отдельные детали нашего знакомства и вижу, что она, по существу, никогда меня по-настоящему не любила. Все это так меня огорчает, что я не могу писать ей. Ко всему касающемуся своей личной жизни я стал совершенно равнодушным.

Нам удается добиваться включения последних известий. У моряков достаем газеты. Все это делаем достоянием почти всей нашей линии. Уже к нам ежедневно обращаются с вопросом, и я часто разъясняю по линии газеты, сообщаю сводки, провожу беседы. Наша точка постепенно становится руководящей в политическом просвещении личного состава роты. Позавчера сообщал новости комроты и его заместителю, вчера лейтенанту Сергееву. Нас слушают от Ропши до Нарвы – на сотню с лишним километров.

Сегодня, впервые в этом году, я попробовал свежие огурцы. Угостил Василий Николаевич Курмошкин. Сейчас ем огурцы и пишу.

30 августа 1944 г.

Привожу отрывок из письма Тамаре, написанного сегодня:

Все чаще мечтается о возвращении в родные места, все чаще снится любимая работа, все чаще встает в памяти твой загадочный образ. Становится и радостно, и больно. Мысли и думы то бросают в жар, то лихорадят душу. Я уже полностью в мечтах построил храм наших отношений и нашей жизни с тобой. Но вот пришло письмо Лиды, и все, что кропотливо строилось долгие дни и томительные ночи, – все это рухнуло, и я очутился среди обломков и уже не знаю, с какой стороны и как приступить к новому строительству. Я не вижу перспективы и не уверен, хватит ли у меня сил вновь создать то, что неоднократно разрушалось за эти 10 лет. Стоит ли мне брать на себя этот изнуряющий труд? Не уподобляюсь ли я узнику, который бессмысленно всю жизнь перекладывал камни из одной кучи в другую? Вчера просматривал записи в дневнике. 29 августа 1943 г. я написал психологический очерк, который страшно возмутил тебя. Я внимательно перечитал его. И что ж? Могу подтвердить и сейчас, что во многом не ошибся. Я только стал смотреть на наши отношения под иным углом. Все объясняется, по-моему, твоим равнодушием ко мне, тем, что ты никогда не любила меня по-настоящему, а сейчас и вовсе охладела. Все это очень тяжело ощущать. Трудно даже сообразить, что все это могло прийти к такому итогу. У меня не укладывается это в мыслях. Ты знаешь мои чувства, не раз испытала их. Я никого не любил так, как тебя. Но и мне все время казалось, что ты любишь меня. Но как могло получиться, что ты мне, своему любимому, не хочешь писать, не захотела прислать фотографию, которую я жду столько времени. Как могло произойти, что ты спряталась от меня, загадочно ушла. Лида пишет: «Ну что же, хоть и без Тамары будь счастлив!» Плохое, конечно, утешение. Оно звучит как издевательство. Я уже прожил жизнь. Все мечтал о счастье. Не нашел, но глубоко верил, что найду его с тобой. Что же теперь? Может, порекомендуешь какие-нибудь патентованные пилюли для укрепления нервной системы?.. Я уже имею опыт. Спасибо, я принимал их. Они не излечивают ни нервов, ни души. Это шарлатанство и только. Я еще больше измучился, вместо того чтобы излечиться. Вся жизнь моя прошла в заблуждениях, но я никогда не мог допустить мысли, что и ты…

Впрочем, я всегда был слишком доверчив к людям. Век живи, а дураком помрешь. Так и я.

Вчера наши войска взяли Констанцу, сегодня Плоешти, центр нефтяной промышленности Румынии. Войска находятся в 27 км северо-восточнее Бухареста.

1 сентября 1944 г.

Вспоминаю, как иду, в белом костюме, на занятия в педучилище по солнечной стороне улицы в прекрасном настроении. А тут сегодня весь день льет дождь.

Вчера Герман ездил за продуктами и привез баранину. Наш сосед Василий Николаевич принес кабачок, и я сегодня сделал замечательный суп с овсяной крупой и бараниной, на второе – жареная баранина в соусе из жареных кабачков, изумительно белой американской муки и томата.

Все это заправлено настоящим перцем и лавровым листом. Сейчас мы пообедали, курим. Ребята лежат. Герман поет. Кстати, вчера он привез новые песни.

Вот одна из них:

«Пылом, жаром вся пылаю, – говорит она, —

Приходи ко мне, мой милый, я живу одна».

Он приходит прямо на дом… Ночь темна, темна.

Улыбнувшись, сели рядом… Все равно война!

Но сперва она стеснялась, а потом дала…

И всю ночь кровать скрипела… Все равно война!..

Ты лети, родная песня, в дальние края.

Милый, жми на все педали… Все равно война!..

Не жалей, моя родная, отдавай сполна…

Все проступки, всё, что было, спишет нам война!..

Поется на мотив: «Спи, дитя мое родное…» старинной песни эпохи Гражданской войны[285].

А вот новый ленинградский вариант песни «Темная ночь»[286]:

Темная ночь. Тишина пролегла над Невой.

Вот уходит последний трамвай. Звуки радио льются.

Темная ночь. Всех испортила женщин война,

И теперь уж иные слова в этой песни поются.

«Муж далеко. Он не видит. Не будет он знать.

И нельзя от жизни не брать, что возможно.

Танцы. Вино. Маскировкой закрыто окно,

И в квартире военных полно, от сержанта и выше.

Мы меня ждешь, а сама с лейтенантом живешь

И от детской кроватки тайком ты в кино удираешь.

Вот сейчас я в землянке холодной сижу,

А тебя приглашает майор в вихре вальса кружиться.

Ты не ждала. Я случайно попал в Ленинград,

И у детской кроватки тебя не пришлось мне увидеть.

В доме замок. Только стены встречают меня,

И кроватка, где сын мой лежал, опустела навечно.

Годы пройдут. Будет тихая мирная жизнь.

Может, вспомнишь тогда ты меня, но возврата не будет.

Я не вернусь, там, где стены встречали меня.

Никогда, никогда, никогда, чтоб со мной не случилось».

(Это создано в период обороны Ленинграда.)

А вот еще песня:

Ты пишешь письма часто мне, что я забыл тебя.

Но ты пойми, на фронте я, моя любимая!

Как много их, не перечесть, ждут писем от меня:

И в Омске есть, и в Туле есть моя любимая!

Еще ты пишешь: «Есть уж дочь. Похожа на меня».

Ну, что ж, расти. И я не прочь, моя любимая.

«А где отец малютки той?» – кто спросит у тебя.

Скажи, погиб на фронте он, моя любимая.

Хотя тобой всегда горжусь, но ждет меня семья.

К тебя я больше не вернусь, моя любимая.

Вот ответ на эту песню:

Письмо твое, любимый мой, получено вчера.

Пишу сегодня я ответ, чтоб ты забыл меня.

Я без тебя не пропаду, другого полюблю,

Получше друга я найду и дочку прокормлю.

Хоть дочь похожа на тебя, тебе ее не знать.

Есть мать родная у нее и может воспитать.

А если спросят у меня: «Кто дочери отец?»

То я скажу: «На фронте есть один такой подлец».

За правду ты меня прости. Всему виной война.

Не будь ее, тогда бы я не встретила тебя.

Но знаю, много вас таких, но я умнее всех,

Теперь меня не проведешь, потерян ваш успех.

Вчера наши войска взяли столицу Румынии Бухарест.

4 сентября 1944 г.

Давно миновала пора белых ночей. Целую неделю стоит настоящая осенняя погода: дождь, холодный, пронизывающий, как в Новороссийске норд-ост. По вечерам темно, хоть глаз выколи. Сразу обнаружилось, что наша комната не приспособлена к холоду: полы дырявые, двери и окна заменены бумагой, много щелей, в которые дует ветер и свободно разгуливает по комнате. Мы два раза в день топим печь, но это не помогает. Теплота мгновенно выдувается ветром. Кухня находится в другой половине дома. Мне туда приходится ходить через двор. В кухне, правда, теплее, но там нет двери. Когда я стою, вспотевший, у раскаленной плиты, меня из двери обдает порывами холодного ветра. Я здорово «просквозился», у меня ужасно болит крестец и в ноге седалищный нерв. Мне уже трудно ходить.

У соседей-моряков я обнаружил 2 книги Стендаля: «Пармский монастырь» и «Красное и черное». Я коротаю время за чтением. Первую книгу уже прочел. Вторую читаю вслух для своих ребят.

В области международной политики после капитуляции Румынии вновь подняли вопрос о капитуляции Финляндия, предлагая ей отвести до переговоров войска на границы 1940 г. Произошла смена правительства в Болгарии и Венгрии. Красная Армия вышла на болгарскую границу. Чувствуется, что готовится удар по Прибалтике. Войска союзников пересекли итальянскую и бельгийскую границы.

7 сентября 1944 г.

4 сентября в 8:00 Финляндия прекратила военные действия против СССР и начала отвод своих войск на границу 1940 г. Наши войска пошли на границу 5‑го в 8 ч. утра. Делегация Финляндии выехала в Москву для переговоров. Румынская делегация также в Москве.

Советское правительство объявило войну Болгарии. Союзники прошли почти всю Бельгию, вступили в Голландию, взяли Люксембург и вышли к границам Германии.

Сегодня мы с Зубиловым ходили на линию в сторону Суворова, на обратном пути нарвали хороших грибов: боровиков, моховиков, белых. Потом потерялись в лесу. Вышли в Медуницах, в соседней деревне.

Наши войска по территории Румынии вышли на югославскую границу.

8 сентября 1944 г.

Три дня назад мне привезли 6 писем. Юра пишет, что он поправился, ему хорошо у Марии Яковлевны. «Ты спрашивал, почему мама писала, что она живет хорошо, а оказалось – плохо? А вот почему. Перед моим приездом мама жила с дядей Яшей и с Милочкой. Жили они хорошо. У них была картошка, был хлеб. Оба работали. Но вот дядю Яшу забрали на фронт, у мамы родилась девочка, и, в добавление ко всему, приехал я». Обычная картина военного времени.

Мария Яковлевна пишет: «Была в Ейске. Читала твои дневники, знаю твои мечты и планы. Ты извини меня за предпоследнее письмо. Можешь не отвечать на него. Оно написано до поездки в Ейск».

10 сентября 1944 г.

8 сентября Красная Армия пошла в наступление на Болгарию, продвинулась за день до 65 км вглубь страны, заняла Варну, Рущук и ряд других городов. Румынское правительство, игравшее двуличную политику, объявило Германии войну и запросило мира у СССР. Болгарская армия не оказала сопротивления нашим войскам.

14 сентября 1944 г.

12.9. в Москве заключено перемирие с Румынией. Над ней устанавливается наш контроль. Румынское правительство обязуется в течение 6 лет уплатить нам 300 миллионов американских долларов. Соглашение имеет 20 пунктов.

Вчера войска 3‑го Прибалтийского фронта взяли Ломжу.

Сегодня часть нашего взвода перебрасывают на новое положение. Вероятно, придется переехать на новое место, чего мне не хочется. Я сжился с ребятами, да и хорошо здесь: лес, грибы, ягоды.

Вчера мы с Зубиловым набрали очень много белых грибов. Не хватило двух сумок, поэтому Зубилов снял стеганку, связал ее, и мы набрали еще целую стеганку. Грибы очень крупные до кг весом. Из одного гриба я вчера сварил для троих густой суп. Грибы мы также жарили, потом нанизали для сушки, и часть я посолил в бочонке, который мы специально для этого разыскали в пустой деревне.

Кстати, о моей кулинарии. Нам на эту декаду выдали овощи, и я с рыбными консервами или со свиной тушенкой варю замечательный борщ.

Я получил ряд писем. На «Маяке» лежит письмо от Лиды, которое мне очень хочется получить. Она мне вчера снилась. Сон я не помню хорошо, но знаю, что меня ранило рядом осколков от гранаты в правую руку повыше ладони. Эти осколки торчали наружу, и Лида бинтовала мне руку. Потом мой брат Миша смотрел на мою раненую руку и собирался со мной в госпиталь, чтобы от моей руки сделать ему переливание крови. Потом я куда-то приехал и здоровался, целуясь, с давно умершим отцом и еще какими-то девочками.

Сегодня тоже снился неприятный сон. Я шел по мокрой улице, небритый, разыскивал парикмахерскую, чтобы побриться и отправиться к Тамаре, т. к. завтра я должен был снова уезжать в часть. Сапоги у меня чуть ли не в человеческих испражнениях, и я их мыл. Потом я был в какой-то школе, в учительской или в какой-то комнате, через которую должны были проходить учащиеся (десятиклассницы). Я вздумал в этой комнате переодеваться и попросил освободить комнату. Уборщица положила мою одежду в угол, смешав верхнее и нижнее, чистое и грязное. Я опаздывал, меня торопила, возмущаясь, какая-то учительница, а я был в одних кальсонах. Потом в углу, найдя одежку, я не мог попасть ногой в брюки, как вошла какая-то десятиклассница, блондинка, и я почувствовал, как мне вдруг ужасно захотелось мочиться. Я не удержался и почувствовал, как у меня потекло. От этого я и проснулся. Оказывается, у меня была эрекция[287], что было уже давно, и мне пришлось выстирать кальсоны.

Об особенностях русского языка:

Пушкин, находившись в мшистом лесу, кричал звавшим его девушкам: «Во мху я по колена».

Девушка в поезде говорила: «Еду в Уфу я, куплю доху я». Белорус в магазине спрашивал у продавщицы: «У вас маленькие е блюдца?» – «Нет». – «А большие е блюдца?» – «Е блюдца».

Надя Макарова пишет: «Стихотворение “В часы вечернего покоя” мне очень понравилось. От него веет прошлым. Мои подруги переложили его на песню, и в часы вечернего покоя мы ее поем».

17 сентября 1944 г.

Миша пишет:

Происшествие на рыбной ловле нелепо! Рекомендую рыбу ловить нашим проверенным дедовским способом. Не возбраняется при отсутствии бредня – ловить штанами.

… Можешь заочно меня поздравить с наградой «Орденом Красной Звезды». К ноябрьской годовщине меня могут произвести в майоры. Словом, знай наших. Видался со своей старой баржей – Еленой Алексеевной[288]. Боже мой, во что она превратилась? Черная сухая вобла и совершенно больной человек – развалина!

Сейчас мне сообщили с «Клинка», что мне есть 4 письма – от сестры, Рассохи, Лидии Григорьевны и Филатова. Меня интересуют два последних.

25 сентября 1944 г.

Я стал неаккуратен в записях. Надо хотя бы кратко записать о случившемся за эти дни.

Заключен, вслед за Румынией, договор о перемирии с Финляндией. Финляндия платит нам 300 миллионов американских долларов, отдает нам Петсамо и на 50 лет в аренду область Поркалла Удд.

Наши войска в Прибалтике заняли Таллин, столицу Эстонии, и несколько портовых городов. Занята также Валга. Союзники высадили десант на голландской территории. Немцы снова начали пускать самолеты-снаряды на Лондон и на расположение войск союзников. Теперь их запуск происходит в воздухе путем буксировки мессершмиттами. Союзники в ряде мест ведут бои на немецкой территории, в частности на подступах к Аахену.

Я получил второе письмо от Филатова, в котором он настоятельно приглашал приехать к нему в отношении моей поездки на гражданскую работу или для продвижения по военной службе.

Насчет медали «За оборону Кавказа» он написал, что если у меня есть соответствующие документы, то я могу медаль получить у него в учреждении. Получив это письмо, я решил поехать в Ленинград. Мне разрешили поездку.

До Ропши добрался с подводой, которая отправлялась за продуктами. От Ропши до Красного Села на подводе. Двадцатого сентября ночью я был в Ленинграде. Ездил я вместе со старшиной и врачом Галиной Ивановной. В городе мы позвонили Филатову. Я переговорил с ним. Условились встретиться в 10:30 утра. Ночевали с Галиной Ивановной у Дроздовой, знакомой нашего командира части Мирошникова. Вначале она все вертелась перед зеркалом, и в ее поведении сквозило некоторое пренебрежение ко мне, высокомерие. Потом, когда она узнала, кто я, мы с нею имели достаточно серьезный разговор на разные темы до 3 часов ночи.

Утром, в 10:20, я был в отделе кадров Ленфронта. Филатову позвонили. Он вышел. Мы обнялись и потом бродили с ним по улицам часа полтора. Условились, что я зарегистрируюсь в комендатуре, возьму пропуск к нему и приду. На это ушло часа 4. Я пришел к нему уже перед вечером. Мы пошли к ним обедать. Оказалось, что он работает помощником 2‑го отдела в отделе кадров Ленфронта. Живет там же. В субботу вечером уезжает домой (8 км по Московскому шоссе), где у него жена и две дочери. Выяснилось, что вопрос об откомандировании меня из армии может стоять лишь в случае, если медкомиссия признает меня негодным к строевой службе. В отношении медали Филатов приврал. Документы у меня имелись, но заведующий отделом наград заявил, что они еще не имеют указаний из Москвы. Ехать ночевать к Филатову домой без него я не рискнул, к Дроздовой тоже не поехал, хотя меня и приглашали. Я ночевал две ночи в 14‑м полку и встретил там многих командиров из 100‑го ОПС. На меня там вновь дохнуло духом казармы и военного бюрократизма.

На другой день я был в гарнизонной поликлинике, куда у меня было направление к терапевту. У меня признали там миокардит, но написали, что не подпадаю под действие приказа № 336, т. е. годен к строевой службе.

Другие мои болезни на Ленфронте тоже не подходят под этот приказ. Этот факт исключил дальнейшие разговоры об откомандировании меня из армии. Филатов предлагал, по договоренности с политотделом, должность парторга роты или курсы заместителей комбатов по политчасти. Я отказался и от того, и от другого и решил довоевывать рядовым в своей роте. Распрощались с Филатовым мы на другой день вечером. Обнялись. Он дал мне бумаги для дневника.

Я ушел расстроенный, т. к. рухнули мои надежды. Я увидел, что майор Филатов в своем учреждении лицо зависимое, как я в роте. Он не решает вопросов. Что меня несколько развеяло, так это «Багдадский вор» – цветной американский фильм и «Ураган»[289], тоже американский фильм. Добирался домой я от Красного Села до Ропши пешком, от Ропши до «Маяка» на лошади, а затем снова пешком.

Я получил ряд писем – от сестры Маруси, от Рассохи, от Лиды и от Жоры Красовского.

Как это ни странно, а Жора уже не в армии, а в Ейском педучилище завучем:

На днях я прибыл в Ейск; уволен из армии как непригодный к строевой службе после контузии и в соответствии с постановлением ГКО за № 5414/с от 20.03.44 г. об учителях. Это постановление должно быть тебе известно. Я знаю, что ты годен к нестроевой и к тому же рядовой, поэтому я жду тебя на днях домой… Ты должен предоставить командованию или пересыльному пункту: 1) диплом об окончании института или копию его, 2) справку с последнего места работы учителем или трудовую книжку, 3) справку медосвидетельствования о непригодности к строевой службе, и тогда на основании вышеуказанного постановления ты будешь уволен в запас с направлением в распоряжение Наркомпроса. Бери направление в Краснодарское крайоно, место в Ейске тебе обеспечено.

Удивляюсь, где это он в Тбилиси получил контузию! Вероятно, по пьяному делу попал под трамвай или автомашину, или неудачно выпрыгнул из окна со 2‑го этажа, внезапно захваченный врасплох мужем любовницы. Тем более что Лида пишет, что Жора вернулся рядовым. Вероятно, он попал в историю и был разжалован.

Дальше Жора пишет:

Вася, друг мой, жду тебя с нетерпением, столько порассказать надо. Вот вернулся в Ейск, и без тебя тоскливо. Очень я привык к тебе до войны, сейчас снова все по-прежнему, а тебя нет!

Коля Скворцов вернулся без руки, работает директором общепита (всех столовых, ресторанов и кафе).

Лида пишет, что Жора со Скворцовым уже спрыснули свой приезд.

Это письмо меня еще больше расстроило.

Все это время, особенно в последние недели, все мысли и у меня, и у Тамары полны тобой. Когда мы вместе, все говорим о тебе, мечтаем, часто вспоминаем прошлое, которое было таким чудесным; когда врозь, то пишем тебе хорошие письма, но мысленно. Разве плохо, что мы так много о тебе думаем. Вспоминаем наши первые встречи в маленькой комнатке у нас; вспоминаем свидания в педучилище. И все, кажется, было так хорошо, так молодо и счастливо. Чаще всего же мы говорим о твоей многолетней, но одинаково страстной и юной любви к Тамаре. Как должен быть человек благодарен природе за то, что она наделила его таким чудесным даром – уметь любить и так долго и так пламенно. Я с каждым днем все больше убеждаюсь, что не ответить на твои чувства никак нельзя. Особенно все воскресло так ясно теперь, когда здесь Жора. Так хочется видеть тебя. Тамара говорит, что только теперь она почувствовала, как соскучилась по тебе. Один раз в 9‑й школе мне сказали, что ты приехал. Если бы ты знал, что я пережила, пока долетела до техникума. У меня все ликовало внутри от мысли, что это правда. Если бы я тебя тогда бы действительно увидела, то, верно бы, разрыдалась от наплыва чувств. Боже мой, неужели настанет такой день! Почему-то он теперь кажется таким близким. Тамара говорит, что ей каждый день кажется, вдруг ты зайдешь. Я как-то даже и писать не хотела. Думала, что писем не понадобится.

Так хочется поработать спокойно с директором хорошим, умным, так хочется увидеть твои черные, живые, страстные глаза, твой чудесный «оскал», услышать твои бесконечные рассказы.

Как-то в сумерках Тамара достала твои письма, отобрала стихи и читала, а я слушала. И так дорог и близок был ты, родной! Казалось, что не разделяют нас сотни км, а сейчас откроется дверь и ты войдешь ласковый, полный любви, возьмешь маленькие ручки и станешь целовать их; казалось, что и не было этих жутких 2 лет разлуки, а все по-прежнему, по-старому, что вчера ты только был. Тамара твои письма и стихи, которые ей очень нравятся, читает всякий раз, как очень тоскует.

Она говорит, что очень хочет тебя видеть, но не тогда, когда здесь Дюжева, т. к. думает, что могут быть ссоры.

… Ты знаешь, Шляховой совершенно завалил педучилище. Оно сейчас так низко стоит, так опустилось. Ты бы его поставил по-настоящему.

Какое бы ты большое дело сделал, если бы вернулся к нам директором. Я как-то в совхозе, с девочками, подслушала их разговор. Они возмущались существующим директором и вспоминали тебя такими хорошими словами. Всем бы ты доставил большую пользу, если бы вернулся. Говорят, что ты не захочешь быть здесь, пока здесь Дюжева. Но она уезжать и не собирается. Вот ужасная женщина.

Сведения о Тамаре несколько улучшили мое настроение. Мне стало казаться, что еще не все потеряно, что мы еще встретимся с нею, что мы еще будем вместе.

Зина Рассоха пишет:

Никто так, как вы, не умел преподносить так интересно материал, никто так, как вы, не умел изучать людей и подходить к ним. Вчера в «Комсомольской правде» я читала статью «Великое призвание», в которой автор Лаписова пишет о преподавателе физики И. И. Бабушкине[290], как он за 45 мин. урока старается передать ученику как можно больше знаний, урок построить попроще и поинтереснее. Эта статейка меня сильно тронула, я ее поглощала в себя. Мне кажется, что я завтра опять буду слушать уроки литературы у вас.

26 сентября 1944 г.

«Мыслить – значит страдать».

Стендаль.

Тамара!

Всю весну и лето ты не подавала признаков жизни. Я ничего не знал о тебе и только изредка получал немногословную и тревожную информацию. Мне было тяжело, и я, как гамсуновский Глан[291], целые дни проводил в лесу, пытался уйти от своего одиночества, от мыслей о тебе.

Мне начинало казаться, что я слышу шаги. Я оглядывался. Мне казалось, что за кустами мелькнула прядь твоих черных, как смола, вьющихся волос. Тревожно билось сердце, и я был во власти своей немеркнущей мечты о тебе, моя любовь!

… Лида опять пишет: «Как должен быть ты благодарен природе за то, что она наделила тебя таким чудесным даром – уметь любить и так долго и так пламенно».

Я часто думал об этих словах и до сих пор не знаю, за что же, собственно, я должен благодарить природу? Наоборот, часто с моего языка срывались ругательства и проклятия, что, увидев тебя 10 лет назад, я бесповоротно влюбился и бесконечно страдаю, не находя в тебе не только ответных чувств, но даже простого внимания, и не имею сил забыть тебя, уйти.

Сколько раз в лесу я думал о тебе!

«Мыслить – значит страдать!»

Ты рисовалась мне черствой и бесчувственной; ты вставала, как суровое привидение, как изваяние из камня. Я видел тебя такой, как нарисовал в прошлом году, в записи от 19 августа – самовлюбленной эгоисткой, ослепленной своей гордостью.

Я ненавидел и презирал тебя, как своего мучителя, как сказочную ведьму, которая пленила меня навсегда и на медленном огне сжигает мою душу, наслаждаясь моими страданиями.

Измученный своими мыслями, бесконечно страдая, я брел куда попало, часто сбивался с пути, терял ориентировку в лесу и, проблуждав лишних 10–15 км, выходил на дорогу в незнакомом месте и, уже совершенно обессиленный, к вечеру приходил к своим друзьям-товарищам.

Так прошла весна, и так прошло лето.

… Сейчас идет мелкий дождь. Осенний ветер срывает раззолоченное убранство с кленов и берез. Сколько разнообразных красок, как все красиво! Мне вспоминается Лида. Она в последнем письме пишет: «Теперь, когда здесь Жора, так хочется видеть тебя. Тамара говорит, что только теперь она почувствовала, как соскучилась по тебе».

… Соскучилась… Только теперь соскучилась?.. Не появись Жора, не возникни в связи с этим воспоминания о прошлом, можно было и не вспомнить о моем существовании?

Я думал, что приезд Жоры вызовет с твоей стороны заботу обо мне, ты вышлешь мне необходимые документы, станешь мечтать не о прошлом, а о нашем будущем, проявишь желание, – как можно скорее видеть меня, быть вместе, и приложишь все усилия, чтобы помочь мне вернуться к тебе.

… Я написал тебе десятки писем, полных тоски, страдания и бесконечной любви. Письма исчезали, словно валились в бездонную пропасть. Я знал, что ты получаешь их и не раз перечитываешь. Я просил отвечать, пытался доказать необходимость этого, умолял, со всей очевидностью доказывал, что нельзя не отвечать. Но ты всегда оставалась и сейчас остаешься немым истуканом, который влечет к себе загадочностью, отталкивает неумолимостью и вызывает ненависть своим каменным молчанием.

Давно в одном из своих писем ты назвала меня родным. Я пытаюсь представить, насколько серьезно это слово.

… Родной… родная! … Как много чувства, как много смысла в этих словах! Когда я говорю тебе – «моя родная», – то говорю о своей любви и знаю, что ты мне всех дороже, что постоянно думаю о тебе, мечтаю, рисую счастливые интимные картины, представляю, как ношу тебя на руках, ласкаю…

Но что вкладываешь ты в слово «родной»? Я пытаюсь найти это содержание – бесконечное молчание, незаинтересованность моею судьбой, безразличие и многое другое в этом же роде!.. Ты встаешь такая чужая, что мне становится холодно от той безнадежности, которая ждет меня впереди.

«Мыслить – значит страдать!» На плахе этих мук я каждый день. Я уже не различаю, где у меня к тебе ненависть, а где любовь. Мне уже кажется, что я, как один из сумасшедших героев Леонида Андреева или герой «Медвежьей свадьбы» Луначарского[292] – при встрече буду носить тебя на руках, как драгоценность, и топтать ногами со злости; буду нежно целовать в глаза и губы и хищно вопьюсь своими зубами в твое горло. Мне кажется, что я задушу тебя и буду над трупом хохотать гомерически и одновременно безутешно рыдать, пытаясь воскресить тебя, чтоб вновь молиться тебе, как богине.

Ты видишь, что это уже бред, последний крик, после которого уже невозможно сказать еще что-нибудь…

P. S. Тамара! Посылаю тебе запись из дневника; в ней я стремился правдиво изобразить свои чувства. Мне кажется, что у нас взаимное непонимание дошло до предела. Причиной этому является, по-моему, твое равнодушие ко мне, в чем ты или не хочешь, или не можешь признаться.

Я не преследовал цели чем-либо оскорбить тебя. Я только хотел показать все то, что творится в моей душе. Ты видишь, как в ней ужасно.

Пойми и прости меня. Моя любовь к тебе уже напоминает безумие. Я больше не могу писать тебе, не в силах.

29 сентября 1944 г.

Позавчера в 5 часов вечера я шел в Ропшу на партийное собрание. Шел я один и по дороге имел достаточно времени, чтобы мечтать. Стоит ли сейчас, если представится возможность, возвращаться на учительскую работу, глядя на зиму? Нет, не стоит, т. к. у меня не осталось никакой одежды. Денег для приобретения новой одежды у меня нет. Хорошо еще, если меня пошлют в Ейск. Ну, а если в какой-нибудь недавно освобожденный район. Что там я буду делать? Постепенно я пришел к мысли, что надо быть здесь, если не до конца войны, то до весны.

Меня вначале влекла мысль о Тамаре, ну, а теперь я вижу, что с Тамарой у нас совместной жизни не выйдет. Самое большее, что может случиться, – мы будем изредка встречаться, пока вновь не поссоримся.

Постепенно от этих мыслей я перешел на воспоминания о довоенном времени и, наконец, стал смотреть на окружающий лес. Вновь поражала рябина своими тяжелыми и многочисленными кистями карминных ягод, до того ярких, что «рябило» в глазах. Вероятно, поэтому она и называется рябиной. Клены осыпались при легком дуновении ветерка, осыпая землю золотистыми листьями. Лес был пестрым и красивым от разнообразия красок. Среди зелени все чаще проглядывали то красные, облитые кровью рябины, то хмурая, темная зелень елей и сосен.

Трава во многих местах высохла и поредела, и теперь видны скрытые летом печальные следы войны: человеческие черепа, издающие тяжелый трупный запах, перчатки, чулки, обрывки обмундирования и в очень большом изобилии мины разных типов и калибров, гранаты, снаряды, патроны, скаты, замки орудий, изломанное оружие, диски от автоматов, пулеметные ленты, обломки брони, танковые гусеницы и наполовину разложившиеся трупы.

Когда вижу трупы, их жуткий вид и тяжелый запах вызывают тошноту и брезгливость. Я тороплюсь скорее уйти, и долгое время у меня во рту клубком катится слюна, я плюю и чувствую себя отвратительно. А потом начинаю думать, что у погибшего где-нибудь есть мать, жена, дети, что они долгое время не получают от него писем и все ждут от него весточки. И никто им ничего не пришлет, т. к. он, очевидно, отнесен к пропавшим без вести, т. к. его не нашли. А он нашел свой конец вот здесь в канаве или под кустом, и всякий проходящий мимо испытывает чувство брезгливости, хотя этот боец, сержант или офицер в свое время, может, был прекрасным милым человеком и был любимцем своих боевых товарищей за храбрость или за доброе сердце. Вероятно, он любил, мечтал, как я, о семейном счастье, собирался вернуться домой с победой над врагом и думал работать на своей любимой работе. Так может и со мной случиться.

Через три часа я был на «Маяке», пройдя 15 км.

Там ночевал, а вчера с утра прошел остальные 15 км, был на партсобрании, написал ряд писем и ночевал на «Клинке», где и делаю эту запись.

Я жду подводу и тару, чтобы получить продукты. Вечером я поеду снова на КПС[293] № 4 с ночевкой на «Маяке».

Зубилову вчера жена передала 0,5 литра спирту, и мы вечером собрались выпить. Но пока шло партсобрание, где мы были, спирт украли из кармана его шинели.

30 сентября 1944 г.

Вчера с продуктами в 10 ч. вечера добрался до «Маяка» и остался ночевать. Сегодня комвзвода оставил меня выпускать юбилейный боевой листок, т. к. завтра 2‑я годовщина нашей роты, а потом и совсем оставил. Я не знаю, как долго это будет продолжаться, но сегодня собралось сюда 15 человек, и мои вещи привезены тоже сюда. Неужели мне придется здесь готовить на 15 человек? Мне этого никак не хочется.

1 октября 1944 г.

Наши войска перешли югославскую границу, по согласованию с югославским Комитетом национальной обороны[294] и югославским главнокомандованием. Занято свыше 20 населенных пунктов.

Я продолжаю жить на «Маяке». Сегодня три раза в день готовил на 15 человек. Утром суп с макаронами, в обед суп с овсяной крупой и соус из зайца.

Вечером тушеную капусту с консервами (солянку). Все получилось вкусно.

Вчера ночью ребята ходили добывать на поля картошку и капусту. Привезли пудов 15 картошки и столько же капусты.

На обратном пути они наступили на зайца огромного роста. То ли он сдох, то ли его переехали. Вскрытие показало, что у него переломан позвоночник. Мясо свежее. Ползайца мы с удовольствием съели, ползайца я оставил на завтра. Капусту тушил с клюквенным соком, вместо томата. Завтра думаю сварить борщ тоже с клюквой. Получается неплохо.

Нашего старшего лейтенанта нет. Он в Ропше на праздновании 2‑й годовщины части. Сейчас одиннадцатый час вечера. Часть ребят дома, часть ушла к финкам.

В Дятлицы возвращаются люди из плена из Латвии и Литвы, в частности из-под Риги. Батрачили там. Живут латвийские и литовские кулаки-фермеры: 10–15 коров, 30–50 овец, 40–50 свиней, 60–100 га земли.

5 октября 1944 г.

Я, не разгибая спины, с 6 утра до 10–11 ч. вечера вожусь на кухне, приготовляя пищу на 15–16 человек. Кроме того, за эти дни насолил бочку пудов на 20 капусты. Устаю здорово, т. к. мне почти не помогают, ибо все работают на линии, за исключением 2 девушек, на которых надежды мало. Одна из них попроще, хохлушка Фая: она иногда помогает мне, другая же, Семенова Ольга, сволочь такая, ничего не делает. И ничем ее не прошибешь. На дежурстве у аппарата она наводит на ногтях маникюр и занимается любовной болтовней по линии с ребятами, а потом весь день дрыхнет до тех пор, пока не опухнет ее рыжая конопатая морда.

На фронтах за эти дни ничего существенного не произошло. У своих границ немцы упорно сопротивляются. Варшава не взята. Успешно развивавшееся наступление в Прибалтике приостановилось на подступах к Риге. Наши войска незначительно продвигаются в Югославии. В Северной Трансильвании без перемен.

Союзники также имеют небольшие успехи.

Т. Сталин подарил 10 миллионов кг муки районам освобожденной Польши и оказал медицинскую помощь.

6 октября 1944 г.

Мне в последние дни снятся невероятные, как сказки Шахразады, сны. Сегодня видел многих знакомых, близких, родных. Будто я приехал из армии на сутки в Ейск. Я был с Жорой Красовским и еще какими-то двумя мужчинами в ресторане. Нам с Жорой хотелось выпить, но у Жоры, как всегда, не оказалось денег, хотя он и пригласил меня в ресторан, у меня же, как у солдата, было всего 2 р. 50 коп. Я вслух выразил сожаление, что мы не можем выпить. Тогда соседи по столу разлили из пузырька на всех 4 человек гр. по 50 спирту, и мы выпили, запивая подслащенной водой. Потом кто-то угощал меня сигарами.

После этого был с Марийкой и Юрой. Мы зашли в педучилище, и там я встретил Лиду Бурдюгову. Мы, здороваясь, целовались взасос и плакали, к немалому возмущению Корнильевой Евгении Петровны.

Был вечер. Мы с Юрой бродили по городу. Мне утром нужно было уезжать в часть, и я торопился сделать свои дела, тем более что мне очень хотелось побывать у Т. А., и я постоянно об этом думал.

Наконец, все было сделано. Юре я сказал, что буду у Т. А. Был час ночи, когда я пришел к ней. Я думал, что она спит, и боялся, что свидание не состоится. Я смотрел с улицы в окно ее комнаты, где мы всегда встречались с нею. Комната была освещена только луной, и я видел, что она пуста, только голые стены. Вдруг я заметил, что из соседней комнаты в дверь, которой раньше не было, из угла, где раньше стоял диван, идет Тамара в красном платье и несет в руках тяжелое кресло. Она поставила его там, где стояло пианино. Я сразу вошел. Она стояла у кресла растерянная, ужасно некрасивая, с накрашенными щеками и рябым, невероятно веснушчатым лицом. Но я почувствовал, что она дорога мне, у меня забилось сердце, и я стал жарко целовать ее, опустившись в кресло и посадив ее к себе на колени. В этот момент вошла ее мать. Я несколько растерялся, но мать тоже смутилась и, сказав что-то простительное, поспешно вышла. Потом мы с Тамарой сидели друг против друга за маленьким столиком в углу, где стоял шкаф с книгами. Тамара из большого графина наливала в стаканы красное вино. Вошла Лида. Она тоже была в красном платье. Мы торопились говорить и пить вино, т. к. я должен был уходить. Мне очень хотелось, чтобы Тамара меня проводила к поезду. Она, как обычно, терялась. Ей и хотелось, и она боялась попасть в неудобное положение, встретившись там с Марийкой.

На этих днях произошел у меня неприятный случай. Я 30.09 получал продукты на все точки. Когда я приехал на «Маяк», меня внезапно оставили здесь, а продукты с 6‑й приказали отправить на 8‑ю. Туда пришлось отправить и табак, из которого несколько раз закурили ребята. Скурено было гр. 30 табаку. Я забыл добавить туда и отослал так. Вечером же Кутлов позвонил мне, что не хватает 50 гр. табаку. Я сказал, как это случилось, и пообещал с 1‑й же подводой табак дослать. Несмотря на это, он в течение 3 дней жаловался по всей линии, в т. ч. и старшему лейтенанту, что я присвоил его табак. Наконец, он позвонил мне, что я вор и нахал. Это меня крайне оскорбило. Я при первой возможности послал ему весь свой табак, гр. 100, и написал записку, что он может получить мой табак и за следующую декаду, и сказал, что считал его культурным человеком и никак не ожидал такого отношения. В ответ он назвал меня свиньей.

До этого случая Кутлов казался мне наиболее культурным человеком в роте. Он ленинградец, окончил 9 классов, охотно разговаривал со мной и как будто выказывал уважение. Как можно ошибиться в людях!

Вообще я заметил, что живут здесь в роте все как волки. Кажется, что это закадычные друзья, но по всяким пустякам эти «друзья» сразу сбрасывают с себя овечью шкуру и готовы перегрызть друг другу горло. Этого я не наблюдал в 100‑м полку связи.

9 октября 1944 г.

Я нахожусь в дер. Глядино, между «Маяком» и «Антенной». Наш взвод на этом участке в 15 км ремонтирует линию. Вчера меня, как повара, вместе с посудой перевезли в эту деревню, на полпути между начальным и конечным пунктами. Приехали мы уже, когда стемнело. Надо было обеспечить обед для людей, уставших от работы и проголодавшихся за день. Заготовку продуктов я произвел еще на «Маяке» в Дятлицах и здесь сразу же приступил к приготовлению. Уже в 8:30 я кормил людей супом с овсянкой и тушеной капустой.

Поместились у хозяйки, недавно вернувшейся из Латвии. Я кормил хозяйку и ее детей обедом, а сегодня завтраком и обедом. Они очень бедствуют. Сегодня к вечеру приехал наш врач Малиновская. Она послушала больного мальчика хозяйки и установила, что у него туберкулез в открытой форме. Она немедленно предложила нам перейти в другое место. И вот, когда пришли ребята с работы, мы целой процессией, с кастрюлями, полными борщом и картофельным пюре, с мешками и прочим скарбом двинулись на новую квартиру. Через 15 минут мы уже были там, и я раздал ребятам обед. Мы мало что выиграли или попали из огня да в полымя, потому что здесь сам хозяин болен туберкулезом. Единственно, что здесь лучше, так это лампа, при которой я и пишу.

Спал на полу и сегодня тоже на полу буду спать. Вчерашняя ночевка напомнила мне жизнь в станице Запорожской на Кубани. Так же всю ночь приходилось бороться с мышами, которые заползали под рубаху, бегали по лицу, кусали за пальцы.

Несмотря на тяжелые условия отдыха, мне продолжают сниться совершенно фантастические сны, в которых я вижу Т. А., Лиду, Марийку.

Сегодня я наконец получил письмо от Тамары. За столько месяцев! Кроме того, получил письмо от Юры и от Володи Стасевского.

Юра пишет, что помогает убирать огород Неониле Федоровне, сообщает, что Мария Яковлевна назначена директором СШ[295] в станице Надежной, куда они все и переезжают[296].

Кроме того, он сообщает, что получил письмо от Марийки, в котором она пишет: «Приехал Яша из партизанского отряда. Он был под Пинском, и его наградили. Сейчас он приступил к работе на должности инженера-экономиста». Дальше Юра сообщает: «Пишет, что Милочка скучает без меня и хочет ехать ко мне в Москву». «Бедная девочка! Она даже никогда не пила вдоволь молока, не ела фруктов и ничего не видела, кроме Товарково». «Я живу хорошо. Помогаю по хозяйству Н. Ф.[297] Вот уже несколько дней мы убираем огород. Я ломал кукурузу, подсолнухи, потом жал их, собирал фасоль и т. д. Сейчас копаем картошку. В общем, мне работы хватает».

Хорошее письмо написал Володя Стасевский:

Я часто тебя вспоминаю, дорогой мой, хотя у нас и были маленькие инциденты. Но все-таки у нас с тобой есть вместе прожитый отрезок времени, который оставил неизгладимое впечатление на долгие годы. Помнишь Кубань?! Сейчас ровно год, как мы были в Старо-Титаровской на Тамани, а потом наши вечера в Запорожской, – Маяковский, – полуразрушенный домик, потом Краснодар, вечера в клубе, встреча нового года. Все это навевает очень теплые воспоминания. Я очень хотел бы, как раньше, бывало, посидеть с тобой вечером. Друзей у меня нет ни на службе, ни в городе.

А вот письмо Тамары[298]:

Дорогой мой хороший друг. Ты рассердился и больше не пишешь. Я не знаю, о чем писала тебе Лида, почему ее письма вызывают у тебя столько горечи. В моей жизни ничего не изменилось и не может измениться. Я не хотела тебе писать об этом, но, думаю, ты поймешь меня. Я давно и твердо решила надеяться и ждать до конца войны. У меня мало надежды, но, скажу откровенно, если бы она сбылась, это было бы для меня большим, большим счастьем.

О тебе я думаю много и всегда помню. К настоящему ты не должен меня ревновать. На легкий флирт я не пойду, проходящей любви у меня не будет. Для этого у меня слишком много гордости, сам ведь знаешь. Не однажды упрекал меня в этом. Я хочу большой любви или ничего.

Мой родной, и если прошлого совсем вернуть нельзя, то я хотела бы только тебя. Нас связывает не роман, а целая жизнь. 10 лет вычеркнуть из жизни трудно.

Твоя Тамара.

Я уже заметил, что получаю от нее [письмо] тогда, когда дохожу до безумия и пишу ужасные письма. Так было и раньше. Надо, чтобы разорвалась бомба, тогда она отвечает. Я слишком взволнован, чтобы что-нибудь сказать об этом ее письме. Но я счастлив, я чувствую себя вновь легко, я хочу петь, по-мальчишески бегать, подпрыгивая и ударяя пяткой о пятку. Она подписалась «Твоя Тамара». Боже! Что же это такое! Мне хочется плакать. Вот уже слезы переливаются через край. Нет, я сейчас ничего не могу писать о ее письме и о своих чувствах. Я слишком взволнован.

10 октября 1944 г.

Ребята после завтрака, в 7 часов утра весь день работали на линии. Обед мне нужно было сделать к 7 вечера. Предполагалось, что после обеда мы отправимся на «Маяк», где я буду жить. Туда должны переехать Зубилов и Герман. Все же на КПС № 6 было лучше. Там было больше свободного времени. Сегодня не уехали, т. к. еще нужно поставить 4 столба.

Сейчас 10 ч. вечера. Я освободился. Ребята разошлись по деревне на ночевку, за исключением одного, который уже спит. Хозяева тоже спят. Я просмотрел газеты за 6 и 7 октября и теперь делаю эти записи.

Весь день был настроен хорошо и мечтательно. Углубился в себя, делал заготовку овощей к обеду и пел «Вечерний звон», «Письмо матери»[299], «Как подругу, мы родину любим свою»[300], разные отрывки песен и вальсов, пел на импровизированный мотив свою «В часы вечернего покоя». Я обдумывал письмо Тамары. Сейчас я вновь прочел и просмотрел его несколько раз… Небрежно оторванный листок тетрадной бумаги, отсутствие даты, но решительный и размашистый почерк, короткие и тщательно продуманные, как сентенции, фразы, подкупающая решительность и правдивость. Вот оно, это письмо:

Дорогой мой, хороший друг,

Ты рассердился и больше не пишешь. Я не знаю, о чем писала тебе Лида. Почему ее письмо вызвало у тебя столько горечи. В моей жизни ничего не изменилось и не может измениться. Я не хотела тебе писать об этом, но думаю, ты поймешь меня. Я давно и твердо решила надеяться и ждать конца войны. У меня мало надежды, но скажу откровенно, если бы она сбылась, это было бы для меня большим счастьем.

О тебе я думаю много и всегда помню.

К настоящему ты не должен меня ревновать.

На легкий флирт я не пойду.

Проходящей любви у меня не будет. Для этого у меня слишком много гордости. Сам ведь знаешь, не однажды упрекал меня в этом.

Я хочу большой любви или ничего.

Мой родной, если прошлого совсем вернуть нельзя, то я хотела бы только тебя. Нас связывает не роман, а целая жизнь. 10 лет вычеркнуть из жизни трудно.

Твоя Тамара.

10 октября 1944 г.

Тамара почти год молчала. Вчера я получил ее письмо. В течение 10 лет я был с нею правдивым и, садясь за очередное письмо, испытывал затруднение в том, чтобы не впасть в фальшивый тон. Знаю, как легко она чувствует, где я пишу душевно, с любовью, а где бесстрастно и сухо. Поэтому не всегда могу писать ей. Я пишу, когда ощущаю прилив чувств к ней, будь это любовь, ревность, горечь, досада, даже ненависть. Я знаю, что все эти чувства связаны с моей любовью к ней, и верю, что она поймет меня правильно, даже если я буду высказывать оскорбительные мысли.

Я 10 лет люблю ее какой-то кипучей любовью. Мы очень мало были с нею. Свои чувства к ней я вижу как страдание, словно костер, на котором неугасимо горела моя душа.

Тамара говорит: «Я хочу большой любви или ничего». И я думаю, а не сгорел ли я в душевных страданиях за 10 лет? В состоянии ли так же неугасимо гореть и дальше и дать ей то «большое счастье», которого она ждет? Мне кажется, я устал от своей любви, обессилел душевно под этой тяжелой ношей и сам в дальнейшем хочу находиться под воздействием ее ласки, любви, заботы, в чем она была слишком скупа и во многом является неоплатным должником передо мной. Даст ли она мне это? Она привыкла к моей любви и постоянно будет требовать ее от меня, по-прежнему не заботясь о том, чем платит она. Хватит ли меня на то, чтобы и в дальнейшем продолжить быть костром? Сколько за эти 10 лет по ее вине потеряно счастья и любви?

Я просматриваю этот долгий путь. Тамара знает мои чувства к ней, знает мою любовь, но для меня она сама еще улитка, ни разу не покинувшая своей раковины.

14 октября 1944 г.

11.10.44 г. мы закончили ремонт линии. В этот же день получили приказ о сдаче линии и о переброске нашей роты на фронт. 12.10 мы уже были в Ропше, куда пришли пешком и где находимся сейчас. Отсюда мы переберемся в Красное Село, где погрузимся в теплушки и двинемся к месту назначения.

За эти дни освобождена Эстония, взята Рига, взята столица Трансильвании и ряд городов в Венгрии. Наши войска идут совместно с румынскими и югославскими войсками.

В Москву приехали Черчилль и Иден и совещаются со Сталиным и Молотовым. Закончена конференция в Думбартон-Оксе по вопросу международной безопасности[301].

20 октября 1944 г.

Мы еще не уехали, но перебазировались в Красное Село, т. е. к железнодорожной станции, где уже находимся три дня. Выяснилось, что наша часть не попала под расформирование, а перебрасывается в полном составе на другой фронт. Мы гадаем, куда именно. Я предполагаю три варианта: 1) Польша, 2) Чехословакия, 3) Персия.

Сейчас мы на казарменном положении и каждый день занимаемся строем, спецподготовкой, несем караульную службу и т. д.

Я уже неделю не работаю поваром и рад, что отделался от этой утомительной работы. Правда, бойцы сегодня вновь подняли вопрос, чтобы вместо Фаины поварничал я, но я заявил командиру, что хочу заниматься связью. Сегодня 2 часа я проводил со взводом политзанятия на тему: «Прорыв и снятие блокады Ленинграда».

Войска 4‑го Украинского фронта перешли Карпаты и углубились на чехословацкую территорию на 25–50 км и по фронту на 275 км.

В Венгрии ожесточенная политическая борьба. Хорти[302] заявил, что решил заключить перемирие. Его свергли. Власть захватил руководитель фашистской партии Салаши, он организовал фашистское правительство, которое народ не хочет признавать. Судьба Хорти неизвестна.

Мы живем сейчас в помещении для электростанции. Устроили нары и спим впритирку. Утром в нижних рубашках и без головных уборов бегаем за полкилометра к луже с вонючей водой умываться и делать физзарядку. Сегодня упал по дороге Белов, через него Бабаев, на него я. Картина была достойна кинооператора.

Позавчера видел во сне Тамару. Это был какой-то страшный сон. Подробностей не помню.

22 октября 1944 г.

Записываю кратко, потому что некогда и негде.

Наши войска вместе с югославскими вчера взяли Белград и в Венгрии Дебрецен. Союзники сегодня взяли Аахен. Черчилль и Иден выехали из Москвы, договорившись по ряду военных и политических вопросов, в частности о Польше и Балканах, а также Югославии.

Мы еще в Красном Селе. Те, с кем мы должны были ехать, отправились, как говорят, в Венгрию. У нас сейчас подполковник Харлампиев из 14‑го полка, как ревизор.

То ли нас заберут в 14‑й, то ли отправят на Ленфронт. Гадать не будем. Уже предполагалось отправить нас в Мурманск, потом на ДВК[303], затем в Венгрию. Надоело сидеть и ждать. Скорее бы отправляли куда-нибудь. Хуже, если отправят в 14‑й полк и расформируют.

Мы продолжаем готовиться к отъезду, упаковываем техническое имущество. Я сегодня проводил 2 часа занятий.

Снилась Тамара. Целовался на прощание. Опять у меня болит сердце, какие-то перебои. Болит седалищный нерв, болит поясница, ночами мучает ревматизм в ногах. Эту ночь я почти не спал из‑за всяких хворей.

Вчера получил снова интересное письмо от брата Миши, где он жену называет дохлой кошкой и презервативом. Самусенко жалуется на трудности.

25 октября 1944 г.

Сегодня ночью я стоял на посту и порядочно замерз, т. к. выдалась настоящая зимняя ночь. Все покрылось серебряным инеем. Мы еще не уехали, хотя предполагалось, что уедем сегодня. Последние дни все офицеры от безделья пьянствуют и бродят пьяные, как грязь. На них глядя, пьют и все бойцы, у которых есть деньги или есть что променять на водку. Трезв, как нарзан, только я и еще несколько человек. Вчера наши девушки Ольга и Фаина справляли свадьбу, объявив официально о своем замужестве. К Ольге приезжал рыжий из 14‑го полка Шумахер, Фаина опутала Белова. Был приглашен командир взвода. Они подняли кружки и выпили пол-литра водки и пол-литра настойки.

Международные события. Хорти арестован и отправлен в Берлин. В Венгрию приехал Гиммлер[304]. На него было организовано покушение. Его ранили. На марионеточного премьер-министра Венгрии Салаши[305] тоже покушались. В Иране брожение против Саеда[306].

Красная Армия позавчера вступила в Восточную Пруссию, углубившись на 30 км по фронту на 140 км. Союзники взяли Аахен.

27 октября 1944 г.

Мы еще не уехали. Продолжаем сидеть в Красном Селе. Все, за исключением, кажется, одного меня, пьянствуют. Ночью сплошная блевотина на нарах, крики пьяных, расправа с буйными, вплоть до связывания вместе рук и ног и битья.

Юнец Мастаков напился до того, что был как сумасшедший, он шел на других с кинжалом, бросаясь на своих товарищей, орал «ура», пел песни, плакал, звал свою мать, брата, товарищей, любимую девушку и т. д., отчаянно ругался. Букатов, Садовин блевали, где лежали, их стягивали с нар и, как мешки, выволакивали на улицу. Творится безобразие и разложение. Солдатов и Фаина до того доповарничались, что сутки всех держали не кормивши. Теперь кухню опять поручили мне, и я занят с 5 утра до 11 вечера. Готовить негде, посуды недостает, просто мучение.

На нарах скопление людей, барахла и грязи. Вшей много. Вчера и сегодня я их тоже набрался. Сегодня ушел оттуда на свою кухню, но здесь жутко сквозит. У меня страшный насморк, наверное, будет грипп. Записываю на кухне, держа дневник на коленях, т. к. на моей кухне нет ни стула, ни стола.

Позавчера выдали нам белое обмундирование. Мне попалась новая шапка и новые брюки, да рукавицы, 2 пары теплых портянок и 1 пара теплого белья. Телогрейка у меня б/у.

[На обороте открытки: «Своему учителю и воспитателю и солдату от ученицы и солдата. В память о моих боевых днях Великой отечественной войны от Макаровой Нади – Василию Степановичу Цымбалу.

Сурова наша жизнь,

Коль молодость в шинели,

Коль юность перетянута ремнем [307].

Среди армейской шумной канители

Я вспоминаю Вас и дом родной.

3.10.44. Львов».]

28 октября 1944 г.

Вечер. Я устал. Расстроен. Шизиянов устроил мне во время ужина сцену, что я готовлю один суп вечером и утром, а не готовлю второе. Он обложил меня матом, пьяная свинья. Он думает, что из того пайка, который мы получаем, можно готовить шашлык или отбивные. Суп и вообще питание лучше меня в роте никто не готовит, но некоторым не нравится. Семеновой кажется, что суп подгорел, это неправда. Алексееву хочется вместо супу каши. Мне, конечно, легче делать кашу. Меньше возни. Но тогда нужно выдавать по 200 гр. каши, а у ребят рабоче-крестьянские желудки, которым 1,2–1,5 литра супу мало.

Подняли меня в 4 ч. утра и предложили к 6 ч. утра приготовить завтрак, т. к. к тому времени должны подать вагоны. Потом сказано было, что вагоны будут в час дня и к этому времени предложили приготовить обед. Вагонов не подали и сказали, что подадут в 7 ч. вечера, поэтому к 6 ч. мне нужно приготовить ужин. Продукты уже были на вокзале. Их нужно было привозить назад. Так я и кружился весь день. Вагонов нет, и мне опять предложили сделать завтрак к 7 ч. утра.

Два дня тому назад наши войска вступили в Норвегию. 26 октября очистили от противника Трансильванию. В Пруссии возросло сопротивление противника.

30 октября 1944 г.

Вчера, наконец, к часу дня подали вагоны. Я несколько часов занимался устройством печки в вагоне-теплушке. Печь замечательная, с двумя плитами. На ней можно сразу готовить и первое, и второе. Но беда в том, что первое все расплескивается. Вчера из супа вылился весь жир. Сегодня на завтрак я делал тушеную капусту и картофельное пюре. Ребята, пока шла погрузка, организовали вилков 10 капусты и 3 мешка картошки из вагона, который разгружался. Оборудован вагон неплохо. Помещаемся на нарах. Всего в вагоне 21 человек. Выехали из Красного Села ночью. Уже несколько часов стоим в Гатчине.

Первое направление эшелона Псков – Остров. Вероятно, едем в Пруссию, а может быть, в Норвегию. Сейчас часов 12 дня. Кричат по вагонам. Скоро едем.

31 октября 1944 г.

11 часов дня. Стоим в Пскове. На дворе мороз. Всю ночь в своем телятнике ужасно мерзли, хотя печь не переставала топиться. Дул ветер и, находя щели, поддувал под шинели. Я часов в 5 поднялся: больше не мог терпеть, и стал готовить завтрак. И напрасно, потому что, пока дали сухари, у меня все подгорело.

Который раз мне снится, что я тороплюсь в свою часть, т. к. у меня кончается командировка, и на прощанье спешу забежать к Тамаре. Я с нею целовался длительным поцелуем, и мне было приятно.

Едем довольно скучно. Все много ругаются по-матерному, хотя у меня в вагоне две девушки. Ругался и я, особенно когда поезд дергает и мой обед разливается по плите.

Под Псковом у дороги валяются сожженные вагоны, вся земля изрыта траншеями. До Пскова тянулись леса с множеством тонких и стройных березок.

2 ноября 1944 г.

Продолжаем стоять на станции Псков-сортировочная, пьем рыжую воду, пахнущую трупами, и из нее же готовим пищу. Я все еще работаю коком и часто ругаюсь, т. к. есть много крохоборов, которые устраивают истерики, считая, что им в котелок попало мало картошки. Я пытаюсь отказаться от этой тяжелой и неблагодарной работы, но никто другой не хочет за это браться.

Сегодня видел во сне брата Мишу, будто с ним вместе фотографировались.

3 ноября 1944 г.

Ночью, наконец, мы выехали из Пскова. Сейчас часов 11 утра, мы стоим в Острове, откуда всего 25 км до Латвии. Метрах в 500 стоят корпуса какой-то фабрики или завода. От Пскова до Острова почти безлесная равнина, по которой разбросаны мало пострадавшие и почти не разрушенные деревни.

4 ноября 1944 г.

Станция Абрене. Латвия. За железной дорогой поселок. Небольшие в 4 комнаты домики, крытые оцинкованным железом. Домики низкие, серые, под цвет цемента с сажей, с большими, почти квадратными окнами. У домиков палисадники, обнесенные штакетником. Лес попадается реже, все чаще равнина.

Идет дождь. В вагоне капель, т. к. крыша течет. Скучаем, бьем вшей и расправляемся с ними посредством тяжелых горячих утюгов, которые я предусмотрительно захватил в дорогу. Продолжаю готовить пищу на ходу поезда. Из Ленинграда мы уехали на юго-запад около 500 км.

Проехали дальше. Единоличные хорошо обработанные полоски полей с межами для стока воды[308], т. к. почва болотно-торфяная. Нет населенных пунктов среди полей, есть фольварки, состоящие из одного домика и хозяйственных построек или из 2–3 домиков, где, вероятно, живет в одном отец, а в другом его женатые сыновья; загородки для скота, много кур леггорнов, много овец, пасеки, садики, березовые рощи.

В Абрене я проходил за станцию, где видел двух– и трехэтажные дома, кирпичные, крытые цветным шифером или оцинкованным железом. Обратил внимание на девушек. Они изящно одеты в модные демисезонные пальто, короткие до колен и узкие юбки, на ногах фильдеперсовые чулки и хорошие туфли на высоком каблуке в галошах или новых высоких ботах. Прически европейские. Девушки несли ветви ели, вероятно, на венок умершему; с ними шли двое юношей, также хорошо одетых. В широкоплечие демисезонные пальто, широкие брюки, ботинки на всех сияли, лайковые перчатки.

Латвия. 5 ноября 1944 г.

Сегодня поезд мчал нас почти безостановочно. Проехали Режицу. Сейчас остановились в Двинске. Меня сегодня освободили от поварского дела, чтобы подготовить доклад о 27‑й годовщине Октября, написать в газету передовую и выпустить боевой листок. На ходу нельзя было этим заниматься, и я все время смотрел в окно. Холмы, овцы, торфяники, сосновые и березовые леса и рощи, между холмиков небольшие фольварки. Домики во многом похожи на русские избы, но почти у каждого стоят радиомачты. Много кур, гусей, маленькие огороды, изредка яблоневые сады, чаще ветродвигатели. На одной из станций продавали живых кур по 100 руб., меняли молоко – бутылка за 2 коробки спичек. Земля песчаная, глинистая.

Обед у нас сегодня наоборот. Сперва ели второе, теперь варится первое. На ходу первое готовить невозможно.

Литва. 6 ноября 1944 г.

Проехали Латвию. Находимся в Литве. Стоим на станции Новая Вилейка. Скоро едем на Вильно.

Вечер. Продолжаем стоять. Вдали достаточно большой город. У вагонов литовки продают молоко за 30 руб. литр, водка 300 р. за литр, конверты 1 рубль штука, папиросы – 15 руб. десяток. Разрушений не видно, как будто здесь и не было врага. Рассказывают, что и в Латвии, и в Литве доброжелательно относились к немцам и предлагали свои услуги «бить русских».

Литовки в основном блондинки, как и латвийки. На головах странные вязаные уборы, наподобие большого цветного жгута. Пальто короткие с широкими меховыми накладками у карманов и на воротниках.

Вчера и сегодня я проделал большую работу: написал передовую в ротную газету, выпустил боевой листок, подготовился к докладу.

Вечер 6 ноября! Вспоминается Ейск, педучилище, Тамара, Лида, Красовский. Торжество в училище. Мне немного скучно.

Вильнюс. 7 ноября 1944 г.

Стоим весь день на товарной станции. С утра шел дождь. Сейчас уже 5 ч. вечера. Доклад я еще не делал. Получали продукты в городе. Водки не выдали.

Город красив и чист, но улицы узки и неровны. Расположен на холмистой местности. Существует частная торговля. Хлеб 20 р. кило, колбаса 400, пиво 15 руб. полулитровая бутылка.

Много разрушенных домов. Трамваев и троллейбусов нет и не было. Много извозчиков. Население выглядит хуже, чем в Латвии. Одеты беднее. Мужчины невзрачны, женщины малоинтересны. Много брюнеток и блондинок.

Едем дальше на Лиду в Польшу.

Вильнюс. 8 ноября 1944 г.

Мы продолжаем стоять в Вильно. Сегодня в пустом пульмановском вагоне[309], куда вместилась наша небольшая часть, я неплохо сделал доклад о 27‑й годовщине Октября. После этого вместе с офицерами я ходил смотреть город и бродил часа 4 до полной усталости. Город красив, замечательной архитектуры здания. Чистые, мощенные плитами улицы и площади. 4–5–6-этажные дома, но их много разбито. До войны, говорят, здесь была идеальная чистота, и на улицах нельзя было курить. Сейчас грязи порядочно. Монастыри, церкви, пасторы в своих длинных черных сутанах и черных шляпах. Магазины, где продаются иконы, религиозные медальоны. Магазинов вообще много. Частные магазины с пивом, тортами, пирожными, яблоками, конфетами и т. д. Имея деньги, здесь можно хорошо жить, одеваться и обуваться. Видел дом с мемориальной доской, где в 1824 году жил Адам Мицкевич, лучший польский поэт и друг Пушкина. Купил газету с докладом и приказом Сталина. Вчера наблюдал красивый салют. На станции и в эшелонах тоже стреляли.

Станция Лида. 9 ноября 1944 г.

В 10 ч. утра мы выгрузились на открытую местность на ст. Лида в Западной Белоруссии, Барановичской области. Я бродил по этому городку с «поэтическим названием». Дрянь городишко. Грязные, немощеные или вымощенные булыжником улицы, одноэтажные домики, старые, полуразвалившиеся. В центре несколько двухэтажных кирпичных зданий, в которых помещены районные организации. Частная торговля существует и здесь. Большой базар. Лавчонки по продаже хлеба, колбасы и других съестных припасов. Хлеб 20–25 руб/кило, колбаса 200, гусь живой – 500. Дорого одежда. Хорошие чулки – 800 руб. Население – белорусы, русские, поляки. Одеты бедно. Я видел детей, бегущих в школу, и они все полураздеты.

На дворе холодно. Весь день стоит пронизывающий туман. Говорят, что на этой открытой местности нам придется жить дней 5. Вблизи ни одной постройки. У меня расходился ишиас. Особенно в левой ноге. Ходить почти невозможно. Нас куда-то направляют дальше, будто бы км за 300.

10 ноября 1944 г.

Продолжаем сидеть у костра на ст. Лида. Ночевали так: разложили на земле доски, на них положили у кого что было, легли потеснее друг к другу, укрылись шинелями и плащ-палатками. Кто разувался, кто нет. Я разувался. Спать, в общем, было удовлетворительно. Где-то внизу поддувало, и от этого мерзли ноги. Проснувшись от этого, я долго не мог уснуть опять, пока не нагрелся. Неприятно было вставать по естественным надобностям. Ночью у меня ужасно болели седалищные нервы, почки, поясница. Сегодня я почти не могу ходить. Если еще несколько дней придется побыть на этом вольном воздухе, я попаду в госпиталь. А говорят, что так «загорать» нам придется дней пять.

11 ноября 1944 г.

Находимся в Лиде. Вчера в 5‑м часу вечера перебрались км за 4 в один клуб, и хорошо сделали, потому что с вечера пошел дождь, который лил всю ночь и не перестает весь день. Уже вечер. Полутемно. Ждем вагонов. Будем работать на вражеской территории. Ехать нам еще км 200–300. От связистов узнали о диверсиях и покушениях на нашего брата. Часто портят линии и убивают военных, в том числе и связистов. Всего ломит. Холод. Сырость. Сегодня кол колом вышибал. Без нижней рубашки, под проливным дождем умывался на дворе, всего окатывал водой, холодной дождевой водой, прямо из-под трубы мыл голову. Не знаю, чем кончится этот эксперимент.

Кусают вши, хотя я смотрел сегодня и не нашел. Нижняя рубаха совершенно землистого цвета. Спать приходится в нетопленном помещении, без окон, прямо на полу. Я прихватил с собой тоненький матрасик и ложусь на него. Это немного спасает положение.

12 ноября 1944 г.

«Загораем» в клубе. И день и ночь идет дождь. Сегодня к 7 часам утра ходили за 2 км в ж. д. баню. В темноте хлестали по лужам, набрали воды в ботинки. Баня хорошая. Я там выстирал пару белья и полотенце. В бане пришлось просидеть лишний час, т. к. пошла только горячая вода. Белье сушить негде. С 7 ноября совершенно оторваны от мира. Нет ни газет, ни радио. Не знаем, что делается на белом свете.

13 ноября 1944 г.

Некоторая часть нашего подразделения оставалась на вокзале. Сегодня все переселились в клуб и перевезли все имущество. Это нужно было сделать, т. к. оставшиеся на вокзале ужасно пьянствовали. Вчера произошло два интересных случая.

Одна группа, охранявшая имущество, стала менять соль на самогон. Все перепились до того, что, выменяв за 7 кг. живого гуся, прямо живого, с перьями, бросили его в котел и стали варить.

Командиры нашего и 4‑го взвода уже беспрерывно пьют целый месяц. Попал вчера с ними и П. Зубилов, и где-то, пьяный, по пояс ввалился в говно. Лил дождь, в канавах было много воды. Зубилов лег в канаву отмываться: так он переворачивался с боку на бок. Говно было старое, устоявшееся, оно налилось ему в сапоги, в брюки, пропитало всю одежду. Добравшись до клуба, он все снял, голый вымылся и переодел другое белье и обмундирование. Но даже сегодня от него ужасно воняет.

14 ноября 1944 г.

Вчера и сегодня я был дневальным по роте. В 11 вечера вчера меня вызвал командир части и попросил сделать лекцию. Я пообещал на первый случай сделать о Маяковском. У меня нет никаких пособий, но я уже продумал все, припомнил, набросал план и сегодня буду лекцию делать и прочту кое-что из Маяковского наизусть.

15 ноября 1944 г.

Сидим пока в Лиде. Перешли на казарменную обстановку и занимаемся по распорядку дня. Вчера вечером я читал двухчасовую лекцию о Маяковском без всякого конспекта, чем почти всех немало удивил. И сегодня идут разговоры о том, как это я мог. Говорил художественно и со страстью, стихи Маяковского читал наизусть.

Вчера говорил с командиром части в отношении своих дневников. Я боюсь, что, попав на территорию Восточной Пруссии, я не смогу иметь их при себе. Он сказал, что может хоть сегодня направить их заказной бандеролью по указанному адресу. Я от этого отказался. Я попросил его сохранить их в штабе. Он согласился и сказал, что их при мне все опечатают сургучной печатью. Потом он спросил: «Куда их девать, если я погибну?» Я сказал, что оставлю адрес, по которому их нужно будет переправить.

17 ноября 1944 г.

Вчера наступила зима. С утра начал идти снег, к обеду, когда несколько потеплело, он стал перемежаться с дождем, но уже часам к 3 дня зима пересилила, на дворе стало холодно, и повалил крупный снег. К вечеру уже вся земля была укрыта белым, как будто гусиным пухом, сантиметров на 5. Вечером, после поверки, мы на плацу прогуливались минут 30, распевая строевые песни. Пощипывало руки, приятно было дышать морозным воздухом.

Вчера меня почти полдня Малиновская допрашивала как свидетеля по делу о пьянке нашего комвзвода, о воровстве 2 мешков муки компанией во главе с лейтенантами и о том пьянстве, которое получило массовое развитие среди бойцов. Как раз в это время меня вызвал командир части. Малиновская заканчивала допрос меня и сказала, что я приду к нему через некоторое время. Тогда командир пришел сам, любезно побеседовал со мной и попросил сделать лекцию о Горьком. Эту лекцию я буду делать сегодня вечером. Сейчас я отпущен с занятий для подготовки к ней.

Вообще, после лекции о Маяковском заметно изменилось отношение ко мне. Многие, в том числе и Малиновская, стали называть меня Василием Степановичем. Офицеры стали обращаться ко мне за помощью по тем или другим вопросам при подготовке к докладам. Политзанятия во взводе по докладу и приказу № 70 т. Сталина провожу ежедневно я. Каждое утро 2 часа.

Бытовые условия все ухудшаются. Живем мы в тесноте на нарах впритирку, мыла нет, кругом грязь, белье ужасно грязное, от копоти и дыма в комнате синева, дым выедает глаза, болит голова. Ежедневно в одежде обнаруживаются вши. Глажение грязного белья утюгом уже не помогает.

19 ноября 1944 г.

Воскресенье. День авиации. У нас выходной. Было собрание. Тайным голосованием меня избрали судьей. Позавчера я читал лекцию о Горьком. В общей сложности она заняла 4 часа, хотя в моем распоряжении не было никаких пособий. Конспект я намерил по памяти. Вчера же на вечерней поверке мне была вынесена благодарность за отличное несение караульной службы, которую я нес в эти сутки.

Сегодня читал газеты за 15 и 17 ноября. Значительные события происходят только в Венгрии. На других фронтах поиски разведчиков.

Мне последние дни снятся знакомые и незнакомые женщины, примерно в одинаковой обстановке и примерно в одинаковых обстоятельствах. Вчера видел Зою Совпель. Мы будто бы встретились с нею в каком-то пустом зрительном зале театра или кино на балконе. Мы обнялись. Зоя плакала. Мы что-то говорили о ее как будто бы умершем ребенке. Потом где-то мы с нею пили вино.

Сегодня дважды видел во сне Марийку с Милочкой. Раз тоже в каком-то пустом театре. В другой раз на ж. д. путях, у какого-то озера, где она что-то на спицах вязала. Я носил на руках маленькую Милочку. Она шалила, засовывала мне в рот свою маленькую ручку и царапала десны, щеки и язык. Мы куда-то ехали мимо огромного черного паровоза по узенькой тропинке. Я вынес ее на огромный выгон. Еще мне снилось, что на выгоне в озере я увидел пеликана, поймал его за клюв и понес. Потом я видел отца и мать. Говорят, что женщины и дети снятся к болезни. И действительно, я еле хожу. У меня обострился ревматизм и ишиас. Мне думается, что я скоро попаду на костыли. Болит ко всему этому и голова. Сейчас вечер. Пишу на нарах при коптилке.

21 ноября 1944 г.

Вчера после бани мы внезапно покинули клуб и под дождем погрузились в вагоны. Ночевали в вагонах. Печку снова устанавливал я. Работает прекрасно. Сейчас подали платформы. Мы погрузили свои повозки и машины. Можно ехать. Но когда поедем, неизвестно. Ходил я недавно в ж. д. школу-семилетку. Познакомился с учительницей русского языка. Хорошенькая щупленькая брюнетка. Жаль, что нельзя отлучиться к ней на вечерок. Взял у нее басни Крылова. Думаю провести сегодня беседу о 100-летии со дня смерти Крылова. На дворе тепло. Светит солнце. Весь день вчера и всю ночь шел дождь.

Скороговорки Солдатова:

1) Стоит стог у ямы.

2) Свинья рыла тупорыла, полдвора рылом изрыла, вырыла кость, полребра и денег полрубля.

3) Папе сделали ботинки, не ботинки, а картинки, ходит папа по избе, машет маме по пизде, и все снова.

4) У грача нос – гнилонос.

5) На дворе погода размокропогодилась.

6) Сшит колпак не по-колпаковски, надо его переколпаковать.

22 ноября 1944 г.

Вчера неожиданно в 6 часов вечера нас увезли из Лиды, и я, не желая этого, увез басни Крылова, взятые в школе. Вот теперь учительница возмущается и называет меня жуликом. Сейчас мы стоим снова в Вильнюсе. Сейчас утро, часов 10. Выпал снежок, но сейчас потеплело, и сквозь дымчатые облака проглядывает временами солнце.

23 ноября 1944 г.

Вчера вечером быстро поехали вперед. Ночью проехали Каунас и Западную Двину. Ночью же произошла у нас авария: сломались нары, на которых мы спали. Сейчас 10 утра. Мы под Мариамполе[310] – 35 км от передовой. Выгружаемся.

24 ноября 1944 г.

Ужасная грязь и дождь. Выгрузились прямо в грязь. Потом до темноты таскали имущество на открытую, не так разбитую площадку, овеваемую резким ветром. Фронт отсюда, одни говорят, в 30 км, другие – в 60 км. Ночевать пошли в один сарай фабрики по обработке льна. Сарай-сушилка весь наполнен льном и уже обработанным волокном. Нас пустил директор с условием, что, не доходя 20 м, мы уже не будем курить. Здесь мы и спали. Я зарылся в сделанную мной нору в льняном волокне. Я разулся. Спать было очень тепло. Только волокно очень пыльное. Пыль набивалась в ноздри, трещала на зубах. Подъем сделали часов в 8, но я, посмотрев на дождь, вернулся и замаскировался вновь. Так я проспал до 11 часов. Сейчас я нахожусь в кочегарке фабрики. Здесь несколько девушек-работниц пришли греться и очень хорошо поют свои литовские песни. Одна из них очень изящна и хороша. У девушек на руках хорошие кольца. Девушки в брюках (спецодежда) и повязаны косынками.

Среди военных бродят самые невероятные слухи, в частности, будто Гитлер умер (недавно в газетах было сообщение, что его хватил удар, он потерял речь, и у него парализовало правую сторону). Геббельс и Гиммлер будто бы бежали в Аргентину.

25 ноября 1944 г.

Снова мы спали в льняном волокне. Я, как и вчера, глубоко зарылся в траншею из льна, и спать было тепло. Как и вчера, я разувался, и ногам было тепло. Вчера я осматривал льнофабрику. Это небольшая льнотеребилка, где работают около 30 человек молодежи, главным образом девушки. Соревнования здесь нет. Работают 8 ч. в день, получая по рублю за час. Большую часть времени они сидят, курят, поют песни. Нормативы не установлены. За смену они вырабатывают 3 кипы льна. Работает одна льнотеребилка. Это нечто вроде молотилки. В барабан, как и в молотилку, подается немятый лен. Он там освобождается и отваливается от костры[311]. Сзади выходит по маленькому конвейеру, цепляясь за гвозди на деревянных дощечках (гребенки), льняное волокно. Его складывают в кипы, прессуют и связывают, как сено. А затем отправляют на прядильную фабрику.

У нас Кочеткова и Панова со своими хахалями, потеряв всякий стыд, совокупляются на льне в сарае. Вчера ребята стали забрасывать их снопами помятого льна. Это было интересное зрелище. Я тоже не вытерпел и пугнул несколько снопов. Смотрят все на этих девок как на сук, истекающих соком. К ним еще надо отнести Фаину, которая болеет, если ее Белов раздразнит, но не употребит. С нею даже приключаются обмороки. Это известно врачу и всему составу. Чтобы удовлетворить ее, надо целую роту мужчин.

Носятся слухи, что обслуживать линию мы будем от Мариамполе до Каунаса. Но это еще только слухи.

Сегодня мне снилось длинное полотенце, затем с какой-то ледяной горы я спускался, сев на собственные ягодицы в гражданском пальто. Затем снился завгороно Одегов, и назначение меня на работу в г. Орджоникидзе, чему я был рад. Я бродил также по асфальтированным улицам Орджоникидзе.

7 ч. вечера. Приезжал один майор, заместитель начальника связи. Побеседовал с нами минут 10. Сказал, что завтра мы отправимся на квартиры (хутор в 7 км отсюда), там отдохнем некоторое время, позанимаемся, а потом нам будет дано задание.

27 ноября 1944 г.

Вчера с утра мы начали переселение на квартиры. Расселились км в 8 от Мариамполе в отдельных фольварках, т. е. домах отдельных фермеров, которые живут в одиночку, примерно метрах в 600–800 друг от друга в разные стороны.

Деревьев здесь нет. Каждый населенный пункт представляет дом и хозяйственные постройки отдельного хозяина. Шли мы по бездорожью и жуткой грязи. Нам на 50 человек отвели одну большую комнату. В ней мы вчера и ночевали на полу. Сегодня начали устраиваться. Сделали нары, я сделал печку. Устраиваться здесь очень трудно. Каждая палка принадлежит хозяину, и ее нельзя взять без разрешения хозяина. Доски для нар, печки и другие хозяйственные предметы мы привезли с собой, и то нам трудно. Представляю, что было бы, если бы мы этого не возили с собой. Трудно с дровами. Где-то есть они в лесу км 5–6, куда мы и отправимся за ними. Вообще же дров здесь нет, т. к. нет лесов. Кругом равнина, и по ней фольварки. У нашего хозяина 4 лошади, 4 коровы, много свиней, уток, гусей, кур, голубей. Живет он, как говорят: «Кум королю и сват министру». В городе он не бывает, да ему там и не нужно ничего, за исключением керосина, сахара, мыла и спичек.

Немцы здесь ничего не разрушили. Говорят, что здесь и боев не было.

28 ноября 1944 г.

Продолжаем жить на заимке. Сегодня решено построить баню. Она, конечно, нужна, т. к. вшей у всех за дорогу развелось до чертиков. У меня тоже есть, и уже не пришлые, а доморощенные, только что выведшиеся из гнид. Маленькие, но ужасно ядовитые. Я всю кожу разорвал на груди. Почти ежедневно я свою грязную рубашку глажу горячим утюгом. И несмотря на то, что рубашка прямо горит, эти маленькие «вшата» всегда обнаруживаются, и я никак не могу найти инкубатора, где они выводятся. У соседей вшей еще больше. Рядом со мной спит шофер Степа Шизиянов. Так у него их разных калибров очень много.

Так вот, поэтому нужна баня. И я сегодня вместе с другими с 9 утра до 3 часов дня вкалывал лопатой литовскую, не особенно податливую землю. Баню мы решили делать в земле, и для этого надо было выбросить 50 кубометров земли. Умаялся я до последней степени. Сердце мое никуда не годится. Под глазами образовались мешки, налитые кровью. Болит голова. Еще придется так вгрызаться в землю дня два. Потом стенки мы будем обертывать деревом, будем делать потолок. Печку устанавливать, вероятно, придется мне.

Сегодня в 5 часов вечера партсобрание. Новостей не знаем. Газет не получаем. Живем далеко от жизненного и политического центра.

28 ноября 1944 г.

Сегодня ночью сосед нашего хозяина прибежал к нам и сообщил, что у него бандиты и требуют сало и шнапс. Командир и несколько бойцов побежали туда. Оказывается, что трое бойцов из соседней части пришли к хуторянину с автоматами и стали заниматься мародерством. Это были молодые ребята 1924 года рождения. «Хозяин» и два его брата не растерялись, сумели схватить и обезоружить мародеров, а затем стали им давать такого сала, что даже переломили на их спинах автомат. Наша помощь требовалась только для того, чтобы арестовать мародеров. Их, избитых, забрали в наше подразделение. За ними приходили их командиры. Документы от мародеров забрали, а их отпустили в распоряжение командиров. Таких случаев много. Впоследствии, уже днем приходил пострадавший хозяин, жал мне руки и особенно благодарил меня, приняв меня, очевидно за одного из своих избавителей, хотя в это время я находился дома и преспокойно спал.

30 ноября 1944 г.

Весь день сегодня провел на стройке бани. Делал самую разнообразную работу: таскал камни и кирпичи, оплетал скат плетнем, вставлял рамы, делал стенку, рубил проволоку, делал из нее гвозди и забивал, делал вешалки.

Баню еще не закончили. Осталось сделать внутреннюю переборку для предбанника, сделать скамейки и настлать пол. Баню мы делали так: в холме вырыли котлован на 1,5 м глубиной, стенки обложили расколотыми вдоль бревнами из сырого леса, вырубленного за 5 км отсюда. На столбы положили матицу (сволок), потолок укрыли тоже бревнами со скатами на обе стороны. Все это укрыли толстым слоем земли. Окон два – в мыльной и в предбаннике. Печь – каменка. Баня по-черному. Поло́к, чтобы попариться, есть. Двери наружные и из предбанника. Все сооружение за исключением окон и входной двери находится в земле. К двери ведут несколько ступенек, и затем траншея. Вода будет стекать под полом, под входную дверь и затем по канавке дальше, прямо в овраг.

Бак из бочки из-под горючего. Вода близко в овраге. Работы еще на день. Возможно, дня через два будем мыться. Это очень необходимо, т. к. мы давно не мылись и вшей у всех достаточно.

Завтра 10 лет со дня убийства Кирова. Наряду со строительством бани я подготовился к беседе, выпустил боевой листок, сделал заседание состава красноармейского суда. Меня выбрали председателем суда. Скоро придется судить ряд лиц за пьянку в пути.

Мне снилось, что я пробыл целую неделю дома и все не мог попасть к Тамаре, будучи занят делами. В последний день перед отъездом в свою часть я бросил все и отправился к Тамаре, однако на пути мне дали ордер на квартиру, и я пошел туда. Это была квартира № 1, состоящая из трех комнат. Но тут же оказалась Андреева и предложила мне поменяться квартирами. Ее квартира была тоже из трех комнат, но гораздо лучше, и я стал помогать Андреевой перетаскивать ее обстановку и вещи, поменявшись квартирами. Так я и не попал к Тамаре.

Сейчас я нахожусь в комнате хозяйки и пишу эти записки. Хозяин спит. Пожилая хозяйка штопает чулки. Ее дети – девочка 8 лет и мальчик 7 лет Виталюс – делают уроки (они ходят в школу). Мальчик все делает очень грязно.

30 ноября 1944 г.

Вчера и сегодня я напряженно работал в бане. Вчера с Солдатовым делали печь и каменку. Сегодня с Беловым полок, скамьи, полы. К обеду баня была закончена и натоплена, и как раз в это время был получен приказ о выезде на действующую линию. Так и пропали наши труды. Баню мы сделали замечательную и сегодня все-таки помылись. Я от жара чуть не умер и одеваться вышел во двор. Баня остается местному населению. Пусть знают наших. А то они имеют по 10 коров и лошадей, а не имеют бани. Впрочем, между ними уже начался спор, кому должна принадлежать баня. Хозяин земли, где построена баня, говорит, что ему. Наш хозяин заявляет, что ему, т. к. мы у него жили. Кто-то дал еще навесы на двери, так говорит, что ему. Я с хозяином говорил позавчера о колхозах. Так он говорит, что колхоз «не герай», т. е. нехорошо.

Завтра в 7 утра мы уезжаем по точкам. Сейчас только за все время в первый раз хозяйка угостила меня яичницей и кофе с маслом. Я с удовольствием справился с порядочной порцией и выпил два стакана кофе. Пил бы еще, да совестно. Итак, кажется, кончаются наши скитания, и мы на некоторое время садимся на место.

8 декабря 1944 г.

По дорогам Литвы и Польши.

Надо правду сказать, здесь неплохие дороги, особенно в Литве. Дорога идет как ж. д. трасса, прямая, врезывающаяся стрелой в горизонт. По сторонам хорошо содержащиеся кюветы, часто выложенные камнем. По обочинам дорог хорошие железные километровые столбы, а между ними через каждые 100 м небольшие камни с отсчетом десятых долей километра. Песок для дороги лежит аккуратными кучками через каждые 5 м. У дороги лежит также аккуратно сложенный в кубометры камень. Дороги обслуживаются специальными дорожными надсмотрщиками с красивой эмблемой на фуражке. Вдоль всех дорог насажены вербы. Тут же идут столбы телеграфной линии, что неудобно, т. к. при сильном движении автотранспорта часто сбиваются автомашинами, ветки с верб обламываются и повисают на проводах и ведут ко всевозможным утечкам, скрещениям проводов и заземлениям. Столбы ставить дальше, как у нас, нельзя, т. к. они попадут на частновладельческую землю.

По этим дорогам мы прошли пешком за эти дни около 200 км. Прошли множество населенных пунктов и ряд городков-местечек: Мариамполе, Калварию, Симно, Алитус, Меречь. Это небольшие картинно расположенные где-либо между холмов у реки или озера городки, где имеется костел и десятков 5–7 одно– и двухэтажных домиков, обычно крытых оцинкованным железом. Домики чаще всего деревянные, хорошо обшитые узкими, в шпунт выстроганными шелёвками[312], окрашенными обычно в дымчатый цвет. Городок Симно стоит у огромного озера, которое раскинулось как море и, говорят, достигает 48 м в глубину. Таких озер мы встретили много. Самые большие из них у Симно и у польской деревни, которая находится в 8 км от места, где я пишу эти записки. Населенные пункты и городки разрушений и следов войны почти не имеют. За всю дорогу мы встретили только один подбитый танк у дороги, да 250 кг. неразорвавшуюся авиабомбу. Окопов, траншей, блиндажей и всякого военного и железного лома и хлама мы не встречали, что является прямой противоположностью Ленинградскому фронту. Поэтому здесь всякое железо почти невозможно найти, и оно очень ценится. Например, мы за 20–30 м проволоки выменяли полмешка картошки и достали сена для лошади. А вот здесь у нашей землянки проходит неработающая линия железной дороги, на которой км на 20 стоят трофейные вагоны. Наши предшественники за железо с крыши одного вагона получали 8 кг. сала, а за полуведерную кастрюлю, сделанную из этого железа, 10 шт. яиц, два стакана сливочного масла, одного петуха и бутылку самогона.

Мы тронулись в путь по дорогам Литвы 3 декабря в предутренней мгле. Вначале до Мариамполе мы км 7 пробирались по проселочной дороге, которая была так же грязна и непролазна, как и российский проселок. С утра подморозило, грязь загустела, и наши недокормленные и слабосильные лошади (их в нашем взводе 3) сразу вспотели и без нашей помощи не могли тянуть перегруженных техимуществом телег. Мы шли пешком и несли на себе оружие и вещмешки. У Мариамполе мы без особых приключений выехали на автостраду Мариамполе – Кенигсберг. По ней беспрерывным потоком шли в обе стороны спаренные американские и английские доджи и студебекеры, молниями проносились смешные «бобики», виллисы[313], несмотря на предупредительные надписи, что они должны идти со скоростью не свыше 25 миль в час. Наши белые лошади вплотную прижимались к правому кювету. Несмотря на это у первого же контрольно-пропускного пункта нас прогнали на обходной проселочный путь, который был вдвое длиннее и в 10 раз труднее. Мы увидели, что так мы далеко не продвинемся, и, проехав с километр от КПП, снова повернули на тракт. У следующего КПП нас снова прогнали, но мы теперь и всю дорогу дальше обманывали охрану, сворачивая на тракт, как только КПП терял нас из виду. Земля кругом пролегала сравнительно хорошая, чернозем с небольшой примесью глины и песка. Местность перемежалась небольшими холмиками, болотцами, разрезывалась ручейками. Там и сям на холмиках населенные пункты, иначе говоря, хозяйства-хутора литовских кулаков, у которых по 10 штук коров и лошадей, по десятку свиней, у которых бочками стоит сливочное масло, тысячами лежат яйца домашней птицы, в кладовых висят копченые свиные туши, но в домах которых нет никакой обстановки, кроме грубого стола и длинных, во все стены, сосновых лавок, у которых дома закопчены и грязны, как в кузне, которые век не видели бани и никогда не мылись в ней. Под оцинкованной крышей, над которой возвышаются высоченные антенны, а часто и ветродвигатели, царит скупость, грязь и бескультурье. Часто рядом с таким домом и бесконечными сараями и амбарами стремится улететь ветряная мельница. Многие литовцы мечтают завести паровые мельницы вместо ветряных и не желают слышать о колхозах. Колхоз «не герай» – нехорошо.

Вообще о колхозах не желают слышать не только литовцы-кулаки, но и польские крестьяне, которые живут гораздо беднее, имеют плохую песчаную землю и пекут хлеб не из чисто ржаной муки, а пополам с картошкой. Я также не заметил, чтобы литовские кулаки и польские крестьяне радовались, что они принадлежат теперь к Советскому Союзу. Советская власть здесь пока имеет своеобразные формы: в Литве (в сельской местности) ее вообще не чувствуется. Здесь есть вместо председателей сельсоветов – старосты. Это обычно самые богатые и почетные кулаки. Сельсоветы отсутствуют. На польской территории (теперь Западная Белоруссия) в районах, граничащих с Литвой, существуют и председатель сельсовета, и староста. На практике я убедился, что председатель сельсовета, обычно бедняк, является помощником старосты, который, как правило, имеет дом под цинковой крышей.

С восхода солнца подул резкий ветер. Пришлось в шапке опустить уши. Затем повалила больно секущая крупа, которая сменилась крупным снегом. Часа через два снег сменился дождем. Мы продолжали идти, мокрые и усталые. Я еле передвигал ноги. Хотелось есть, т. к. мы ели в 5 часов утра, а было уже часов 5 вечера. Я уже отставал, но мы торопились, т. к. нам засветло нужно было попасть на первую нашу контрольную точку от «Изолятора», а до нее еще оставалось 10 км. В Калварии мы свернули и поехали другим трактом, ведущим на шоссе Каунас – Гродно. Здесь движение было меньше. Скоро стало темнеть, и уже через час мы ехали под дождем в сплошной темноте, еле различая дорогу. Шлейфа увидеть было нельзя, и мы стали останавливаться у каждого придорожного дома и расспрашивать, куда нам надо ехать. Несмотря на «не понимаю» или «плохо понимаю по-русски», мы, ничего не добившись, продолжали поиски. Так мы попали в психиатрическую лечебницу, которая находилась в 6 км от Калварии. Наконец, в одной избе один прилично одетый, хорошо выбритый мужчина растолковал, что нам надо ехать еще 3 км до костела. Там у костела и живут телефонисты. Наконец, мы приехали. Телефонисты жили у псаломщика. За стеной стоял орган. Во дворе был деревянный костел, вроде сарая. Псаломщик принял нас приветливо. У него мы и ночевали. Я готовил ужин. Псаломщик помогал. Мне пришлось поспорить с сержантом Алексеевым. Он сказал: «Ужин не надо делать. Люди устали и есть не хотят. Согрейте чай».

Но я видел, что люди хотят жрать, а не пить чай. Букалов сказал: «На кой черт вода? Я всю дорогу пил воду из речек, озер и в хатах». Я пошел к комвзвода и сказал, что буду готовить ужин, а не чай: «Алексеев наелся хлеба со сливочным маслом, так ему пить хочется. А люди масла не ели. Они хотят жрать». Алексеев услышал и прибежал взбеленившись: «Вечно вы суетесь со своим длинным языком, куда не нужно. Кому какое дело, что я ел?» Я сказал ему, что командир должен думать прежде всего о людях, а потом о себе, и пошел готовить ужин, который в 11 часов ночи был готов и с удовольствием съеден до последней капли.

После ужина все повалились спать на солому в кухне псаломщика.

Утром пришел патер[314]. В костеле началось богослужение. Мы поехали дальше. Собственно, поехало имущество, а мы пошли. В первый день мы прошли 40 км. Теперь нам предстояло сделать 36. Но лошади и люди устали, погода была скверная, выехали мы позже часа на два, и нам нужно было торопиться. Через 2 часа мы были на «Аисте», где задержались на полчаса и так же, как и на первой точке, оставили двух человек вместо бойцов сменяемой нами части. Под вечер мы были в Симно. Здесь мы тоже оставили двух человек, покормили лошадей и сами погрызли хлеб. Хлестал дождь, но нам нужно было проделать еще 14 км до станции Пашня, где можно было заночевать, и мы отправились туда. Через час нас догнал на паре прекрасных ливонских лошадей[315] сержант сменяемой нами части. Он ехал на Пашню и дальше за своими бойцами, был пьян и весело погонял лошадей. Часть наших людей он забрал к себе на подводу. По дороге он рассказал нам, что в Литве можно каждый день пить самогон, есть копченую свинину, сало и ездить на прекрасных лошадях. Но это надо уметь. Вскоре он нам это доказал на практике. Навстречу ехал литовец с двумя женщинами. Был на базаре в Алитусе (км за 20). Сержант взял винтовку и выскочил навстречу подводе.

– Стой, – крикнул он, поднимая винтовку. – Откуда едешь?

– Еду с базара домой.

– Поворачивай лошадей и вези солдат на Пашню.

Просительный голос хозяина, плаксивые голоса женщин. Сержант вскакивает в подводу, помогает поворачивать и погонять лошадей и вскоре догоняет нас. Таким же образом поворачивается другая пара лошадей. Для большей убедительности сержант пару раз стреляет вверх.

– Иначе вы пропадете здесь, – резюмирует он, глядя на наше недоумение.

Какой-нибудь десяток километров мы проскочили за час. Остановились частично в комнатке контрольного поста, частично в комнате ж. д. сторожа, который жил здесь же. Я у сторожа приготовил ужин. К этому времени подъехал наш основной состав во главе со старшим сержантом Суворовым. Они разъехались с нашим «Маяком», проехали 2 км дальше и долго блуждали под дождем по грязи, пока не заставили одного литовца привести их прямо на контрольный пункт. Пример старшего сержанта нас кое-чему научил. На другой день мы отправились как обычно, а старший лейтенант и сержант Алексеев пошли к старосте и скоро догнали нас на паре хороших рысаков, на которых мы и добрались до Алитуса. Оставив еще 2 человек в Алитусе, мы продолжали путь к «Шомполу» и уже бесцеремонно садились на попутных лошадей. Под вечер мы были на «Шомполе» и отправились ночевать к литовцу, у которого были все постройки под цинком и дом как игрушка. Только мы въехали во двор, как выскочила красная от злости и злая, как волчиха, жена литовца и чуть ли не стала бить его за то, что он пустил нас. Мы были здесь часов до 8 утра, и всем нам она отравляла кровь и особенно мне. Я готовил пищу и волей-неволей должен был обращаться к ней. Она, сука, не хотела мне дать сковородки, села к печке и подкладывала туда по одному полену. В конце концов я должен был силой брать сам, отстраняя ее. У меня чесались руки поставить ее к стенке, выпустить очереди две из автомата в потолок, выгнать ее, стерву, на улицу и всю ночь не пускать ее в комнату. Но мне не разрешили скандалить.

От «Шомпола» мы отправились дальше вчетвером: Суворов, Букатов, я и ездовой Аверкиев. Продукты мы получили только по 5‑е число, уже было 6‑е, продуктов у нас не было, а новые продукты еще не высылались с «Антенны», которая находилась от нас почти в 200 км.

По дороге мы припомнили то, что нам рекомендовал сержант. Сделана была первая попытка. Мы заехали к одному «мужичку», у которого кроме дома, в котором он жил, и хозяйственных построек было еще два дома. В одном из них находилась школа, в другом жили учителя – молодые люди – муж с женой.

Здесь я взял инициативу на себя. Мы достали сена для лошади, с пуд картошки, 600 гр. сала и два кг. хлеба. Закусили. Часть сала оставили для супа. Я разговаривал с молодой учительницей, вроде Милочки Шишловской в свое время. Она хорошо одета, на ней хорошее крепдешиновое платье, дорогие чулки и дорогие французские туфли. Она два года тому назад окончила учительскую семинарию. Муж тоже. Школьное здание, в котором они работают, – частное. За него родители учащихся платят хозяину. Учителя получают от государства по 350 руб. На эти деньги жить трудно. Но учителя получают натурой от родителей и живут хорошо. Ведут они по 2 группы, в каждой по 15 учащихся.

Обрадованные первым успехом, мы продолжили заходить и в другие места. Некоторые давали нам хлеб, картошку без особых выражений, но некоторые упирались, и чем были богаче, тем скупее. Особенно запомнился один старик. Он клялся, что ест сам бураки. Он хотел отрезать нам с полкилограмма хлеба, я прикрикнул на него и показал, как резать. Это вышло кг. 3, т. к. у них буханки огромные. К вечеру мы приехали на точку Суворова. У нас было кг. 10 хлеба, г. 400 сала, гр. 500 свинины и мешок картошки. В землянке Суворова трое связистов, которых сменял Суворов, прощались. У них были три литовки, на столе стоял литр самогона. Две литровых бутылки были уже пусты. Все были пьяны и пели песни.

Мы решили оставить их на ночь с женщинами, а сами хотели переночевать у ближайшего хозяина. Пришли к нему.

– Что? Ночевать? Пожалуйста.

А свет не хочет зажигать. Я заставил зажечь.

– Только ночевать у нас негде. Вот разве здесь. – И показывает нам грязную кухню с земляным полом. Я заставляю с лампой пройти в комнаты. Комнаты на полах и довольно чистые.

– Мы будем здесь ночевать, – говорю я, показывая на одну из комнат.

– Это как вам угодно.

– Теперь нам надо покушать.

– Пожалуйста, пожалуйста, кушайте.

– Ты должен покормить нас ужином.

– Ужином? У нас нет ужина.

– Но есть сало, молоко.

– Ой, что вы, у нас ничего нет.

– Ты плохо встречаешь солдат. Мы устали и голодные.

– Я сам был полтора года солдатом. Служил в литовской армии.

– А почему ты не воюешь?

– Я буду воевать. Но мы тоже помогаем. Мы даем хлеб, кормим, ходим на работу.

– Ты, паразит, кормишь всех как нас…

Я смотрю на его ехидное и опасное шпионское лицо, и меня забирает зло. Я матерно ругаюсь, говорю, что к нему надо прийти с НКВД и посмотреть, кто он.

– Пожалуйста, пожалуйста, – говорит он и, семеня ногами, идет за нами и заходит в землянку. Я выгоняю его.

Седьмого числа, переночевав в землянке, мы отправляемся с Букатовым дальше. Наше имущество везет Аверкиев.

За наш длинный путь резко изменился пейзаж. От Симно стали попадаться все чаще холмы и болота, пошли сосновые и березовые рощи, которые сменились смешанными лесами и высотами, перерезанными глубокими оврагами. Внезапно дорога пошла резко вниз, и перед нами открылся большой и быстроводный Неман. За Неманом лес был все чаще, пески попадались тоже чаще. От Суворова нам надо было ехать еще 30 км. Мы из Литвы попали в Польшу. Дорога шла сплошным сосновым лесом на сыпучих белых песках. Литовские кулацкие хозяйства сменились довольно бедными польскими деревушками, удаленными друг от друга на 7–8 км. Здесь нам удалось достать только сена для лошади да кг. 10 картошки.

Наша точка самая удаленная. Представляет из себя землянку в лесу. Землянка довольно благоустроенная и просторная, но плохо то, что за водой надо ходить в ближнюю деревню за 2 км. С нами живет еще один парень Мишка и девушка Шура. Они обслуживают другие направления. Мы пока питаемся их продуктами. Завтра к вечеру должен к нам приехать Садовин Семен и привезти продукты.

Сейчас 2 часа ночи. Писал я эти записки во время дежурства у телефонных аппаратов. Сейчас ложусь спать.

10 декабря 1944 г.

Вчера приехал Садовин, привез продукты. Теперь уже мы не сидим на чужом пайке. Вчера и сегодня я занимался некоторыми хозяйственными делами: сделал стол для аппаратов, кухонный стол, полочку, две скамейки, задвижку к печке. Здесь мне пришлось столкнуться с трудностями: тут нет ни глины, ни земли, а сплошной песок разных оттенков, от белого до красного. Пришлось кирпичи закреплять песком и проволокой. Я сомневаюсь, что это будет держать. Мы собирались сходить в деревню, чтобы разрешить вопрос со стиркой белья, т. к. у нас белье (обе пары) грязное и вши продолжают существовать. Нужна также баня. Говорят, что баня есть у ксендза. Но мы не смогли сходить в деревню. Вчера нагрянули ремонты. Бригада (8 человек), все пьяные вдрызг. Некоторые сразу стали блевать в нашей землянке. Планы наши были сорваны. Сегодня на нашем участке случилось повреждение. Семен ездил на велосипеде км за 14. Оказалось, что там был обрыв провода. Вместе с Бабаевым они задержали подозрительного человека. У него нашли пол-литра самогону. Бабаев увел этого человека не на 513, а к Суворову, а самогон, конечно, забрал себе.

Здесь небезопасно обслуживать линию. Вчера в 3 км от нас напала банда на пост ВНОС[316], часовой был в темноте сбит с ног, винтовку у него отобрали и ринулись в землянку. Оттуда была открыта стрельба. Банда тоже стреляла. Так велась перестрелка с 8 вечера до 12 ночи.

Недавно на одном посту был зарезан часовой, а все находившиеся в землянке перебиты.

Мы же не выставляем и часовых. В одно прекрасное время все можем погибнуть. Банды организуются из дезертиров (ни гитлеровцы, ни поляки не хотят идти в армию), из бывших жандармов и всякого немецкого отребья.

11 декабря 1944 г.

Вот уже несколько дней беспрерывным потоком идут на Гродно спаренные машины. Вероятно, они движутся на Варшавское направление. Атмосфера у нас с каждым днем накаляется. С нами живут вместе двое связистов. Так, вчера их капитана диверсанты убили двумя выстрелами на дороге, когда он влезал в машину. Одна пуля попала в шею, другая в спину.

Задержанный вчера на линии Садовиным и Бабаевым человек оказался шпионом и диверсантом. Сегодня на участке Кутлова и Первушина вырезаны и унесены целых 2 пролета проводов. Возле Алитуса в 2 км. Сегодня же в деревне, в 1 км от Суворова была банда с пулеметами, автоматами и гранатами. Бандиты вырезали 3 партизанских семьи и сожгли их дома. Живем мы, можно сказать, как на вулкане. Того и гляди, что на нас тоже нападут. Дела хреновые. А у нас, кроме паршивых винтовок да по 2 десятка патронов, больше ничего нет.

Сегодня мне снилось, что я просматривал какую-то книгу, и в ней было написано, что грамматику надо изучать по принципу: лучше меньше – да лучше, и что не надо заучивать правил из истории языка и других, а взять орфографический словарь и запомнить, как пишутся те или иные слова. Вот в этом и будет состоять изучение грамматики.

В дороге, дня три назад, мне снилась Тамара Андреевна, хорошая и милая в каком-то прозрачном крепдешиновом черном платье, сквозь которое просвечивали ее голые ноги. Я радовался, целовал Тамару и носил ее на руках.

Характерная деталь. Хотя на дворе сравнительно тепло и каждый день идет дождь, все же стоит декабрь, а многие, особенно женщины, отшлепывают в костел и по дорогам босиком по сырому и холодному песку. Ноги у них красные, как у гусей.

12 декабря 1944 г.

У нас сегодня окончились жиры. Мы решили добыть их. Для этого я употребил свои хорошие летние брюки. Мы с Семеном решили понести их в городок Друскиники[317] на базар. Он расположен в 4 км от нас. Это живописный курортный городок, вроде нашего Железноводска. В нем есть какие-то соленые источники, которыми до войны польские, а может, и литовские паны лечили ревматизмы и прочие недуги. Здесь одно-двухэтажные красивые курортные домики с цинковыми крышами, с цветными стеклами на верандах, с красивыми колоннами, балкончиками и прочими украшениями. У городка порядочное озеро с чистой водой, расположенное в сосновом лесу. Сосновый лес опоясывает, как парк, весь городок. В парке-сосняке расставлены скамейки, сделаны беседки, киоски.

Мы зашли на почту, сдали письма и прочли за три дня газеты. На фронтах ничего существенного не происходит. В Греции началась борьба партий, и партизаны, выступив как представители народного фронта, начали вооруженную борьбу в Афинах и других городах. Английские войска стали разоружать партизан. Это привело к крупным столкновениям между английскими войсками и греческими партизанами, что невыгодно отразилось в политических кругах Англии и подорвало авторитет Черчилля, который уже заявил о желании уйти в отставку.

Так вот, мы пошли с Семеном в Друскиники на базар, чтобы продать мои брюки. Пришли уже поздно, и на базаре, кроме нескольких лотошников-торговцев, никого не было. Денег здесь мало, и поэтому развита меновая торговля. Хозяев округи не было, а спекулянты давали нам за брюки только 500 гр. сала, которое стоит здесь 250 руб. кг. Мы за эту цену не отдали и по дороге домой заходили в некоторые дома, предлагая свои брюки. В конце концов мы их променяли за бутылку хорошего самогона (горит) и г. 400 вяленой свинины. Дома мы его выпили и снова, как и были, остались без сала.

Кстати о женщинах, которых мы встречали здесь. Красивые брюнетки и блондинки. А на почте работает девушка, которая, если бы у нее немного укоротить нос, очень похожа на Зою Совпель. Я все поглядывал на нее из‑за газеты.

14 декабря 1944 г.

Цитирую часть письма Тамаре:

Дежурю у аппаратов. Меня постоянно отрывают звонками, и я не могу сосредоточиться. Мне уже ясно, что лирического письма не получится. Но будет неплохо, если ты будешь отчетливо представлять мою жизнь. Она не так блестяща. Я, например, сейчас с вожделением, как о женщине, мечтаю о бане и чистой паре белья. Трудно настроиться лирически, когда у тебя горит под мышками, и ты отрываешься, чтобы поискать сороконожек. В одном письме Лида меня ругала, что я записываю в дневнике о поносе, сороконожках и прочих непоэтических вещах. Но что сделаешь, если солдатская жизнь так прозаична. Ты, вероятно, помнишь песню:

«Темная ночь, только пули свистят по степи,

Только ветер гудит в проводах. Тускло звезды мерцают.

Темная ночь, ты, любимая, знаю, не спишь,

И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь»[318].

Солдаты быстро почувствовали неправдоподобность песни и быстро переделали ее по-своему.

«Танцы. Вино. Маскировкой закрыто окно,

И в квартире военных полно, от сержанта и выше.

Ты меня ждешь, а сама с лейтенантом живешь,

И от детской кроватки тайком ты в кино удираешь».

Так правдоподобней, и все популярные песенки безвестными солдатами-поэтами переделаны по-своему, потому что они привыкли смотреть на жизнь без розовых очков.

Это рождает скептиков, особенно в вопросах любви. Черствеет душа, человек становится злым, раздражительным, грубым. И в этом отношении я с некоторой печалью думаю и о себе.

Я, например, не могу уже в любую свободную минуту написать тебе письмо. Мне уже необходимо дожидаться подходящего настроения. Я очень часто о тебе думаю. Но эти думы настолько бывают отчаянными, что я просто вынужден обуздывать себя, чтобы не потерять тебя окончательно, разразившись неосторожным письмом.

Я всегда думаю, что ты мне редко, очень скупо и осторожно пишешь письма. Мне кажется, что ты никогда не чувствуешь, что я нужен тебе как воздух. Ты легко меня можешь бросить, как прочитанную газету. Сегодня и несколько раз в прошлом я достаточно подробно описал свой быт. Мне кажется, что ты понимаешь: твои светлые письма в этой обстановке как солнце для меня. Однако мне постоянно приходится выпрашивать их.

Или вот еще. Год тому назад ты обещала свою фотографию. Я постоянно жду ее. Но ты или забыла о своем обещании, или не представляешь, как нужна мне она. Я не хочу дальше забираться в дебри. Но я мог бы написать много о тех деталях, которые постоянно придают мрачную окраску моей любви. Недавно я видел тебя во сне в коротеньком прозрачном крепдешиновом платье, сквозь которое просвечивали твои ноги. Я любовался тобой и носил тебя на руках. Проснулся я в радостном настроении и вновь пытался уснуть, чтобы его продолжить. Я постоянно хочу быть радостным и счастливым, и это зависит только от тебя, ибо недостатка в своих чувствах к тебе я никогда не испытываю. Поток моей любви никогда не пересыхал, он всегда шумит, как вешние воды.

Вечер. Ребята ушли к девчатам за 5 км на пост. Я у телефонов. Меня постоянно отрывают, особенно сообщениями по воздуху. Ночь морозная, светлая, и летает много самолетов. Вероятно, наши пошли в наступление. Говорят, что немец стал применять какое-то оружие, которое сильнее «Катюши». Плохо, если у нас нет более сильного. Сегодня я снова продолжал усовершенствовать печку. Приподнял топку на 2 кирпича. Плохо, что нет глины. Я бы ее совершенно переделал.

Сегодня мы с Семеном Садовиным заготовляли дрова, т. к. наши сожители завтра уезжают и увозят пилу. Мы спилили 2 телеграфных столба с ж. д. линии, где сняты провода. И скажи на милость, то никого нет, а то вдруг откуда-то вынырнул будочник. Он пообещал донести на нас, куда следует. Мы, конечно, не пилили бы столбов (они горят как хорошие спички), но вокруг нас нет ни одной сухой палки. Сосны сырые, мокрые и совершенно не горят.

Семен рассказал мне маленькую бытовую новеллу: «Один мари простудился. Ему посоветовали пойти в баню, хорошо попариться и натереться стручковым перцем. Он так и сделал. После него в бане мылись соседские женщины. Одна из них забралась на полок и села как раз на стручок перца. Ее стало жечь и разбирать. Вскоре у нее начался целый пожар.

– Ой, бабоньки, что это такое? – восклицала она и усиленно мыла и терла между ног. Но это не помогало, а еще больше жгло. Тогда она стала мыть холодной водой пылающее место, но и это не помогло. Женщина оделась и побежала домой. Она сразу же обратилась к мужу и рассказала, что у нее горит и что она очень хочет. Муж был занят, дело было днем, и он не разделял желаний жены. Она стала к нему приставать, а он что-то вытесывал топором из полена и от этого испортил. Тогда он, разозлившись, стал бить ее этим поленом, и жена сбежала из дому и не пришла домой всю ночь. Ночевала она у одного молодого парня на сене в сарае. И он потушил ее пожар. Утром она вернулась домой, пошатываясь, с синими кругами у блестевших глаз, была тихой и углубленной в себя и уже не жаловалась на пожар и больше не приставала к мужу».

На линии обрыв. Я срочно вызвал ребят. Старший лейтенант приказал выходить исправлять повреждение. Букатов и Садовин собираются идти. Уже первый час ночи. На линии ни хрена не видно, но идти надо.

15 декабря 1944 г.

Когда марийцы построят новую избу, но еще без печи, мариец берет хлеб, ставит на него соль, зажигает и втыкает в хлеб свечу и ходит по потолку под крышей. Так он должен по потолку обойти дом три раза, по всем углам. А жена в это время, находясь в избе, спрашивает: «Кто ходит?» Муж в этом случае отвечает: «Иисус Христос ходит. Хлеб-соль носит». Звук свободно проходит через отверстие в потолке для трубы от печки. И вот один мариец так освящал избу. Когда он проходил первый раз, жена спросила: «Кто ходит?» Он, как положено, ответил: «Иисус Христос ходит. Хлеб-соль носит». Так они проделали и во второй раз. Но когда он проходил в третий раз, он забыл об отверстии в потолке для трубы от печки и с грохотом полетел вниз, упал в избу и сильно ушибся. А жена, находившаяся в другой комнате и не видевшая, что случилось, спросила, как положено по обычаю: «Кто ходит?» Но испугавшийся, больно ударившийся и рассерженный мари на этот раз ответил ей: «Куй (хуй) ходит. Ебена мать носит!»

Вечер. Весь день барахлили линии. Сейчас проводится испытание. Похоже, что на ночь снова придется выходить на трассу и в темноте разыскивать и устранять повреждение.

Кончилась и эта тетрадь, а конца войны все не видно. Мне хотелось начать новую тетрадь с нового года, но бумага кончилась. В запасе есть еще один блокнот. Я перехожу в него в надежде, что мне хватит его до конца войны. Хотя Семен усиленно рассказывает марийские сказки и новеллы, и я боюсь, что скоро истрачу всю имеющуюся у меня бумагу.

[Тетрадь] № 9. Война с Германией.

С 16 декабря 1944 г. по 13 февраля 1945 г.

Белоруссия, Литва, Восточная Пруссия

16.12.1944 г.

Продолжаю жить на «Ободке» в 39 км от Гродно по трассе Каунас – Гродно. Семен Садовин и Митя Букатов, живущие со мной, вчера ночью пошли устранять повреждение. Они обнаружили его в 25 км отсюда. Холодные, голодные, без табаку, они, возвращаясь домой, часа в три дня подключились на столбе и позвонили мне.

Спустя примерно час на линии было обнаружено новое, уже свежее повреждение, о котором они не могли знать.

После испытания проводов выяснилось, что повреждение на нашем участке, и с КИП[319] «Шомпол» мне было приказание выйти к ним навстречу и устранить повреждение на очень важных цепях. Я вышел и встретил ребят, пройдя 8,5 км. Уже почти стемнело. Я сообщил ребятам, в чем дело. Но мы были не в состоянии возвращаться назад, т. к. совершенно обессилели. Линия пролегала в лесу, и проводов было не видно. Повреждение обнаружить было нельзя.

Ребята тут же повалились на кучу песку, припорошенного снегом. Выяснилось, что они ужасно натерли ноги. У Букатова к тому же совершенно порвались сапоги. Я решил, что пойду по линии сам, а ребята пойдут домой. Хотя в ночную пору мне с повреждением было не справиться.

Решили подключиться к столбу, чтобы позвонить на КИП. И тут нам посчастливилось. Как раз у первого же столба мы запутались в лежавших проводах и обнаружили повреждение.

Выяснилось, что два пролета проводов было оборвано. Скоро мы обнаружили и причины обрыва. Кто-то, вероятно, преднамеренно срубил у трассы дерево. Оно упало на провода и оборвало их. Провозившись в темноте около часу, мы повреждение ликвидировали и провели через КИП испытание проводов. Линия заработала, и нам приказали идти домой, что мы и сделали. Часа через два мы были дома. Я, как менее уставший, взял на себя блоки, когти и выправку уставшего Букатова. Дома мы съели последние сухари, и обессиленные ребята сразу же повалились на нары и уснули как убитые.

Все хуже у нас с продуктами. Сегодня уже 16‑е число, а продукты получены только до 15-го. Новые продукты где-то чуть ли не в Мариамполе.

Комвзвода ни разу не разговаривал с нами и не интересуется, как мы живем. Меня сегодня забрало зло, и я собирался крупно поговорить с ним, да жаль, что его на КИПе не оказалось. Но я с ним все-таки поговорю об этом.

18 декабря 1944 г.

Мы снова остались без продуктов. Нам сообщили, что новые продукты, с 15 декабря, будут у нас не раньше 20-го. Вчера с Семеном мы вынуждены были пойти попрошайничать в деревню Шамдубры, населенную поляками и литовцами и отстоящую от нас на 5 км. С собой мы взяли 2 вещмешка и на всякий случай брюки Семена.

Деревня оказалась достаточно зажиточной. Мы не стали маклачить сами, а нашли секретаря сельсовета, а затем через него заместителя председателя. Зампредседателя оказался довольно покладистым мужиком, красивым мужчиной лет 30, который щупал за груди встречаемых молодых девушек. Он бродил с нами из избы в избу часа 4, и при его помощи мы достали себе продукты. Картошки и луку мы набрали полный вещмешок в 2–3 избах. Гораздо хуже обстояло дело с хлебом и совсем плохо с салом.

Я переживал ужасное чувство стыдливости, когда мне, как нищему, подавали кусок хлеба гр. в 300–500. Сало приходилось клянчить, и мы его достали всего гр. 500. Хлеба постепенно удалось набрать полный вещмешок. Одни давали без всяких разговоров, другие начинали сопротивляться, и тогда меня забирала ужасная злость, и я начинал стыдить их и ругаться. В заключение мы променяли брюки Семена на бутылку самогона.

Вернувшись домой, уже в темноте, мы выпили самогон и закусили хлебом, салом и луком. Потом я стал готовить ужин, а ребята пели песни.

Мите удалось поговорить с комвзвода и рассказать, как мы живем. Что же он ответил? Он сказал, чтобы мы нашли подводу и выезжали за продуктами. А в отношении воды он сказал: «Выройте колодец». Идиот он. Легко сказать «выройте колодец», когда вода здесь в 20 метрах, а грунт представляет сыпучий песок.

21.12.44 г.

Живу на «Ободке».

Позавчера весь вечер рассказывал ребятам о Есенине, Маяковском, Пушкине и читал наизусть их стихи, чем особенно поразил ездового Дмитрия Семеновича Борзихина, пензенца, рассказавшего мне любопытную историю из своей жизни.

Борзихин где-то в деревне км в 18 взял на время телегу. Здесь эта телега быстренько была переделана и присвоена. Свою же старую Борзихин вместе с ребятами променял за 4 литра самогону, буханку хлеба в полпуда весом, 2 ведра картошки и 3 кг сала. Они там все трое хорошо выпили, а потом встретили какого-то литовца и сделали вид, что хотят забрать его лошадь хорошую, а дать ему свою плохую.

Литовец решил откупиться и стал поить их самогоном. Как раз в это время Семен Садовин пошел по воду, попал к этим ребятам, и они стали наливать и его водкой. За короткий срок он выпил 6 стаканов и еле донес воду. Его ходил встречать Митя Букатов и помог ему.

Как раз в это время приехал комвзвода Попов и заместитель комроты Медведев. Они побыли у нас минут 30 и уехали. После этого с песнями и со стрельбой вернулись ребята, в дым пьяные. Сержант Соколов сидел верхом на лошади, а Миша Казючиц вел ее за повод и горланил песни. Домой они притащили полтора литра водки и стали поить нас с Митей. Сами они почти не пили. Скоро и мы с Митей были в дымину. Миша ужасно орал, жестикулировал длинными руками, как мельница крыльями, и произносил, как репродуктор на улицах Ленинграда, прощальные речи.

Вскоре Миша, сержант и Семен решили идти к девушкам на пост ВНОС. (Война нас обошла стороной.) Мы проводили их. Они забрали оружие, набрали полные карманы патронов и, стреляя в звездное небо, проглядывающее из‑за сосен, пошли с песнями к девушкам.

Сегодня оказалось, что их там совсем развезло, и они легли спать где пришлось. И еще оказалось, что они расстреляли почти весь наш запас патронов и забыли там винтовку, которая оказалась моя, а вместо нее принесли винтовку девушек.

Сегодня мою винтовку и 30 штук патронов принесла девушка Настенька, с которой я несколько раз болтал по телефону, но ни разу не видел ее. Она оказалась маленькой шатенкой с розовыми щеками и симпатичной мушкой над левой стороной верхней губы. У нее карие глаза с огоньком, ровные белые зубы, несколько надтреснутый своеобразный голос. Ей двадцатый год. Она окончила десятилетку. В армии 2 года. Уже она, конечно, хорошо знает мужчин. Как и других ребят, она и меня пригласила к себе ночевать. Кстати, ребята уже 3 раза ночевали там, но ни разу не познали этих вольных на язык девушек.

Проводив вчера девушек, мы некоторое время болтали с Митей и Борзихиным. Борзихин лег спать, а я стал болтать по телефону с Ник. Солдатовым, который на «Шомполе». Я не совсем мирно отзывался о комвзводе и говорил с матом о разных вещах, когда услышал голос комвзвода. Он сказал, что слушает меня уже целый час от Суворова. После этого я тоже лег спать.

Сегодня у всех побаливала голова. Борзихин рано утром уехал совсем. Семен и Митя весь день были на линии. Прошли 30 км и повреждения не нашли. Завтра снова придется идти. Я ходил с банкой за водой. На это уходит полтора часа.

С вечера и до 4 часов утра рассказывал мне Борзихин занимательные эпизоды из своей жизни. Часть этого рассказа привожу вкратце:

«Когда умирал мой отец, он оставил мне три завета: 1) никогда ночью не ходи один, 2) не доверяй своей лошади в чужие руки, 3) как бы ты хорошо ни жил со своею женой, никогда не отпускай ее одну, если с нею не можешь пойти сам. Будешь выполнять эти заветы, – сказал отец, умирая, – будешь жить хорошо и счастливо.

Я эти заветы нарушил, и жизнь моя постепенно стала тяжелой.

С молодой женой мы встречали первую пасху. Надо было нести ее святить. Я до этого времени не участвовал в этом деле. Сговорились с товарищем, что пойдем вместе. Я зашел к нему. Мне показалось, что он долго собирался, и я пошел сам. На меня напала собачья свадьба. Пасху мою растерзали и уволокли узел. На мне разорвали новые суконные брюки, вываляли меня в грязи и искусали ноги и руки. Я добрался домой без пасхи и весь израненный.

Я молотил, а ко мне пришел просить лошадь перевезти снопы брат жены. Мне не хотелось давать лошадь, но сам я поехать не мог, т. к. молотил. Пришлось дать. Вскоре пошел дождь – гроза. Молотьбу пришлось отставить. Я пошел посмотреть на свою лошадь. По скользкой и грязной дороге брат жены вез снопы на двух телегах. Моя лошадь была запряжена в первый воз и с грузом вытягивала его на горку. И вытянула. Тогда брат жены оставил ее отдыхать, а сам пошел с женой помогать своей лошади, которая не могла осилить подъема. Им ничего не удалось сделать, и брат жены перепряг в свою телегу мою лошадь, которая было совсем вывезла и этот воз, но поскользнулась, упала. Ей помогли, поддержали воз. Она передохнула минуты две, поднатужилась и вывезла воз. Она была у меня хорошая кобылка. Когда брат жены отпряг ее, она стала кататься и сделала выкидыш. Брат жены дал ей отдохнуть, вытер и запряг. Они поехали. А жеребенка он бросил в лесах. Я был в лесочке и наблюдал. Жеребенок был уже порядочный, можно было различить ноги, и он уже был в шерсти. Я взял его в мешок и подвесил в сарае. А лошадь мне привел брат жены уже поздно вечером. Чтобы я ни о чем не догадался.

Я опять припомнил завет отца. Как раз в это время выдавали замуж сестру моей жены. Жена умела шить, и ее попросили кое-что пошить невесте. Я отпустил ее, хотя у нас был грудной ребенок. Ребенка она взяла с собой и не являлась домой три дня. За мной много раз приезжали, чтобы и я ехал на свадьбу, но я торопился кончить молотьбу. На третий день, уже с некоторым беспокойством за жену, я отправился на свадьбу. Я не пошел сразу в избу, где веселились, а стал смотреть в окно. Я увидел, что жена танцует с одним молодым мужиком Адронькой. Потом жена шушукалась с ним. Я почувствовал недоброе. Потом я увидел, что она взяла ребенка и вышла. За нею пошел Адронька. Дело было вечером. Я тайком следил за ними. Они пошли в сарай, ребенка положили на сени, недалеко от входа, а сами завалились в угол, и я услышал, что у них началось.

Тогда я взял ребенка и тихонько унес его домой, никому не показываясь.

Когда Адронька и моя жена насладились сколько хотели, они пошли на свадьбу в дом. Но она не нашла сына, испугалась и тихонько заявила об этом жене брата жены, который брал у меня лошадь. У него в доме и была свадьба. Гости скоро разошлись. Жёны моя и брата с фонарем обыскали все, но ребенка не нашли. А я отдал его снохе и сказал, чтобы она никому не показывала его и не говорила. Женщины, ища выход, пошептались и что-то решили. После этого моя жена, как я потом узнал, залезла на печку и стала кататься и кричать дурным голосом, будто очень заболела. А эта Настя (жена брата) разбудила пьяного мужа Ваньку и сказала, что заболела Марья (моя жена). Муж мало чего понимал по пьянке, но хотел ехать за доктором за 20 км. Настя отговорила его и сказала: „Беги на гумно, принеси соломы. Мы истопим баню, я позову бабку, она вправит живот Марье, и все пройдет“.

Иван как очумелый кинулся на гумно и приволок соломы в баню. Настя затопила. Туда же перетащили и мою Марью и сделанную из тряпья куклу, вроде это мой сын. Настя побежала за бабкой. Пьяный Иван свалился спать.

Через некоторое время загорелась баня. (Ее сожгли бабы по уговору.) Сбежался народ. Возле бани лежала моя Марья раздетая и диким голосом кричала: „Сын, сын мой в бане“.

Тут молодые ребята кинулись в огонь. Человек пять обожглись, потому что пылало здорово, но сына моего не нашли.

На другой день я пошел на свадьбу, а меня встречали на улице люди и, любопытно глядя, спрашивали меня:

– Дмитрий Семенович, а ты ничего не знаешь?

– А что? – спрашивал я.

Некоторые говорили мне, а некоторые боялись и как-то жалели.

Я пришел на свадьбу. Жена моя возилась у печки, боязно поглядывала на меня и не знала, что делать. Гости сели за стол. Адронька тоже был здесь. Я как крестный отец сел рядом с невестой. Потом перешли гулять ко мне в дом.

Некоторые шушукались, как это, дескать, я на свадьбе гуляю, когда у меня сгорел сын. Я выпил водки и предложил выпить за здоровье жениха и невесты.

Когда все были в сборе, я попросил слово и рассказал про заветы отца, про жеребенка, который был у меня в мешке в сарае, и про жену, и про сына.

Я сказал невестке, и она принесла и показала сына. Все так и ахнули. Жена моя, Настя и Адронька не знали, куда деваться. Но я сказал, что хороший отец не допустит, чтобы у него погиб сын, выпил за его здоровье, и мы стали продолжать свадьбу.

Потом я поухаживал за женой Адроньки, которая была здесь, а когда свадьба перешла в дом Адроньки, я напоил его здорово, а когда его жена побежала в погреб за пивом, я пошел за нею, и там я отплатил Адроньке не меньше чем в два раза.

Когда закончили играть свадьбу, я сказал жене, что после того, как она поступила со мной и с сыном, у меня больше нет доверия к ней, и я уйду. Я сказал, чтобы она собрала мне в дорогу белье. Она просила прощения, на коленях ползала. А когда увидала, что я уйду, она сказала, чтобы я и грудного сына взял. Держал я его, маленького, на руках, он, глупышка, агукал, а у меня, как град, слезы лились. Куда я возьму его, хоть и жаль мне его. Родни у меня никакой. Тогда я поцеловал его и отдал в руки снохе.

– Береги его, – сказал я, а сам со слезами вышел из дому и пошел по дороге куда глаза глядят. Спустя немного я вышел из деревни и пошел по свету, подальше от дома, где я жизнь жил и где женился. Больше туда я не вернулся».

24 декабря 1944 г.

Продукты у нас подходили к концу, и я сказал ребятам, что надо шевелить мозгами. Мы с Митей ободрали железо с вагона, и началось освоение производства жестяной посуды – кастрюль и ведер. Была испорчена одна кастрюля, как первый блин, другие стали получаться. Они и не вполне круглы, аляповаты, протекают. Но мы замазывали швы печеной картошкой, и это помогает. За кастрюли мы будем иметь сало, хлеб, картошку, лук, самогон. Сегодня я одну уже продал за картошку.

Однажды к нам зашел подвыпивший литовец, он сказал, что у него есть баня и что его женщины постирают нам белье.

Мы это учли и на другой же день разыскали деревню Яснелевики и этого литовца. Действительно, организовали у него баню, и его женщины постирали нам белье. Сегодня это белье он принес сам. Мы ему дали кастрюлю, песок сахарный и пообещали наломать из вагонов досок для оборудования бани. Мы с ним думаем завести дружбу, чтобы облегчить баню и стирку. Он обещает привезти нам дров.

Здесь празднуют воскресенье и все праздники. Обязательно всей семьей идут в костел. Рождество тоже празднуют. Завтра рождество, и литовец пригласил меня к 12 ч. в гости. Моих товарищей не пригласил. Думаю сходить.

Линия по-прежнему рвется. Вчера с Митей мы ходили км за 7 устранять повреждение. Был золотой зимний день. Морозец, солнце. Снегу нет. Золотятся в лучах сосны, золотится сыпучий песок. Идти было хорошо и легко, несмотря на то что на плечах был порядочный груз: оружие, когти, аппарат.

Сейчас передали приказ Толбухина[320] об окружении немецко-венгерских войск в районе Будапешта.

Настенька обещала продиктовать мне по телефону одну песню, которую она пела и которая мне понравилась.

Мы с тобой не первый год встречались,

Много весен улыбалось нам.

Было грустно – мы с тобой скучали.

Радостно – делили пополам.

Ничего, что ты придешь усталый,

И на лбу морщинка залегла.

Я тебя, родного, ожидала,

Много слов горячих сберегла.

Пусть дни проходят, идет за годом год.

И если минута грустная придет,

Я подойду, в глаза тебе взгляну

И спрошу: «Ты помнишь ли первую весну,

Тот ясный вечер и обрыв к реке

И чью-то песню за Волгой вдалеке?»

Мы эту радость годами не сожгли.

Мы эту песню в сердце сберегли.

И тебя по-прежнему люблю я,

Так люблю, что ты не знаешь сам.

Но тебя немножечко ревную

К совещаньям, книгам и друзьям.

Ты по-прежнему неутомимый,

И виски покрылись сединой,

И гордишься ты своей любимой,

И гордишься сыном и семьей.

Пусть дни проходят…

Кончается словами из Есенина:

Мы эту песню в сердце сберегли.

Ты меня не любишь, не жалеешь,

Разве я немного некрасив?

Не смотря в глаза, от страсти млеешь,

Руки мне на плечи положив.

Молодая, с чувственным оскалом,

Я с тобой не нежен и не груб.

Расскажи мне, скольких ты ласкала,

Сколько знала рук и сколько губ.

Знаю я, они прошли, как тени,

Не коснувшись твоего огня.

Многим ты садилась на колени,

А теперь сидишь вот у меня.

И теперь, полузакрывши очи,

Думаешь о ком-нибудь другом,

Ведь и я люблю тебя не очень,

Утопая в дальнем, голубом.

Мы теперь пойдем своей дорогой

Развевать нерадостные дни.

Только нецелованных не трогай,

Только негоревших не мани[321].

26 декабря 1944 г.

Серое небо роняло снежинки. Легкие, как пух, они кружились в безветренном воздухе, ложились на сосны и песчаную землю. Под разлапистой сосной золотистая белка с пушистым хвостом разгрызала сосновые шишки. Увидев меня, она повела черноватыми ушами, взмахнула хвостом и быстро побежала по стволу вверх. Она сидела на суку и подозрительно глядела на меня. Я снял с плеча карабин, как можно тише зарядил и, приложившись, выстрелил. Белка взлетела вверх, а затем, цепляясь за ветви, полетела вниз и упала на землю. Я ранил ее в заднюю ногу, отбив часть ступни. Но когда я стал гнаться за белкой, желая поймать ее, она стала перебегать от дерева к дереву, а затем вновь полезла на самую вершину дерева. Выбрав удобный момент, я выстрелил вновь. Пуля попала в ствол дерева рядом с белкой, и она, вероятно, от испуга вновь полетела, перескочив на другой сук. Я выстрелил в третий раз. Это был бронебойно-зажигательный патрон. Я попал в область груди. Вспыхнувшую пламенем белку подбросило вверх, а затем она, безжизненная, с ветки на ветку упала на землю. Белку почти разорвало надвое. Вся грудь ее была разворочена, и я несколько мгновений наблюдал, как в оголенной груди билось ее сердце.

В сущности, мне было жаль убитого мною красивого зверька. Я взял останки белки и повесил на суку сосны, полюбовавшись некоторое время ее пушистым хвостом и заячьей головой ее, с остренькими ушками, покрытыми бархатистой длинной черной шерсткой на самых кончиках.

Я набрел на белку случайно, идя в гости к литовцу по лесной дороге. В гостях я был недолго. С литовцем мы выпили четвертину водки, закусили жареной свининой. Я, кроме этого, выпил еще 3 стакана молока и вскоре ушел домой.

Ребята уже выпили и пели песни.

Пока я ходил, они променяли 3 кастрюли за 1 литр самогону, кусок сала и кольцо колбасы.

Мне захотелось сходить к Настеньке, с которой мы еще несколько раз болтали по телефону. Пошли сержант Соколов, Садовин Семен и я. По дороге мы решили, что вначале надо зайти в деревню и выпить еще по случаю праздника. Это нам в конце концов удалось. Мы втроем выпили две бутылки самогону и хорошо поужинали жареным салом, оладьями, колбасой, соленой капустой. Мы после этого некоторое время пели песни у гостеприимного литовца, знакомого нашего сержанта Соколова. К девушкам мы пошли в 10 часов.

В их землянке чисто и хорошо, постели хорошо убраны белыми простынями. Но было жарко, и я все открывал двери.

Дома Настеньки не оказалось. она была где-то в гостях. Примерно через час она с подругой и тремя литовцами вернулись подвыпившими. Литовцы вскоре ушли, девушки попели песни и легли спать. Семен приспособился с Зоей. Мы с Настенькой вышли за дверь, там мы целовались сколько хотим, я таскал ее на руках. Она была возбуждена, и когда я в известных местах у нее проводил руками, она теряла самообладание, падала на землю, где была, и как-то плотоядно и громко смеялась. Потом мы с нею дежурили до 3 часов ночи у телефона, потушив свет. Целовались мы до отвалу. Я почти раздел ее и обследовал каждый сантиметр ее тела, но трусы снять мне не удалось, и она мне не дала.

В три часа мы, уже усталые, легли спать не раздеваясь. И хотя наши ноги переплелись, но Настя с ходу стала засыпать и продолжала отталкивать мою руку. Я тоже отвернулся и уснул. Хотя это был не сон, а какое-то тяжелое полузабытье. В 6 часов утра мы ушли домой и сейчас же легли спать. Я весь день чувствую себя разбитым.

Поступил приказ о нашем переезде на новое место. Завтра уезжаем.

В Венгрии образовано временное правительство, которое подняло вопрос о перемирии с Советским Союзом и объявило желание бороться с немцами.

27 декабря 1944

Первый час дня. Последние минуты на «Ободке». Скоро уезжаем. Настенька на прощание пропела по телефону: «Мы с тобой не в первый раз встречались». Обещала писать и прислать фотографию. Трудно поверить в серьезность ее чувства.

По ночам от скуки и чтоб не хотелось спать, говорят по телефону что хочешь. Здесь и любовное воркованье, и лирическое пение, и почти не завуалированный пошлый разговор, и матерная ругань, и многое другое. Так и я, скуки ради, несколько раз поговорил с этой девушкой. Потом она пришла. Затем я один раз был у нее. Вот и все. Но у меня за всю войну это впервые. Я не любил вступать в знакомства и жил замкнуто.

29 декабря 1944 г.

С «Ободка» мы выехали часа в 3 дня. Часов в 7 были у Суворова. Лошадь у нас была только до «Утехи». Оттуда еще 12 км. Не доехав «Утехи» 4 км, мы зашли попутно в деревню, покушали вареной свинины и достали себе лошадь до Суворова. Оттуда тронулись сразу. Отъехав км 6, решили ночевать. Мы заехать хотели к мельнику, но попали к его соседу леснику. Дома были только две женщины. Седая литовка, пожилая женщина, и его жена, красивая, молодая, 24 лет. Леснику 67 лет. Его забрало НКВД. Женщины пустили нас сразу.

Было видно, что они нас боятся. Они приготовили нам ужин – сало, масло, хлеб, четвертинка самогону. Мы захотели достать еще самогону и пошли к мельнику. Самогону там не оказалось. Мы там поживились 1 кг прекрасного сала и хлебом. Когда мы ужинали, я заметил, что под потолком у печки висит огромная колбаса – телячий желудок, начиненный мясом и закопченный. Он теперь висел и высыхал. Весила эта штука кг 20.

Я подал мысль ребятам, что ее надо увезти с собой. Договорились уехать часов в 5 утра и прихватить с собой колбасу. Проснулся я, как мне кажется, часов в 5. Я тихонько разбудил взводного и ребят. Взводный запряг и стал выезжать, я подал ребятам пустой вещмешок. И когда ребята собирались снять колбасу и вытянуть ее в мешок, вышли из другой комнаты хозяйки. Ребята побоялись при них сделать это дело. Мы стояли с Аверкиевым на дороге и ждали ребят (Букатова, Бабаева, Садовина). Я был уверен, что ребята несут колбасу. Но они пришли с пустым мешком. Я назвал их трусами, и мы долго переругивались.

Аверкиевская лошадь не везла, и мы перед утром зашли в один хутор. Там мы позавтракали яичницей, и две девушки литовки, веселые и молодые, повезли нас дальше. Мы еще раза два заходили в хутора и достали хлеба, мяса, муку, сала.

Часов в 9 мы были на «Шомполе» и долго ждали комвзвода, сержанта Алексеева, и красноармейца Кутлова, которые пошли разыскивать лошадей. Вернулись они в 1‑м часу, пьяные до последней степени.

Мы стали собираться к отъезду, как в это время приехал на автомашине командир роты. Он был злой и бледный, распекал в землянке комвзвода, а потом выстроил нас и стал просматривать оружие. За грязную винтовку дал 5 суток ареста Букатову. У меня и др. были винтовки не чище. Он это видел, но нарядов и ареста не дал. Минут через 15 он нас увез. Мы с Букатовым попали в Мариамполе. Сгрузили вещи и вместе с командиром роты таскали их в баню. Оттуда км 3 шли пешком. Сегодня нас постригли. Мы вычистили оружие. Жить мы будем на КТС[322] № 56. Кроме нас, будет еще 2 человека из 1‑го взвода. Мы с Букатовым должны обслуживать 7 км линии. Квартира хорошая. Небольшая комната и проходная кухонька с хорошей плитой. В комнате электрический свет. Неудобно то, что сюда постоянно будет заглядывать начальство.

Здесь больше чувствуется война. Уже за вечер 3 раза били зенитки. Сейчас теснота, т. к. у нас 8 человек.

31 декабря 1944 г.

Продолжаю жить в Мариамполе. Понемногу машины разъехались. Осталось всего 5 человек. Мы с Митей Букатовым уже обходили свою линию и работали на ней.

Сегодня канун нового года. Нам выдали по 100 гр. водки. Я сварил хороший ужин. Мы выпили, вспомнили родных и знакомых, поужинали.

Во время ужина к нам вошли трое литовских мальчиков, костюмированных и загримированных, в высоких бумажных шапках со звездами, вроде волхвов. Они пели литовские песни и поздравляли нас с Новым годом.

Мне немного грустно. Вспоминаются Тамара, Лида, Жора. Они сегодня будут встречать Новый год и, вероятно, вспомнят меня и выпьют за мое здоровье.

Хочется написать им письма, но пока к этой обстановке я не привык.

10 часов вечера. Мечтается. Родная моя Тамара, помнишь ли ты обо мне?

2 января 1945 г.

День первого января прошел бледно, в работе. Я перебирал замерзшую и перемешанную с навозом картошку.

Вечером заговорили о женщинах. Артамонов рассказал одно народное произведение.

В давние времена один молодой мужик уходил в солдаты и наказывал своей жене, чтобы она сберегла себя и свою пизду. Она была молодой, честной, наивной и красивой. Спустя несколько лет она шла огородами в церковь, думала о скором возвращении мужа и о том, что она честно выполнила свое обещание.

Ей пришлось переходить через плетень. И когда она высоко задрала ногу, перелезая через третий плетень, она, к своему ужасу, заметила, что ее пизда перекосилась. Она так и обмерла. В церкви она стояла взволнованная и даже плакала. Поп это заметил и после службы подошел к ней и спросил:

– Что с тобой, раба божья?

Молодая женщина честно ему рассказала обо всем и попросила помочь ее горю. Поп сказал: «Приходи после обеда ко мне домой, может быть, что-нибудь сделаем».

Дома поп отправил свою матушку в гости, и после этого к нему пришла молодая крестьянка. Поп уложил ее на постель, помолился и начал исправлять ее перекос.

После первого раза она спросила:

– Ну что, батюшка?

– Да немного поправилась. Попробуем еще раз.

И он снова стал править.

После этого он ответил на ее вопрос:

– Теперь даже лучше, чем до перекоса.

Крестьянка была очень рада, поблагодарила батюшку серебром и поцеловала ему ручку. После этого она радостная и счастливая ушла домой.

Прошло месяцев 5 или 6, и муж этой женщины вернулся домой после отбытия солдатчины. Встретились они хорошо, и счастливая жена рассказала мужу, как у нее перекосилась пизда и как батюшка помог ее горю и все поправил.

Солдат ничего не сказал жене, видя ее простодушную глупость, но решил отомстить попу.

И вот по случаю возвращения из солдат решено было сделать пирушку. Пригласили родных и знакомых и, по предложению мужа, пригласили попа.

Когда поп пришел, этот солдат и спрашивает его: «Отчего же, батюшка, вы без матушки прибыли? Такая беда. Я думал, вы приедете с матушкой. Давайте я запрягу лошадь и привезу ее».

Так и сделали. Солдат приехал к матушке и пригласил ее к себе. Она сразу стала умываться и собираться. А была она тоже молодая, красивая и глупая, как большинство красивых женщин. Когда она умывалась, то вынула серьги и положила их на скамейку, а когда причесывалась, то на эту скамейку села. А солдат тихонько схватил дорогие серьги с бриллиантами и спрятал их в карман.

Матушка хватилась их. А солдат и говорит: «Матушка, когда вы садились, то пизда проглотила их». Матушка, конечно, очень испугалась и стала просить солдата достать их. Он сказал, что это очень трудно, но он попробует.

И вот он начал доставать серьги.

– Ну, как, солдатик? – спрашивает матушка.

– Да, говорит, концом достал, но никак зацепить не могу.

Ну, после первой попытки она стала просить его еще поработать, угостила его и за труды дала 50 рублей деньгами. Он опять стал доставать и говорит:

– Тяну, тяну, матушка!

Ей стало жарко и радостно. Она умиленно заворочалась, а он тогда и говорит:

– Сорвались, матушка.

Матушка опять поила солдатика вином, угощала пирогами и дала 100 рублей за труды.

Когда он отдохнул, он опять стал доставать и доставал их очень долго, матушка уже очень устала, изошла много раз и просила его повременить. Наконец он, вполне насытившись, воскликнул:

– Вот они матушка, серьги-то.

И незаметно вытянул их из кармана и подал ей.

Она была рада-радешенька. Еще угостила его и дала сто рублей.

После этого они поехали. Там уже заждались их, и батюшка стал спрашивать, не приключилось ли чего-нибудь. Простодушная матушка все рассказала при честном народе и вновь стала благодарить солдатика. А батюшка понял, что солдат хорошо отплатил ему, и не стал пировать. Он надел шляпу и ушел. Только его и видели.

5 января 1945 г.

Живу в Мариамполе напряженно. Повреждение за повреждением. Линия пролегает по шоссе. Движение автотранспорта непрерывное. Столбы сбивают ежедневно по 2–3, и во время ужина, завтрака, обеда.

Мне прибавились заботы: комроты передал в суд дело красноармейца, пытавшегося у литовца забрать из улья мед. На допросе красноармеец вину свою не признал. Мне теперь надо где-то под Каунасом разыскивать воинскую часть, в которой сидел этот красноармеец на гауптвахте, и добиваться там изобличающих материалов.

Военные события сложились так: на западе немцы перешли в наступление и теснят союзников.

В Венгрии наши войска уже несколько дней ведут уличные бои в Будапеште. Противник из района Комарно (юго-западнее Будапешта) предпринял наступление, чтобы спасти окруженную Будапештскую группировку. Ему удалось несколько подсолить нашим войскам.

В Польше создано временное правительство. В Венгрии тоже. В Москве ведутся переговоры о перемирии. Другого ничего особенного не произошло. Есть предположения, что сегодня войска 3‑го Белорусского фронта перешли в наступление на Варшаву.

6 января 1945 г.

Сегодня я ездил почти в Каунас. Не доехал только 9 км. Ездил, чтобы узнать данные о моем подсудимом Мелехове. Ничего не узнал, т. к. та часть, которая задержала его, уже выбыла на другой фронт. Проехал я оба конца до 100 км, простудился жутко. Сижу чихаю. Насморк, болит голова, знобит – грипп.

8 января 1945 г.

Сижу и делаю наспех эту запись на контрольном пункте № 125 в 20 км от Сувалок.

Позавчера ночью к нам в квартиру вошел старший лейтенант Попов и заявил, что завтра с ним я отправляюсь на ремонт линии. Вчера с ним мы отправились из Мариамполе на «Изолятор». Полпути прошли пешком, частично ехали на машине, частично на телеге.

Ночевали у «Изолятора» на соломе у одного литовца. Сегодня после скудного завтрака пошли на ремонт. Плана ремонта нет, порядка тоже. Шли, снимали катушки, крючья, изоляторы (свободные), сбивали иней с проводов – вот и все. Ремонта не производили. Часа в 2 пришли на 125‑й. Отсюда все отправились на сбор изоляторов, а мне пришлось ехать на «Антенну» за почтой, т. к. впервые за все время пришла почта на этот фронт. Уже 6‑й час, темнеет, минут через 5 будет машина. На дворе идет снег.

10 января 1945 г.

4‑й час утра. Я дежурю у телефона на КТС № 125. До этого я 3 часа спал, т. е. ворочался с боку на бок на трех табуретках. По всей комнате прямо на голом и грязном полу спит еще 10 человек, уставших за день на ремонте линии людей.

На столе смердит маленькая коптилка. В окно постоянно дует. Я чихаю и кашляю.

Вчера с письмами для взвода и двумя парами когтей я вернулся к 12 ч. дня на КТС № 125. Остальное время занимался уборкой помещения, таскал за полкилометра воду, готовил обед. Скоро мне надо готовить завтрак, а дров нет. Продукты кончились. По телефону передали, что ожидается большое начальство сегодня. Вероятно, генерал. Он был здесь на прошлой неделе и гонял за грязь.

Сейчас грязи в 10 раз больше, т. к. живет теперь здесь вместо двух 11 человек.

Писем я получил мало и, за исключением письма брата, малозначительные письма. Пишут Самусенко, Казанские и Губенко Екатерина, от которой я получил письмо впервые. Она узнала мой адрес от Казанских.

Цитирую письма. Брат пишет:

Из-за твоей продолжительной игры в молчанку мать уже панихиду по тебе не один раз отслужила.

… Работаю много. Война дала мне в руки новую специальность лектора. Я даже подумываю о том, как бы попасть под твое начало в качестве преподавателя социальных дисциплин. Мне говорят, что у меня неплохо получается. (Речь идет о работе на гражданке. В. Ц.)

… Мне очень не нравится твое положение. Как это с тобою нелепо получается. Действительно, ты прав, для того чтобы тащить провод и катушку, вовсе не надо оканчивать ВУЗ, быть литератором и иметь большие способности. Невезучий ты человек! Мне кажется, эта невезучесть – проклятие, которое висит над нашим родом! Под моим руководством работает 12 пропагандистов. Среди них есть, с позволения сказать, такое дерьмо, что нет никакого терпения выносить их туполобость. Какую бы пользу ты мог принести Красной Армии на этом поприще! Так, поди ж ты, вырвать тебя я не имею никаких возможностей. Приходится поражаться, как это твое начальство не может дать тебе звания и использовать достойно на подходящей работе? Ты болен. Надо ложиться в госпиталь. Тебя в госпитале по состоянию здоровья демобилизуют и отправят работать по специальности в школе. Родине нужны теперь квалифицированные кадры. На своей работе ты в тысячу раз принесешь больше пользы, нежели в должности связиста.

Письмо Губенко. Моя бывшая ученица, скромная и красивая девушка с длинными косами, пишет:

… Пишет вам бывшая ваша ученица. Пожалуй, по почерку вы узнаете. Вы так хорошо знали почерки всех. Я часто вспоминаю годы учения. Ярко представляю ваш образ. Я вспоминаю вас как человека большого ума, великого сердца, огромной познавательности. Имея большое педагогическое чутье, вы сумели вложить ценные знания литературы и русского языка. Я этим письмом хочу выразить вам глубокую благодарность.

Я добровольно вступила в ряды Красной Армии, где в настоящее время прохожу службу.

Казанские пишут: «Получили ваше письмо. Так приятно, что любимейший из учителей не забыл нас. Как обидно, что вы оторваны от вашей плодотворной работы».

11 января 1945 г.

На Ленфронте наша часть занимала неплохое место. Здесь нас встретили в штыки. Посыпались обвинения в неумении работать. Занялся нами сам генерал-лейтенант Буров. Он ездил по точкам, по КИПам. В результате уже у нас сменен командир части Мирошников, который был несколько замкнутым и кабинетным человеком, но в общем неплохим командиром. Вместо него назначен капитан, которого мы еще не видели, но который, говорят, очень строгий. Генерал отправляет Мирошникова в стрелковую часть и посулил нас всех отправить стрелками на передовую.

Я все на КП № 125. Готовлю пищу для ремонтной бригады. Вчера сделал генеральную уборку и вымыл полы. Явилась ремонтная бригада, открыла в комнате мастерскую и все загадила.

13 января 1945 г.

Позавчера вечером приезжал новый хозяин, капитан. Распекал всех. Был и Мирошников, которого сняли. Генерал назвал Мирошникова мудаком, хотя это к нему подходит мало. Он снят как будто бы за плохие порядки на точках и за плохую работу нашего взвода. Мы жили с бойцами этого фронта. Работают они не лучше нас, и порядки у них тоже не лучше. Просто нас приняли как пасынков. Говорят, что Мирошников едет в Ленинград. Новый хозяин приказал нам прежде всего помыться в бане, т. к. у многих были обнаружены вши.

Потом поступили распоряжения о порядке на точках.

Я продолжаю готовить пищу, мыть полы и наводить порядок в помещении. Завтра, вероятно, поедем на новое место.

Снилась мне вчера Тамара (Паращевина). Опять тот же сон. Был у нее дома, целовал, носил на руках. Мать стояла у притолоки и наблюдала. Галочка (дочь Тамары) удирала от меня, когда я хотел ее приласкать. Один и тот же сон.

Все солдаты большие мечтатели и оптимисты. Его, может быть, убьют завтра, а он все мечтает о том, что вернется к семье, к друзьям, и уверен, что все кончится хорошо. Так и я все мечтаю и верю в хороший конец. Не будь этой мечтательности и оптимизма, солдат или покончил самоубийством, или был бы никчемным воином. Мечтательность и оптимизм помогают преодолевать все тяжести и испытания войны.

Мне позвонили, что мне есть письма от сестер и Зины Рассохи.

15 января 1945 г.

Продолжаем ремонт линии. Находимся км в 3 от Калварии. Я сижу на одном из хуторов, где мы ночевали и где я готовил пищу. Люди работают на линии. Идет снег, на дворе вьюга. Хочется спать, но хозяева попались неприветливые. Они даже не предложили мне стакан молока, хотя у них его до черта. Чем богаче хозяин, тем скупее. Вот и этот имеет железобетонный сарай и такой же литой дом, три колодца в усадьбе, несколько коров, лошадей, свиней, а скуп, как Плюшкин. Да и сам он чем-то напоминает эту исключительную гоголевскую фигуру.

Нет настроения что-либо писать. Создалось какое-то ко всему безразличие.

18 января 1945 г.

В эти дни наши фронты после длительной передышки пошли в наступление. 1‑й Белорусский фронт взял Варшаву, хорошо действуют 1‑й Украинский фронт, 2‑й Украинский, 2‑й Белорусский. Пошел в наступление и наш 3‑й Белорусский. Еще нет известий официальных, но уже известно, что вчера прорвана 2‑я линия обороны. Союзники также перешли в наступление и уже почти ликвидировали тот клин в Бельгии, который удалось захватить немцам.

Наша бригада продолжает ремонт. Я готовлю еду, слежу за уборкой, за чистотой помещения. Сейчас вымыл в комнате пол. Три дня я жил и готовил пищу на одном из хуторов под Калварией. Сейчас вновь нахожусь на КП № 125. Завтра, вероятно, мы передвинемся на КП № 126.

Несколько минут тому назад Вахтеров привез мне письмо от Рассохи (еще от 9 ноября) и письма от сестер – декабрьские. Особенного в письмах ничего нет. Только Наташа сообщает, что получила от Мещеряковой два письма, где она сообщает, что Юра хорошо помогает дома, но в школе балуется, за что Мещерякову уже вызывали в школу.

20 января 1945 г.

Вчера вечером передавали 6 приказов Верховного главнокомандующего. За день на разных фронтах занято 18 городов. Я вчера часов в 5 вечера перешел границу между Литвой и Польшей и вступил на землю, где никогда не было советской власти и нет сейчас. Граница эта обозначена несколькими полосатыми столбами и пролегает в 24 км от Сувалок в сторону Калварии – Мариамполе. Первое мое действие за границей после проверки документов на КП состояло в том, что я, слезши с подводы, помочился на польской земле. Ночевали у одного зажиточного поляка. Я сварил здесь с хозяином щи из капусты. Щи получились очень кислые, т. к. хозяйка в порыве усердия налила слишком много уксуса. Сахар, которого я бросил в кастрюлю грамм 200, не помог. Но ребята ели щи и подхваливали, т. к. мы кислого уже давно не ели, а суп нам осточертел.

Резко чувствуется перемена. Здесь чище, чем у литовцев. Язык иной – польский, который легко понимать.

У Саши Букатова пропал один коготь. Мы искали его целое утро и не могли найти. Такая неприятность. Саша не может работать.

22 января 1945 г.

Предполагалось, что 20 января мы переедем дальше в Польшу, в Шипленики[323], чтобы там устроить баню. Работа показала, что ехать надо завтра, и старший лейтенант сказал, что обед готовить в этом же хуторе, хозяин которого оказался гостеприимным и угощал замечательным медом, которого, к сожалению, я не ем.

Я снова сварил щи и решил выстирать гимнастерку. Только я взялся за стирку, как вернулся старший лейтенант и ребята. Поступило новое распоряжение от командира роты, и мне, Кутлову и Тихову приказано немедленно отправляться и принимать точку, бывший КИП «Тигр». После обеда, часов в 6 вечера мы тронулись. Мокрую гимнастерку мне пришлось положить в вещмешок. Мы снова отправились в Литву. На границе нам пришлось часа два ждать попутной машины. В 11 часов вечера были у Суворова на КП № 610, в 10 км от Мариамполе. Здесь заночевали в землянке, а часов в 9 утра двинулись на «Тигр», в сторону от № 610, по направлению на Волковышки[324]. Шел снег. Мы шли весь день по линии, без дороги, по снегу. Так мы проделали 25 км, устали здорово. Несколько раз наша линия пересекала военную автомобильную дорогу. Она была деревянной. На шпалы были положены толстые доски. И так на десятки км. Завтракать и обедать мы зашли к литовцам. Ели суп, сало вареное и сало жареное, пили сладкий кофе.

Здесь чувствуется, что была война: сожженные хутора, переполненные жильцами уцелевшие, изрытая окопами и траншеями земля, блиндажи, землянки, доты, проволочные заграждения. В Литве это встретилось мне впервые.

Прибыли мы в землянку, где был КИП, окруженную целым городом других пустующих землянок, в одной из которых жили бойцы 4‑го взвода. Уставшие, мы легли спать на полу. Рано утром приехал комроты и всех увез принимать линию. Остались только мы втроем – Кутлов, Тихов и я.

Капитан суров. Кутлову сделал замечание, что у него не застегнута пуговица, у меня он нашел, что пряжка ремня на 2 сантиметра в сторону от положенной линии.

У нас 4 направления, в общей сложности км 30. Сегодня весь день я наводил порядки в своей очень хорошей землянке, которая, как хорошая квартира, состоит из 2 комнат, обшитых выструганными досками. Она высока, имеет деревянный пол. Я сделал третью койку, пирамиду для оружия, разыскал в других землянках и прибил вешалки для одежды, сделал полки для продуктов, обеденный стол. Мы приехали без посуды. Я разыскал большой котелок для вторых блюд, нашел ведро, лампу, но кастрюлю для первого не мог найти. Я решил пойти выпросить на хуторе, но это оказалось невозможным. Посуды нет. Мне дали картошки, хлеба, предлагали ведро, а кастрюли у всех на строгом учете. Так проходил часов до 8 вечера, когда пошел сильный снег, и я еле нашел свою землянку, блуждая по снежной равнине, проваливаясь и падая в траншеи и окопы. Мне удалось достать консервную банку литра на 2, и в ней я варил вечером суп, а в котелке картофельное пюре.

Дежурю у аппарата. Линия капризничает. Ребята после ужина спят и, как свиньи, портят воздух. В землянке жарко и, когда добавляется эта вонь, дышать просто нечем.

Идет успешное наступление наших войск. Ежедневно передается не менее 3 приказов. Уже три наших фронта находятся на немецкой территории, взяли Тильзит[325], Инстенбург[326], подходят к Кенигсбергу, жмут со стороны Чехословакии.

Я очень жалею, что из Мариамполе не захватил своего рюкзака и своих записок. Теперь я уезжаю от них все дальше. Боюсь, что они пропадут.

Наш комроты разжаловал в рядовые и сдал в стрелковую часть сержанта Юрова, хорошего парня, за то, что ночью он разделся и лег, будучи дежурным у окна.

23 января 1945 г.

Сегодняшний день ушел на баню. После завтрака мы с Тиховым пошли к своим соседям ВЧ[327], достали у них пилу, топор, наломали сухих сосновых пластин из одного сарая, нашли баню, устроенную в одной землянке, недалеко от колодца. Корыто для мытья, ведра, бочку для подогрева воды достали на хуторе у литовца. К 6 часам вечера мы все вымылись, отдали литовке в стирку белье, и я приготовил ужин. После ужина читал ребятам эти записки.

На дворе луна и мороз. Бриллиантами отсвечивает вчерашний нетронутый снег. Основной недостаток нашей землянки состоит в том, что она не держит тепла. Если мы останемся здесь, то обязательно будем утеплять ее. Уже передали 2 приказа о действиях наших войск в Германии. Взято 5 городов.

24 января 1945 г.

Продолжаем жить втроем в снежной пустыне, в землянке на «Тигре». Десять часов вечера. Светит луна. Кругом мертвая тишина, только за окном, на контрольном столбе, монотонно, басовитым голосом гудят провода. Ребята спят. Я дежурю у аппарата до 12 ч. ночи. Уже передали 3 приказа Верховного главнокомандующего. Наши войска успешно продвигаются в Чехословакии, Восточной Пруссии и Верхней Силезии.

Сегодня вечером предпраздничное настроение. Мы провели генеральную уборку. Я вымыл полы в землянке. Леша Кутлов сделал уборку в тамбуре и вокруг землянки. Сережа Тихов убрал камбуз, нарубил дров и натаскал воды.

У нас окончилась картошка, и я пошел достать ее. В первом же хуторе мне насыпали ее ведро и дали, кроме этого, килограмма 2 хлеба, причем мягкого, что в Литве бывает редко. Здесь едят обычно черствый хлеб. Через полчаса я вернулся. За это время Сережа заготовил все к ужину. Я сварил его, мы охотно покушали, и Алексей рассказывал свои детские похождения: как он отлынивал от школы, пропадал из дому, учился таскать кошельки и воровать. Я думал о том, что и с Юрой может это случиться. Потом я звонил на «Антенну». Мне сказали, что мне есть много писем.

28 января 1945 г.

Война развивается стремительно, наши войска уже заняли 2/3 Восточной Пруссии. Остальная Пруссия окружена и отрезана в районе Кенигсберга, Данцига, у моря. Прекрасно идет наступление в Верхней Силезии, Чехословакии.

26 января с утра я поехал за продуктами на 610‑ю контрольную станцию. Лошадь попала скверная, и эти 50 км туда и сюда я ездил с 9 ч. утра до 10 часов вечера. На дворе стоял мороз градусов на 15, и половину дороги пришлось бежать за санями, иначе я бы совершенно замерз в своих скверных ботинках. По дороге меня утешало то, что я мечтал хорошо отдохнуть в своей землянке на «Тигре» у печки. Я был рад, что получил свои записи, привезенные из Мариамполе на 610‑ю.

Но произошло совсем не так. Только я вошел в землянку, как Кутлов встретил меня матом, что я долго езжу. Оказывается, поступило приказание выбыть в 7 ч. вечера в Волковышки на «Ромашку». Ему удалось договориться, что мы прибудем на «Ромашку» к 6 ч. утра. Сварил я спешно ужин, мы поели, Кутлов и Тихов пошли на хутор, силой оружия заставили литовца запрячь лошадь, и в 12 ч. ночи мы отправились в Волковышки. Мороз еще усилился, подувал резкий ветерок. Светила ночью полная луна, гудели провода, жалобно взвизгивал снег под полозьями и переливался по обочинам дороги в голубом лунном свете. Время от времени мы соскакивали с саней и бежали по дороге. Через три часа мы были в Волковышках. Кутлов не расспросил, где найти «Ромашку», и мы в течение трех часов безуспешно скитались по большому разрушенному городу, бродили по телефонным линиям, лазили на столбы и пробовали подключиться, но ничего мы не нашли. На почте, у коменданта нам тоже ничего не сказали. К шести часам утра мы остановились у регулировщика, сгрузили свои вещи в обогревательный пункт и, наконец, отпустили совершенно замерзшего литовца с лошадью, густо обросшей по самые уши белым инеем.

В обогревательном пункте мы зажгли свою коптилку, прихваченную с «Тигра», и увидели, что это большое помещение (бывший магазин), по стенам которого были сделаны в 2 этажа нары. На нарах была солома, и там спало довольно много людей. Посередине стояла печка (бочка из-под бензина). Мы затопили ее, стали обогреваться, и нас потянуло на сон. Глаза так и закрывались. Мы должны были смотреть проходящие машины, в надежде натолкнуться на связь и продолжать поиски «Ромашки». Снова подключались в линию. Аппарат застыл, и мы ничего не узнали. Часов в 8 мы встретили ребят 4‑го взвода, которые должны были ехать на «Зайчик». Посидели, посоветовались. Кутлов был согласен ехать на «Зайчик». Я настаивал на том, чтобы найти «Ромашку». Мы с Кутловым, благодаря помощи одного дорожника, наконец, нашли ее в конце города, в землянке, в том районе, где мы уже были.

Оказалось, что надо ехать не на «Зайчик», а на «Фиалку», по направлению к Кенигсбергу, в немецкий город Шталлупёнен[328]. Пока мы с Кутловым ходили на «Ромашку», Тихов и Кислицын из 4‑го взвода ужасно напились денатурату, которым их напоили какие-то лейтенанты. Тихов был не в состоянии нести вещи на КП (метров 500), а их у нас было много. Мы нацепили на него мешок, и Тихов с ним всю дорогу падал. На КП Тихова и Кислицына совершенно развезло. Они, как трупы, валялись на дороге, блевали и стали замерзать. С ними мы возились целый день, приводя их в чувства, чтобы можно было ехать, т. к. с пьяными нас регулировщики не сажали.

Наконец, часа в 4 вечера Тихов стал держаться на ногах. Морда у него была глупая, с огромными бессмысленными телячьими глазами. Кислицын больше действовал на четвереньках и напоминал обезьяну. Один шофер согласился взять нас до Шталлупёнена. Мы погрузили вещи, инструменты и, как мешки, бросили в кузов Тихова и Кислицына. Они по дороге мерзли, и Тихов плакал, как ребенок, потому что у него стало отмораживать руки, нос и щеки. В последнем литовском городе Тебертай, где шофер заправлял машину, Кислицын выпал из кузова, когда тронулась машина, и лежал, распластавшись, безжизненным. Мы свалили его в кузов и поехали. По дороге мы привели его в чувство.

Проехали границу и попали на немецкую землю. Шофер не захотел нас с пьяными везти дальше и сгрузил у первого регулировщика Здесь мы ждали машину часа два. У Тихова побелел нос, побелели щеки. Он отправился в санчасть.

Проходящие из Германии машины везут трофеи: коров, битых свиней, баранов, муку, рожь, матрацы, подушки, столы, швейные машинки, музшкатулки и все что хочешь.

У фар одной машины стоял большой прекрасно сделанный плюшевый пудель и, когда поддувал ветер, шевелил головой и ушами. Регулировщики, привязанные к своему месту, останавливали машины с трофеями и вытаскивали себе – то вещи, то платья, одним словом, кому что нравилось.

Мы уехали без Тихова и сейчас не знаем, где он. Мороз и ветер были ужасны. Все промерзло внутри. Машина напропалую неслась по асфальтированной дороге, обсаженной толстыми дубами, вязами и липами. Мимо мелькали крытые черепицей немецкие хутора, обсаженные живой изгородью из елок. Время от времени мы проезжали небольшие, аккуратные, не разрушенные войной немецкие города, состоящие из кирпичных построек. Вообще здесь деревянных домов нет. Жителей нет ни одного человека. Кругом орудуют военные. К вечеру мы приехали в Шталлупёнен, довольно большой и красивый, но разрушенный немецкий город, и вскоре нашли «Фиалку», а там командира 1‑го взвода лейтенанта Сергеева. Здесь мы надеялись отдохнуть и обогреться, и я заварил кашу. Сразу же поступило приказание – Кутлова и меня отправить на 8‑й км. Вещи мы должны были нести на себе. Без сна, без отдыха, голодные и уставшие, мы наспех поели немного каши, нагрузились, как ишаки, и отправились в дорогу.

Мороз был до 25 градусов с резким ветром то в лицо, то в левую щеку, в зависимости от того, как поворачивала дорога. Вещи были тяжелы, идти очень тяжело, и я совершенно пал духом. Я готов был бросить все, и продукты, и свои записки, упасть где-нибудь в снег и замерзнуть. Но, наконец, путь был пройден. Мы вошли в комнату и сразу повалились. Здесь через некоторое время выпили по кружке чаю и, разостлав на полу фуфайки, упали спать и спали часов до 9 утра как убитые. Линию мы уже приняли. У нас 5 направлений и 22 провода. Всю прошлую ночь ребята были на повреждениях. Было 40 обрывов от мороза и ветра. В эту ночь нам с Кутловым придется заниматься этим делом.

Наши предшественники едут завтра. Они занимали целый дом из 5 комнат. Мы с Кутловым поселились в одной комнате, где стоит замечательный камин, который топим коксом.

Наши предшественники увозят всю посуду, и нам не в чем готовить еду.

Мы живем в доме, где от хозяев оставлено все: столы, накрытые клеенками, прекрасный дубовый письменный стол, обделанный карельской березой, никелированные кровати с удобными пружинными матрацами, диван, обитый малиновым бархатом, прекрасная широкая (на двоих) кушетка. Остальное, по мелочам, растянуто славянами, которые платят, как победители, по заслугам немцам. Рассказывают, что уже под Кенигсбергом встречается много немецкого населения. С ними русские Иваны не церемонятся: стреляют, топчут танками, насилуют фрау. Рассказывают даже такие анекдотические случаи, что фрау берет ковер и водит Ивана из комнаты в комнату и ложится на ковер там, где Иван захочет, и сама покорно снимает рейтузы. Говорят и о том, что встречаются случаи, когда убитым заголенным фрау между ног вставляют зонты или сажают убитых кошек, что создает впечатление, будто кошки нюхают или лижут.

Я сам, пересекая границу, испытывал некоторое волнение и прилив мстительных чувств. Мне приятно было видеть их разрушенные или горящие здания. Я и сам бы поиздевался над какой-нибудь фрау, если бы встретил.

Цитирую письма из старой почты. Письма были писаны еще в октябре – декабре, но где-то скитались и были получены недавно.

Лида пишет:

В городе каждый день новые слухи о тебе: то приехал, то едешь…

… Часто вспоминаю твои черные блестящие глаза и почему-то всегда радостными, смеющимися и ласковыми.

… Тамара[329] и я живем по-старому. Старые мы стали, устали от работы, от тяжелой жизни.

… Говорят, что Дюжева ждет тебя. Но если это правда, то меня удивляет ее поведение. Она не скрывает своих связей и любовников. Ведет себя очень вольно. Тем не менее она уверена, что ты приедешь как ее муж.

… Я послала тебе копию твоего аттестата и справку от гороно дней 7 назад (письмо от 1.II) командиру части.

… Если приедешь в Ейск, ты Тамару и меня разлюбишь. Твое художественное чувство будет неприятно уязвлено созерцанием морщинистых немолодых дам.

Грустные письма пишет брат: «Старость – не радость, а большое свинство… Человек родится для того, чтобы умереть. Дело быстро движется к логическому концу. А жаль, что так близка эта нелепая необходимость».

Хорошее, лирическое письмо прислал Володя Стасевский:

Как ни странно, время, к которому относится наша совместная служба, надо отнести к очень памятному. Ты знаешь мой характер, и представь себе: там, где мне иногда хочется дать в морду, я вспоминаю тебя и сразу ухожу в себя. «Бессмысленно прививать оспу телеграфному столбу». Благодарю тебя всей силой уважения к тебе, что не принял ты моих выходок за обиду. Нет у меня сейчас ни друзей, ни кого такого, кого нельзя было бы сравнить с однообразием сереньких телеграфных столбов. Их бледненькие тени, когда день сменяется вечером, рисуются резче, в памяти встречи, улыбка и образ твой. А действительно, когда ты бывал весел, у тебя заразительная улыбка.

Я вот сейчас пишу, а в памяти чередуются странички из книжки истории, которые одни лишь красят бытие. Я вспоминаю себя с тобою в Ахтанизовской, а особенно в Запорожской, когда ты погружался в красочные воспоминания жизни, и нам становилось веселей. Помнишь? А за окном дул ветер, и погода заявляла свое право на степь.

Из-за тебя я навсегда полюбил Маяковского, а иногда вспоминаю и другого[330]:

«Не жалею, не зову, не плачу.

Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым!»

29 января 1945 г.

Плохо на точке жить вдвоем. Сегодня пока два повреждения, Кутлов целый день был на линии и устал ужасно. Я сидел дома и наводил порядки после отъезда предшественников. Оборудовал комнату для аппарата и жилья и кухню. Остальные три комнаты пустуют. Под аппарат я использовал прекрасный письменный стол, для обеда второй стол. В этой же комнате поставил прекрасную двуспальную кровать с пружинным и травяным матрацами и мягкую широкую кушетку. Подушки нашлись. Сегодня мы будем спать (если не будет повреждений), как не спали за всю войну. На полу разостлал через всю комнату метровой ширины совершенно новую, еще не бывшую в употреблении дорожку. У стола два кресла. Мягкое, на котором я сейчас сижу, и ивовое, плетеное. В комнате стоит еще два хороших стула с сетчатыми сиденьями и маленькая скамейка у камина. Над кушеткой фабричный гобелен, где выткан какой-то замок, деревья, озеро и на нем одинокая парусная лодка.

Много я провозился с камином. Пока я перетаскивал мебель и делал уборку, камин прогорел. Я трижды зажигал его, но не мог разжечь антрацита. Уже забыл, как его разжигают. Мне удалось это только вечером. Сейчас уголь накалился, и по комнате распространяется приятная теплота. В кухне, кроме плиты, которая тоже сделана под антрацит, стоит стол, шкаф, ведро с водой на стуле. Умывальный таз, пара стульев, на всякий случай две кровати, ведро с картошкой, бак для помоев и кухонная посуда.

Одиннадцать часов вечера. Вчера к этому времени передали уже 3 приказа Верховного главнокомандующего. Взяты Мемель[331], Катовице и ряд других городов. Сегодня передан только один приказ 4‑му Украинскому фронту. Взят в Чехословакии город Новый Тарб[332]. Еще приказ 1‑му Белорусскому (Жуков): вторглись в Померанию и заняли ряд городов: Шейланг[333], Ольденбург и др.

Говорят, что в Москву прибыли Рузвельт и Черчилль[334]. И еще говорят, что якобы наши полководцы пообещали т. Сталину к 23 февраля быть в Берлине.

1 февраля 1945 г.

Наша жизнь с Кутловым окончилась так же внезапно, как и началась.

30 января нам было приказано часа в 3 дня покинуть «Репу» и к 8 ч. утра 31 января прибыть на «Сороку» – расстояние по приблизительным подсчетам в 32 км. Я сразу принялся за приготовление салазок, т. к. мы уже испытали всю тяжесть передвижения по линии с вещами на себе. Мы решили двигаться дорогой и везти вещи и инструменты на салазках.

Часов в 5 вечера нас сменили. К этому времени салазки были готовы, мы погрузили наш багаж, которого было кг. 40, и после обеда отправились в путь. Салазки, еще не обтертые, тянуть было гораздо легче, чем тащить тяжелый багаж на плечах.

Так мы по шоссе продвинулись км на 3, когда нас догнал молодой парень поляк на лошади, запряженной в сани. Мы прицепили свои салазки на буксир и расспросили, куда едет парень. Он сказал, что сам из Сувалок, работник одного хозяина, возил в Шталлупёнен военных (км за 70), теперь движется домой. Мы сказали, что нам надо в Толлингкемен[335]. Он плохо говорил по-русски, но мы пришли к заключению, что он знает, куда нам надо, и это ему по пути. Мы погрузили свои салазки на его сани и поехали. В сумерках лошадь без понукания все время бежала, и скоро мы были в Пилипенене[336], в 8 км от «Репы». Там мы минут через 15 нашли КИП «Юрта», нашего Зубилова и двух ребят из 1‑го взвода. Решили ночевать. В 8 утра двинулись дальше. По дороге у редко попадавшихся военных спрашивали расположение Толлингкемена. Никто не знал, где он находится. Так мы проехали км 20 и зашли к одним связистам на точку. Они сказали, что мы едем совсем в противоположную сторону, что нам надо отъехать км 6 назад и оттуда в сторону 23 км.

Повернули и отъехали км 5 назад. Остановили одну машину, и капитан, ехавший в ней, сказал, что мы должны повернуть опять назад, проехать км 7, и там будет поворот направо, и оттуда нам еще останется 12 км. Мы ему поверили и повернули назад. Проехали 7 км. Правильно, дорога была направо и было указано, что до Милскена 12 км, а Толлингкемена никакого не было. Отругали мы капитана и вновь повернули назад. Лошадь стала приставать. Мы стали высматривать сена, чтобы подкормить ее, но сена не показалось.

Проехали км 8 назад и снова увидели указатели на Милскен – 8 км. Рядом была контрольная точка. Зашли туда, посмотрели схему связи и решили, что надо ехать на Милскен, а оттуда искать дорогу на «Сороку», куда должно быть км 8. Поели сухарей с водой, на точке достали сена, покормили лошадь и поехали на Милскен. Это небольшой городок, где расположен госпиталь. Здесь, наконец, увидели надпись, которая нам была нужна.

Но указатель показывал объездной путь для тракторов, а настоящего пути с указателем мы не видели. Посовещавшись, решили ехать по одной из дорог. Люди нам помочь не могли. И только км через три один ездовой сказал, что мы едем правильно и впереди будет поворот налево, как раз туда, куда нам нужно. Действительно, мы увидели желанный указатель. На Толлингкемен было 4 км. Приехали, уже когда свечерело. Это была ж. д. станция, на которой бродил маневровый паровоз и таскал вагоны с лесом. Кутлов пошел искать «Сороку», которая должна была быть где-то здесь в землянке. Минут через 40 попался Мастаков и привел нас в землянку. В ней жил еще Саша Букатов. Землянка маленькая и очень холодная. В ней ж. д. вагонная печка, которую надо топить круглые сутки, иначе в землянке как на улице. Спали мы на полу. Мерзли. У меня губы покрылись малярийными нарывами, ломит между лопатками и в плечах, болят зубы от резкого изменения температуры. Кутлов и Мастаков ночью ушли на «Жнейку», Букатов с утра ушел на повреждение, возчик, не дождавшись завтрака, уехал. Я один дома. Готовить очень неудобно. Можно ставить только одну кастрюлю. Готовить первое и второе надо часов 5. Уже вечереет. Я еще ничего не ел.

Линия в порядке. Меня заставили делать изоляцию. Я это никогда не делал и не знаю, как это делается. Пришлось просить сержанта с ВЧ показать.

4 февраля 1945 г.

Вот уже три дня я живу на «Сороке». Сегодня с утра, после завтрака, Мастаков ушел на линию заменять изоляторы, я после завтрака сходил по воду, и тут мне Саша Букатов передал приказание, принятое по телефону: Мастакову отправиться на «Жнейку» (45 км), мне догнать Мастакова на линии, вручить винтовку, передать это приказание, взять когти, пояс и вернуться на «Сороку». Я немедленно пошел и догнал его, пройдя 5 км. Когда я вернулся, Саша сказал мне, что лейтенант ругался, что не отправили меня: «Я бы научил его лазать по столбам и делать изоляцию», – сказал он. Это не такое мудреное дело. Научиться можно быстро, а по столбам лазать я умею. Но лучше, если с моим сердцем я не буду заниматься этим делом. Наверное, Попов завтра потребует меня к себе.

За эти дни я сделал в землянке печку, а сегодня на станции достал угля. Мне разрешили взять мешок, но я сумел нагрузить две большие ванны, не менее 20 пудов.

Мы так нажарили печку, что сейчас я сижу совершенно голый и пишу. Уже 10 ч. вечера. Не так давно с Сашей мы вернулись со станции, хотели достать мяса. Там выгружено два вагона баранины, свинины, гусятины, говядины. Часовой попался стерва, ничего не дал, утащить не удалось, так мы без ничего и вернулись.

Продукты с 1 февраля нам привезли только сегодня, но мы не сидели голодные. Я достал трофейного гороху, трофейной крупы. У ребят оказался мешок трофейной яичной муки, эрзац-кофе. Из муки я пеку пресные лепешки, которые мне нравятся больше, чем хлеб. С Сашей нам понравилось эрзац-кофе, которого мы в день выпиваем по крайней мере по ведру, тем более что сырую воду пить опасно, т. к. позавчера и вчера была оттепель и в колодец набралось много талой воды прямо с поля, где две недели назад были бои и валяются неубранные, уже смрадно пахнущие трупы. Где берем мясо? На поле боя. Там много убитых коров. Кто знает, когда они убиты. Но мы едим это мясо, иногда подозрительное, в жареном и вареном виде в неограниченном количестве. Оно уже надоело нам. Хотелось полакомиться гусятиной или бараниной, но нам сегодня не повезло.

Сегодня к нам пришел Федоров и приехал с лошадью Аверкиев. Скорей бы убраться из этой землянки. Читал газету за 1‑е число. Наши войска в 100 км от Берлина.

8 февраля 1945 г.

Я сижу в г. Норденбурге[337], в хозяйстве роты и жду команды к отъезду. Мои вещи уже на машине. Я одет и подпоясан по всем правилам. Сверху плащ-палатка, т. к. на улице идет дождь со снегом. Мимо пролегает асфальтированное шоссе на Кенигсберг, куда мы, кажется, едем. По шоссе бесконечно движутся машины, а из Кенигсберга колонны военнопленных и всякого сброда: здесь и солдаты всех национальностей, в т. ч. и русские сволочи из «освободительной» армии Власова[338], здесь и русские, и польские, и французские девки, бывшие ППЖ[339] немецких офицеров и просто проститутки, и те, которые добровольно отправились в Германию. Движутся они кто пешком, кто на велосипеде везут свои вещи. Все они не любят, когда на них смотрят. Им стыдно, сволочам; они опускают свои бесстыдные взоры в землю.

Пятого февраля на «Сороке» мы соорудили баню, выкупались и выстирали белье. Шестого часов в 11 была дана команда двигаться на «Иволгу» – 80 км. У нас, к счастью, была лошадь Аверкиева, куда мы и погрузили свои вещи. Лошадь старая и не в состоянии везти нас, поэтому мы шли пешком. По дороге нам часто попадались гражданские люди – поляки, чехи и словаки, которые были насильственно угнаны в Германию и теперь возвращались на родину. Были среди них и русские, особенно ленинградцы.

Мужчины, женщины, девушки, дети идут пешком, везя свои вещи в детских колясках или на ручных тележках. На санках нельзя, т. к. нет снегу. Весь растаял за эти дни. Иногда в небольшую тележку была впряжена молодая лошадь (подросток), и на буксире этой тележки целый эшелон колясок и других тележек. Вся эта процессия медленно двигалась вперед, и в детских колясках спали или бодрствовали маленькие путешественники поневоле – дети 2–4 лет.

Мы переезжали линию немецкой обороны. Огромное количество противотанковых и противопехотных мин, блиндажи, траншеи, подбитые танки, проволочные заграждения, огромное количество убитых коров (все одинаковой масти: рябые – черное с белым), убитые лошади и издающие тяжелый запах неубранные трупы. Запомнился один молодой русский солдат с посиневшим лицом, который лежал, раскинув ноги в новых американских ботинках и черных обмотках. На животе его ветер заголил гимнастерку и нательную рубаху, и как-то тяжело было видеть его синий живот. Когда потеплеет и начнется гниение, в этих местах от удушливого смрада невозможно будет пройти.

Мы за два дня прошли 80 км по асфальтированному шоссе. Все дороги усеяны матрацами, мебелью, салазками, экипажами, книгами, картинами, посудой, подушками, ваннами.

Поселки, как и в Литве, по хуторской системе. Все постройки из красного кирпича, стандартные, несколько мрачного типа – тюремный оттенок. Домик обычно в 5 комнат и огромные дворы с каменными сараями под хлеб, под с/х машины, конюшни, коровники, свинарники, птичники. Дворы большие, посередине колодец – артезианская колонка. У дома небольшая рощица, беседка, садов мало. В комнатах чисто и аккуратно. Расположение комнат таково: передняя, напротив кухня, по сторонам по две комнаты.

Замечательно оборудованы кухни со специальной посудой, кофейной мельницей, мясорубкой, шкафом, где есть в специальных баночках перец, горчица, мускат и т. д., уксус, сода, много продуктов, крупа, консервированный хрен, огурцы, капуста, горошек – все это в бутылках, баночках. Кругом порядок, и все на месте.

Было везде электрическое освещение. Комнаты оклеены хорошими обоями, имеют прекрасные кровати и мебель, все обито бархатом, богатые гардины, буфеты полны дорогой фаянсовой и хрустальной посудой: супницы, тарелки, рюмки, бокалы, графины, чайные или, лучше сказать, кофейные сервизы. Всяких подушек, подушечек, ковриков, обуви полным-полно. Почти во всех домах хорошие книжные шкафы с хорошо оформленными книгами, среди которых обязательно с золотым обрезом «Mein Kampf» Гитлера и различные издания – с фото его выступлений[340]. Кругом много бумаги, конвертов, предметов санитарии и гигиены, особенно для женщин: всякие мази, микстуры, пудра, одеколон, душистые воды, растирки, помада.

У дороги часты небольшие поселки домов в 10 стандартного типа один в один. Посередине гостиница.

Заходили мы в один помещичий дом. Богатейшее убранство, библиотеки, картинная галерея, несколько пианино, ванная, тончайшей работы мебель. Все, конечно, славянами перебито и переломано.

Часто можно встретить у дороги рояль со стулом. Всякий прохожий может садиться и играть что угодно и сколько угодно. Саша Букатов, не умеющий играть, поиграл на клавишах задницей.

К вечеру мы были в городе Даркемен[341], на «Жнейке». Там уже никого мы не застали из наших и сами ночевали в 3-этажном большом и богатом доме. Ребята здесь жили в одной комнате, а в соседнюю комнату ходили оправляться. Мы не имели света, жгли бумагу, искали какую-нибудь коптилку и порядочно обделались в говно. Потом я сделал светильню в плоском бокале и вместо горючего положил туда смалец, выданный нам для питания.

Затопили печку. Ночью проснулись от ужасного дыма. Оказалось, что наши предшественники трубу провели просто в дверь соседней комнаты. Мы не закрыли другой двери, и дым вернулся к нам.

Пока мы спали, на кухне, которую я растопил прессованным углем, у нас сварилась огромная кастрюля мяса. Утром мы двинулись дальше.

Когда мы отъехали 10 км, мы решили, что двое из нас поедут на попутной машине. Машина попалась. Шофера нас взяли, и мы с Федоровым поехали. Через 10 км шофера остановились, и мы высадились. Оказалось, что они, сволочи, завезли нас в другую сторону.

Пришлось нам 10 км возвращаться пешком. По пути мы зашли в квартиру одного мэра, добрый час рылись там в бумагах, рассматривали фотографии и книги.

Я здесь достал нужных мне до зарезу бумаги и конвертов.

Когда мы вышли на нужную нам дорогу и прошли км 3 еще, я стал своим красным платком останавливать проходящие машины. Наконец, удалось уехать. Но по дороге машина первого шофера стала портиться, второй шофер взял ее на буксир, и мы кое-как доехали до Норденбурга, порядочного по величине, но совершенно разбитого, разрушенного и сожженного города, и часа два искали «Антенну» и «Иволгу», т. к. комендатура не знала, где они расположены.

10 февраля 1945 г.

Когда я делал предыдущую запись, я так увлекся, что чуть не прозевал машину. Нас нагрузилось полно, во главе с капитаном, и мы поехали на новые точки. Но об этом после.

Встретившись с Букатовым и Аверкиевым и найдя «Антенну», мы разыскали старшину, который указал нам, куда поместиться. Перед тем как отправиться в указанный домик, мы зашли на кухню, чтобы напиться. Там никого не было, и мы не видели воды. Но зато на столе в большой миске стояло много молока. Недолго думая, я взял чашку и стал пить. Выпил четыре чашки. За мною последовал Букатов. Напившись, мы ушли.

На «Антенне» три трофейные коровы, которые дают до черта молока.

Писем в штабе я не получил. Говорят, что мне было их штук 5, но кто-то от нашего взвода их забрал. А сейчас на «Антенне» никого не было.

Итак, мы с капитаном поехали и попали, наконец, на территорию Фридлянда[342]. Здесь были шлюзы через реку, взорванные мосты. Отдельные хутора попадались редко. Населенные пункты были крупнее и располагались на большом удалении друг от друга, как станицы на Кубани. Все чаще попадались леса и пригорки. Леса преимущественно еловые и дубовые. Дороги, населенные пункты, замерзшие реки и болота усеяны огромным количеством убитых коров и лошадей.

Кроме того, целые стада коров бродили беспризорными.

Мы ехали в сторону Кенигсберга и постепенно оставляли людей на точках. Часам к 12 ночи мы проехали км 120 и были недалеко от передовой. Беспрерывно передовая освещалась вспышками орудийных выстрелов. Бухали пушки.

Нас осталось уже только 9 человек, горючее кончалось, и в заключение мы сбились с дороги, т. к. ночь была очень темная. Пока ходили искать дорогу, я достал кастрюльку с мясом и бульоном, превратившимся в холодец, и мы (Букатов, Федоров и я) в охотку поели. Наконец, была найдена еще одна точка, и горючее иссякло. Было решено ночевать. Спал я, сидя в кресле. Вздремнул я всего около часу и проснулся от ужасной рези в животе и интенсивных позывов поноса. Я выскочил из освещенной коптилкой комнаты в темную прихожую и спросонья пошел в дверь направо, вместо того чтобы пойти в дверь налево, которая вела на лестницу первого этажа и на выход. Блуждая в темноте, наталкиваясь на какую-то мебель и на столы, подгоняемый ужасными позывами, я потерял ориентировку и не мог найти двери. Наконец, я почувствовал, что у меня уже течет, стремительно спустил штаны и присел. Подо мной в несколько секунд образовалась жидкая лужа. После этого я пришел в себя, нащупал дверь и пошел доканчивать на улицу. Хорошо, что не заметили, что это сделал я. Вернувшись тихонько, я взял винтовку и пошел караулить автомашину, где еще несколько раз снимал штаны и страдал от ужасной рези в животе.

Вернулся оттуда я, когда повар возился на кухне. Но я не слышал никаких разговоров и снова стал дремать в кресле. Когда рассвело, капитан приказал нам идти на точку пешком. И вот мы по шпалам отправились на свою точку за 12 км, взяв с собой самое необходимое, а остальное бросили. Мне идти было тяжело, т. к. меня мучил желудок. В довершение всего, перепрыгивая через одну канаву, я зацепился ногой за какую-то длинную траву и упал в воду, что развеселило моих товарищей. Мы двигались к передовой. На дороге нам попался труп молодого светловолосого фрица, который уже посинел и был огромного роста. С него уже сняли сапоги и брюки. Карманы его френча и шинели были выпотрошены, и рядом с трупом валялась зубная щетка, паста и еще кое-какие мелочи.

День был светлый. Таяло. Над головой ревели самолеты, грохотала передовая. Линия свернула на поле. Трудно было идти через липкое вспаханное поле и перепрыгивать через бесконечные траншеи.

На пути встала река со взорванным мостом. Мы долго искали переправу и, наконец, нашли ее. Она состояла из двух бревен, положенных в узком месте.

Саша Букатов, который идет всегда, прищурив правый глаз, а левым выискивая все лежащее под ногами, нашел коробочку, в которой оказалось 3 книжки курительной французской бумаги, коробка спичек, 2 пачки (по 100 таблеток) сахарина, два карандаша и 2 серебряных десертных ножика.

Переправились через реку, покурили и пошли дальше. Вскоре линия пошла вдоль шоссе, идти стало легче. Километра через три пришли в поселок Левиттен[343] (чуть ли не Левитан), где и оказалась наша точка. Мы с собой на дорогу взяли телячью лопатку сырого мяса. На дороге выбросили ее и заменили свининой. На точке нашли целого теленка, зарезанного вчера.

Вообще мяса валяется кругом очень много. Потеплеет, так начнет распространяться всякая зараза от валяющихся свиных и коровьих туш, от требухи.

Наша точка состоит из довольно приличной комнаты, грязноватой кухни и кладовки, в которой почти до потолка навалено всяких тряпок, подушек, мяса. Ото всего этого идет ужасный смрад, и я закрыл эту кладовку. Остальную часть дня наводил с Федоровым порядок, очищаясь от всякого хлама и грязи, которые разведены на точке. В поселке возле каждого дома навалено много всякого мусора – кастрюли, подушки, ломаная мебель, бумага, картошка, мясо.

Я еще не проходил в дома, да они, кажется, все заняты. Но я был в одном подвале, где много картошки и кормовой свеклы. В подвале полно мужской и дамской почти новой обуви и разорванных крепдешиновых платьев.

Мы всего в 10 км от Кенигсберга и км в 6 от передовой. Окна трясутся от взрывов.

Сейчас третий час ночи. Повредилась линия, и Федоров пошел на линию. Там встретился с ребятами с 274‑й. Повреждения не нашли. Испытание сделали с кроссом. Линия оказалась в порядке. Просто техники послали людей, чтобы испытать их. В заключение они сказали [, что мы] «хреново работаем».

Скоро Федоров вернется домой.

Вечером к нам приехали старший лейтенант Попов, Кореньков и ездовые Сверчков и Вахтеров. Они привезли с собой 4 свиных туши, и завтра мне надо солить их.

У лейтенанта и Коренькова трофейные велосипеды. У Коренькова хорошие часы, флейта, у лейтенанта золотое кольцо, трубка.

Говорят, что в районе Черного моря происходит совещание Рузвельта, Черчилля и Сталина[344] по вопросам окончательного разгрома Германии и послевоенного устройства мира.

10 февраля 1945 г.

Вечер. Мы недавно покушали, что называется, от живота.

На этой точке в кладовой у нас висит три свиных туши. Посуды я насобирал сколько хочешь. Здесь и кастрюли всех калибров, и тонкие изящные фаянсовые чашки с золотыми ободками и изящными рисунками, и блюдца, и тарелки, и у нас, если мы еще поживем несколько дней, появится крупное хозяйство.

Саша Букатов ходил на линию и притащил оттуда корову. Мы уже доили ее, и она на первый случай дала нам литров 5–6 молока.

Обед наш сегодня состоял из щей со свининой невпроворот, из свиных отбивных с тушеным картофелем, из молока и кофе. Причем все это я готовил не порционно, а так, чтобы каждый нажрался до отвалу.

Я боюсь, что все мы заболеем желудками.

Обстановка в нашей квартире не блестяща: две кровати, кушетка, шифоньер, шкаф, два стола, четыре стула. Но замечательны у нас стенные часы. Когда они бьют, то все умолкают и слушают этот музыкальный бой, являющийся имитацией колокольного звона в костеле.

Вот так мы прожили этот день. Вечером говорили о посылке. Я бы с удовольствием послал радиоприемник, которых здесь много, но он, во-первых, тяжелее 5 килограммов, во-вторых, радиоприемник не примут.

11 февраля 1945 г.

Уже в эти два дня я почувствовал, что мы перешли к первобытному, животному образу жизни. Газет у нас нет, радио мы не слышим, русской книги не видим, ничего не знаем. Говорят, что происходит совещание Рузвельта, Черчилля, Сталина. Но люди это знают, как в Обломовке[345], понаслышке.

Я не напрасно вспомнил Обломовку. Мы сейчас живем именно так. Ребята жрут под завязку мясо, молоко. Особенно Саша Букатов и Иван Павлович Сверчков.

Сегодня я делал котлеты из свинины, каждая весом гр. по 250–300. Этих котлет я отпустил по 3 штуки на каждого. Я еле съел две, но ребята ели бы еще, хотя до котлет было много мяса в супе, а после котлет было молоко и кофе.

После еды все еле доползают до кровати и заваливаются спать. И тогда телефон звонит, хоть лопни, никто не проснется и не поднимется. Комната постепенно наполняется запахом, который характерен для свинарника. Вот так и мы живем, как свиньи.

13 февраля [19]45 г.

Продолжаем жить в Левиттене в 8 км от передовой. Сегодня противник обстреливал наш поселок, в котором вчера расположился госпиталь.

Мы мало ощущаем передовую. Едим по-прежнему до отвалу. Так мы не ели и в гражданке. Сегодня, например, утром был суп со свининой, на второе жареная свинина с гречневой кашей, на третье – молоко, на четвертое – кофе.

Саша Букатов разъелся настолько, что начал критиковать мою кашу. Дескать, не отделяется крупинка от крупинки, хотя каша была сварено вполне хорошо. Я обиделся и посулил Саше говна на лопате, за что он целый день на меня дулся.

В обед, кроме прочего, я еще готовил молочную кашу.

Корова не обижает нас и ежедневно дает нам 10–12 литров молока, что для нас вполне достаточно.

Сегодня мы в соседнем хуторе устраивали баню. Хорошо вымылись и выстирали белье. Свои грязные, рваные и застиранные рубашки я выбросил и заменил их новыми и чистыми немецкими, предварительно выстирав и выутюжив их. Я так точно поступил бы и с кальсонами, но кальсоны не попадаются.

Сообщают, что закончена ликвидация группировки в Будапеште, и комендант, генерал-лейтенант[346], вместе со штабом взят в плен.

Тетрадь № 10. Война с Германией.

С 15 февраля 1945 г. по 14 июня 1945 г.

Восточная Пруссия и дорога на Дальний Восток

В. С. Цымбал

Полевая почта 33890

Нашедшего прошу переслать по адресу

полевой почты или по адресу:

Краснодарский край, гор. Ейск,

ул. Харьковская, 18,

Паращевиной Т. А.

15 февраля 1945 г.

13 февраля в Крыму закончилось совещание руководителей трех держав. Решен вопрос об окончательном разгроме Германии и об оккупации ее. Разрешен вопрос о послевоенном устройстве мира.

Руководители трех держав постановили организовать новое временное правительство Польши. Рекомендовали Тито[347] и Шубашичу[348] организовать временное правительство Югославии.

Закончена ликвидация противника в Будапеште.

Мы живем под Кенигсбергом, в 8 км от передовой. Вероятно, завтра передвинемся в другое место. Вахтеров уже уехал сегодня. Сверчков привез несколько писем. Два от Мещеряковой. Одно из них было возвращено и послано вновь. Вот цитаты из письма от 31.10.44 г.:

У Юры открылись приобретенные в Ейске способности к путешествиям за счет уроков, к проказам, которых местные дети и придумать не могли. Его учителя выгоняют с уроков, ловят за куревом, отбирают книги и т. д. Мы стали ссориться. Вчера он мне заявил, что и сам не рад тому, что не умеет себя вести, как подобает ученику. Мне страшно неприятно слышать ежедневные жалобы учителей.

В другом письме от 13.12.44 г. она пишет:

С Юрой все утряслось. До него дошло, что у меня и так достаточно забот, и ему пора понимать, что такое хорошо, что такое плохо. Он избран старостой класса и помогает устанавливать порядок в классе. Решил готовиться в комсомол. Все это обязывает его быть организованным. Юра уже не мальчик, а подросток. Мне странно иногда становится; он рассуждает по-взрослому, ведет себя как не оперившийся, но уже петушок.

В письме от 5.1.45 г. она пишет:

Юра томится по тебе, очень беспокоится, если долго не пишешь.

Вторую четверть он окончил успешно. По всем предметам 5, только по алгебре 3. Работает много, удивляется, как это мне удалось приучить его усидчиво работать. С учителями подружился. Я жалоб на него уже не слышу. На елке читал отрывок из «Мцыри». Прочитал очень хорошо. Дома послушный. Помогает по хозяйству, но упрямство еще есть.

Юра в письме от 31.X.44 г. пишет:

Я обеспокоен твоим долгим молчанием. Вот уже два месяца от тебя нет писем. Где ты и что с тобой – об этом я ничего не знаю.

В Ейск приехал Г. Н. Красовский и стал директором педучилища. Тамара Михайловна уехала в Пашковскую. Выходит, что Тамара Михайловна все распродала и увезла с собой, а мы остались в том, в чем есть.

Получил еще незначительные письма от Дагаева и Анисимовой (Дмитренко).

Интересное письмо прислала Валя Бардакова. Цитирую:

Василий Степанович, родной! Сегодня получила ваше письмо. Я бегала, прыгала, как ребенок. Я целовала это письмо, потому что оно написано вашей огрубевшей рукой. А в конце я ревела. Я не могу представить вас в такой обстановке, где вы сейчас. Я всегда думала, что вы всегда чисты и опрятны и по-прежнему с такими же нежными, почти детскими пальцами, как в педучилище. Как обидно за все то, что вам приходится переносить сейчас! И вот сейчас, как никогда, хочется увидеть вас, согреть вас своей лаской, прижаться к вам и долго, долго плакать. Как хочется разделить ваши трудности, хочется помочь вам, сделать хотя бы небольшое, но приятное для вас дело. Я бы с радостью пожертвовала всем, ради хотя бы небольшого улучшения теперешней вашей жизни.

… Может, хотя бы письмами я буду немного согревать вас. Я иногда представляю, как я после войны встречу вас, как я брошусь к вам. Но когда это будет? О боже!

16 февраля 1945 г.

Продолжаем жить в Левиттене, в поселке на подступах к Кенигсбергу. На переднем крае некоторое затишье, только для порядка бухают батареи, ведя артиллерийскую дуэль.

На передовую везут боеприпасы, идут танки. Оттуда везут раненых в госпиталь, который расположен рядом с нами.

Немецкого населения здесь нет. Военных тоже мало. Позавчера мы ходили по домам разыскивать печку, чтобы устроить баню, и неожиданно в одном доме наткнулись на немцев – старика и старуху. Мы с любопытством смотрели на них. Они встретили нас как обреченные и ко всему готовые. В их глазах не светился страх и ужас. Нет, их глаза были полны самым неподдельным безразличием.

В нашем доме живет одичавшая и ожиревшая от валяющегося кругом мяса старая кошка. Я хотел ее поймать, но она убежала.

В соседнем доме, в причнике[349], забившись в угол, живет собака. Днем я ее никогда не видел и застал ее там крепко спящей. Она бодрствует, очевидно, по ночам.

Корова наша по-прежнему доится и снабжает нас два раза в день молоком. Свиные туши постепенно начинают протухать.

Ребята уже объелись и свинины, и молока и почти ничего не едят. Саша Букатов, засоривший желудок, лежит на полу и стонет. У него ноет под ложечкой и позывает на рвоту. Я боюсь, чтобы он не отравился. Сегодня он решил сделать молочный кисель из «крахмала» – «мондамин»[350]. Я попробовал на язык этот крахмал. Он был соленый. Я сказал, что это не крахмал. Но Саша все-таки смаковал его, сварил кисель и, кажется, немного съел его. Боюсь, не приключилось бы с ним чего плохого.

Днем я часа два уснул и сейчас пишу письма. Видел я во сне Т. А. Будто война окончилась, и я вернулся к ней. Была летняя теплая безлунная, но светлая ночь. У Тамары все укладывались спать – бабушка, мать Тамары, брат ее, его три товарища и сама Тамара. Они уходили куда-то в комнаты. Я намеревался спать с Тамарой и пошел ее разыскивать. Со мной была Галочка. Мы ходили вместе с нею и в полумраке видели спящих людей. Было совершенно тихо. Я поражался, что этот маленький одноэтажный домик имеет так много комнат, веранд и всяких пристроек. Уже на рассвете мы с Галочкой увидели Тамару на веранде за пальмой. Я сказал, что ищу ее. Она довольно бесстрастно ответила, что мне не следовало ее искать, а нужно было ложиться спать на диване.

18 февраля 1945 г.

В Левиттен вчера вечером пришел запасной полк. Сегодня мы не найдем покоя от покушений на наше имущество. Бойцы запасного полка голодны, как церковные крысы, и тянут все что попадет. Сегодня у нас из кладовки один боец утащил пол-поросенка (кг 10). Мы с Вахтеровым увидели и побежали за ним в соседний дом. Укравший кинул поросенка под нары и накрыл его шинелью. Я вытащил поросенка назад. Тогда человек 5 бойцов стали просить, чтобы я отрезал им мяса, и наперебой стали любезно предлагать кинжалы, финки и ножи. Я отрезал кг 3, и мы разошлись миром. Потом у нас утащили фонарь «летучая мышь», я настиг вора на чердаке и фонарь отобрал. Затем несколько человек пытались увезти наши дроги. Теперь мы боимся за свою корову и лошадей. Живем здесь целую неделю, но до этого дня ничего подобного не видели.

Мы закрыли все двери, но все равно каждую минуту уже кто-нибудь в коридоре, забравшись через чердак, или лезет в окно, чтобы что-нибудь утащить.

За вчерашний и сегодняшний день я написал 17 писем. Надо бы написать еще штук 5, но у меня кончились конверты. С письмами я поторопился, предчувствуя, что не сегодня завтра нам придется сниматься и передвигаться в другое место.

22 февраля 1945 г.

Канун праздника, дня Красной Армии, а нам даже не доставили продукты в Левиттен, в котором мы продолжаем жить. Правда, мы не нуждаемся, т. к. свинина у нас еще есть (дня на три), корова продолжает доиться, сало тоже есть, картошки сколько угодно, даже есть немного муки. Но нам нужен табак, сахар, да и праздничных по 100 гр. водки выпить было бы неплохо.

Молоко в пресном виде нам надоело, и теперь я делаю простоквашу, творог, мацони. Сегодня, например, мы ужинали жареный картофель с жареной свининой, сырники с мацони, молоко кипяченое, кофе, чай.

Жизнь стала несколько разнообразней.

Запасной полк занял все дома и квартиры рядом с нашей. Мы от этого пострадали, т. к. у нас украли полмешка муки, несколько мешков овса для лошадей и еще кое-что. Да, иногда они у нас выдаивают корову раньше нас. Но зато кругом произведена очистка помещений и дворов от всякого хлама, мяса, туш и неубранных трупов. Очищен и наш двор. Стены к празднику расписаны лозунгами, у домов натыканы в землю елки, что несколько скрывает разрушения.

Вчера рядом с нами в сарае была звуковая кинопередвижка, и я видел «Зою»[351], кинофильм о Зое Космодемьянской[352]. Картина слабенькая, хотя о ней и кричали много. Неудовлетворительно показаны эпизоды, прославившие Зою, деятельность в партизанском отряде и ее героическая смерть. Мне понравился эпизод «Ей шла семнадцатая весна», момент, когда Зоя со своим товарищем возвращались из пригородов Москвы, где они гуляли. Запомнились ее ноги, несколько напомнившие мне ноги Азы Христенко.

Линия у нас работает хорошо. Повреждений нет. Моя работа в основном состоит в приготовлении пищи. Вчера с Сашей Букатовым мы очищали от всякого хлама кладовку.

Сегодня я ходил мотать провод, который снимается впрок с линии. Без тамбура мотать очень неудобно. Провод сталистый и не покоряется.

Поработав минут 30 и достаточно заделав грязью свои теплые брюки и гимнастерку, которые только вчера я с таким трудом выстирал к празднику, я решил делать тамбур[353]. Федоров, работавший со мной, поддержал мою инициативу. Мой взор остановился на соломорезке, на ней было маховое колесо и, что самое главное, шкив. Я нашел подходящую по диаметру шкива деревянную бочку, мы с Федоровым распилили ее пополам, половину бросили, а половину набили на шкив и приколотили к нему гвоздями. Потом к шкиву же прибили крестовину, тамбур был готов, и дело у нас пошло весело. Бухта моталась ровно, хорошо и быстро.

В разгар работы меня позвал Саша, вручил мне папку с документами, которые нужно спешно доставить нашему комвзвода. До него четыре-пять километров. Но мне подвезло. Ехали представители военторга на паре добротных немецких лошадей, они за полчаса довезли меня. Обратно я приехал на машине, прицепившись на повороте. Правда, здесь я чуть не пострадал. Доехав в Левиттен, я на ходу же решил соскочить. Но машина шла быстро, и я почувствовал, что, если я брошу руку и попытаюсь побежать по земле, меня перекувыркнет через голову и убьет. Так я провисел с полкилометра, пока по моей просьбе бойцы постучали шоферу, и тот замедлил ход. Я пробежал несколько метров за машиной, а затем повернул обратно и пошел домой, т. к. шофер уже провез меня в конец Левиттена.

На машинах везут бойцов к Кенигсбергу на передовую. Произвели они на меня тяжелое впечатление, от которого я не могу отделаться и сейчас. Они, словно приговоренные к смерти, сумрачно молчали или, как обреченные, спрашивали, далеко ли до передовой. А на передовой последние три дня беспрерывно гудит – то на левом, то на правом фланге.

Противник не только сопротивляется, но [и] перешел к ожесточенным контратакам и даже заставил наши части на полуострове за Кенигсбергом отступить. Идут жестокие бои, ежедневно уничтожается по 70–80 вражеских танков и такое же количество самолетов. По этим данным и по усиленной подброске в район Кенигсберга подкреплений можно догадываться, что там тяжелые потери с обеих сторон.

Я все больше становлюсь суеверным. Уже я уверен, что, если увижу женщину с грудным ребенком во сне, значит, заболею. Так оно и получилось позавчера. Я видел во сне Марийку, которая кормила грудью ребенка. Ребенок не мог высосать молока из ее упругих маленьких сосков, она попросила это сделать меня. И я, как известный мопассановский бродяга[354], сделал это и увидел, что из соска фонтаном бьет молоко. Через час я заболел чем-то вроде холерины. Меня несло, знобило, кидало в жар. Целые сутки я провалялся в постели. Вообще три дня подряд я вижу тревожные сны. Вчера я видел сон, который продолжался, когда я встал к аппарату, разговаривал часа полтора, а потом снова уснул. Уже улетучились подробности этого странного сна, но в общих чертах я его помню.

1) Марийка, я, Т. А., Саша, Лида собирались через день сделать у Т. А. с Сашей вечеринку и деятельно готовились к ней. Особенно я и Лида. Мы с Лидой отправились к Тамаре на совещание.

После этого я пробудился.

2) Я с Марийкой иду, разрешив какое-то важное дело. На улице Марийка говорит: «Теперь мы должны атаману (хулиганскому атаману, что ли?) купить четверть, и все будет в порядке. Иначе тебя убьют».

Не помню, куда девается Марийка, а мы с Лидой идем к Т. А. Шагаем по лестницам. Я вижу, что забрался на третий этаж, а мне надо на второй. Я спускаюсь и слышу невидимый голос Лиды.

Я на втором этаже с Лидой. Мы открываем дверь и спускаемся в квартиру Т. А. в какой-то подвал, выбеленный известкой, без окон, освещенный электричеством. Мы видим полную комнату людей, уставших и пьяных после вечеринки, захламленный стол, накрытый белой скатертью, обильно политой красным вином, крошки, пепел, кости, грязные тарелки. Кроме Т. А. в прозрачном черном платье, есть еще женщина тоже в черном платье. Саша в своем военном обмундировании и много мужчин, его друзей, в гражданском. Мы с Лидой перебрасываемся недоуменными фразами: «Мы собираемся вечеринку справлять завтра, а вечеринка состоялась сегодня и без нас».

Неизвестно куда девается Лида. Я спускаюсь по лестнице вниз, в комнату, подхожу к столу. Меня никто не замечает, и никто со мной не говорит. Видит меня только Саша, но и он молчит. Постепенно расходятся гости. Уже рассвет. Но вот почти все снова возвращаются. Оказывается, они перепутали шляпы, пальто, галоши. Кто-то достает портсигар с сигаретами, кто-то берет сразу штук пять и кладет в другой портсигар, из которого другие украдкой берут по одной и закуривают. Хочу взять и я, глядя через чье-то плечо. Но я вижу, что, опустив голову на лежащие на столе ладони, Т. А. с каким-то презрением смотрит на меня. Я отвожу уже протянутую руку без сигареты. Кто-то из кармана высыпает на стол несколько черноватых печений и крошки от них. Они рассыпаются по скатерти. Встает со стула, пошатываясь, Т. А. и пьяным голосом, еле выговаривая слова, говорит: «И мне бы печенья п-па-ро-чку!» Кто-то подбрасывает ей.

Говорят о брюках, смотрят на мои. Я знаю, что у меня хорошие белые брюки с черной полоской вдоль.

Я гляжу на них и вижу, что они ужасно вытерлись на коленях и стали в этих местах просто черными. Мне ужасно совестно, что все так прекрасно одеты, а я беден. И с этим чувством обиды и горечи я просыпаюсь от телефонного звонка.

Сегодня я видел во сне какую-то школу, куда меня назначили работать. Был в театре школьной самодеятельности, где учащиеся инсценировали что-то из Пушкина и читали его стихи. Потом ночью я искал этот театр снова (после антракта). Исходил десятки улиц и не мог его найти. Наконец, на рассвете мне показали его. Это был очень неприветливый скотский сарай, где была солома и следы недавнего пребывания животных.

Потом снилось мне, что я был в бане и остался без белья голым (все украли), а мне нужно было прямо из бани спешно на автомобиле ехать на другую точку.

Я не помню, как я поехал. То ли прикрывшись плащ-палаткой, то ли в нижнем белье, которое дал мне Вахтеров.

Припоминаю, что это не баня, а курортная водолечебница. Когда я мылся голый, туда вошла и легла на скамейку голая жена Симы Левченко[355] – Галина Мицкевич. Я видел, что она, заметив мою наготу, да еще почему-то стриженое известное место, стала по-женски спрашивать, как это бывает в порыве совокупления. Я догадывался, что она кончила, глядя на меня.

А в самом деле в это время спящий рядом со мною Федоров тоже вздрагивал, видя какой-нибудь эротический сон.

Полдвенадцатого ночи. Догорает в лампе последний керосин. Надо ложиться спать. А на передовой грохот, вспышки разрывов, бой, смерть, ужасы.

23 февраля 1945 г.

День Красной Армии. Наш праздник. Я помню эту дату за ряд лет.

В 1942 г. я этот день отмечал дома. В училище устроил вечер с прекрасным концертом, который был устроен совместно силами учащихся и подшефной воинской части. Трудно было сделать светомаскировку в большом здании с массой огромных окон. Но девушки хорошо справились с этой задачей. У меня в кабинете было вино. Кое-кого я угощал, особенно подшефных военных. Дома у меня было 16 литров вина и водка, и мы в семейном кругу со знакомыми хорошо отметили этот праздник.

В 1943 г. я этот праздник отмечал в армии, в станице Калужской на Кубани, у склада с боеприпасами. Я был голоден, сидел без продуктов и весь день провел за писанием писем.

В 1944 г. день этот я провел в Ленинграде, в 14‑м запасном полку. Весь день прошел в суете построений. На торжественном заседании я был избран в президиум и отмечен в приказе по полку, как отличник боевой и политической подготовки.

В 1945 году в Германии, в поселке Левиттен день Красной Армии прошел буднично. С утра сеял мелкий дождик. Мы проснулись в 9 часов, я приготовил завтрак. После завтрака Саша Букатов ушел на 274‑й КП, чтобы там выпить с ребятами, которые где-то достали спирту. Его до сих пор нет, хотя уже 10 часов вечера.

Мы с Федоровым остались дома, побрились. Стала капризничать линия. Капризничает и сейчас. С КП 273 и 274 три раза выходили на линию и повреждения не нашли. Сейчас снова всех вызвали на контрольные столбы для испытания цепей. Федоров на столбе. Вероятно, придется выходить на линию.

Я весь день разбирал найденную немецкую стереотрубу. В конце концов разобрал на части, из которых уже ничего сделать нельзя. Меня интересовали линзы, из которых я намеревался сделать подзорную трубу. Но линзы оказались малопригодными для этого.

Вечером я почитал Федорову эти записки и теперь пишу. В соседней комнате прибывшие в запасной полк бойцы делят полученную по 100 гр. водку. Хочется выпить и мне.

Кто-то приятным голосом, тенором, лирически запел о девушке в серой шинели, о девушке, которую не забыть[356]. Песня перенесла меня в прошлое, в Ейск. Вспомнились друзья, знакомые. Сразу нахлынули воспоминания о Тамаре, Лиде. Они сегодня вспоминают обо мне и, может быть, даже выпили по стакану вина за мое здоровье.

Вспоминает обо мне и Юра. Он сегодня, наверное, написал мне грустное письмо. Не написать ли писем и мне?

24 февраля 1945 г.

В соседней комнате бойцы, уходящие на передовую, грустно поют на мотив есенинского романса «Вечер черные брови насопил», и снова о девушке в серой шинели. Как-то слишком грустно и лирически звучит концовка: «Эту девушку в серой шинели не забыть ни за что, никогда» – и все переворачивает в душе.

Через несколько часов эти бойцы попадут в бой. Некоторых из них ждет слава, другие же получат ранения и попадут в госпитали, иные найдут смерть на этой чужой земле, вдали от своей родины и любимой девушки или семьи.

Но никто в эту минуту не думает о славе. Все погружены в созерцание своей мечты. И под эту грустную песню думают о своей еще не прожитой жизни, о молодости, о недолюбленной любви, о неосуществленных планах или о семье, у кого она есть. Каждый втайне надеется, что его минует смерть, что он останется жив, довоюет до победы и, счастливый и радостный, вернется в свой родной уголок, будет с тревожно бьющимся сердцем идти по знакомой улице, замечая произошедшие за время войны перемены.

Родная моя Тамара[357]!

С другими грущу и мечтаю я. И кажется мне, что, когда я войду к тебе во двор, будет раннее утро. Я взгляну на цветущие в палисаднике розы, на огромный куст сирени у забора, сяду на садовую скамейку, сбросив свой вещмешок у столика, и стану наблюдать за пробуждением в доме…

Вот прошла бабушка к своим курам. Торопливо заходила из комнаты в комнату твоя мама. Вот сладко зевнула разбуженная в школу Галочка, и вдруг я слышу давно знакомый и родной твой голос: «Галюся, надо, родненькая, одеваться».

… Снова тревожно стучит ошалевшее сердце. Я вижу, как ты выходишь во двор в домашнем халате и ночных туфлях, подкрадываюсь к тебе и сзади хватаю на руки. Ты вскрикиваешь от неожиданности, но ты уже у меня на руках, узнала меня и прижимаешься, охватывая мою шею руками. Мы куда попало целуем друг друга, и на глазах выступают радостные слезы.

Так под грустную песню мечтают люди, солдаты, о самом близком и дорогом, а впереди война, в воздухе стремительно проносятся с резким рокотанием самолеты… Но вот раздается команда, и ко всему готовые, поднимаются и выстраиваются солдаты, отряхивая с глаз и души пелену мечтаний. Они идут на поле боя.

Вечер. Передали приказ Верховного главнокомандования о взятии Познани. Вчера вечером я достал у бойцов газету с приказом т. Сталина № 5 ко дню Красной Армии. Наши войска за январь – февраль продвинулись на территории Германии на 270, 480, 540 км, взяли 300 городов, 15 000 км ж. д. линий, взято в плен 350 000, уничтожено более 800 000 немцев.

Сегодня весь день с Федоровым на линии и мотали провод. Намотали 5 бухт, кг 200. Самое трудное было перевезти наш механизированный тамбур на расстояние километра – полутора. Мы нашли тачку, и на этой одноколесной штуке нужно было перевезти неустойчивое и тяжелое устройство. Мы устали и пропотели, так что Федоров хотел снять даже нижнюю рубаху. На дворе, конечно, не настолько тепло, чтобы это делать. По крайней мере, у меня все время мерзли ноги в моих резиновых сапогах, хотя они были обмотаны двумя парами теплых портянок и одеты в теплые шерстяные носки.

Наработался за день порядочно. У меня болят мускулы и ломит кости.

Из моего письма Марии Яковлевне Мещеряковой:

У вас, вероятно, был вечер. Возможно, ты вспомнила меня и, может быть, немножко взгрустнула. В праздничные дни я всегда вспоминаю тот парад, который мы наблюдали с тобой из квартиры. Это был первомайский парад. Собственно, я вспоминаю не парад, а тебя, твое серое весеннее пальто, цветы, твое настроение…

Но что сделаешь, если жить приходится не так, как хочется!

А годы идут стремительно! Для меня они уже, говоря откровенно, прошли. Пусть даже я останусь жив, меня минует смерть на войне, и я вернусь «домой». Что у меня осталось? Как начинать жить? Начинать сначала? Какое начало, когда уже надо ждать конца!

19 марта я начинаю жить сороковую весну. Подумать только! А я еще и не жил, только собирался. Вот, думал, счастье близко!

В прошлом масса растраченных впустую лет и множество ошибок! В душе пепел, зола и горький дым воспоминаний! В будущем безрадостная и бесприютная старость!

26 февраля 1945 г.

Турция захотела участвовать в международной конференции по вопросу послевоенного устройства мира. Три союзных державы предъявили ей требование, что это возможно только в случае, если Турция объявит войну Германии и Японии. Турция объявила войну. Конечно, она будет воевать только морально и геополитически, как Иран, но все же это плюс для СССР и союзников – некоторый щит от ножа в спину.

Сегодня приехал Вахтеров и привез табак, по 100 гр. праздничной водки и мои документы о работе в Ейске. Водку мы выпили с удовольствием (жаль, что мало!), табак курили с наслаждением, а вот документы пока у меня будут лежать лишним грузом, до конца войны.

1 марта 1945 г.

События приходят всегда неожиданно. Позавчера капитаном было отдано распоряжение – доставить провод на двух лошадях.

Это была для нас задача. На стоявшую у нас аверкиевскую Белку не было упряжи и дуги. И вот Вахтеров и Саша Букатов начали все это сооружать. Старый хомут был найден где-то на чердаке, упряжь кое-как сделали из веревок. Но самое трудное – это дуга. В Германии ездят без дуг, и найти ее здесь просто невозможно. И вот Саша Букатов вспомнил, что на строительствах НКВД, где он отбывал заключение, з/к сами мастерили эрзац-дуги. И Саша смастерил ее. Дуга имела вид буквы А: две палки врезываются друг в друга вверху и скрепляются гвоздем, ниже так же врезывается распорка. Дуга была готова. Тут встал вопрос: кому же ехать на Белке с этой дугой?

Тяжелый жребий пал на меня. Вчера мы отправились: впереди Вахтеров на Кукле, за ним я на Белке. Из-за этой «дуги» я стал посмешищем для всех встречных. Вначале, краснея, я пытался объяснить, почему такая дуга. Это не принималось в резон, и люди продолжали смеяться. Потом я стал просто отворачиваться, встречая людей, и делал вид, что не замечаю насмешек. Но дело было не только в дуге. Сама телега тоже имела печальный вид. Одна оглобля была лопнувшей, обмотана фрицевским мундиром и поверх скреплена проволокой. Переднее колесо справа не держалось и несколько раз по дороге слетало, т. к. гайки были с сорванной резьбой. Лопались проволочные тяжи, т. к. регулировщики не давали возможности ехать по шоссе и прогоняли на обходные пути, которые пролегали среди полей и были настолько грязны, что иногда грязь вливалась в ступицы. Но самое главное – это Белка. Ей уже лет 20, и она еле передвигается. К этому ее еще приучил Аверкиев, который любит ездить шажком. К тому же она еще хромала на левую заднюю ногу. Я пытался погонять ее кнутом. Это не помогало. Бил ее палкой. Это тоже было бессмысленно. Некоторый успех имели выстрелы, которые я делал из винтовки время от времени. Но не мог же я беспрерывно стрелять! Я сделал кнут из кабеля. Ставши на колени, беспрерывно дергал за вожжи, одновременно лупил ее кнутом. Мне было жарко. Я со злости кусал себе губы и в конце концов дошел до такого состояния, что стал думать: «Если бы я знал, что отделаюсь месяцем гауптвахты, я бы с удовольствием застрелил эту сволочь».

Часов в 10 вечера мы добрались до города Тапиау[358], где располагалось наше хозяйство, покрыв, таким образом, расстояние в 45 км.

Взорванный мост достраивался. Нам нужно было переправляться через реку Прегель по временному мосту, у которого по обеим сторонам была ужасная грязь и «пробка» от застрявших машин. Мы дождались очереди и поехали. На середине моста у Вахтерова лопнули тяжи, и нас чуть не сбили в реку машины. Кое-как мы съехали в самую грязь. Вахтеров в темноте стал чинить тяжи. Чинил примерно час. Наконец, мы поехали. Вахтеров вскоре скрылся из виду, моя же Белка не хотела везти, и я не знал, куда ехать. Наконец, с большим трудом выбрался из этой грязи и стал подниматься в гору, чтобы въехать в город. Впереди слева я услышал голос Вахтерова. И вот на этом промежутке Белка не захотела идти влево. Я ее влево, а она, проклятая, вправо. Я уже дошел до такого состояния, что чуть не упал в обморок. На помощь пришел Вахтеров и какой-то проходящий боец. Общими усилиями мы направили это отвратительное животное по правильному пути.

И вот я в г. Тапиау. В роте произошли внезапные изменения. Вчера слишком долго исправляли повреждение на участке 4‑го взвода, так что даже генерал приезжал. Кончилось тем, что снят Матаров, бывший за комвзвода, и уже сегодня откомандирован из части бывший заместитель комроты по техчасти лейтенант Медведев. Жаль Матарова. Он хороший и честный работник.

Мы, оказывается, уже принадлежим к 1‑му Прибалтийскому фронту.

Я получил продукты, и завтра с утра мы с Вахтеровым уже на Кукле отправляемся обратно. По улицам под охраной одного бойца ходят немецкие девушки лет по 15–16 и убирают всякий мусор. Другие сотнями гонят в Россию коров и баранов.

Здесь я узнал из газеты, что 25 февраля умер Алексей Толстой. Читал интересную статью И. Эренбурга «В Германию» («Красная звезда» за 22, 23 и 25 февраля), в которой он описывает Восточную Пруссию и все те места, где был и я. Статья верная. Эренбург только не освещает одного вопроса. Да это, пожалуй, и не надо.

3 марта 1945 г.

Установившаяся ранняя весна внезапно растоптана еще не ушедшей зимой, снежной и суровой. Вчера, пока мы с Вахтеровым ехали долгих 45 км на Кукле из Тапиау в Левиттен, погода издевалась над нами сколько хотела.

Солнце несколько раз пыталось обогреть нас, но обнаглевший ветер начинал свирепо дуть то с той, то с другой стороны, нагромождая мрачные, как сажа, и огромные, словно горы, тучи одна на другую, в которых пропадало солнце, не оставляя на небе светлого пятна.

Дорога извивалась причудливо, как все дороги Германии, и свирепый ветер норовил нам напакостить прямо в глаза. Он беспрерывно сыпал нам в лицо крупу, которая рассекала лицо, хлестала по щекам и глазам, словно кнутом. Когда ветру казалось это недостаточным, он развязывал среди туч какие-то невидимые мешки и сыпал оттуда крупным и липким снегом. Потом он гнал нам в лицо снежную пыль и дорожную грязь и совершенно ослеплял, так что невозможно было следить за дорогой и проходящими машинами. Вероятно, ветру очень хотелось, чтобы мы угодили под машину. Но Вахтеров даже в этом вихре угадывал машины впереди и сзади и сворачивал лошадь вправо, прижимая ее к самым деревьям у кювета. Ветер бросался на телефонно-телеграфную линию, выл и свистел, как Соловей-разбойник, ломал на деревьях ветки и с размаху, как безумец, бросал их на провода или уносил далеко в поле.

Так он провожал нас до самого дома, а потом всю ночь носился вокруг, сыпал снег на чердаки, задувал в щели, стремился замести вход в наш дом, нагромождал сугробы по углам. Не переставал он беситься и сегодня весь день.

К вечеру сегодняшнего дня он совершенно обессилел от своих безумств и где-то свалился и уснул. Небо прояснилось. На нем засверкали звезды, и заискрился снег, которого было почти по колени.

Читал сегодня газеты за 1 и 2 марта. Союзники имеют большие успехи. За 2–3 дня занято свыше 20 городов и взято в плен до 20 тысяч немцев.

4 марта 1945 г.

Счастье нам начинает изменять. Снится мне вчера, что я веду корову через речку, покрытую хрупким льдом. Лед начинает проламываться под коровой, и вдруг она исчезает в полынье, которую прикрывают большие льдины.

Я просыпаюсь. Выходивший во двор Вахтеров сообщает, что у нас из сарая увели корову. Посмотрели следы. Они дошли до автомобильной дороги и там потерялись. Так мы остались без кормилицы. Мясо у нас тоже кончилось, так что мы теперь волей-неволей должны перейти на паек.

Наш период пребывания, как мы говорили, в «доме отдыха» закончился. Завтра к нам на точку прибывают Кутлов, Бабаев и старший лейтенант Попов.

Жизнь как-то должна измениться.

Ночью я видел второй сон. Мне снилась Тамара и Лида. Не могу припомнить сюжета сна, но был он какой-то беспокойный.

Читал армейскую газету за 3 и 4 марта. Хорошо продвигаются союзники, начавшие свое наступление 23 февраля. Заняли Трир, находятся под Кельном.

6 марта 1945 г.

Дни идут, события меняются. Жуков и Рокоссовский вышли к Балтийскому морю в Померании, образовав новый «мешок» западнее Данцига и далеко западнее Кенигсберга.

Союзники ежедневно берут по 6–7 тысяч в плен.

Произошли изменения и в нашей жизни. Во-первых, вчера нам один лейтенант запасного полка указал местопребывание нашей коровы, и Саша привел ее домой. Так что мы теперь снова пьем молоко.

Во-вторых, вчера приехали Кутлов и Бабаев. Начальником точки теперь Кутлов.

Сегодня к вечеру приехали старший лейтенант Попов и Сперов.

Снился мне сегодня сон, будто я очень больной в амбулатории, и меня, до пояса раздетого, выслушивала женщина-врач. После осмотра она куда-то ушла, ничего не сказав мне и не выписав рецепта. Я больной, надев рубашку, пошел разыскивать ее и, не найдя, сел на длинной белой скамье в зале ожидания. Вдруг я увидел здесь же Марийку. Она все ближе подвигалась ко мне и что-то говорила, время от времени глядя на меня. Я тоже. Я натолкнулся головой на чье-то лицо и оглянулся. За мной сидел Яков и пытался прикоснуться к моему лицу подбородком. Я сжал правую руку в кулак и ударил его в подбородок, но был бессилен от болезни и почувствовал, что не причинил ему особого вреда. Я встал. Рядом шла Марийка и за нею Яков. Помню, я спросил ее: «Почему ты здесь?» Она ответила: «Сахарин». Я понял, что она, как спекулянтка, привозила продавать сахарин.

Я снова устал и опять сел отдохнуть недалеко от швейцара (женщины). Марийка подошла к этой женщине, та открыла ящик стола и указала ей завтрак. Марийка стала есть слоеную булочку, по обыкновению отщипывая от нее кусочки.

Она была в короткой юбке с голыми ногами. Я смотрел на ее ноги и удивлялся, что они стали гораздо тоньше. Одета она была в темно-зеленое, хорошо сшитое демисезонное пальто, поверх которого была одета кружевная белая длинная накидка. В руках Марийка держала корзинку, с которой ходят на базар.

Я на выход, в свою квартиру, которая была здесь же, в амбулатории.

В комнате были спущены шторы, и когда я поднял их, то увидел, что в комнате в креслах сидят женщины и возле них больные дети лет 2–3. Дети насорили по всей комнате, набросали ломаных игрушек. Я попросил женщин освободить комнату, и они постепенно ушли, забрав своих детей. У меня не было сил убирать комнату, и [я] грузно сел в кресло, беспомощно положив руки на поручни.

7 марта 1945 г.

Сегодня говорят, что союзники заняли Кельн и еще десятка два городов и населенных пунктов и захватили огромное количество пленных.

В свою очередь, наши войска тоже имеют большие успехи.

Видел ряд интересных снов, запомнился один. На дороге где-то у Гросс-Хогенхагена, где я шел, в солнечном свете пролетела белая птица, вроде чайки. С шоссе, из проходящей машины, раздался выстрел. Раненая птица стала падать, и ее зацепила рукой какая-то молодая и хорошо одетая дама, шедшая с мужчиной. Птица продолжала лететь и снижаться и упала прямо к моим ногам в грязь. Я ухватился за птицу. Она продолжала трепыхаться и как-то разделилась на три живых самостоятельных части. Как бы на три птицы. Я их удержал. С машины спешил ко мне стрелок, и я по погонам увидел, что это генерал-майор. Он сказал, забирая птицу из моих рук: «Я в гражданке десятки таких убивал».

Бойцы запасного полка питаются плохо. Некоторых я подкармливаю, и они несут мне махорку, которую мы курим не переставая.

8 марта 1945 г.

Вечер. Только сейчас вспомнил, что сегодня Международный день женщин. В прошлом году в этот день в 14‑м запасном полку в Ленинграде, будучи дневальным по роте, я сочинял стихи и писал письма.

Теперь я в Германии. Уже месяц, как я сижу в Левиттене, на подступах к Кенигсбергу. Солдаты из запасного полка все уходят на передовую. Грустные песни поют люди, отправляясь в эту мясорубку:

Ой умру я, умру я.

Похоронят меня.

И родные не узнают,

Где могилка моя[359].

Я весь день хожу под впечатлением этой песни. Она звучит у меня в ушах и в сердце и держит душу в тяжелых цепях грусти.

Из нашей части тоже начинают выдергивать людей на передовую. Вчера из нашего взвода отправили Бабаева. Не знаю, кого отправили из других взводов.

А в запасном полку люди прибывают сюда на день-два из госпиталя, чтобы опять отправиться в этот ад огня и смерти. Многие из них уже имеют 3–4 ранения и все не могут выскочить их этой ужасной орбиты, из заколдованного круга: запасной полк – передовая – госпиталь – запасной полк и вновь передовая.

Этот путь многие совершают до тех пор, пока не погибнут от вражеского огня.

12 марта 1945 г.

Позавчера ездил на «Антенну» на партсобрание. Был председателем собрания. С меня сняли взыскание за рыбную ловлю.

Удивила характеристика, которую дал комвзвода, а сочинил, вероятно, Сперов. Писали-писали за здравие, а кончили за упокой. Указали, что я получил две благодарности от комвзвода, что проводил хорошо политработу, а в конце написали «больше всего любит быть поваром, а связью не интересуется».

Вернулся в Левиттен вчера. Туда и обратно ехал на попутных машинах и довольно удачно.

Сегодня весь день наводил порядки, чистил, мыл, т. к. предполагалось, что приедут Головин и Малиновская.

14 марта 1945 г.

Перемены на войне всегда приходят неожиданно.

Вчера с утра была дана команда мне и Букатову, а с КП № 274 Садовину прибыть на [№] 129 в Гросс-Линденау на ремонт линии. Мы поехали в противоположную сторону и все-таки попали куда следует, т. к. все дороги в Германии идут концентрическими кругами. Правда, мы проехали 30 км лишних и опоздали на 2 часа. Работа наша состояла в том, что мы срывали лишние цепи, а оставляли только действующие.

Столбы были Н-образные с тремя траверзами. На каждом столбе нужно было срезать 10 лишних проводов и сбрасывать на землю. 6– и 5‑миллиметровые срезать было трудно, т. к. это приходилось делать руками, сламывая упругий, неподдающийся провод. Шел дождь, столбы были мокрые, по ним скользили плохие когти. К тому же я не имел достаточной практики, и у меня то когти летели вниз, когда я переходил на траверзы, то сам я летел вниз. Устал здорово и ободрал себе руки, а также вымазал свою чистую шинель.

Мы до вечера прошли от № 196 до 272-го, т. е. 9 км, и очутились у Суворова в Гросс-Хогенхагене. Ночевать отправились на [№] 278 в Фуксберг. Вечером командир роты предупредил, что нашему взводу надо принимать КИП № 54 (в Гросс-Хогенхагене). Комвзвода отпустил нас с Букатовым за вещами. Мы привезли их.

Вчера я получил 7 писем: 2 от Юры, 2 от Рассохи, от Нади Макаровой, от Маруси Макаровой и от Анисимовой (Дмитренко Клавы).

Юра (от 1 января 1945 г.) пишет:

Дорогой папа! Поздравляю тебя с новым годом! Желаю сил и здоровья!

… Окончилась 2‑я учебная четверть. Очень большой материал мне предстоит пройти… Ведь в этом году выпускные классы сдают госэкзамены. Результаты 2‑й четверти у меня таковы: 13 предметов на 5 и один на 3. Я постараюсь в 3‑й четверти сдать все 14 предметов на 5.

Я думаю вступить в комсомол. Уже подготовился и выучил устав. Живу я по-прежнему. Только у меня сейчас плохо с одеждой и обувью. Я даже хотел на каникулах съездить в Ейск к Т. М. и забрать у нее хотя бы то, что осталось, но Мария Яковлевна не пустила меня одного. В общем, пока все благополучно. Здоровье ничего.

В письме от 14 февраля он пишет:

Из чего это ты решил, что Марию Яковлевну вызывали в школу из‑за моей дисциплины? Во-первых, ее никто не вызывал и не мог вызвать, т. к. она сама директор школы. Во-вторых, я уже давно вышел из того возраста, когда мне каждый день об этом говорили. Я теперь в школе староста класса и начальник штаба дружины. Можешь меня поздравить: меня приняли в комсомол. Живу по-прежнему, хорошо. Здоровье ничего.

Характерно пишет Анисимова, учительница:

У меня лампа со стеклом. В настоящее время это богатство.

… На дворе ветер, холод. Представляю вас в такую холодную погоду. Усталый, вы сидите в землянке или идете с котелком по воду. Это особенно мне представляется и задевает.

… Думала я вот о чем: окончится война, многие вернутся домой. А куда придет тот, у кого нет семьи?!

… Живем на тройку, но против 1944 г. лучше. В школе нет бумаги и письменных принадлежностей. Чернила делаем из сажи и бураков. Пишем на клочках. За 1‑е полугодие получили по 1‑й тетради. Все работники в отчаянии.

Какие-то слабые письма написала Зина Рассоха. 31.1.45 г. она пишет:

С неделю тому назад я получила от вас письмо, которого ждала почти целую вечность. Я даже написала письмо на имя командира части, так что пусть оно вас не огорчает. Когда Мария Яковлевна мне сказала, что вы уехали на передовую, я подумала, что изменился ваш адрес.

… Хочется вас утешить, сказать вам что-то такое, от чего бы вам стало легче. Я могу вам сказать, что на нашей земле вы будете, уже близок радостный час.

25 января она пишет:

Я отлично понимаю ваше душевное состояние и только смею вас подбадривать.

«Будет снова желанная встреча

И весеннего солнца закат,

Неожиданный, радостный вечер,

Тихий час и цветов аромат».

После войны будет очень интересно повстречаться. Вас встретит сын, товарищи, учащиеся. Это будет, возможно, в Ейске. Письма я буду писать вам чаще, только вы не грустите.

Будьте здоровы, мой любимый учитель. Крепко обнимаю вас.

Маруся Макарова сообщает, что учится в Краснодарском пединституте на литфаке, пишет, что́ видела в кино, театре, оперетте, и говорит: «Надеюсь, все это вы видели». И затем: «Завидую, что вы много видите, путешествуете, узнаете много нового». Спрашивает о Кагокове, Бородатове, а потом, кокетничая или наивничая: «Маленький вопросик: что значит хорошее письмо?»

Хорошее и, как всегда, умное и оригинальное письмо прислала ее младшая сестра Надя Макарова, работающая начальником поста ВНОС где-то недалеко от передовой:

Сегодня получила от вас долгожданное письмо. Оно положило конец моим тревогам за вас. Вы молчали что-то около 3 месяцев. Я очень беспокоилась, не знала, чем это объяснить, и написала на имя командира вашей части.

… Из вашего письма я узнала, что вам очень трудно. Вы знаете, даже по вашему почерку видно, что вы находитесь в отвратительных условиях. Раньше такой аккуратный почерк, теперь стал небрежным.

… То, что вы пишете о себе, о вашем безразличном отношении к жизни, знакомо и близко мне, т. к. я нахожусь примерно в таких же условиях.

Только в одном я с вами немножко не согласна – в том, что вы не верите в хорошее будущее, а я хоть немножко, но верю.

Неужели я, служа я армии 3 года, не завоевала себе хоть немножко счастья?! Я говорю «немножко», верно, потому, что и у меня бывают смутные минуты. А в общем ничего. (Ведь больше ничего нельзя сказать.) Скоро кончится война, и каждый найдет себе уютный уголок и свое маленькое счастье. Так и должно быть, а не иначе. На это все мы имеем полное право.

(Она смешивает жизнь с желаниями. В. Ц.) Имейте хоть маленькую надежду и не предавайтесь мрачным мыслям.

… Вы, наверное, так же, как и я, скучаете о родине. Что и говорить. Ведь от этого нельзя отказаться. Я очень скучаю о Родине, о нашей большой родине, такой гостеприимной и родной. Здесь все такое чужое.

Я засиделся. Уже два часа ночи. Бензиновая коптилка, испаряя пары, довела меня до головной боли и тошноты. Надо отдыхать, а отдохнуть негде. Думаю расстелить на полу свою шинель и спать на ней. Не первый и не в последний раз.

15 марта 1945 г.

Мы жили в Фуксберге на КИПе и обслуживали множество телефонно-телеграфных линий. У нас было плохо с продуктами. Корова наша пока осталась на № 275. Мы вчера ее не взяли, т. к. на заставе коров, если на них нет соответствующих удостоверений от командования, отбирают. Кстати, теперь отбирают велосипеды, автомашины и др. трофеи. Вчера в нашей квартире забрали мягкие диваны, кресла, часы, пианино. А однажды вечером мимо нас прогоняли трофейных коров. И вот одна из них забралась к нам в сарай, и утром ее не могли поднять.

Трофейщики, немало помучившись, бросили корову, и мы этому очень обрадовались, намереваясь зарезать ее. Но через некоторое время приехал смотреть эту корову капитан, старый седой командир трофейной команды, и, убедившись, что она не встает, уехал. Мы подождали еще несколько часов и решили корову увезти со двора в какой-нибудь сарай и там зарезать. Попытались поднять ее на веревках. Но не тут-то было. Корова казалась совершенно неспособной стать на ноги. Мы с большими усилиями выволокли ее из сарая за голову, ноги и хвост. Перекинув телегу набок, кое-как взгромоздили на нее корову и поставили телегу на колеса. Корова лежала пластом. Длинный и худой, как Дон Кихот, Герман впрягся в оглобли, остальные помогали сзади. Процессия двинулась к одному железнодорожному сараю. За дрогами семенил, щуря глаза, Саша Букатов с хорошо наточенной огромной финкой в руках.

Подъехали к сараю. Стали переворачивать телегу. И вдруг наша корова сразу ожила. Она прыгнула на ноги и стала удирать, как будто у нее и вовсе не болели ноги. Корова или догадалась, что ее хотят зарезать, или была просто хитрой и прикидывалась слишком уставшей, чтобы не идти дальше. Ее поймали и привязали в сторонке за будкой. Но тут явился капитан с командой, и корову угнали. Нам оставалось облизнуться и с разочарованием подумать об ушедших котлетах.

Сегодня получил письмо Настеньки Кривоноговой, девушки с поста ВНОС, с которой я, будучи на «Ободке», весело провел один вечер. Она пишет:

Я всегда вспоминаю о вас и о нашей короткой встрече, а теперь, как только вспоминаю, так беру ваше письмо и прочитываю по несколько раз сряду. В моей жизни вы не были как странник, а возбудили во мне те чувства, которые выпали за два года моей армейской жизни.

Я могу назвать вас особенным человеком, потому что вот именно вы возбудили во мне особенные чувства. Я никого не могла глубоко затаить в своем сердце. Тот вечер надолго остался в моей памяти, и я с грустью вспоминаю о нем. С грустью потому, что он быстро пролетел и вновь не повторился. Приходится только вспоминать о нем и жалеть о чем-то. Ну, ничего. Если будет желание, мы встретимся и это все повторим по-прежнему.

16 марта 1945 г.

На полях местами рыхлый снег, в ложбинках лужи талой воды, над землею весь день плавает, как дым, серый туман, а в невидимом небе звенят жаворонки.

Только забрезжит утро, черные скворцы роются целыми стаями на прусских дворах в кучах всякого хлама, порожденного войной, таскают перья и все необходимое для гнезд, а если гнезда разбиты осколками снарядов или бомб, скворцы делают новые на чердаках.

Вчера в Унтервангене[360], у реки, еще наполненной снежной водой, я видел нахохлившиеся почки вербы. На полях по-весеннему свежо, молодо, и ярко зеленеет озимь.

И птицам, и вербам, и ожившей природе нет никакого дела до того, что в 2 десятках километров, у стен Кенигсберга, гремит артиллерия, сбрасывают смертоносные бомбы самолеты, идут беспрерывные кровопролитные бои. У природы свои законы, вечные и непреложные, и она, даже на передовой, задымленная и забрызганная человеческой кровью, всегда прекрасна. И в свой смертный час смертельно раненый человек забывает все, от всего отрешается и видит только, как друга, цветочек белой полевой ромашки, полевой колокольчик, потревоженного жука или муравья, спасающего свою куколку. И человеку легче переносить мучительные страдания и легче умирать.

Вчера я собирался написать письма, но не смог, потому что до тошноты угорел от неисправного карбидного фонаря. Сегодня чистил и мыл комнаты с Митей Букатовым и Сережей Тиховым. Комнаты были загажены, как авгиевы конюшни, и мы потратили на уборку полдня. Вечером было устроился писать письма, но пристали ребята, чтобы я почитал дневник. Я прочел им все, что записано в этой тетради. Ребята всегда охотно слушают. Сейчас 12 часов ночи, и письма писать уже поздно.

17 марта 1945 г.

Из письма к Марии Макаровой:

Трудно ответить на твой «вопрос» о хорошем письме. Хорошее письмо – это то же, что и хорошая книга. Разве скажешь сразу, какая книга хорошая? Они говорят сами за себя, берут человека за душу, заставляют переживать, думать, т. к. они написаны с душой.

Ты завидуешь, что я много вижу и путешествую. В любую минуту от всего этого отказался [бы], чтобы больше этого никогда не видеть.

Что я вижу? Руины, смерть, кровь, человеческие страдания, и сам несу тяжелый труд войны, переношу лишения и, наблюдая смерть других, жду своей очереди. У меня потерялся вкус жизни. Вместо него пришло ужасное безразличие к себе, когда отрешаешься ото всего, что тебя связывало с жизнью, и думаешь: жив, значит, хорошо; умер на войне – тоже неплохо.

А ты представляешь меня путешественником, который поехал ради любопытства посмотреть далекие страны и, скуки ради, ходит в оперу, кино, оперетту.

Нет, не это я вижу. Я повседневно смотрю человеческую трагедию, жестокую драму и сам являюсь ее участником. Если мы, солдаты великой и ужасной войны, останемся живы и вернемся домой, то еще долго будем среди ночи с криками вскакивать с постелей в холодном поту и с признаками безумия в широко раскрытых глазах.

Не завидуй мне и никому не завидуй, кто находится на войне.

Надо жалеть и уважать людей, на долю которых выпало это тяжелое испытание.

Мы не меньше вас, а гораздо в большей степени ждем победы, но мы знаем, что победа не приходит сама, а добывается в жестоких боях и тяжелом, изнурительном военном труде. И мы добываем победу собственной кровью и своими мозолистыми руками.

20 марта 1945 г.

Вчера я начал жить сороковую весну. Обстоятельства сложились так, что я даже не мог сделать запись. Весь день прошел в суете. Позавчера вечером приехал комроты. Мне нужно было приготовить для него ужин. Потом ночью я стерег автомашину и, почти не спав, утром принялся за приготовление завтрака. Затем это бессмысленное мытье полов, потому что другие идут, не вытирая ног, – и через час на мытом полу грязи больше, чем было.

Я всегда отмечал свой день рождения и чувствовал себя настроенным торжественно. Вчера я был настроен нервно. Сегодня тоже.

Усталость и грипп к вечеру делают меня беспомощным.

Строительная рота подвешивала новую цепочку, и у нас некоторое время был и завтракал руководитель этой работы капитан Грицай Сергей Петрович, пожилой человек, угощавший нас табаком. Мы разговорились. Он оказался кубанцем, работал в станице Подгорной председателем стансовета и хорошо знал Григорьева, отца Марии Яковлевны Мещеряковой. Неонилу Федоровну он тоже знает. Мы с этим человеком запросто провели несколько часов.

24 марта 1945 г.

Эти дни прошли в неразберихе. Предполагалось, что мы будем принимать КИП № 54. Позавчера была дана команда, мы погрузили имущество на телегу и двинулись. Всю дорогу нас поливал проливной дождь. Приехали, разгрузились. Через час была дана команда ехать назад. Нас вторично вымочил дождь, что называется, до последней нитки.

Сегодня приехали новые люди и сменили нас. Завтра с утра мы едем на «Антенну» – в Топинау. За эти дни я приготовил для Юры две посылки. Завтра отвезу их на «Антенну». Ботинки так и не удалось найти.

За последние дни получил письма от Юры и Губенко Екатерины.

Юра от 28 февраля пишет: «Уже давно я не получал от тебя писем. Сам пишу редко потому, что жизнь моя течет однообразной чередой. У меня плохо с одеждой и обувью. Ведь мне никто не помогает. Ну, а так вообще мне здесь живется хорошо. Куда лучше, чем с Тамарой Михайловной Дюжевой».

Губенко от 24 февраля пишет: «Радость наполнила мое сердце, когда я получила от вас письмо. Я была ему безгранично рада, а вам благодарна. Ваше письмо произвело на меня огромное впечатление. Мне понравилась ваша искренность и правдивость, чем вы всегда отличались от всех.

… Сидим в развалинах… Тоска».

Снилась мне Тамара Паращевина – и так необычно. За день я забыл содержание сна. Помню, что с Сашей Букатовым мы приехали на короткое время к ней. Шли по улице. Тамара шла впереди. Она была постаревшей, но со следами прежней греческой красоты, в расстегнутом демисезонном пальто, как ходят беременные женщины. Я все присматривался, не беременна ли она. Она много болтала и как-то заискивала передо мной, чему я немало удивлялся. Потом уже в доме она угощала нас с Сашей, которого я представил ей. Помню, что ужин был скромный, и бросалось в глаза, что Тамара очень нуждалась. Так, на ногах у нее были какие-то сандалии с подошвами, сделанными из переплетов каких-то книг. Я даже прочел автора.

26 марта 1945 г.

Опять в Топинау. Сидим и ждем, куда нас пошлют. Выполняем всякие хозработы в роте, чистим дворы и улицы от мусора и хлама.

На дворе установилась настоящая весна. Тепло, солнечно, хорошо. Весь день ходим в одних гимнастерках.

28 марта 1945 г.

Вчера стоял часовым и в это время получил письма от Юры, Казанских и Дагаева и от Настеньки.

Юра пишет взволнованное письмо.

Дорогой папа! Добрый день или вечер. Получил только что твое письмо из-под Кенигсберга. Из письма видно, что ты идешь в наступление. Но ты прямо этого не говоришь. Лучше сказать прямо.

Я очень за тебя переволновался. И сейчас пишу письмо, а сам плачу.

Ты, значит, на передовой и идешь в бой на занятие немецкого города? А я этого до сих пор не знал. Ты мне ничего не писал об этом. Я очень боюсь за твою судьбу. Ведь у меня никого не осталось, кроме тебя. Вспоминаю тебя. Помнишь, как мы ходили вместе ловить рыбу, купаться?

Очень, очень хочу тебя встретить.

Казанские, Нина и Зоя, и Дагаев пишут: «Желаем, чтобы в новом учебном году вы были на своем месте, в аудиториях, где бы новые учащиеся, как мы в прошлом, слушали ваши лекции, которые всегда были интересны, а сейчас, с опытом, приобретенным в период отечественной войны, они, безусловно, будут еще интересней».

Дагаев говорит о Казанских: «Ты отлично представляешь, как дорого стоит учителям вырастить сознательных тружеников нашей родины. Но как приятно становится тогда, когда своих питомцев ты видишь в числе тех, которых ценят и уважают за труд и преданность нашей родине».

Настенька прислала фотографию и пишет:

Дорогой мой! Я всегда рада получить ваше письмо и с большим удовольствием ответить. Я не забыла вас и не забыла счастливые минуты, проведенные вместе. Мне хочется, чтоб прошедшее вернулось обратно, чтоб хоть один только час побыть вместе. Я думаю, что счастье еще улыбнется нам, и мы встретимся. Вы остались в моей памяти на долгие годы, и я всегда буду рада встретиться с вами.

Я нахожусь в той же Литве, но не в той деревушке, где встречалась с вами. Вот уже второй месяц, как я оставила ее, а главное, ту памятную землянку, которая стала для меня родным жилищем. Ничего не сделаешь. Такая жизнь наша: «Не живи, как хочется, а живи, как велят».

Дождемся конца войны, придет долгожданный счастливый день, когда все мы вернемся к своему прошлому – вы к сыну, я к своим родным.

29 марта 1945 г.

Наши войска заняли Гдыню и ведут уличные бои в Данциге.

Хорошо продвигаются союзники. Уже добрались до Франкфурта-на-Майне, где завязали уличные бои.

Часть наших ребят сегодня из Топинау выехала в Велау. Завтра рано утром отправляемся и мы.

Сегодня получил заказное письмо от Мещеряковой, в котором она обстоятельно пишет о Юре:

Ты редко пишешь. Мы не имели от тебя письма месяц и 8 дней. Очень волновались. В мыслях всплывали самые тревожные предположения.

Юра грустил. Ему снились всякие кошмары. Мы молча их выслушивали и ждали тревожных вестей.

Мы живем прежней жизнью. Все сыты, в тепле, уюте, но для души здесь ничего не было и нет. Юра здоров. Он преуспевает по языку и литературе, пишет отличные сочинения, изложения. Видимо, любовь к этим предметам сложилась под твоим влиянием. Он только с математикой не дружит. Усидчиво не работает, и в оценках скачки 2–3–4–5. По дому помогает. Бывает, что ссоримся, обычно из‑за школьных дел. Но мы не сердимся. Считаю, что мы живем неплохо. Я все-таки добьюсь того, чтобы он 7‑й класс окончил успешно, восполнил пробелы в знаниях за 5‑й и 6‑й классы.

У него очень плохо с одеждой, как-то все сразу полезло. Сегодня купила ему к весне чувяки. Собрали денег на брюки. Пусть тебя это не расстраивает. Мы тут устроимся со всем необходимым сами. Ты береги себя.

Сегодня Юре, как сыну фронтовика, дали подарок: печенье, сахар, мыло, масло. Ему очень приятно. Он целый день в хорошем настроении. Его мать не пишет ему совсем.

2 апреля 1945 г.

Нахожусь в каком-то хуторе около Вальдау, км в 6 от передовой. Сижу на кухне, где гуляет ветер, т. к. нет ни одного стекла. Спешу кратко записать случившееся.

Вместо обслуживания линий мы приехали на этот хутор, чтобы привести в порядок дом и двор, куда предложено переехать нашему хозяйству. И вот с утра до поздней ночи занимались этим делом. Дом был не только захламлен, но и загажен. Славяне заходили в дом и оправлялись. Один умудрился наложить в вазу, накрыть крышкой и поставить в буфет на самое видное место.

От летящего пуха и перьев мы задыхались. Задыхались от вони. Противно было мыть эти засранные полы.

В сарае лежало 3 убитых фрица. Они уже стали вонять. Их нужно было нагрузить на телегу и увезти. Это было ужасно противно. Выворачивало внутренности от этого ужасного запаха разложения – трупного запаха.

Приехал командир роты. Я был озадачен, чем же его кормить. У нас не было мяса, жиров, посуды. Посовещались между собой. Поймали молодую лошадь и зарезали.

Мы ели мясо с удовольствием. Оно было молодое и вкусное, особенно в поджаренном виде. Но вот я понес обед капитану. Он как-то ел неохотно и спросил меня, чем я его кормлю.

Я ответил:

– Вчера, кажется, зарезали теленка.

Он сказал:

– Зачем ты обманываешь. Я вижу, что это теленок из-под дуги.

– А я, товарищ капитан, не был там, где резали. У нас все едят и подхваливают.

Но капитан не стал есть. К вечеру он вызвал Сурена со штабной кухни. И вот теперь Сурен готовит, а я помогаю.

Переехало уже почти все хозяйство, а уборка продолжается.

Посылки, оказывается, еще не посланы. Я говорил об этом и с капитаном, и с начальником штаба. Иван кивает на Петра.

Сегодня я уже говорил об этом особисту.

Сейчас на кухню влетела Машка – пизда-разбойница и унесла столик, за которым я писал. Мою тетрадь и ручку она бросила прямо на пол. Я поймал только чернильницу, подхватив ее на лету.

Оказывается, Сурен взял ее столик.

4 апреля 1945 г.

В кухне без окон меня окончательно просквозило, в результате обострились седалищные нервы, поясница. В довершение всего колет в боках, в легких, и все болит в груди. Болит также голова и ломит в суставах. Температурит. Вчера мне поставили банки, сегодня я весь день валяюсь на жестких нарах.

Мало кто верит, что я болен. В армии вообще болеть неприятно, т. к. всякую болезнь принимают за симуляцию и к больному относятся зловредно.

Живем в этом же хозяйстве, под Кенигсбергом, куда переехал штаб. Позавчера ночью был ужасный буран, который повалил ряд телеграфных столбов на линии. Потом беспрерывно лил дождь. Во дворе непролазная грязь. Ребят загоняли на всяких работах. Одежда не просыхает. Все мокры до последней нитки.

Подъем в 6 ч. утра, зарядка, утренний осмотр и весь день работа и караульная служба.

Скорей бы отсюда уехать на точку.

Хорошо наступают наши войска и союзники. Союзники окружили Рурскую область, наши войска идут по австрийской территории.

6 апреля 1945 г.

Пишу на нарах. Моя болезнь уже со стороны некоторых вызывает издевательства. Сегодня Шизиянов, как бы не касаясь меня, говорил с товарищами: «Счастливо живут некоторые в армии… болеют».

Вчера получил от Юры письмо, в котором он пишет:

Из чего ты решил, что я тебя стал забывать? Я послал тебе за последнее время несколько писем и множество открыток, а ты говоришь, что я не пишу. Я часто думаю о тебе и мечтаю о нашей встрече.

Я живу по-прежнему, все без перемен, и ничего нового сообщить не могу. У меня очень плохо с одеждой и обувью. На дворе весна, и мне не в чем выйти даже в школу. Хожу в пальто, рваных брюках и дырявых ботинках. Писал матери, но она не отвечает. Я хорошо питаюсь, пью молоко, но выйти в люди мне не в чем.

Помоги мне, пожалуйста, чем можешь. Сюда многим приходят посылки с фронта. Пришли, если можешь, и ты. Как-нибудь постарайся.

Я приготовил ему две посылки. Они почти месяц валялись на складе в роте, а теперь почта посылки не принимает до особого распоряжения.

Ну как я ему помогу?

9 апреля 1945 г.

Со вчерашнего дня я нахожусь на КП № 251 под самым Кенигсбергом. Со мной Сперов и Садовин.

Три дня идет штурм Кенигсберга войсками нашего фронта. Сегодня в сводке сообщается, что войска начали штурм с северо-запада, а затем с юга. Войска соединились и закончили окружение. Заняты пригороды, вокзал, несколько городских районов. Взято 15 тыс. пленных.

С раннего утра и до позднего вечера наши самолеты буквально без перерыва обрушивают свои бомбы на укрепления Кенигсберга. Одновременно работают все виды артиллерии. Весь город объят пламенем и окутан дымом, который огромным облаком поднимается вверх и окутывает небо по всему горизонту.

Как в лихорадке, дрожит земля, стекла в рамах беспрерывно звякают и готовы каждую минуту вылететь. Ночью над городом висят сотни ракет-люстр, и штурм продолжается. Мы от города настолько близко, что отчетливо слышим пулеметную стрельбу.

Вчера я видел пленных. Их гнали мимо нас.

Получил письмо от Зины Рассохи. Она, как и Юра, пишет, что получила мое письмо ровно через месяц. От Юры и от нее ко мне письма идут 3 недели.

Между прочим, Зина пишет:

Конечно, учиться нам в педучилище не придется, но то, что осталось у нас из педучилища, мы никогда не забудем. Мы очень хорошо помним своих учителей, их привычки, все до капельки из их обращения с нами. Я не могу спокойно читать газеты, в которых пишется о школе, об учителях.

Я предложила подругам, бывшим учащимся Ейского педучилища, в обязательном порядке после войны посетить наших преподавателей, а в первую очередь вас.

10 апреля 1945 г.

Два часа ночи[361]. Я дежурю у телефонного аппарата на одном из хуторов под Кенигсбергом, где расположена наша точка.

Три дня подряд не смолкал грохот боя. Гудел воздух, и было отчетливо видно, как он идет от Кенигсберга волнами, будто морская зыбь. Двери в домах, даже в 6–10 км от пылающего города, дергались на петлях, беспорядочно открывались и закрывались, порываясь оторваться и кувырком запрыгать куда попало.

Кенигсберг горел. Три дня поднимались из него, как из вулкана, огромные облака темно-серого дыма. Ночь была окрашена заревом пожаров, и во время взрывов вместе с железом и камнями летели высоко вверх кровавые ошметки пламени.

Теперь все стихло. Ни единого взрыва, ни единого звука. Кругом мертвая тишина, как будто войны и вовсе не было. Кенигсберг пал, хотя Гитлер призывал свои дивизии держать Кенигсберг, как держали русские Севастополь и Сталинград.

Тишина действительно мертвая, потому что Кенигсберг стал кладбищем для 42 тысяч немецких солдат и офицеров.

90 тысяч с лишним взято в плен. Пленные, как стада баранов, поднимая пыль, бредут по большаку. Их ведут сразу по 2–3 тысячи. Вчера они были неистовыми защитниками прусской твердыни. Сегодня они покорно бредут за конвоирами, которых немного. Два-три человека в голове колонны, два-три человека сзади.

Фрицы рады, что вырвались живыми из Кенигсбергского ада. Они предпочли работать где-нибудь в Сибири, чем гнить в земле за Гитлера.

Кенигсберг наш, и русский Иван может перевести дыхание. Он сражался, как богатырь, этот простой человек, которому давно надоела война. Теперь он перекурит, переобуется, перезарядит автомат и пойдет на Берлин, чтобы скорее покончить с войной и вернуться домой. Сейчас некогда обо всем подумать, надо добивать немца и кончать войну. Так рассуждает русский солдат в минуту перекура на коротком привале по дороге в Берлин. На днях и меня война перебросит от Кенигсберга на одну из магистралей, ведущих в Берлин.

Я прохаживаюсь по комнате и даже умылся холодной водой, чтобы прогнать назойливую дремоту.

Пользуясь короткой передышкой, наспех, по-солдатски, думаю о тебе.

Мне очень обидно. Я давно, очень давно, что-то около года, не получаю твоих писем, Тамара. Да, да! Около года! Подумать только!..

Между тем даже в самые тяжелые моменты я писал тебе не реже 2 раз в месяц.

Я затрудняюсь объяснить твое молчание, но все чаще думаю о факторе времени.

Моему молодому товарищу перестала писать любимая девушка.

Они любили друг друга со школьной скамьи, лет 7–8.

Герман посвящал меня в сердечные тайны, и я знал все письма Нины, нежные и ласковые. Потом Нина вдруг замолчала, и Герман месяцев 5 томился, не получая ответа. Наконец, Нина написала, что ошиблась в своих чувствах. Это было похоже на низкое предательство. Она, курва, вышла замуж и забыла все свои клятвы, которыми были наполнены ее письма к Герману.

Жена Сперова, другого моего товарища, пишет:

«Живем весело, не скучаем,

Как время летит, не замечаем».

Сперов совершенно правильно ответил ей:

«А если война еще месяцев семь,

То вы нас забудете, верно, совсем».

Я припоминаю, что и ты в одном из писем сказала, что отвыкла от меня. Из головы не выходят стихи Лермонтова: «И друга лучший друг забудет».

Нужны исключительные чувства, чтобы побороть разрушительные действия времени. Я все чаще думаю, что, вернувшись, встречу тебя холодной и равнодушной, и на мои сердечные порывы ты так же ответишь, что ошиблась в своих чувствах.

Как я могу думать иначе, если ты продолжаешь упорно молчать?

Я уже говорил тебе, что не буду писать, пока не получу твоего письма.

Но разве я могу это сделать, если в сердце только ты, жестокий мой и непокорный друг.

13 апреля 1945 г.

Старший лейтенант Попов с группой бойцов ездили в Кенигсберг и привезли оттуда две трофейных машины на буксире. Все три машины были загружены всяким добром: одежда, обувь, продукты, велосипеды, патефоны и т. д.

Кое-что дали мне. Я сделал из этого две посылки, которые не знаю, как отослать, т. к. разрешается посылать только одну в месяц. Я отослал уже две. В новых посылках есть хорошие вещи. Пальто мне, туфли, верхние рубашки, белье, 2 дамские блузки, мануфактура.

13 апреля 1945 г.

За долгие месяцы получил сегодня сразу два письма Лиды. Одно от 16 февраля, другое от 25 марта 1945 г. В письме от 16 февраля она пишет:

Чужой народ окружает тебя, чужое солнце греет и чужая луна светит тебе ночью. … Мне снилось, что я встретила тебя печального, грустного в своем синем костюме. Ты печально, не улыбаясь, взял мои руки, и я плакала обильно и долго, и слезы капали на твои руки. Утром ждала, что вот-вот откроется дверь кабинета, и ты войдешь, как прежде, с черными ласковыми глазами и с улыбающимся полнозубым ртом.

Тамара живет как и прежде. Мы редко с ней ходим в кино и из‑за работы не часто видимся. На днях были в театре. Такое ощущение, как будто мы из пещеры вылезли, одичавшие и темные.

Почему ты в Ейск не пришлешь свои дневники, мне или Тамаре?

Как ты встречал новый год? Мы выпили за тебя, за твое здоровье, за то, чтобы твои желания сбылись.

Цитирую второе письмо:

Да, письма наши теперь так редко приходят друг к другу. Ты так далеко от нас, что иной раз кажется, что связь прервалась.

Правда, последнее время одно за другим пришли твои письма Жоре, Тамаре и мне.

Жора кое-что читал из твоего письма и индивидуально, и коллективу. Очень удачно, красочно написано. За этими короткими, образными словами вставали целые картины, и такие точные, подробные, как будто бы я их видела сама.

Если бы ты жил сейчас в Ейске этой серенькой, незаметной и нудной жизнью, какой живем мы сейчас, ты ушел бы обратно на фронт.

О нашей жизни просто нечего писать. Живем, и все.

Ты пишешь, что бросишь свои дневники. Это ужасно. Разве ты не мог бы выслать их по частям бандеролью в Ейск, к нам?

Ты все время пишешь, что, возможно, не вернешься к нам. Не рыжая ли Матильда с коровой и свиньей привяжет тебя там, в далекой Германии?

Я все-таки твердо надеюсь, что будет тот день, когда я увижу и поцелую тебя, твои горячие глаза. Я твердо надеюсь, что наши горячие пожелания уберегут тебя от пуль. До счастливой встречи, родной.

14 апреля 1945 г.

Дуют сильные ветры, и линии плохо работают. Наблюдается то скрещение проводов, то земля. Позавчера со Сперовым проходили всю ночь, а повреждения в темноте найти не могли. Сегодня уже 2 раза ходил Садовин, ходили и мы со Сперовым, который решил сделать из меня настоящего линейного надсмотрщика.

Вчера были у нас капитан и Малиновская. Мне пришлось кормить их обедом. Они немножко выпили, и капитан угостил меня портвейном.

Когда они уехали, зашли четверо проходящих офицеров. Они попросили у нас закусить чего-нибудь и стали пить водку, которую принесли с собой. Нам всем налили по 100 грамм.

15 апреля 1945 г.

Пришло печальное известие: 12 апреля внезапно умер Рузвельт. Художник рисовал с него портрет, позировавший Рузвельт потерял сознание, и оно больше не вернулось к нему. Умер спокойно.

На пост президента вступил вице-президент Трумэн[362], заявивший, что он будет продолжать политику Рузвельта в организации послевоенного мира и безопасности.

Говорят, что в Восточной Пруссии все закончено. Передан приказ т. Сталина о том, что Кенигсберг включается в состав Советского Союза. Население остается на месте, приняты меры к восстановлению квартир, гражданского населения и города.

17 апреля 1945 г.

По натуре своей русский человек сердобольный и мягкосердечный.

Правильно говорит И. Эренбург, что русскому человеку есть за что мстить немцам, однако наши солдаты не применяют душегубок, не бросают детей в колодцы, не привязывают старух к лошадиным хвостам[363].

Недавно произошел такой случай. К нашему дому откуда-то с дороги на четвереньках приползла старуха-немка лет 70–80. Она забралась в соседнюю с нами пустующую комнату и поселилась там на соломе.

Мы видели, что старуха беспомощна, и не могли ее бросить на произвол судьбы. У нас поднялся спор, стоит ли принять какое-либо участие в судьбе старухи. Говорили за и против. Одни доказывали, что старуха беспомощна, она ничего не понимает в войне и в происходящих событиях, и к ней надо отнестись по-человечески, несмотря на то что сами же немцы, вероятно, ее дочери и сыновья, удирая от Красной Армии, бросили старуху на произвол судьбы. Другие не без основания доказывали, что старуха является матерью немцев, которые в России бесчинствовали и, может быть, жгли наши дома, убивали наших детей, издевались над стариками.

Приводили пример и о том, что недавно в течение двух часов из одного дома старик со старухой обстреливали связистов соседней с нами части.

Приводились также примеры о том, что эти «мирные немцы» связаны с фолькштурмом[364], шпионят и недавно убили двух связистов.

Нам стало жаль эту седую больную женщину, которая была беспомощна, как дитя.

Решено было накормить старуху и напоить чаем. И вот при свете электрического фонаря Садко Иванович, Садовин и я принесли старухе каши и сладкого чаю. Мы стояли и смотрели, как она полулежа ест. Руки у нее дрожали, и из ложки выплескивалась каша, выливалась на одежду и солому. Все-таки старуха немного поела.

Затем она с жадностью стала пить чай, что-то говоря нам.

Было достаточно холодно. На дворе выл и свистал ветер. Окна были разбиты, и через комнату сквозило. Мы с Семеном заставили одно окно дверью, а старуху я покрыл теплым пальто, которое мы обнаружили в кладовке.

Так мы за старухой ухаживали в течение трех дней. Она уже перестала принимать пищу, под себя оправлялась и вообще доходила. На четвертый день утром я увидел, что старуха мертва. Она лежала так же калачиком, и у нее даже не расправились ноги и руки. Вероятно, умерла она тихо. К обеду ее свалили на телегу, и Геннадий Белов свез ее подальше в овраг.

Так практически разрешился этот вопрос.

В чем можно обвинить русского солдата? В некоторой похотливости, хотя от природы он менее падок на женщин, чем, например, француз.

Затяжная война сделала солдата, по отношению к женщине, петухом. Он просто изголодался по женщине. Да и сами немецкие женщины немало в этом виноваты.

Сто́ит русскому солдату зайти в комнату к немкам, присмотреть себе, какая нравится, и сказать ей «Ком[365]», как она без видимого сопротивления идет за солдатом в другую комнату. Солдат показывает женщине на известное место, и она покорно расстегивает брюки (обычно они ходят в спортивных брюках) и ложится. Солдат делает «фик-фик» и отпускает женщину.

Если бы фрау оказывала сопротивление, кричала, то солдат просто ушел бы от нее, ибо ему, в конце концов, стыдно, и даже если женщина покорно легла, солдат поскорее делает свое «фик-фик», потом поспешно застегивается и виновато уходит, не глядя ей в глаза и как бы извиняясь: дескать, ничего не поделаешь, – война.

По рассказам товарищей, некоторые немки не только не сопротивляются, а охотно сами делают «фик-фик» и, довольные, прижимаясь к солдату, говорят: «Гут, гут![366]»

При появлении русского солдата фрау уже готовится к тому, чтобы удовлетворить его желание. Был такой случай: к одной фрау, которая была заподозрена в шпионаже, пришли искать рацию. Ей сказали: «Показывай свою рацию». Фрау сняла брюки, легла и стала показывать!

Мне кажется, что русская женщина на это не способна. Она или будет сопротивляться, вплоть до своей гибели, или, если она распутна, сама будет искать случая, чтобы удовлетворить свои потребности, а заразиться таким массовым психозом страха, что ли, чтобы по первому мановению снимать штаны и покорно ложиться, русская женщина не способна.

Рядом с нами стоит хозяйство одной дивизии. В нем, по моей договоренности со старшиной, мы питаемся. В этом хозяйстве работает человек 15 девушек – полек и украинок, – раньше находившихся на работе у немецких бюргеров. В свое время девушки были насильственно увезены немцами для работы в Германии. Красная Армия освободила их. Многие из них оставлены в воинских частях для хозяйственных работ.

Эти девушки хорошо откормлены и, конечно, давно не целомудренны. Особенно часто пасутся на этих злачных местах старшины. Среди девушек есть интересные и много соблазнительных. Я смотрю на них как кот на сало, иногда пощупываю и горю желанием. Недавно в нашем подвале, где одна из этих девушек набирала картофель, я стал целоваться с нею и просто весь загорелся.

Я тоже с удовольствием сделал бы «фик-фик», но мне склонить к этому девушку трудно, потому что они ежедневно не имеют отбою от молодых ребят.

18 апреля 1945 г.

Сегодня с утра я ушел на повреждение. Проходил часа три, устранил скрещение проводов и ликвидировал наброс. Когда я вернулся домой, то столкнулся с фактом, который крайне возмутил меня.

У меня в сумке был довольно приличный костюм и кое-какие вещи, которые я собирался отослать в посылке. Так вот, командир взвода Попов залез в мой мешок и забрал этот костюм себе. Герман Кореньков прислал мне замечательные и совершенно новые брюки, так их Попов тоже забрал и запечатал в свою посылку, чтобы отослать домой. Факт этот крайне возмутил и расстроил меня. Я думал, что, вернувшись домой, буду обеспечен рабочим костюмом и иметь замечательные, дорогие и модные праздничные брюки.

Комвзвода заявил мне, что это все будет носить его тесть, а мне это не нужно. «Ты, вернувшись, будешь не директором, а дворником». Мало того, что он обидел меня, заграбастав мои вещи, но он еще, скотина и тупица, стал оскорблять меня.

Получил письмо от Самусенко и Вали Бардаковой. Самусенко где-то около Аппельна.

Валя пишет:

«Сегодня за несколько месяцев получила Ваше письмо. Как я вам благодарна».

Дальше она просит, чтобы я прислал ей фотокарточку: «Ваш образ как-то уже затушевался в моей памяти. Я смутно представляю ваше лицо, такое хорошее, приятное. Так хочется увидеть вас таким, какой вы там, на фронте, в своей стеганой куртке, с котелком. Как я хочу!.. Боже, когда это будет. Пусть вы изменились внешностью, но душа осталась та же, прежнего Цымбала! А это главное».

21 апреля 1945 г.

Позавчера нам сделали прививку вакцины от столбняка, брюшного тифа, дизентерии. Мы все заболели. Болит голова, ломит кости, температурит, а главное, невероятно болит место укола, под правой лопаткой. Нельзя поднять руку, нельзя нагнуться.

А тут работа подвалила – ремонтировать линии. Это обычно бывает перед сдачей участка. Вероятно, мы скоро уедем.

Остатки немцев в Восточной Пруссии добиваются, если уже не добиты, в порту Пилау.

Несколько удивляет, что наши войска не наступают в районе Одера по направлению к Берлину. Есть опасность, что союзники в Берлин войдут раньше нас, т. к. они от Берлина, как и мы, уже км в 70–60.

Я все больше настраиваюсь для гражданской жизни. За всю войну приобрел довольно приличные немецкие сапоги, в которых неплохо ходить на гражданке. Правый сапог мне привез из Кенигсберга Герман Кореньков, левый я выменял за сахар у сапожника. Сапоги одинаковы и неразличимы. Я продолжаю ходить в ботинках, а сапоги берегу к гражданке. Недавно выдали нам летнее обмундирование, и я жалею, что у меня нет запасной пары старого, чтобы сохранить новое зимнее.

22 апреля 1945 г.

Союзники приблизились к Берлину на расстояние 50–60 км, и наши войска Центрального фронта перешли в наступление на Берлин и Дрезден из района Одера. Сегодня передано по радио, что наши войска вплотную подошли к Берлину и ведут бои в его пригородах.

В Восточной Пруссии Пилау все еще не взят. Немцы сидят на косе шириной до 2 км и длиной до 30 км. Вся эта лента превращена в сплошную линию обороны. Сюда немцы сосредоточили все, что удалось увезти из Кенигсберга и с Земландского полуострова. Большую роль в ликвидации этого последнего пристанища немцев в Восточной Пруссии должна сыграть авиация, но всю неделю шли беспрерывные дожди, и погода была нелетная. Только сегодня с полудня из‑за дождевых туч временами проглядывает солнце.

Перемен в нашей жизни пока не произошло никаких.

24 апреля 1945 г.

Войска 1‑го Белорусского фронта прорвали глубоко эшелонированную оборону, прикрывающую Берлин с востока, продвинулись на 60–100 км и ворвались в столицу Германии – Берлин.

Войска 1‑го Украинского фронта продвинулись на 80–100 км и ворвались в Берлин с юга. На Дрезденском направлении наши войска вышли к Эльбе.

Союзники несколько замешкались у Гамбурга. Они должны бы одновременно с Красной Армией ворваться в Берлин с севера и запада. Соединение войск союзников с Красной Армией произойдет, вероятнее всего, в районе Дрездена.

О Пилау в сводке ничего не сообщается. Наверное, там готовится окончательный удар.

Продолжаем жить на точке под Кенигсбергом. Вчера приезжали капитан и старшина. Распекали нас и старшего лейтенанта; заставили чистить немецкий навоз, делать уборку двора и прочую хреновину, которая делается обычно, когда заканчиваются боевые операции, а мы перед тем, как уехать на другое место, находимся как бы на отдыхе.

26 апреля 1945 г.

Красная Армия стремительно продвигается вперед. Берлин окружен со всех сторон, но встреча с союзниками еще не произошла.

Вчера гвардии старший лейтенант, Белов и я ездили в Кенигсберг за кабелем. День был хороший, солнечный, весенний. Лошадь, которую недавно выменяли, оказалась хорошей и возила нас весь день бегом.

Я посмотрел Кенигсберг, т. к. мы несколько часов ездили по его улицам.

Кенигсберг – большой город. В нем жило до войны 360 тыс. населения. Больше всего 5–6-этажных домов. Основной цвет – кирпичный. В городе много площадей, каналов, озер. Протекает река Прегель. Сейчас город представляет груду развалин. Я за несколько часов не увидел ни одного целого дома. Таких разрушений не видел за всю войну. Не представляю, что его можно восстановить.

В городе нет ни населения, ни воинских частей, т. к. жить негде. Все разрушено. Регулировщики живут в шалашах, сбитых из досок. Воинские части, население расположены в пригородах, где не так велики разрушения и куда не достали все истребляющие пожары.

Молодых немцев и немок я почти не встречал. Бредут по дорогам с узелками и с детскими колясками, нагруженными всяким скарбом, старики, старухи, дети. Молодые женщины обычно разобраны по воинским частям на всевозможные работы или скрываются от славян, которые обычно без стыда и совести берут их на полчаса, чтобы сделать «фик-фик».

29 апреля 1945 г.

28 апреля соединились южнее Берлина войска Красной Армии и союзников. По этому поводу выступили с приветственными телеграммами к войскам т. Сталин, Черчилль и Трумэн.

Снилось мне под вчерашний день, будто мы куда-то приехали, и оттуда я отправляюсь домой. У меня есть кое-какие вещи – костюмы и др., но мне не разрешают ничего брать с собой, т. к. на границе все отбирают.

Только мы позавтракали вчера, как поступила команда – сдать линии и ехать в хозяйство. К 12 часам дня мы уже были в хозяйстве. Через час оттуда выехали в Тапиау, здесь ночевали.

Пока нам известно следующее: всю технику, имущество, машины, лошадей мы сдаем. Движемся за 40 км отсюда на станцию, там грузимся в вагоны и куда-то далеко едем. Нам выдали на 35 дней продукты. Вероятно, мы поедем на Дальний Восток.

Все имущество – костюм и прочее, конечно, придется бросить.

А может быть, нас на месте расформируют?

Итак, мы снова начали странствия. Еще не успел у меня вскипеть обед, как была дана команда ехать дальше. Я бросил недоваренный обед, схватил свою винтовку, и мы вчетвером (Сперов, Букатов, Тихов, Ваня-сапожник) поехали в Норкиттен[367]. Как назло, всю дорогу хлестал дождь. Мы приехали вымокшие до нитки. Приехали, разгрузили машину. Во дворе нашел кастрюлю, намыл картошки, и мы сварили ее. Утолили голод, и я в пустой комнате, приспособившись на подоконнике, записываю.

Сегодня стоять на посту под дождем, спать на грязном полу и на сырой шинели.

Говорят, пробудем здесь мы дней 5–6, а потом в путь-дорогу куда-то далеко из Германии.

1 мая 1945 г.

Норкиттен. 7 часов вечера. С 6 утра и до 7 вечера я кружился как белка в колесе у плиты, готовя обед на весь взвод. Недавно было построение, где зачитывали приказ т. Сталина № 20, в котором говорится, что Красная Армия водрузила над Берлином знамя победы, заняв большую часть столицы Германии и вместе с союзниками большую часть Германии. Красная Армия доконает в ближайшее время немецкого зверя.

События за последнюю неделю развиваются чрезвычайно стремительно.

Союзники достигли Мюнхена, вступили на территорию Северной Италии, Венгрии, Австрии, Чехословакии. Схвачены в плен генерал Дитмар[368] и др.

В Италии восстали патриоты и освободили Милан, Геную, Венецию и ряд городов. Захвачены и расстреляны патриотами Муссолини и др.

Во Франции и в Германии захвачены Петен[369], Лаваль[370].

Гиммлер обращался к союзникам с заявлением о капитуляции Германии.

Те ответили, что примут капитуляцию, если Германия капитулирует перед всеми союзниками, в том числе перед СССР.

Германия доживает последние дни. Вчера разнеслись слухи, что капитулировали Германия и Япония. Но слухи эти не подтверждаются.

Я сегодня устал и не чувствую праздника, хотя и выпил 200 гр. водки.

2 мая 1945 г.

23 ч. 30 м. ночи. Недавно передали приказ Верховного главнокомандующего о том, что войска 1‑го Белорусского фронта (маршала Жукова) при поддержке войск 1‑го Украинского фронта (маршала Конева) полностью овладели столицей Германии и очагом немецкого фашизма – Берлином.

В Берлине к 21 часу взято свыше 70 тысяч немецких солдат и офицеров в плен.

В газете за 2 мая есть сообщение немецкого радио о смерти Гитлера. Есть предположение, что Гитлер ушел в подполье. Возможно, что он застрелился.

Союзники очистили ¾ Мюнхена.

Мы, кажется, 4‑го уедем. Продукты получены на 35 дней. Все мы гадаем, куда поедем.

Два часа ночи. Написал десяток коротких писем, в которых сообщил о своем переезде.

Славяне салютовали по случаю взятия Берлина и у нас. Стреляли изо всех видов оружия, особенно хорошо зенитчики и наш Герман из немецкого полуавтомата. В небо взвивались разноцветные ракеты, и это было особенно приятно над речкой и зелеными берегами.

5 мая 1945 г.

За последние 3–5 дней произошли значительные события.

Перед взятием Берлина исчезли Гитлер и Геббельс. Германское радио объявило, что они покончили жизнь самоубийством. Может, и так, а может, они ушли в подполье.

Союзниками взят в плен командующий Западным фронтом фон Рундштедт[371].

Немецкие войска в Северной Италии капитулировали. Войска союзников перешли австрийскую и чехословацкую границы.

Войска Рокоссовского северо-западнее Берлина вышли к Балтийскому морю и тоже соединились с войсками союзников.

Все ждут окончательной капитуляции Германии и окончания войны.

На международной конференции в Сан-Франциско т. Молотов еще не добился приглашения на конференцию Польши и резко выступал против приглашения Аргентины.

Мы все еще находимся в Норкиттене и ждем поезда. Ходят разные слухи. Одни говорят, что грузится 1‑й эшелон, а наш – 5‑й. Другие говорят, что мы уже никуда не поедем.

Составлено расписание занятий. С завтрашнего дня начинаем вкалывать по 10 часов в сутки. Сегодня меня освободили от кухни для проведения политмассовой работы.

Мне снился страшный сон. Я видел отца, мать, Тамару, ее мать. Шел через какое-то болото, чуть не утонул, но меня вытащил какой-то командир. Ночью торопился к Тамаре, как бы проездом. Мне в голову попал камень, брошенный каким-то парнем. Я шел, нагнувши голову, с головы по лицу текла кровь и капала на землю. Руки у меня тоже были в крови. Я пришел в дом Тамары. Первым делом я увидел неизвестную для меня пожилую сестру Тамары, затем мать Тамары и, наконец, саму Тамару. Она поливала мне на руки над тазом. Я умывался и смывал кровь. Хотел до рассвета пробыть вместе с Тамарой, на одной постели.

9 мая 1945 г.

Станция Инстербург. Я сижу на ячменной соломе на платформе. Со мною еще человек 10 товарищей. Светит солнце. Я на коленях делаю эти записи.

Вчера нам подали команду грузиться, и мы начали часов с 12 дня перетаскивать свое имущество на станцию. Работали напряженно, таскали тяжести, ходили в грязи и сами были как черти. Мне пришлось грузить стойки для платформ, сырые и грязные доски, мешки с мукой, картофелем, тяжелые ящики и прочее разное и трофейное добро, которого в Восточной Пруссии накопилось очень много. Когда подали вагоны, то оказалось, что все имущество сгружено не на том конце платформы, и его нужно перетаскивать на другое место. Но это уже делалось без моего участия, т. к. меня забрал старшина и заставил сгружать с автомашины имущество продсклада и штаба. Затем я оборудовал с товарищами вагон для своего и 4‑го взвода, делал нары, навешивал дверь, т. к. вагон оказался без двери. Так прошла вся ночь в напряженном труде на голодный желудок. На рассвете я со старшим сержантом Суворовым ходил разыскивать трубы для печки. Мы намесили много грязи и ничего не нашли.

Часу в третьем ночи разнеслась весть о том, что Германия полностью капитулировала и война окончилась. Кругом началась стрельба, не только на станции Инстербург, но и в окружающих районах. Стреляли зенитки перекрестным огнем трассирующими снарядами. Красиво взвивались вверх разноцветные ракеты, освещая беспорядок погрузочных платформ. Я не слышал точно о капитуляции Германии. В чужих устах это получает всегда неправдоподобный характер. Но сегодня в 8 ч. вечера я услышал приказ о взятии Праги. Значит, Германия капитулировала не везде?

Сейчас уже смеркается. Восточная Пруссия оставлена, вероятно, навсегда. Мы переехали Неман. Снова Неман! И находимся в Литве.

Поезд уже несколько часов стоит в Каунасе. Куда мы едем, сказать трудно. Поговаривают, что пока в Кировскую область.

Вместе с товарищами оборудовали свою платформу: забили досками бока от ветра и плащ-палатками верх от дождя. Пришел наш гвардеец и установил свою кровать как раз на том месте, где были мое и Семена Садовина места. Теперь нам некуда ложиться.

10 мая 1945 г.

Великая Отечественная война советского народа против немецко-фашистских захватчиков победоносно закончена. Вчера в 21 ч. вечера на станции Каунас я слышал выступление т. Сталина, в котором он поздравлял соотечественников и соотечественниц с великой победой. Спустя 45 минут я слышал поздравительный приказ по войскам Красной Армии и военно-морского флота.

Москва салютовала 30 залпами из своих орудий. А у нас в эшелоне и на станции стреляли из всех видов оружия и обнимались, поздравляя с победой.

Вечер. Проехали утром тоннели под Каунасом в сторону Вильно, один из них км 2 длиной. В нем мы чуть не задохнулись от дыма. В Вильно стояли всего 30 минут. Наш длинный, чуть не в километр эшелон пошел дальше как экспресс. Ехали по знакомой Литве. Наконец переехали границу и вступили в СССР. Потянулись бедные белорусские деревеньки с глинистой и почти сплошь необработанной землей. Проехали Молодечно. На остановках бабы носят самогон и меняют его на всякое барахло, которого у ребят много. Пьют порядочно. Выпил гр. 400 и я. Женщины продают яйца (5 р. штука) и молоко (20 р. литр).

Стоим в Минске на сортировочной. Смеркается. Прохладно. Грустно.

11 мая 1945 г.

Проехали Оршу. Стоим среди поля на пути к Смоленску. Солнца нет. Дует холодный ветер. Ехать холодно. Кругом печальная глинистая и болотистая земля. На десятки км не видно ни деревни. Все сожжены, земля изрыта. Люди живут в землянках, нищенствуют у эшелона.

12 мая 1945 г.

Полдень. Холодно. Накрапывает дождь. Вчера вечером проехали разрушенный не меньше, чем Кенигсберг, Смоленск. Сейчас стоим в Дорогобуже.

Я все смотрел на печальные русские равнины. Поля обрабатывают женщины лопатами. Иногда попадаются 2–3 облезлые клячи, на которых женщины или мальчики пашут.

На стоянках у эшелонов попрошайничают дети, слишком много изголодавшихся немощных детей, стариков, женщин.

В Минске одна из женщин за крепдешиновое платье согласилась обслуживать в течение ночи 8 человек. Вначале она соглашалась на 5, а затем решилась на 8. Мы, конечно, не согласились на это варварство.

Покупают на деньги и меняют на водку все: я за рваную простыню и фрицевский солдатский мундир сразу получил 150 руб. и четвертинку московской водки. У меня есть неотосланная посылка и хорошее одеяло, и я не знаю, как с ними быть. Если мы попадем на расформировку, их отберут. Мне хотелось бы привезти все это домой.

Я лелею надежду, что нас где-нибудь начнут понемногу отпускать домой.

Записываю народную песню «Огонек»:

Не успел за туманами промелькнуть огонек,

На пороге у девушки уже второй паренек,

С золотыми погонами, с папироской в зубах

И с веселой улыбкою на счастливых губах.

Не прошло и три месяца, парень шлет письмецо:

«Оторвало мне ноженьку, исказило лицо,

Приезжай, забери меня, мой любимый дружок».

И подруга далекая пишет парню в ответ,

Что с другим она встретилась и любви больше нет.

«Заживай твоя ноженька, проживешь как-нибудь,

Ковыляй потихонечку и меня не забудь».

Рано утром на зореньке, где горит огонек,

Из боев возвращается молодой паренек.

И лицо то же самое, и вся грудь в орденах,

Шел он ровной походкою на обеих ногах.

Поздно вечером встретились у крылечка они.

Говорила она ему: «Милый мой, ты прости.

Написала по глупости. Я люблю ведь тебя,

Не погас огонек мой и навек я твоя».

Отвечает ей с гордостью молодой паренек:

«У нас все теперь порвано, и погас огонек.

Ты любовь настоящую променяла на ложь.

Ковыляй потихоньку, без меня проживешь».

Поздний вечер. Стоим в Вязьме. Беспризорные ребятишки за кусок хлеба поют похабные частушки:

Сидит Гитлер на березе,

А береза гнется.

Посмотри, товарищ Сталин,

Как он наебнется.

Частушек сколько хочешь. Почти весь день шел дождь. Читал сводку из Совинформбюро за 11 мая. Взято в плен с 9 по 11 мая свыше 560 тысяч солдат и офицеров и 45 генералов. В Чехословакии группа Штернера не сдалась[372]. Она вымолачивается четырьмя нашими фронтами и американскими и английскими войсками.

Умер от паралича сердца Щербаков, начальник Главпу РККА, секретарь ЦК ВКП(б) и МК ВКП(б) и начальник Совинформбюро[373].

Днем на час уснул и видел Марийку. Будто я пришел с работы в Ейске на квартиру. В 1‑й комнате была мать, во 2‑й Марийка. Она вымыла полы, вымылась сама, была чистая и душистая в белом платье. Я обнял ее и повел, приговаривая: «Мусенька, Мусенька». За мной шли дети, Юра и Милочка, и весело смеялись, подпрыгивая.

13 мая 1945 г.

Проехали Бородино. Два памятника. Один с распростертыми крыльями на колонне метрах в 200 от дороги среди поля. Несколько ближе насыпь – братская могила с колонной посередине. Это примерно в 130 км от Москвы, перед Можайском.

Стояли часов 5 в Можайске. Хороший солнечный день. Я бродил по путям и все думал, как встретиться с матерью и сестрой, которая живет в Москве.

Перед вечером покинули Можайск. Стоим на подъезде.

15 мая 1945 г.

Проехали Муром, Горьковской обл., в 290 км от Москвы. Кругом сосновые и березовые леса. Серый день. Идет дождь. Местами по оврагам лежит снег. Холодно.

Печальные картины тревожат сердце. Неоднократно я видел, как люди пашут на людях. Женщина или паренек-подросток идет за плугом, а вместо лошади в упряжке человек 5–6, женщины и дети.

Подъезжали к Арзамасу. Леса и леса. Болота. Вода у железной дороги. Вода в лесу. Сосны и березы растут прямо в воде.

Вчера на рассвете были в Москве. Просился поехать к матери и сестре. Меня не пустили, хотя мы кружили по окружной дороге до 6 ч. вечера. Я в 3 ч. со станции Перово дал телеграмму, но уже было поздно. Я, расстроившись, выпил 300 гр. водки. (30 руб. 100 гр.). Теперь, как и прежде, не имею ни копейки денег.

16 мая 1945 г.

Проехали вчера вечером Арзамас, место ссылки М. Горького[374]. Сейчас едем по Чувашской республике недалеко от Казани, 610 км от Москвы. Пасмурный прохладный день. Семен Садовин продолжает доменивать последние туфли на водку. Уже снял с ног чулки. Думаю, что в Казани будет его последнее выступление – брюки.

Вечер. Прохладно. Почти не видно писать. Стоим на станции Юдино в 13 км от Казани (Казань еще не видели). Отсюда, говорят, поедем на Свердловск и дальше. Вероятно, к самураям[375]. Едем в среднем со скоростью 400 км в сутки. На станциях стоим мало. Эшелон литерный. Везут нас не мешкая.

17.5.45 г.

Станция Аргыз, примерно в 1100 км от Москвы. Вчера проехали Марийскую ССР, Татарскую республику, кажется, мордву. Перед Казанью переехали Волгу. Огромный мост.

По эшелону носятся слухи о демобилизации. Они оказываются ложными. Семен Садовин продолжает пьянствовать и угощать друзей.

18 мая 1945 г.

Вчера ночью я был на посту и не спал. Поезд шел стремительно, словно экспресс. Где-то у Сарапула переехали Каму. Огромная река. Почти километровый мост.

Сегодня на 1400‑м км от Москвы начались отроги Уральского хребта. Удивительно красивые места.

Дорога извивается, как змея, между сопками, врезывается в каменное русло, в котором прячется поезд. Дорогу преграждают довольно высокие скалы, в которых люди прорыли огромные тоннели. На протяжении 2 десятков км мы проехали 4 тоннеля, один из них длиною в 2 км. В нем мы чуть не задохнулись в непроглядной темноте от едкого угольного дыма и чада, изрыгаемых паровозом.

По ущельям вблизи железной дороги несется довольно крупная река Буй, доверху наполненная весенней рыжей водой.

До Красноуфимска (1440 км от Москвы), в котором мы стоим этот вечер, чаруют взор сопки, покрытые лесом. Особенно красивы те, которые покрыты березами, среди которых попадаются елки и сосны. Вершины распускающихся берез издали кажутся розоватыми. Так и хочется сказать, что на сопки накинут огромный розоватый ковер, причудливо вытканный изумрудной зеленью елок и сосен.

Населенных пунктов мало. Занятие населения – лес: бревна, доски, шпалы, дрова. Все это заготовляется здесь, погружается на платформы и движется в дальний путь по огромной стране.

Все чаще попадаются промышленные центры военного значения – Сарапул, Красноуфимск. Отсюда многое шло на фронты в Германию и на другие участки.

Работают преимущественно женщины. Они везде: и на лесных работах, и на железной дороге, и на заводах. Много девушек. Реже встречаются молодые пареньки.

Повсеместно на протяжении всей дороги я встречаю у всех страшную жажду совокупляться. Ну, солдаты, это известные кобели. Можно еще сделать некоторую скидку женщинам в расцвете сил, мужчины которых на войне. Но этой жаждой еще в большей степени охвачены девушки… Совокупляются и за платья, и за чулки, и бесплатно. Совокупляются и на тормозных площадках, и на платформах, и на земле, и просто нагнувшись в каком-либо углу.

Знакомства заводятся быстро, дела обделываются тоже стремительно. Пока поезд стоит час-полтора, уже успевают не одной «дать под хвост».

Продолжаем ехать на платформе. Солома наша перемололась на пыль. Не продохнешь от пыли. Все ужасно грязные. Чешется тело. Покусывают вши. Говорят, в Свердловске будем проходить санпропускник. Хорошо бы!

Кормимся 2 раза в день и плохо. Пищу у нас по-вологодски называют «жоривом», еду – «етьбой». «Жориво поспело. Идите на етьбу».

19 мая 1945 г.

Пасмурное, но теплое утро. Вчера со Сперовым мы капитально отремонтировали свой шалаш, и спать стало тепло и хорошо.

Стоим на станции Дружинино в 80 км от Свердловска. Большой промышленный центр. Вчера простояли до рассвета на станции Красноуфимск, и почти все наши жильцы ходили с девушками этого города и драли их где придется. Девушки дали адреса и просили заезжать на обратном пути. В кибитке оставались только Сперов, Первушин и я.

20 мая 1945 г.

Стоим последние минуты в Свердловске, куда мы вчера прибыли вечером. Нас продержали ночь на сортировочной, а на рассвете перебросили на станцию Свердловск-пассажирский. Часов в 5 утра мы отправились в санпропускник, где хорошо помылись и сменили белье.

Был в привокзальной части города. Красивый и благоустроенный большой город.

На станции в буфете 30 р. 100 гр. водки, 25 руб. бутерброды с колбасой, икрой, маслом. Пирожные 40 руб. штука, мороженое (брикеты) 8 руб. 100 гр.

21 мая 1945 г.

Станция и город Курган. Областной центр. Деревянный город.

Дорога: лесостепь. Равнина. Чернозем. Богатая земля, напоминающая Кубань. Солнце. Боковой ветер. Проехали от Свердловска 400 км. Едем быстро. Писать нельзя.

22 мая 1945 г.

Петропавловск, Казахской республики. Первый жаркий день. Ветер по-прежнему. Вокруг прекрасные черноземные поля. Стоим несколько часов. Масса красивых упитанных девушек с задницами ящичком. Бабы говорят, что по радио передавали о капитуляции Японии, и уверили нас, что мы вернемся домой.

Семен Садовин снова пьян в дрезину. Вот уже 19 дней продолжается это беспробудное пьянство.

23 мая 1945 г.

Палящее солнце. Свистящий ветер. Бескрайняя, гладкая степь. Много коров, баранов. Молоко 10–15 руб. литр. Масло 150–170 руб. Яйца 5–7 р. штука. Я разговаривал с местными жителями и переселенцами. Переселенцы довольны всем, но не могут привыкнуть к суровой зиме (до 45° мороза) и к отсутствию фруктов. Овощи растут прекрасно.

Я целыми днями сижу сверху на платформе и обозреваю окрестности. Загорел.

Вчера по эшелону пронеслись важные вести: 1) будто Япония капитулировала и в связи с этим 1–3 июня установили праздник возвращения на Родину, а 6 июня назначен всемирный митинг по радио; 2) будто объявили указ Председателя Верховного Совета о демобилизации из Красной Армии возрастов вплоть до 1920 г.; 3) в связи с этим объявлена амнистия по всем бытовым статьям. У нас командир роты сделал построение личного состава и обо всем этом объявил. На радостях народ решил, что из Омска мы поедем домой. Многие напились до предела.

Сегодня оказалось, что это фикция, вымысел. Откуда пришли эти вести? Сейчас мы не знаем, где правда, где ложь. Помню, такие слухи пронеслись зимой, что Жуков и Рокоссовский дали обещание т. Сталину быть к 1 мая в Берлине. Впоследствии эти слухи подтвердились. Может быть, эти слухи тоже оправдаются.

Я все чаще подумываю, что в июле месяце буду в Ейске, в Краснодаре, в Надежной.

Подъезжаем к Омску (осталось 50 км). Позавчера скуки ради я затеял спор о лаптях. У нас много тех, которых называют «лапотниками». Спор принял настолько ожесточенный характер, что мы готовы были перегрызть друг другу горло.

Мои положения:

1) Лапти носят люди потому, что они бедны, но и по привычке, и есть области, где люди настолько привыкли к лаптям, что не откажутся от них и при коммунизме; 2) лапти – признак низкого культурного уровня людей.

Все мои оппоненты доказывали, что лапти очень удобны и лучше сапог, и что если бы я попробовал их на сенокосе, на пахоте, в лесу, то никогда бы на этих работах не носил сапог, а что у нас на юге их не носят просто потому, что их не из чего делать.

Все это я опроверг и сказал, что, если бы у нас давали лапти даром и еще поощряли пол-литрой водки, все равно их не носили бы, и те же защитники лаптей, попав в наши края, несмотря на все гигиенические преимущества этой обуви, тоже выбрали бы кожаную обувь вместо лаптей.

24 мая 1945 г.

Станция Барабинск. Вечер. Пишу при луне. Не различаю строчек. Здесь темнеет в 7 ч. вечера. Солнце всходит в 2 часа утра. Различие во времени с Москвой 3 с лишним часа. Вчера ехали прекрасной степью.

Ночью были в Омске (2800 км от Москвы). Омск на реке Иртыш. Огромная, как Волга, река. Быстроходная и полноводная. Омск не видел. Видел только электрические фонари. Сегодня ехали главным образом болотистой местностью. Здесь люди живут беднее. На станциях молоко меняют на хлеб.

До Новосибирска 300 км, от Москвы проехали 3050 км. Солнце, но дует холодный северный ветер. Вчера по пути было много купающихся детей, сегодня нет, населенных пунктов мало. Только станции да ж. д. будки. Остальное – дикая степь, болота. Едем 15 суток.

26 мая 1945 г.

Вчера, при заходе солнца приехали в Новосибирск (3335 км от Москвы). А всего за 16 дней мы проехали до 5000 км.

В Новосибирске нас встретили тысячи людей. Оказывается, они ждали сибиряков, дивизию, которая формировалась в их городе. Все просили что-нибудь немецкое на память: деньги, бумагу, открытки и т. д.

Новосибирск – огромный город и крупный промышленный центр на полноводной реке Обь. Я несколько часов бродил по его улицам. Здесь мало больших кирпичных домов. Планировка города отсутствует. Много маленьких серых полуразрушенных домиков, которые набросаны как спичечные коробки, в совершенном беспорядке.

Улицы на окраинах – сплошные задворки и метровые проходы между заборами. Проходы причудливо вихляют, приводят во дворы и в тупики, спускаются к реке, где, как ласточкины гнезда, в совершенном беспорядке ютятся жалкие лачуги.

Мне вспомнились прекрасные стандартные кирпичные домики Германии. Мы еще слишком бедны. У нас даже под Москвой слишком много избушек на курьих ножках.

В Новосибирске большая разница с московским временем. Я был на посту и наблюдал, как солнце здесь взошло в половине первого ночи по московскому времени.

Из новостей здесь я узнал, что заводы и предприятия уже перешли на 8-часовой рабочий день с выходным раз в неделю. У. Черчилль после беседы с королем[376] подал в отставку, и король принял ее, а затем назначил Черчилля премьер-министром для формирования переходного правительства, которое должно работать до момента выборов в начале июня.

Других новостей нет. Эшелоны один за другим движутся на восток. Всякая надежда на скорое возвращение домой прошла.

29 мая 1945 г.

Вчера утром я проснулся с ощущением боли в суставах. Решил, что это к дождю. Однако уже через час боль настолько усилилась, что я не мог стоять на ногах. Кроме того, мне кололо под ногтями, начало знобить, и я почувствовал, как у меня воспалились веки.

Я пошел к Малиновской. Термометр сразу показал 39,5.

Я принял аспирин, укрылся и лег. Это было похоже на приступ малярии. Целые сутки я лежал мокрый.

Ночью мы приехали в Красноярск. Шел дождь, и меня порядочно мочило на платформе. Все ходили в санпропускник. Я не пошел, т. к. у меня еще была температура.

Сегодня температуры нет, но болит голова, и я чувствую себя разбитым.

На дворе холодно и сильный ветер. Временами срывается дождь.

Я принял кальцекс. Малиновская сказала, что доедем до Читы, и я поеду домой. Не знаю, на каком основании она это сказала.

Красноярска я не видел. Выехали утром. Движемся к Иркутску.

1 июня 1945 г.

Ночью проехали Иркутск, где стояли минут 15.

Вообще нас везут теперь так, чтобы на крупные станции попадать ночью. Поезд встречают работники НКВД, даже с собаками, никого из гражданских к эшелону не допускают, а всякого попытавшегося проникнуть к нам, чтобы купить что-нибудь или продать, – сейчас же хватают и увозят.

Славное море! Священный Байкал![377]

Я проснулся на восходе солнца, чтобы посмотреть одно из красивейших мест Советского Союза. По ходу поезда справа тянулись горы, местами состоящие из голых гранитов, а местами покрытые хвойным лесом. Вдали виднелись хребты, покрытые по ущельям снегом. Хребты то возникали, то исчезали в лесах.

Слева раскинулся Байкал, огромное, как море, озеро, втиснутое в каменистые берега. Утро было тихое, холодное, туманное. Временами шел дождь.

Вода в озере, лежавшая спокойно, была прозрачна, как хрусталь, и холодна, как лед.

Прекрасно было на одном из полустанков умываться этой бодрящей, пресной и мягкой водой!

Железная дорога пролегает у самой воды. Поезд буквально извивается змеей и, как змея в нору, уползает в тоннели, которых здесь 58 штук различной протяженности. Перед каждым тоннелем паровоз дает свисток, и эхо несколько минут гремит и раскатывается над Байкалом и в горах.

Населенных пунктов мало. К скалам прижимаются только ж. д. будки и дома, в которых живут отряды войск НКВД, охраняющие тоннели и мосты.

Уже встречаются недавно приехавшие зенитчики и дорожники. Мы едем по берегу Байкала уже часов 6, огибая озеро по дуге, проехали км 150.

Вечер. Проехали от Иркутска 350 км, и все еще не скрылся Байкал. Теперь он перед нами расстилается в длину, бескрайний, как море. Другого берега мы не видим.

Скоро мы уедем в сторону от него. Сопки стали ниже. Камень постепенно исчез. Вместо него появилась глина, оползни, масса прозрачных ручьев и нездоровая, жидкая болотистая почва, которая жижей выступает из-под рельсов под давлением тяжелых вагонов.

Местность для жизни бедная. Молоко сразу стало 30 руб. литр. Яйца 100 руб. вместо 50, махорка 10 руб. стакан вместо 5. На все цены вдвое. На других станциях всегда продавали лепешки, пироги, блины, пышки – здесь, наоборот, многие попрошайничают, а торговки охотно меняют на хлеб молоко, рыбу и др. Я за 400 гр. хлеба выменял литр молока.

Встречаются многие воинские части, прибывшие из Германии. Они расквартированы среди болот и гор в лесу, роют себе землянки, строят бараки, устанавливают вооружение, ремонтируют железную дорогу, приводят в порядок мосты, откосы, стоки.

На одной станции нам сказали, что недавно призвали в армию остатки 1927 г. и остатки 50-летних.

Надо похоронить надежду на возвращение домой.

Говорят, что на границе с Монгольской народной республикой и Манчжурией распущены лагеря заключенных, и все эти места занимают воинские части.

Дня через два-три мы должны приехать в Читу, как мы предполагаем, конечный пункт нашего путешествия. Что ждет нас впереди?

Мы уже едем 23 дня.

На дворе слякоть, как глубокой осенью. Сеет мелкий, как сквозь сито, пронизывающий дождь… Солому у нас почти всю забрали. Ветер гуляет по платформе, как ему хочется. Дождик нас мочит.

3 июня 1945 г.

Утро. Холодно, как в Ейске в конце ноября. Я стоял на посту и не могу отогреться. Особенно замерзли ноги.

Приехали в Читу – 4300 км от Москвы. Едем 25 дней, проехали 8000 км. Мы думали, что в Чите будем выгружаться. Оказывается, нет. Едем дальше.

4 июня 1945 г.

Везут нас от Иркутска быстро, экспрессом. Паровоз делает маленькую остановку, чтобы набрать воды, и снова мчится вперед. Большие остановки только там, где меняется паровоз и бригада, т. е. через 150 км.

Отъехали около 7 тыс. км от Москвы. Подъезжаем к Благовещенску. Говорят, что нас везут во Владивосток.

За дорогу в нашем взводе уменьшение. Ушел Герман Кореньков, этот оригинальный человек – ужасный хулиган, а в душе дитя и добрый, нежадный и простой человек.

Он заехал в Красноярск к брату, коменданту ж. д. станции, и оттуда не вернулся. Вероятно, Германа как железнодорожника (помощника машиниста) оставили в Красноярске.

Вечером мы на платформе поем песни. Запевает Семен Садовин 2‑м тенором, вытягивает 1‑м тенором комвзвода Попов. Принимаю участие и я. Поем обычно: «Выпрягайте, хлопцы, коней», «Шумел камыш, деревья гнулись», «Ай, да ты калинушка»[378].

После этого уже каждый запевает что хочет. Зубилов и Кутлов поют блатные песни, а Садовин – марийские. Марийские песни хороши, и я часто даже прошу Семена, чтобы он спел.

Сегодня я видел оригинальный сон, содержание которого позабыл. Видел Марийку, по-прежнему красивую. Видел, как она со мною холодна и уходит от меня. Я не знал средств, чтобы удержать ее. Потом Марийка внезапно превратилась в Тамару Андреевну, и Тамара вела себя так же неприступно, как и Марийка.

В заключение всего появился разъяренный бык (бугай) и бодал меня, лежащего на земле.

Вот уже 2 тыс. км едем среди сопок и гор по извилистой дороге среди каменистых выемок, лесов, болот, рек.

Люди живут здесь очень бедно. Эшелон осаждают нищие, не только дети, но и взрослые. Водки нигде нет. Продают молоко 30 руб. литр. Больше ничего нет.

Населенных пунктов мало. Кроме ж. д. станций других жилых мест нет.

8 июня 1945 г.

Приканчиваем 9‑ю тысячу км от Москвы. Сегодня 30 суток, как мы в пути. Вчера вечером были в столице Еврейской автономной области Биробиджане. Место дикое и безрадостное среди гор и болот.

Шел дождь. На станции людей было мало. Мы спросили, где же евреи. Проходящие железнодорожники ответили: «А вы разве их не встречали? Они едут на запад».

Сегодня утром были в Хабаровске (8560 км от Москвы). Большой промышленный город с кирпичными постройками европейского типа.

Три дня нас поливает дождик. Особенно досталось прошлой ночью. Сейчас выглянуло из‑за туч солнце. Вообще здесь холодно. Кругом люди только начинают обрабатывать огороды. Говорят, что во Владивостоке значительно теплее, т. к. он стоит на одной параллели с Крымом. Мы должны выгрузиться в 100 км от Владивостока в Ворошилове.

Завтра, вероятно, будем на месте.

К удивлению всех позавчера вернулся Герман Кореньков. Говорит, что догонял эшелон 5 суток и был голоден, как церковная крыса.

9 июня 1945 г.

Станция Мучная. 9124 км от Москвы и примерно 150 км от Владивостока. Сегодня мы приехали сюда утром, выгрузились в грязь. Сейчас вечер. Уже нас окропил порядочный дождик.

При станции, у дороги и болота мы сделали кое-какой шалаш и нары, где думаем прожить несколько суток, пока нам не укажут место. Было построение, ждали начальника связи, но он не явился. Капитан сказал, что располагаться будем в сопках под открытым небом. Закончилось наше путешествие. Начинается новая эра в нашей жизни – Дальневосточная.

10 июня 1945 г.

Спалось хорошо. Только дул ветер со стороны. На рассвете подъем сделал сам капитан. Мы, не умываясь и ничего не евши, построились в течение 15 минут и в полном боевом пошли на новое место дислокации.

Шли по железной дороге в сторону Москвы. Я захватил с собой кусок хлеба. На дороге, во время привала, на оставшиеся деньги я купил у бабы, идущей на базар в Мучную, пол-литра молока за 15 руб. и стакан варенца за 10 руб. и неплохо покушал.

День был солнечный, но идти было плохо: шпалы не давали возможности ступать полным шагом, приходилось семенить; жали мои немецкие сапоги, будь они прокляты; когда мы свернули на дорогу, там было грязно и под ногами постоянно были лужи воды, т. к. 2 недели лил дождь; тяжело было таскать свои вещи.

Прошли мы 10 км и остановились в деревне Алтыновка, где и будем жить пока в колхозных амбарах для хлеба.

Сейчас я стою часовым среди двора у вещей продсклада, который подвозят из Мучной. В стороне Сурен на открытом воздухе готовит кушать для штаба на немецкой плите. Жарит рыбу сазана, которого ухитрился достать Ильинский. Здесь рыбы много, т. к. разлилась речка и рыба пошла по лугам и там осталась в оврагах и лужах, где ее мальчики бьют острогами.

11 июня 1945 г.

Мой организм не уживается на Дальнем Востоке.

Вчера после обеда я постирал платки и гимнастерку в теплой воде, налитой дождем на луг, и побродил в ней.

Вечером у меня поднялась температура, начался кашель, стало ломить суставы, разболелась голова. Сегодня весь день я лежу разбитый. Мои товарищи делают нары, кухню, уборную, пирамиды для оружия, роют во дворе канавы, чтобы осушить его от воды и грязи, и делают всякую другую работу.

Начинается такая же суетная, однообразная и надоедливая жизнь, как в 14‑м полку.

Подъем, умывание, зарядка, прием пищи, занятия, и так до отбоя.

13 июня 1945 г.

Продолжаем жить лагерной жизнью в лагерной обстановке: встаем, жрем, занимаемся, работаем и спим по распорядку. Введен мертвый час и выходной день.

Вчера с Букатовым и Садовиным устраивали печи на кухне и перемазались сажей. Политинформацию вчера и сегодня проводил я. Сегодня на занятиях по телефонии по желанию взвода два часа читал дневник – путевые заметки. Ребята слушали, как всегда, охотно.

Вечером вчера ходили в местный клуб смотреть кино «Георгий Саакадзе»[379], 2‑я серия. Как все грузинские картины, это пышная, красивая, но малопонятная картина.

Рядом с нами по всем почти избам деревни вот уже 5 лет стоят вояки-полигонщики. Они переженились и мало похожи на военных. Они даже не ведут караульной службы, благодаря чему наши шофера увезли от них вчера мотор, скаты и кое-что другое. «Союзники» приходили отбирать. Им не отдали, и поэтому отношения наши испортились. Полигонщики выставили часовых и не пускают нас заниматься на выгоне. Сегодня с ними наш взвод вразумительно матерился. Дело чуть ли не дошло до драки. Если бы Коренькова еще чем-нибудь разозлили, была бы веселая схватка.

Жду выходного дня, чтобы написать письма.

Дневник. Тетрадь № 10. Отечественная война.

Начата 14.2.45 г.

Цымбал Василий Степанович

Полевая почта 33890.

Тетрадь № 11. Война с Японией.

С 17 июня 1945 по 28 июля 1945 г.

Дальний Восток

Цымбал Василий Степанович

Полевая почта 33890

Нашедшего прошу возвратить по адресу полевой почты или по адресу:

Краснодарский край,

гор. Ейск, ул. Харьковская, 18.

Паращевиной Тамаре Андреевне.

17 июня 1945 г.

Наша лагерная жизнь с твердым распорядком оборвалась приказом о выезде на ремонт т/т[380] линии на протяжении около 200 км на роту.

14.6. после завтрака в дождливое утро мы покинули Алтыновку и направились в горы, по направлению к Владивостоку, км за 40.

Уже через 10 км я почувствовал, что дальше идти не могу, т. к. большие пальцы упирались в носки маловатых на меня сапог, что очень больно. Недолго думая, я променял свои сапоги Белову. У него были старые, но большие на него рваные ботинки и обмотки, у меня сапоги. На первом привале мы переобулись, и идти мне стало легче. К счастью, через несколько км мы встретили попутную машину и уехали на ней км на 25 вперед, что явилось большим для нас облегчением.

Сравнивая дороги Германии со здешними, нельзя не возмущаться, что на дальневосточных дорогах военного направления нет никакого порядка и сами дороги – это рытвины и колдобины в тайге, по которым телегой совсем не проехать. Позавчера, например, мы впятером ехали 9 км с 7 ч. вечера и до 12 ночи. По колени бродили в воде и непролазной грязи, таскали бревна, мостили мосты, делали рычаги и подымали на них свою телегу, наконец, перевернулись на ней и выворотили в грязь весь обед, которого ждали 20 изголодавшихся вконец людей.

Приехавшие из Германии дорожники начали приводить дорогу в порядок на участке от станции Мучная в ближние сопки, где расположены в шалашах воинские части. На их попутной машине нам удалось подъехать на этом участке.

Комвзвода решил, что пищу готовить буду я. Мне не хотелось заниматься этим делом, и я отказывался, предчувствуя, что сразу появятся недовольные. Так и получилось. Недовольным оказался Букатов, этот всегда подозрительный, недоверчивый крохобор.

Ему, во-первых, показалось, что мало сухарей. Он заподозрил меня в воровстве. Это не первый раз. Он подозревал меня и в воровстве его денег, когда мы жили еще в Германии, в поселке Левиттен.

С утра и до позднего вечера ребята работают на ремонте линии в тайге. Вслед за ними двигаюсь я со своей кухней, на каждом новом месте приспосабливаюсь к местности и начинаю готовить. Продуктов мало. Выданное нам протухшее мясо мы выбросили. Трофейный горох пополам с овсом. Картошка на 70% гнилая. Я вожусь целый день то с этим горохом, то с картошкой.

Местность под Владивостоком – «цветущий край», как об этом пишут в газете. Растительность здесь такая же, как в южной части РСФСР. (Крымская параллель!) Здесь растут все виды лиственных деревьев и даже высокий, строгий и красивый кедр! Но белой акации я не видел. Растет здесь кукуруза, рис. В диком виде видел виноградную лозу. Хорошо растут огородные культуры и даже помидоры, арбузы и дыни.

Но все-таки это проклятый край. В тайге нет людей. Сюда на лесопилку в порядке мобилизации присылают из городов девушек работать по месяцу, два, три. Здесь против человека существует множество таежной пакости: 1) москиты, которые в пасмурную погоду, а также всегда по утрам и вечерам буквально загрызают. Такие нервные люди, как Герман Кореньков, начинают бегать как обалделые и не находят себе места. Днем в жаркую погоду на смену москитам и комарам прилетают жалящие оводы и слепни. Во всякое время человек может подвергнуться нападению вшей и дикого зверя. Я видел сегодня лошадь, которой какой-то зверь вспорол брюхо.

Кроме того, здесь существует ядовитый клещ величиною меньше клопа. Укус этого клеща вызывает менингит спинного и головного мозга, людей разбивает паралич. Из укушенных люди со слабым сердцем умирают, остальные хотя и остаются жить, но становятся совершенно беспомощными инвалидами. Я сам видел укушенную клещом женщину. Она почти потеряла способность говорить. Правая сторона у нее парализована. Вообще женщина произвела на меня жалкое впечатление. Она стала полным инвалидом.

Мы стали бояться клещей, а их здесь масса, и ребята, то тот, то другой, ежедневно вытаскивают их из тела и находят в одежде.

Кругом болота, заросшие папоротниками и кишащие крикливыми лягушками, черепахами, ужами, москитами, комарами и прочей пакостью. Воздух наполнен душными испарениями, и когда разражается гроза, то небо от горизонта до горизонта прорезывается огромнейшими молниями и воздух сотрясается от непрерывных раскатов грома.

Здоровой почвы здесь нет. Болота, кочки, ручьи, камень, глина. Чернозем неглубокий, грязь, масса грязи.

Поражает безлюдье. Населенные пункты редки. В них живут переселенцы из Черниговской, Полтавской, Могилевской и других областей Украины и Белоруссии.

Сейчас мы остановились в одном лесопункте, где масса девушек и клопов. Девушки присланы по мобилизации на работы, клопы являются туземцами и не дают людям покоя. Нет, я с удовольствием бы немедленно покинул этот цветущий край!

19 июня 1945 г.

Лесоучасток в районе Владивостока Красноречье. Мы здесь со вчерашнего вечера. Я долго разыскивал место, где можно готовить, пока не нашел на улице. Это плита, довольно хорошая, огороженная, между домиком и хлевом. Хозяйка не очень расположена к нам, т. к. мы забрались со своим имуществом к ней в коридор и спать устроились на чердаке, а я и Зубилов – в комнате.

Хозяйке негде из‑за занятости плиты приготовить еду.

Вчера, передвигаясь с места на место по таежной дороге, я продолжал изучать здешнюю флору и фауну. Из насекомых встретил особого рыжего комара, видел очень красивых темно-синих бабочек огромного размера. Встретил грецкий орех, массу виноградников в диком состоянии. Поразили размерами листья липы, которых здесь очень много и благодаря которым на ДВК разводят много пчел. В каждом колхозе, на производстве есть большие пасеки.

Встретил много жасмина, который сейчас цветет и заполняет окружающий воздух своим приторным запахом. Многие цветы, которые у нас разводят в цветниках, здесь растут в диком состоянии. Много пионов – белые, нежно-розовые, изумрудно-вишневые. Масса лилий, особенно желтых. На каждом шагу встречаются фиолетово-синеватые петунии.

Ребята с утра до вечера на линии, ремонтируют ее. Я «дома» готовлю пищу для взвода.

21 июня 1945 г.

Из новых растений нашел заросли белой акации, которая здесь без шипов и имеет крупные дольки листа. Растет много шиповника и масса лесного ореха. На клене листья более мелкие, чем я знаю.

Я уже писал, что мирные «вояки» здесь переженились, живут почти дома (ночуют дома, выходные дни дома), наделали детей и занимаются семьей, хозяйством, огородами. Муж-вояка и его жена работают на огороде. Это типичное явление. Вчера я наблюдал такую картину: жена высаживает помидоры, а муж-вояка веточкой отгоняет от нее москитов, в том числе и сзади под высоко задравшейся юбкой. Мне становится противно от этих мирных пейзажей дальневосточных вояк. Не верится, чтобы они могли воевать как следует и быть патриотами своей родины. У них на уме другое: семья, огород, жена, детишки, кабанчик.

Я имею возможность у лесного мастера читать газеты. Международная обстановка неважная. Может вспыхнуть новая война, в частности между Англией и нами. Англия не уводит своих войск из восточной части Германии, принадлежащей нам. Не уводит и с территории, отведенной французам. Обидели Югославию, забрав Триест, Приморье и Словению. Англичане и американцы присоединяют эти области к Италии, которую разделят между собой, а население этих областей хочет присоединиться к Югославии.

Резко бросается в глаза отношение местных организаций и населения к нам. Попробуй найти квартиру. Если ты не возьмешь ее с бою, насильно, то будешь находиться под открытым небом, съедаемый москитами и мочимый дождем. Если ты все-таки влезешь в дом, то хозяева тебе ничего не дадут, ходят свирепые, не разговаривают, дуются, пыхтят. В других местах мы такого отношения к фронтовикам не встречали.

23 июня 1945 г.

В Москве идет процесс над группой поляков (16 чел.) во главе с Окулицким[381], представителями подпольной организации, руководимой эмигрантским польским правительством из Лондона. Организация ставила целью: диверсии в тылу Красной Армии, уничтожение офицеров и красноармейцев, организацию похода против СССР. Вся группа обвиняется по ст. 58 УК РСФСР, пункты 8, 9, 11.

Из материалов обвинения и суда неприятно встает облик эмигрантского правительства Польши, которое было подзащитным Англии и Америки и из‑за которого до сих пор существует ряд крупных недоразумений между нами и союзниками.

Продолжаем ремонтировать линию. Сегодня заканчивается наш участок, завтра предполагается переезд на участок 3‑го взвода, который не справляется с задачей, или в хозяйство.

У меня неприятности. Продукты выданы плохие – горох. Вместо картошки тоже горох. Я просчитался и с сегодняшнего дня перешел только на одно первое, что обозлило ребят. Вероятно, быть крупному скандалу. На 25 июня у меня вообще продуктов не будет.

Вечер. Словно цикады, однообразно и надоедливо кричат дальневосточные лягушки. Их крик напоминает утиный, но по беспрерывности он как пиликанье цикады, или еще лучше, как непрерывная работа по металлу большим напильником. Находит дождь. Я хотел пойти в клуб, но с полпути вернулся: во-первых, далеко (км 3), во-вторых, уже поздно, а самое главное, мне там нечего делать.

Скучно. Я не нахожу себе места. И когда все это кончится! Так все осточертело. Чувствуешь себя как заключенный-лагерник, все думаешь, когда же окончится срок, когда тебя вызовут и скажут собираться домой!

25 июня 1945 г.

Последние два дня ребята просто страдали на ремонте линии. Кроме москитов и комаров, пришлось перенести другие трудности: форсировать вплавь речку и работать 2 км на болоте по пояс, перетаскивая на себе тяжелые болотные крепления и устанавливая их на место.

Питание плохое – горох. Глядя на ребят, я чувствовал себя виноватым в том, что они не наедаются.

Вчера мы выехали из поселка Красноречье железной дорогой со станции Телянза до станции Реттиховка, где мы находились первоначально. Здесь вечером ходили в кино в гарнизон, смотрели «Антон Иванович сердится»[382]. Но важно другое: весь день нас преследовали слухи, что объявлена демобилизация тринадцати возрастов. И вот в кино у одного старшего сержанта я увидел газету с материалами об этом. Полчаса убеждал его дать эту газету нам. Вернувшись из кино, при немецкой карбидке подробно все прочитал себе и товарищам. Это был доклад на 12‑й сессии Верховного Совета СССР начальника генштаба Красной Армии генерала армии Антонова[383] о демобилизации из рядов действующего личного состава старших возрастов во 2‑й половине 1945 г. Демобилизуемым выдается комплект обмундирования, обувь, денежная помощь, питание в пути, оказывается помощь на местах.

Когда я читал об этом, у Садка Ивановича Вахтерова на глазах появились слезы. Все эту весть приняли радостно. Остается только невыясненным вопрос, какие же годы демобилизуются. Одни говорят, что до 1903 г., другие – что до 1905 г., третьи – что до 1910 г. Это тревожит и меня: поеду я или нет. Думаю, что если меня не демобилизуют по возрасту, то должны демобилизовать как специалиста.

Наши ребята в обществе посторонних людей стремятся завести такой разговор, чтобы отрекомендовать меня как директора института. Так получилось и вчера в вагоне, когда мы ехали; там находился майор, несколько офицеров, летчики, гражданские женщины. Я чувствовал себя отвратительно, т. к. был с кастрюлей. Я всегда при таком разговоре чувствую себя так, будто окунулся в уборную. Ребята не замечают моего смущения или не хотят замечать и продолжают свои рекомендации, особенно Герман Кореньков.

Сейчас мы в Реттиховке. Утром я занял у хозяйки ведро картошки и сварил суп. Материалы для работы не привезли, и все ребята гуляют. Сейчас мы вышли на линию, чтобы сделать оттяжку, а лучше сказать, чтобы уйти с глаз заместителя командира роты Маховикова, тяжелого человека, который говорит: «Вы меня интересуете как солдаты, но не интересуете как люди». Мы сидим у реки, загораем. Я пишу.

29 июня 1945 г.

Три дня стоит настоящая жара. Позавчера мы переехали из Реттиховки в Лунзу, вчера из Лунзы я ездил в хозяйство, в Алтыновку, за хлебом, и меня за эти две поездки сожгло солнце. В хозяйстве скучно и безрадостно. Вернувшиеся 1‑й и 3‑й взводы занимаются уборкой двора, несут караульную службу, под палящим солнцем строят помещение для штаба, утрамбовывают двор и делают другие работы.

Все говорят о демобилизации. Разнеслись слухи, что к 13 возрастам добавлено еще 4. Никто не знает, откуда вести счет: с 1890 г., или с 1900-го, или с 1905-го. А один солдат, еврей-сапожник, сказал мне: «Никого не отпустят. Ну, отпустят немного стариков, немного больных, а остальные будут воевать. А доклад их сессии и закон о демобилизации – это для международной политики, чтобы подумали, что мы распустили свою армию по домам».

Ехать за хлебом пришлось не без приключений. В Лунзе мы с Зубиловым сели на машину и доехали до Черниговки, оттуда пошли пешком. Зубилов, как более молодой, зацепился за проходящую машину и поехал. Я не успел и пошел пешком – 8 км. Километра через 3 сел и я, но проехал всего метров 500, т. к. машина свернула в другую сторону. Я постучал шоферу, спрыгнул и пошел напрямик через ржаное поле. Рожь была по пояс и выше, уже выколосилась и цвела, издавая специфический хлебный запах. Я даже полежал во ржи, вспомнил детство, родину и припомнил Марийку. В 1928 году, студентом, я приезжал с нею к своим родным на Украину. Мы частенько бегали с нею в рожь и среди этой благодати предавались своей юной и пылкой любви. Я, бывало, возьму ее, красивую и маленькую, с пышными волнистыми волосами, на руки и бреду, почти под мышки утопая во ржи. Колосья ее задевают ее голые ноги, мое лицо, лицо Марийки, струятся по моим рукам. Я, как среди золотистого моря, бреду счастливый и несу свое сокровище на руках. Когда я устаю, мы опускаемся на дно и, скрытые от взоров проезжих людей, начинаем нежно целоваться, я постепенно раздеваю Марийку, совершенно раздеваю, и мы предаемся страсти, свободно и непринужденно. А над нами всевидящий жаворонок поет свою торжественную песню. Счастливей нас, казалось нам с Марийкой, никого нет на свете.

А теперь ничего нет. Молодость прошла, преступно подобралась старость и оседлала. Нет Марийки – уже 6 лет, как она ушла от меня. И ее чудесная любовь оставила такой терпкий и отвратительный осадок. Вот уже 4 года я не живу, а несу тяжелое бремя солдатчины в суровые годы войны с гитлеровской Германией.

24 июня в Москве состоялся парад Победы. На параде присутствовали сводные полки всех фронтов. Полки состояли из героев, и командовали ими прославленные маршалы. После парада был правительственный прием и обед, на котором Сталин провозгласил тост за «винтики» государственного механизма, за простых, маленьких, нечиновных людей, тружеников фронта и тыла.

Сталину дан 2‑й орден «Победа». Ему присвоено звание генералиссимуса и Героя Советского Союза.

1 июля 1945 г.

Позавчера ребята долго заканчивали ремонт линии. Вернулись домой они в 11‑м часу, ужинали при свете. Пока я произвел уборку, уже перевалило за 12. Сперов долго звонил на «Антенну», чтобы передать сводку. Дозвонился примерно в час ночи. Оттуда передали приказание, чтобы в 8:30 утра я прибыл в Черниговку к райсовету.

Я уже спал, когда Сперов разбудил меня и передал приказание. Я долго не мог уснуть и думал, что меня вызывают или для прохождения медкомиссии, или для отправки домой.

Я вышел из дому в 5 часов утра. Идти нужно было км 14. Я решил остановиться у регулировщика и уехать на машине. Ждать пришлось долго. Уже было 8 часов, а машины все не было. Я волновался. Наконец, в девятом часу я уехал. В Черниговке меня встретил наш парторг Артамонов. Оказывается, меня выделили руководителем политшколы, и мне нужно явиться на инструктивные занятия в политотдел. Мы пошли туда и в течение 6 часов слушали скучные лекции. Было жарко (45°), ужасно хотелось спать, и я просто мучился: глаза у меня закрывались, карандаш валился из рук, голова склонялась на грудь.

Последнего часа я не досидел и отправился домой. Мне посчастливилось встретить машину, которая отвозила людей 3‑го взвода на задание. Мне сказали, чтобы я подождал у реки, и, вернувшись, машина меня подберет.

У реки я нашел ребят своего взвода. Мы хорошо выкупались и поехали домой. Вечером я уже стоял в наряде. Сегодня выходной, несмотря на это, ребят гоняют то туда, то сюда на работу.

Я сел было писать, но меня позвали делать всякие ведомости, чего терпеть не могу. Пока я замаскировался. Хочу написать письма, если удастся.

2 июля 1945 г.

Странно. Опубликован закон о демобилизации, я всеми фибрами своей души жду момента, когда мне скажут: «Домой». Мыслями нахожусь на Кубани, живу гражданской жизнью, а мне в этом жарком Уссурийском краю продолжает сниться солдатская жизнь: то я бегу за эшелоном, чтобы не отстать, то марширую строевым шагом, то истребляю вшей в солдатской рубашке посредством ногтей на больших пальцах.

Началась 2‑я половина 1945 г., в течение которой должна быть проведена демобилизация 13 возрастов, однако еще нет никаких указаний, все гадают, с какого года начнется демобилизация и кто поедет домой.

5 июля 1945 г.

Утро. Льет дождь. Я провел политинформацию. Позавтракали. Дальше по расписанию 4 часа строевой. Наверное, заставят меня заниматься политподготовкой. Вообще вся политработа легла на меня: политинформации, занятия во взводе, партучеба – все взвалили на меня. Меня провели приказом через политотдел руководителем партийно-комсомольской учебы.

Готовимся к каким-то длительным походам и учениям. Я думаю, что в результате этих «учений» мы можем очутиться где-нибудь в Китае или Манчжурии.

7 июля 1945 г.

Сидим в Алтыновке, в хозяйстве роты, несем караульную службу, выполняем хозяйственные работы, работаем в колхозе, отрабатывая водку, которая кое-кем выпивается, маршируем по выгону.

На горизонте, км в 4 от нас железная дорога. Мы все смотрим, как беспрерывно идут эшелоны на восток, конечно, воинские эшелоны. Я при виде этих эшелонов вновь начинаю думать о демобилизации, о которой ничего не слышно. Мне продолжают грезиться об этом сны. Вчера во сне я, одетый в гражданские желтые туфли и брюки в полоску, одетые на голое тело, отправлялся домой. На ж. д. станции девушка-кассир по литеру мне выдала билет, в магазине-складе я получал продукты: колбасу, сахар, печенье-пряники.

Сегодня мне снился Юра.

Чувствую себя разбитым. У меня болит голова и сердце. Вероятно, я вчера простудился. Мы пошли со Сперовым стирать белье. Идти было далеко, км 3, и ужасно грязно. Воды здесь много на каждом шагу, а постирать и выкупаться негде, т. к. кругом болота, а реки нет. Стирали мы у болотного омута, на мосту через дорогу. День был холодный, и я, наверное, простудился.

9 июля 1945 г.

Вчера нас подняли в 5 часов, и после завтрака мы пошли на линию. Нам нужно за 3 дня пройти 130 км. За вчерашний день мы прошли около 50 км.

Движемся по направлению к границе с Манчжоу-Го[384]. Сейчас мы вблизи от озера Ханка. Пешком идти очень тяжело, особенно днем, когда температура подымается до 50°. Мне и другим еще некоторым товарищам удалось подъехать частично на машинах, частично на подводах. Вчера в самую жару мы немного отдыхали у реки, прямо на дороге, т. к. кругом была вода. Там, на дороге, и обедали.

Часам к 11 вечера мы продвинулись за Хороль и укрылись у дороги за бугорком. Вечером подул ветер, и стало очень холодно (ночью здесь всегда холодно). Я лежал на земле, тесно прижавшись к товарищам, и стучал от холода зубами. Я даже попросил Козлова, чтобы он лег на меня сверху. Телеги пришли к часу и привезли шинели. Одевшись в шинель и укрывшись одеялом, я спал богатырским сном.

Сегодня подъем сделали ни свет ни заря. Повара не спали, и завтрак уже был готов. Сейчас покушали и пошли дальше. На дворе холодно и пасмурно, а вчера у меня обгорело лицо и особенно лоб, брови и уши.

Озеро Ханка. Мы сидим на берегу его, кто в чем: кто в трусах, кто в кальсонах, но все босиком и почти все без рубашек. Мы уже выкупались в этом большом озере, берегов которого не видно. В нем рыжая и холодная вода, каменистое дно. Две трети этого озера принадлежат нам, одна треть находится у японцев – в Манчжоу-Го.

Мы купались, так сказать, в той же воде, что и самураи.

Сегодня подъехали км 15. А вообще ноги болят здорово. Лицо продолжает гореть. У меня пострадал нос. Сегодня солнечное затмение. Судя по газетной статье, ждать его надо вечером.

10 июля 1945 г.

Мы прибыли на место, пройдя км 120. Остановились у подножия сопки на голом месте. Здесь надлежит построить все необходимое для жилья. Сопки покрыты мелким и редким кустарником дуба, березы, липы.

Другого строительного материала нет. Мы уже по несколько раз сходили на сопку и притащили веток, из которых ничего порядочного не сделаешь. Уже пятый час вечера. Хочется есть. Обед еще не готов. Пасмурно, накрапывает дождь.

Вчера из Камень-Рыболова (у озера Ханка) вышли в 7 часов вечера. Прошли 13 км. Ночевали на открытом воздухе. Ночью случилось несчастье. Садко Иванович Вахтеров попал в темноте в канаву и сломал ногу – перелом кости. Утром его увезли в госпиталь.

Сейчас приехал штаб, и нам впервые на Дальний Восток привезли письма. Я получил пока два от Самусенко и Настеньки. Еще не читал. Письма продолжают разбирать.

11 июля 1945 г.

Я получил не 2 письма, а 12. Написали Юра, брат Миша, Самусенко, Дагаев, Рассоха, Казанская Зоя, Губенко Екатерина, сестра Наташа, Настенька, Валя. Юра и Губенко прислали фотографии. Юра уже взрослый парень с прической. Симпатичный, немного похож на Марийку, глазами и бровями на меня. Губенко трудно узнать. Я помню ее скромной девочкой с косичками. Теперь это, судя по фотографии, красивая пышная важная девушка, познавшая многих мужчин. Из писем интересны от Настеньки и Вали Бардаковой.

Похоже, что Настенька предлагает себя в жены, фронтовая потаскуха. Она пишет: «Я жива и здорова, по-прежнему питаю искреннюю любовь к вам. Другим не увлеклась и не думаю, целиком и полностью покорна своей судьбе: любить вас и быть вашей любимой».

Очень интересное письмо написала Валя Бардакова. Я как-то написал, что помню ее красивой девушкой, что хотел бы целовать ее, ласкать, носить на руках, быть нежным, ласковым, что если бы был моложе лет на 15, то мы могли бы быть друзьями на всю жизнь. Она подумала, что я сейчас хочу жениться на ней, и пишет:

Василий Степанович, заслужить внимание такого человека, как вы, я считала и считаю своим достоинством. После первого вашего хорошего письма ко мне, после фотокарточки, которую я вам послала, я подумала, что вы просто шутите надо мной. О таком большом вашем внимании я и не мечтала, но я всегда ненавидела Тамару Михайловну, потому что она была вашей женой. Она как бы разгадывала меня и уважения ко мне не питала и не питает до сих пор. Мое лицо заливалось краской под ее острым взглядом. Мне казалось, что она все знает и презирает меня. О вашем уважении ко мне я и не думала, не надеялась.

С тех пор я стала много думать о себе, смотрела на себя в зеркало, казалась себе некрасивой, и у меня зародилось какое-то отвращение к себе.

Но потом эти ваши письма разубедили меня. Дело приняло другой оборот.

Хотя, правда, я мало этому верю. Я очень боюсь вам писать что-либо грубое, я боюсь вас обидеть, но я должна написать правду.

Василий Степанович, вы стали писать мне красивые письма, ласковые, нежные, приятные для девушки. Вы купили меня своими письмами, заставили меня влюбиться благодаря вашему красноречию в письмах. (Подобную мысль высказала мне как-то и Марийка.)

Вы меня представляете в образе робкой и неопытной девочки. Да, я такая и есть. Меня можно легко обмануть, найти во мне утеху на время, пообещав хорошее будущее, столкнуть с пути, посмеяться надо мной, а потом жестоко оттолкнуть.

Вы пишете, что мы могли бы быть друзьями на всю жизнь. Уверяю вас, после моего согласия вы бы сделали так, как с Тамарой Михайловной, бросив ее.

Ну, а я… Я еще совсем девочка. Вы когда-либо задумывались над этим? Я думаю, что нет. Ведь ни вы со мной, ни я с вами счастливы не будем.

Зачем вы пишете мне о том, что вы ходите в нехорошей одежде, в истоптанных ботинках? Мое отношение к вам из‑за этого не изменится. Вы не сможете меня теперь разубедить этим, заставить не уважать вас благодаря этому.

Очень прошу вас, не пишите мне больше таких писем. Вы можете искалечить меня. Ведь вашей я не буду никогда, а любить, как вы мне писали, без взаимности – это великое горе. Не надо, Василий Степанович, не надо. Лучше пишите мне товарищеские письма. Я очень рада им буду. Я ни за что на свете не хочу терять с вами товарищескую дружбу. У вас многому можно поучиться.

Здесь Тамара Михайловна. Она, очевидно, ждет вас, и после войны вы будете счастливы с ней. А меня оставьте в покое в этом отношении. Василий Степанович, я боюсь последствий. Вам ничего, а я буду мучиться. Пишите мне. Очень жду ваших писем.

Интересное письмо. Девушка влюбилась. Одновременно хочет и боится. Но откуда она выдумала, что я хочу на ней жениться. Ведь она больше чем вдвое моложе меня!

Вчера к вечеру кое-как выстроили два шалаша. Ночью пошел дождь. Идет он и сейчас. Многие вымокли, т. к. спали под открытым небом. Я спал в палатке и был в основном сухой.

Как всегда интересно пишет брат:

Безусловно, ты раньше меня поедешь домой, чтобы найти Юрика и приступить к труду и устройству своего быта. Что ждет нас впереди в будущем, во времени и пространстве, я плохо себе представляю. Меня ждет разбитое корыто и больная жена. Словом, я готовлюсь к тяжелому ярму всяких забот и обязанностей и к отсутствию радостей и личной жизни для себя.

Друг мой Горацио![385] Что же ты печалишься своими 40 годами? Это не так плохо! На твоем пути будет еще много колючек и цветов. Ты сбросишь с себя легкомыслие молодых, плохо организованных лет и заживешь полным аккордом духовных и чувственных восприятий. Годы умудряют человека и раскрывают богатства внутреннего мира. Безусловно, я жду от тебя творческих, литературных дел. Полагаю, что ты накопил много впечатлений, странствуя по дорогам войны, и расскажешь молодому поколению много полезного.

Я глубоко уверен, что жизнь улыбнется тебе ласково и согреет твое теперешнее одиночество. Не может быть повторения ошибок пережитого.

Вернешься домой, осмотрись, не делай поспешных, необдуманных шагов удовлетворения жажды в любовных утехах. На этом фронте мы с тобой неудачники.

Ты молод и свободен. Смотри, не отдай свою свободу за чечевичную похлебку. Счастливого тебе пути на родину, мой родной брат.

Зина Рассоха, по-моему, катится по наклонной плоскости. Она, вероятно, является любовницей крупного командира и то и дело ездит в Одессу в оперу, в оперетту:

Оперетта «Раскинулось море широко»[386] мне напомнила наш маленький, уютный морской городок Ейск; лишь кусочком она озарила трехлетнюю учебу в педучилище. Вспомнились выходные и подвыходные, особенно консультации перед испытаниями и литературные вечера. Сколько во мне тогда было желания, энергии, воли! Я старалась работать, учиться. Сейчас это как в сказке. Я очень мало над собой работаю, всегда у меня куча дел, некогда и о друзьях вспомнить, поговорить с ними в мыслях.

Проф. Элькин[387] прочел нам лекцию «Любовь и дружба». Это была далеко не та лекция, не те мысли и понятия о любви, которые я представляла раньше, лет 5–4 назад: Например, лекция в педучилище «Брак и семья при социализме» меня больше интересовала. А сейчас мне кажется, что весь этот мир существует вне меня и не для меня, так перепутались эти несчастные любовь и дружба в дни войны!

Сколько есть испорченных людей! С их взглядами на жизнь надо жить не в СССР, а век-два тому назад.

Василий Степанович, куда теперь движетесь вы? Какой большой и трудный путь вы совершили за годы войны! Вы много повидали, и, когда мы встретимся, вы мне об этом расскажете. Пусть вас не обидит мое скромное желание. Только об этом хорошо узнавать в мирное время. Я так мало знаю мир и жизнь в нем, читала я очень мало, а в армии не до чтения, но знать все-таки хочется. Недалеко время нашей встречи в стенах Ейского педучилища в кругу новых людей!

Из моего письма:

Вот уже сутки на дворе частый и мелкий, как осенью, дождик. Свинцовое небо прижалось к сопкам, среди которых мы расположились. Дымчатые тучи цепляются за их вершины, сползают по склонам и вновь обдают наш еще не законченный лагерь дождем. А москитам и дождь нипочем. Они залетают в наши сырые и дырявые палатки, впиваются в лица и руки.

Мы пришли сюда только вчера, пройдя за три дня 130 км.

Нас беспощадно жгло солнце, а открытые части тела горели и ныли. Раздеваться было нельзя, т. к. ночевали под открытым небом. Остановились мы вчера у подножия одной из сопок и сейчас же полезли на ее вершину за ветками, чтобы строить палатки. Ночью начался этот дождь, который нас вымочил до нитки.

Прозвища, какие существуют у нас. Меня зовут директором, Первушина – батей, Коренькова – жуликом, Тихова – мордой, Букатова – Лешеконским и Курвой, Контякова – архангельским князем, всех вологодских зовут жопошниками, а Мастакова – Сережа Красюк.

12 июля 1945 г.

Москиты – это микроскопические летающие насекомые – мошка. Только при сильном ветре от них есть спасение. Москиты лезут в уши, в рот, в глаза, заползают под одежду. Они прилипают к телу, присасываются и начинают жалить, и так сильно, что кажется, будто кусают по крайней мере пчелы. При укусах пускают под кожу раздражающий, сильнодействующий яд, от которого даже спящий просыпается и с остервенением начинает чесаться. Места укусов покрываются большими бугристыми припухлостями и невероятно зудят.

Пасмурная или дождливая погода – самое раздолье для москитов. Спать приходится, укрывшись с головой. Днем завязывать голову полотенцем или платком. Москиты заползают даже в волосы на голове и больно там жалят.

Сегодня все утро идут войска к границе, растекаясь между сопками направо и налево. Япония чувствует эти приготовления и, говорят, объявила мобилизацию от 16 до 60 лет мужчин и женщин.

Мы продолжаем третий день стоять под сопкой. Сегодня в 4 ч. утра нашего командира вызвал генерал в Ворошиловск. Вероятно, нам дадут задание.

13 июля 1945 г.

Сегодня ходили к реке км за 4, там купались, стирали и проваривали белье, т. к. завели порядочно вшей. Река хороша – глубока, быстротечна, прозрачноводна. Берега песчаные, а дальше покрыты высокой травой. В реке много рыбы. Один солдат то и дело вытаскивал ее удочкой.

Вечером приехал комроты от генерала. Мы принимаем линию и завтра выезжаем на точки.

Сегодня мне снился нехороший сон: какой-то горящий дом с массой сгоревших близких мне людей. Потом снился Черчилль. Я почти бежал за ним и задавал вопросы о последней конференции.

15 июля 1945 г.

Нам дали эксплуатационную работу. Вчера мы выехали в обратный путь принимать линию, КИП и КП[388]. Шли пешком км 6–7, остальной путь проехали на попутной машине. Гвардеец, Зубилов, Кореньков, Тихов и я остановились в Камень-Рыболове, возле озера Ханка.

КИП находится на почте, квартира рядом в домике. Эта квартира еще не освобождена предшественниками, и мы временно поселились в квартире начальника почты.

16 июля 1945 г.

На дворе похолодание. Без шинели холодно. Ребята на узле. Я дома. На мне приготовление пищи, уборка помещения, хозяйственные работы.

Сегодня ровно месяц, как я бросил курить, здесь табак выдают очень неаккуратно.

В газете за 15.7. сообщается, что переговоры между Китаем и СССР, происходившие в дружеской обстановке, временно прерваны по случаю отъезда т. Сталина и Молотова на совещание большой тройки (Сталина, Трумэна, Черчилля).

Хорошо видел во сне Зою Совпель, будто бы мы возобновили интимные отношения.

«Вред – мечта,

и бесполезно бредить»[389].

В. Маяковский.

17 июля 1945 г.

Четвертое лето проходит, как нас разлучила война!

Уже несколько дней у меня зуд в пальцах: мне очень хочется написать тебе письмо. Я даже начинал его несколько раз, но у меня не выходило. Собственно, даже не письмо, а первая фраза: то она была слишком коротка, то слишком длинна. Мне хотелось писать прозой, а фраза оформлялась в стихи. Когда я начинал писать стихами, у меня дальше первых двух строчек дело не шло. Бывает такая пустота, неопределенность – этакая размазня в голове и душе. Мне хочется, чтобы ты правильно поняла мое состояние.

Четвертое лето проходит,

Как нас разлучила война.

Уже с момента расставания я не переставал мечтать о том, что вернусь к тебе и снова буду счастлив от своей любви. Война бросала меня во всякие испытания. Я захлебывался водой в Азовском море, когда наш пароход каботажного плавания наперебой бомбили в открытом море немецкие самолеты.

В эти тяжелые минуты я помнил о тебе и, когда миновала опасность, мечтал о встрече с тобой.

Прижатый к воде у цементного завода в Новороссийске, я следил, как с лесистой сопки прямо на нас, горсточку плохо вооруженных людей, летят со свистом мины противника. Мы укрывались за камнями, и я думал о тебе, отчетливо представляя твои волнистые черные волосы.

(Запись осталась незаконченной)[390].

18 июля 1945 г.

Весь вчерашний номер газеты посвящен демобилизуемым. Сегодняшняя радиопередача тоже. 12‑го в Ленинград прибыло два первых эшелона с демобилизованными. В Москву первые 10 тысяч человек приехали вчера. Их встречали не только семьи, но и общественность и просто любопытные. Масса людей. Много приветствий, слез радости. Десятки тысяч тостов. Готовятся к встрече демобилизованных Тбилиси, Баку, Алма-Ата, Владивосток. Люди едут домой. А мы вместо этого приехали на Дальний Восток, где никого не демобилизуют, а, наоборот, перебрасывают к переднему краю, к границе с Манчжоу-Го. Придется нам не домой ехать, а воевать.

21 июля 1945 г.

Я стал за последние месяцы очень нервным. Позавчера мне нужно было на попутных машинах съездить в роту, км за 30, отвезти ряд документов, характеризующих состояние линий, и приехать обратно тоже на попутных машинах.

Туда я добрался быстро, не больше чем за час, но оттуда я голосовал с 11 ч. до 5. Мимо меня прошли десятки автомашин, но никто не посадил меня, а один старший лейтенант, дурак этакий, закричал еще: «Работать надо, а не разъезжать».

Чем больше проходило времени и автомашин, не бравших меня, тем острее становилась моя нервозность и злость. В конце концов я дошел до такого состояния, что, если бы со мной была винтовка, я бы не удержался и стал стрелять по шинам.

Так я и не уехал. Восемь км до регулировщика шел пешком и только потом сел.

Характерно, что не сажают дальневосточные вояки, те, которые всю войну находились здесь.

Шофера, приехавшие с западных фронтов, всегда посадят. Кстати, я добирался домой в кабине машины, неделю назад прибывшей из Берлина. Вез меня шофер гвардеец, с которым мы сразу нашли общий язык.

Местные вояки ненавидят нас и распускают среди населения самые невероятные слухи. Говорят, что мы насилуем не только женщин и девушек, но и малолетних девчонок, что все мы заражены венерическими болезнями. Благодаря этой грязной агитации мирное население от нас шарахается.

Среди военных я постоянно сталкиваюсь с мелкой философией сегодняшнего дня. Она вошла многим военным в плоть и кровь, испортила их и оказала губительное влияние на гражданское население, особенно на женщин.

Впервые с настроениями «жить настоящей минутой», «теперешним часом» я столкнулся в ноябре 1942 г. на Кавказе у высоты Ламбина, среди бойцов Кавказфронта, куда я попал вечером. Наутро мы должны были идти в бой. Нам сварили завтрак, дали водку и по 900 гр. хлеба на весь день. Почти все бойцы за завтраком съели весь хлеб, ничего не оставляя ни на обед, ни на ужин. Я спросил, зачем они не оставляют хлеба. Мне ответили:

– А на что? Через час, может быть, тебя убьют и хлеб пропадет. Зачем же добру пропадать.

– А если не убьют? – спросил я.

– Ну, что ж. Проживем без хлеба.

Эти настроения, которые были небезосновательны на передовой, в боевой обстановке, вошли в привычку и стали неотъемлемыми в неопасной и даже мирной обстановке. Они встречаются у офицеров и у рядовых, у мужчин и у женщин.

Сахар выдается обычно на декаду, никто его столько не ест, а Кореньков и Тихов съедают в один присест

Если нужно почистить сапоги, то щетка и бархатка после чистки бросаются тут же.

Если белье загрязнилось, оно снимается и выбрасывается.

Конечно, сахар нужен не только сегодня, но и завтра. Приходится или сидеть так, или побираться.

Бросивший щетку завтра будет искать ее и ругать кого-то, совершенно не помня, что щетку бросил вчера он сам.

Белье, конечно, нужно, и без него приходится ходить только в обмундировании, и особенно плохо приходится, когда в гимнастерке и в брюках заводятся вши.

Так постепенно вырабатывается отсутствие перспективы на будущее.

Женщину уговаривают так: «Надо не терять времени. В жизни живут только один раз. Годы проходят, их не вернешь. Надо брать от жизни все».

Живет такой попрыгунчик по теории «Так рви цветы, пока цветут».

25 июля 1945 г.

Получил 2 письма от Мещеряковой. В письме от 19 апреля она пишет:

Юра учится хорошо, но надзор нужен постоянный. Как только он остается без внимания (силы воли еще недостает работать самому много и каждый день), так и съезжает на 4–3. Проберешь чуть-чуть, следишь, и дела идут хорошо.

Живем мы дружно. Первое время было труднее. Теперь причиной наших неладов бывает только снижение оценок. По всем бытовым вопросам договариваемся мирно. По хозяйству он помогает, но я стараюсь не нагружать его домашней работой. Хочется, чтобы 7‑й класс он окончил успешно.

Мне нравится, что он совсем не ведет себя по отношению ко мне как к чужой. Он никогда не скажет: «Вам какое дело?» Раз я требую, он считает, что это так и должно быть.

Я боялась худшего. Но он вошел в семью как свой. Мария Михайловна писала ему, что летом решим, как с ним быть дальше. Он прочитал и говорит: «Мария Яковлевна, я у вас буду ждать папу. Я не хочу к ней ехать».

Словом, пока что у нас мир, любовь и блаженство. Дальше посмотрим. Ты о нем не болей. Он любит только тебя и очень тревожится, если нет долго писем. К Марии Михайловне у него ничего не осталось.

Береги себя для Юры. Он хороший, мягкосердый и ласковый мальчик. Мне искренне хочется, чтобы имел он такое большое счастье – встретить тебя, отца. Ему уже очень хочется именно твоей ласки, ласки близкого и самого родного человека.

В письме от 12 июня она пишет:

Досадно, что мы не решили вопроса с Юрой. Как быть дальше? Здесь, в моей школе, не набирается 8‑й класс, отдавать в другую школу за 15 км – это все равно что не обучать. Над Юрой постоянно нужна властная рука. Он рассуждает как взрослый, делает же в школе часто хуже маленького. Отправить его в техникум? Я не знаю, как ты на это посмотришь. Сегодня же напишу Наталье Степановне и Марии Михайловне. Пусть решают и советуют, как быть дальше. Ты тоже напиши сейчас же свое мнение. Выехать отсюда мне, видно, не доведется. Надо теперь определять его. Экзамены он сдал хорошо и получит похвальную грамоту. Определить его можно, но куда?

После победы над Германией Юра начал вести себя слишком развязно. Надеялся уехать, а теперь немножечко успокоился. Собирался в Ейск. Я не отпускаю, и дискутируем по этому вопросу.

Первые посылки получили. Там одно рванье и тряпье.

Из посылок, я думаю, украли мои вещи еще в самой роте. Этим делом занимались начальник штаба Ильинский, старшина Загуменников, Маруся-разбойник и др.; они «контролировали», не посылают ли бойцы неразрешенных вещей.

Герман отослал замечательный мужской костюм, дома же получили вместо него грязное мужское белье.

Командир взвода послал очень хороший дамский костюм вместе с другими вещами. Костюм не получен.

Если пересортированы и остальные мои посылки, то очень жаль. Они стоят не менее 20 тысяч рублей.

За долгое время получил письмо от Красовского. Он пишет:

Теперь уже много шансов на то, что мы скоро встретимся. Я уверен, что тебя отпустят одним из первых, т. к. приказ ГОКО № 5414[391] не был отменен во время войны.

Пиши немедленно, как твои дела, что слышно о твоем возвращении. Я тебе и места здесь приготовил на выбор. Недавно я взял на работу преподавателя физики, который на днях уволен из РККА, младший лейтенант, ограниченно годен I степени, нестроевик. Видишь, отпускают. А ты рядовой и сидишь!

Если бы ты знал, как часто я тебя вспоминаю. Ведь мы же с тобой хорошо работали и продолжаем дружить.

Как только отпустят, прямо вали в Ейск. Отдохнешь, устроишься, а там и личные дела уладятся.

[На обороте: На память Цымбалу Василию Степановичу от Зубилова Павла Ивановича.

В тяжелые и скучные дни после окончания войны, в ожидании чего-то нового. 25.07.45 г. П. Зубилов]

27 июля 1945 г.

Нет, то, что случилось час назад, – просто невероятно[392]. Не найду объяснений, как можно так обмануться.

Перед вечером мои друзья-товарищи ушли кто куда. Я обрадовался, что остался один, побрился, готовясь в десятый или двадцатый раз приняться за письмо к тебе, которое вот уже месяц я не могу написать, потому что оно у меня не получается.

Усаживаясь к столу, я мельком посмотрел в открытую дверь – и обомлел: у соседнего двора из автомашины вылезала ты в знакомом белом платье с темными полосами, которые, образуя у самого торса острые клинья-углы, казалось, вонзались в тело, пронизывая насквозь.

Постояв минуту, ты характерно встряхнула головой, откинув назад черные с серебряными нитями, но по-прежнему красиво вьющиеся волосы, полузакрыла рот маленьким носовым платком и стала глядеть на окна дома, куда до этого отправился с двумя чемоданами приехавший с тобою офицер.

Да, это была ты. Без колебаний я выбежал на улицу и устремился к машине. Повеявший ветер донес запах «Красной Москвы».

Это окончательно рассеяло сомнения. Сердце мое забилось трепетней. В голове пронеслись самые невероятные мысли и предположения: конечно, она не отвечала на мои письма, потому что вышла замуж. Теперь, как спутница мужа-воина, приехала в таежный край к желтому озеру Ханка, унылым сопкам хребта Сихотэ-Алинь.

Задыхаясь и ничего не видя от ужасных предчувствий, я остановился у самой женщины, которая в испуге отшатнулась в сторону.

Нет, это была не ты!.. Да иначе и быть не могло. Разве есть еще где-нибудь женщина, которая была бы похожа на тебя?! Как эта очевидная истина мне не пришла в голову раньше? А запах «Красной Москвы» мне просто почудился. Я, с еще не успокоившимся сердцем, снова безуспешно пытаюсь написать тебе какое-то особенное письмо, прочитав которое ты бы перестала мучить меня и что-нибудь написала в ответ.

Письмо не выходит. Может быть, за годы войны я отвык от тебя, охладел, разлюбил, променял на другую!

Десять лет зияет глубокая рана в моем сердце, и три года разлуки – это устаревшее народное средство, чтобы зарубцевать хроническую любовь.

Мне пишет брат: «Вернешься домой, осмотрись и не делай поспешных, необдуманных шагов удовлетворения жажды в любовных делах. Смотри, не отдай свою свободу за чечевичную похлебку».

А мне надо только чечевичную похлебку! Тебя надо.

Ты – и чечевичная похлебка! Нет, такое сопоставление крайне оскорбительно! Правда, известно, что даже самое лучшее вино таит в себе осадок, горечь, а также имеет немного терпкий и вяжущий привкус.

Но чечевичной похлебке я предпочитаю вино – и не молодое, а густо перебродившее, крепкое, десятилетней выдержки.

Я вернусь, чтобы пить это устоявшееся вино. И горе тебе, если ты начнешь потчевать меня кисло-сладеньким сиропом или предательски подашь мне горькую цикуту.

По радио передают грустные вальсы: «Дунайские волны», вальсы Штрауса, вальс на украинские мотивы:

«Я бачыв, як вiтер березку зломив,

Корiння порушив, гiлля потрощив»[393].

Плавно льются грустные, берущие за душу звуки, – и мне становится вдруг ясно, что я все время тоскую, настроен грустно, скучаю потому, что хочу к тебе.

Обнять, посмотреть в твои глаза, уткнуться лицом в твои колени – жить с тобой до конца дней своих – вот мои желания и мечты.

Нет, я не могу написать тебе порядочного письма! Слова не слушаются меня. А бесконечно мечтать я устал. Вредно мечтать и бесполезно бредить. Надо вести служебную нуду.

Тетрадь № 12. Война с Японией. Демобилизация.

С 29 июля 1945 по 18 ноября 1945 г.

Дальний Восток

Цымбал Василий Степанович

Полевая почта 33890.

Нашедшего прошу переслать по адресу полевой почты

или по адресу:

Краснодарский край,

город Ейск, улица Харьковская, 18.

Паращевиной Тамаре Андреевне.

29 июля 1945 г.

Камень-Рыболов, Уссурийский край,

теперь Приморского края.

Продолжается гнетущая обстановка ни войны, ни мира. Мы не находим себе места, потому что живем неопределенной жизнью. Скорей бы домой или уже снова воевать. Мы не привыкли к этому вынужденному безделью.

Война закончилась, а мне думается, что мы опять будем воевать. К границам Манчжоу-Го движутся наши части. Из Германии и других стран Европы всё едут эшелоны с фронтовиками.

Закончилась ли конференция большой тройки в Берлине, не знаю. Было только сообщение, что совещание началось 17 июля. В газете за 28.7. опубликовано совместное заявление Трумэна, Черчилля и Чан Кайши[394], призывающее Японию к безоговорочной капитуляции. Ответа Японии нет. Там же опубликованы результаты выборов в парламент в Англии. К власти пришли лейбористы. Черчилль не попал в президенты[395] и подал в отставку. Король поручил формирование правительства вождю лейбористов Клементу Эттли[396], который и будет премьер-министром.

Продолжаем жить в Камень-Рыболове у озера Ханка. Оно напоминает Азовское море. Только вода в нем желтая, как у Ейского обрыва. В военном городке есть сад – дубовая роща. Он достаточно велик по размерам для Камень-Рыболова, но совершенно неблагоустроен. Это очень живописное место. Парк спускается по каменистому обрывистому берегу прямо в озеро, которое расстилается куда-то вплоть до Манчжоу-Го и опоясывает парк. Я сидел с гвардейцем на юру и любовался сторожевыми катерами, которые стояли неподалеку от парка на спокойной воде озера.

Камень-Рыболов – ни деревня, ни город. Наряду с хорошими домами-казармами военного гарнизона здесь ютятся беспорядочно разбросанные среди зеленых огородов, обнесенных колючей проволокой, разнообразные и хилые избушки, населенные разным людом, который прибыл в этот «край больших возможностей и сказочных богатств» в погоне за длинным рублем.

Две центральные заросшие высоким бурьяном улицы заняты районными учреждениями.

Свиней здесь много. Они расхаживают по улицам строевым шагом, на шеях у них одеты деревянные хомуты, которые мешают им залезать в огороды и нормально шагать. Свиньи беспрепятственно входят в любую открытую дверь, даже на почту, в милицию, в райсовет.

Люди здесь необщительные и скупые. На базаре за пучок луку (перья) берут 3 рубля, дома за такой же пучок 5 р. Выпросить пилу, веревку или еще что-нибудь невозможно. Тебе скажут, что нету. Поэтому, прежде чем попросить что-нибудь, мы смотрим, где эта вещь лежит, и на отрицательный ответ сразу говорим:

– Ничего подобного. Пила (или там веревка) висит в коридоре на гвозде. Идите, я вам покажу.

Брать приходится нахрапом, иначе ничего не получишь.

Девушки здесь существуют для того, чтобы выйти замуж за кавалеристов местного гарнизона, которые подбирают их за недостатком очень рано. В 17–18 лет такая девушка уже давно замужем и у нее есть если не один, то два ребенка. Правда, кавалеристы так же охотно и бросают своих жен. Такие соломенные вдовы имеют массу самых разнообразных знакомых и продаются им или за деньги, или за продукты, а некоторым и так дают, в надежде выйти замуж вторично или в третий, в четвертый раз.

У самого озера деревянная церковь. Ее переделали в хороший клуб. Во время войны его частично растащили на топливо, а бывший зрительный зал, сцену, кинобудку превратили по любительской инициативе в общественную уборную с хорошим видом на озеро Ханка.

30 июля 1945 г.

Весь день поливает дождь. Ужасная тоска. Сидим с Зубиловым у лампочки, сделанной из консервной банки. Перечитали все брошюры. Говорим о жизни. И ничего отрадного нет в наших разговорах. Переходим опять к теме о Дальнем Востоке.

В какую даль мы забрались! Когда мы просыпаемся утром, в Москве передают ночные известия, после которых включается Красная площадь и бой часов с кремлевской башни. Мы живем вперед на 7 часов. В Москве, предположим, 29 число, а у нас уже 30‑е.

31 июля 1945 г.

Наступает последний летний месяц. С 19–20 августа я начинал испытания в педучилище, а с 1‑го понемногу готовился к ним. Теперь я сижу в безделье. Поговаривают, что в первых числах августа должны начаться военные действия против Японии. Хотя бы скорей. Это привело бы к какому-нибудь концу.

1 августа 1945 г.

Неприятности назревают постепенно, как нарыв, и потом внезапно прорывают, заливая противным гноем душу.

Сегодня мне снова пришлось ездить в роту, чтобы свезти донесение. На обратном пути я часа три «голосовал» на перекрестке, чтобы не идти по жаре 19 км пешком.

Шофера стремительно проносились вперед, не желая взять меня. И когда уже нервы мои были напряжены до предела, один старшина-фронтовик взял меня на машину. Приехал я в Камень-Рыболов часов в 8 вечера. Возле почты сидел Герман и с ним Тихов. Стояла телефонистка. Герман, увидев меня, сейчас же начал говорить, что они голодны, и чтобы я скорее готовил ужин. Кушать, конечно, мог приготовить Тихов. Меня возмутил этот командирский тон Коренькова. Он напускает его на себя всегда при женщинах. Меня оскорбляет, когда он подчеркивает, что он связист, а я повар. Я ответил, что не буду готовить кушать.

– Заставим готовить, – ответил Кореньков и перешел на мат, подчеркнув, что он вчера прошел 40 км по линии. Я ответил, что прошел сегодня 60.

– Тогда завтра пойдешь на линию. Я буду готовить.

Я ответил, что пойду и нечего ему хвастать – он за месяц один раз вышел на повреждение. Эта оценка его работы линейного надсмотрщика возмутила его, и Кореньков сразу психанул. Он заявил, что даст мне в морду, и столько стал наворачивать всяких матов, что телефонистка с недоумением смотрела на меня и, мне кажется, думала, что Герман станет драться, а одна из работниц почты вышла и стала требовать, чтобы он со своими матами убрался подальше; но я в это время уже ушел, не желая, чтобы собирались любопытные и чтобы самовлюбленный связист давал и дальше простор своему хамству.

О Германе я писал достаточно много в своем дневнике. Есть у него хорошие черты – это отсутствие жадности, щедрость, веселость. Но меня всегда возмущает, когда он хамит, когда изображает себя этаким атаманом, когда при посторонних, особенно при девушках, называет меня стариком и подчеркнуто стремится выказать свое превосходство и унизить меня. Он бравирует вольностями, которые мало отличаются от хулиганства, не терпит справедливых замечаний о его поведении и начинает психовать. Поэтому я предпочитаю обычно не трогать его, не потому, что боюсь, а просто чтобы не портить себе настроения. Сегодня я не вытерпел, в результате страшно расстроился и весь вечер курил, хотя до этого воздерживался от курения полтора месяца.

А Герман? Уже часа через полтора как ни в чем не бывало говорил со мной и не таил зла, потому что по натуре он не злопамятный человек. Но плохо, что он не чувствует никаких угрызений совести. По существу, это большой ребенок, но крайне испорченный и не желающий заняться воспитанием своего характера. Это, мне кажется, приведет его в гражданке к ряду преступлений против общественной морали и норм общественной жизни. А преступления приведут к неизбежному наказанию.

2 августа 1945 г.

Сегодня в доме Красной Армии местного гарнизона смотрел кинокартину «В 6 часов вечера после войны», по сценарию Виктора Гусева, режиссер-постановщик Пырьев, в главной роли М. Ладынина. Картина сделана художественно, с большим вкусом и тактом. Замечательно показана природа, хорошо звучат стихи Гусева, задушевно написана Т. Хренниковым музыка. Картина, сюжет ее овеян лирикой[397].

Я, вернувшись домой, думаю о Т. А. Как было бы хорошо, если бы она сберегла свою любовь и я, вернувшись, нашел бы в ней свое счастье.

Конечно, в наши дни трудно встретить женщину, которая бы искренно и бескорыстно любила, была верной и ждала, и любила своего друга даже в том случае, если он так или иначе искалечен или измучен войной.

Я присматриваюсь к женщинам, работающим на почте. Некоторые недурны собой, но все страшно испорчены, ругаются по-матерному, ведут самые похабные разговоры и все, так или иначе, продажны.

Я недавно говорил с одной. Она вышла замуж за лейтенанта, зная, что у него есть жена и двое детей. Когда я спросил ее, зачем, и сказал, что он ведь может бросить ее и вернуться к первой жене и детям, она ответила:

– Мне уже 24 года. Я уже старею и могла остаться старой девой. А вышла замуж в надежде, что он, может, бросит первую жену и детей, а останется со мной. Так и вышло.

Работает здесь на почте 16-летняя девочка Роза. Она еще не расцвела как следует и напоминает нераспустившийся бутон розы. До прошлой ночи она была целомудренной. Ночью она потеряла свою невинность, отдавшись пожилому одноглазому руководителю оркестра из подразделения летчиков в чине лейтенанта, в надежде, что он женится на ней.

Сегодня на почте только и было разговоров, что об этом падении Розы. О случившемся сразу узнали все женщины, т. к. Роза живет в общежитии для почтовых работниц, а подруги Розы, как все женщины, оказались слишком любопытными и длинноязыкими. Над Розой весь день подшучивали, некоторые нападали на нее, некоторые оправдывали. Роза только перед нами, мужчинами, несколько смущалась и смотрела в пол, а женщинам просто огрызалась. В дальнейшем эта девушка покатится по наклонной плоскости и уже самое большее через год будет иметь такое же изношенное и помятое лицо, как и ее подружка 17-летняя Лина.

3 августа 1945 г.

Сегодня небо было затянуто грязноватой рыхлой ватой, сквозь которую солнце ощущалось по бледному пятну и тому жару, который, как из печи, непрерывно лился оттуда. Ветер отсутствовал, на озере стоял полный штиль, а над землей не колыхался душный влажный воздух. Было как в жарко натопленной бане на верхней полке.

В одежде просто невозможно было находиться. Раскаленное или, лучше сказать, разваренное тело непрерывно выделяло капли пота, от которых одежда становилась совершенно мокрой. Я дома ходил без рубашки и все равно обливался потом.

Потом я ушел к озеру стирать и купаться. Стирал по-настоящему, попросив там у женщин соответствующие принадлежности. Выстирал пару белья, 2 пары портянок, обмотки, полотенце, носовой платок – все свое солдатское. Прекрасно было купаться в теплой воде с мылом и хорошей мочалкой.

Вообще я подготавливаюсь к передвижению. Конференция в Берлине закончилась. Завтра будем читать подробности в газетах. По связи заметны крупные приготовления к предстоящим событиям.

7 августа 1945 г.

За эти дни произошли значительные события.

4‑го числа у нас в роте, на «Антенне», было назначено партсобрание.

И хотя оно должно было состояться в 15 часов, мы со Сперовым отправились к регулировщику в 8 часов.

Было холодно, дул сильный ветер, который валил с ног. Вскоре понесло мокрым туманом, который перешел в мелкий дождь, который с силой ударял в лицо и в одежду. Минут через десять нас промочило насквозь, но потом дождь перестал, и мы, стоя у регулировщика, обдуваемые сильным ветром, стали высыхать.

Машин шло много, но нужные нам не попадались. Так прошло часа два, приехал сержант Алексеев и присоединился к нам. Пришлось ждать долго. От нечего делать мы наблюдали за беременной военной девушкой, которая, видать, откомандировалась по беременности домой. У нее было много вещей. Их она принесла сама. Никто ее не провожал. Она ждала машины на Хороль часа два, сидя у своих мешков. В ее лице и сознании, вероятно, бродили всевозможные планы, а чувства ее были раздавлены. На лице было отчаяние. Девушка падала лицом на свои вещмешки и рыдала. Тряслись и вздрагивали ее плечи. Потом она затихала, успокаивалась, закуривала, крутя мужские цыгарки из махорки. Была она невысокого роста, у нее ясно обозначался выпуклый живот, растолстевшая и отвислая задница. Обычно выразительный у небеременных женщин переход от бедер к пояснице был обезображен беременностью. Фигура приобрела какой-то мешкообразный вид. На лицо она была неинтересна – круглолица, курноса. Щеки ее были испорчены темными пятнами беременности.

Покурив, девушка вновь начинала рыдать. Наконец она уехала на студебекере, попросив какого-то сержанта погрузить ее мешки. Вначале шофер хотел посадить ее в кабину, но, увидев, что она беременна и что у нее много вещей, в кабину не посадил.

Мы продолжали безуспешно ждать. Выглянуло солнце. Стало теплей, хотя ветер не прекращался.

Уехали мы в 15 часов на полуторке, везшей дюралюминиевый трехлопастный пропеллер от самолета. Машина была русская; старая, шла плохо, трещала и дребезжала и несколько раз останавливалась в пути. Наконец мы проехали 19 км и увидели, что машина поворачивает в ту сторону, куда нужно нам. Мы обрадовались, что доедем как раз до «Антенны». Но не проехали мы и 100 метров, как навстречу нам попала наша машина, наполненная людьми. На ней сидели все коммунисты во главе с парторгом Артамоновым. Нам они стали махать, чтобы мы слезали. Наша машина остановилась.

Мы слезли и пошли к старшине, который уже шел навстречу нам. Поздоровались. Старшина сказал, что партсобрания не будет, и направил нас на станцию Ильинка в распоряжение старшего лейтенанта Маханькова.

До станции было км 3, и мы направились пешком. На полпути мы встретили Маханькова, едущего на велосипеде. Он дал нам задачу: разгрузить на станции вагон в 18 тонн, груженный проводом, крючьями и изоляторами.

Пришли мы, разыскали шалаш Хвастунова, сторожившего там телеграфные столбы, и стали ждать поезда. Жутко выл и свистал ветер в проводах, но в шалаше было спокойно и клонило ко сну. Вскоре пришел поезд. Мы принялись за работу.

Выбрасывали крючья под откос Сперов и помощник Хвастунова, молодой боец мариец. Мы с Алексеевым притащили 4 телеграфных столба для мостков из вагона на пригорок. Это был неустойчивый «чертов» мост[398]. Я снял гимнастерку и нижнюю рубашку, накрыл плечи мешком, и мы принялись за работу.

Сперва вытаскивали бухты провода. Они были ужасно тяжелыми, до 80 кг каждая. Трудно было подниматься с бухтой на плечах. Идти по мосткам было опасно, т. к. под ногами не было твердой опоры. Проволока давила плечи и оставляла на коже красные кровоподтеки. Мы обливались потом и таскали, т. к. на разгрузку было дано 2 часа.

Уже в конце на помощь нам были присланы Дорошенко и Сяплин. Они принесли с собой буханку хлеба, банку рыбных консервов и гр. 300 шпику.

Ящики с изоляторами были легче, и работу мы закончили досрочно, выгрузив 130 бухт провода, 33 ящика с изоляторами и до чертиков крючьев.

После этого мы хорошо у колодца вымылись, закусили и минут 40 отдыхали. В 8 часов вечера отправились на «Антенну» и пришли туда, когда стало темнеть.

Коммунистов еще не было. Они на ст. Платоновка грузили 16 платформ столбов. Приехали они на другой день часа в 2 дня и легли спать.

Мы спали хорошо. Но ночью у меня болела поясница, ныли плечи, болело в щиколотках от растяжения жил. Таких тяжестей я никогда в жизни не таскал.

С утра я взял у Сурена тетрадь своего дневника за 1943 г. и читал, удивляясь тому, как много там хороших записей. Потом мы помогали Сурену: рубили дрова, носили воду, помогали сажать в печку и вынимать хлебы.

Собрание состоялось вечером. На нем в кандидаты был принят Сурен Арутюнян и в члены Матаров Леонид, им я давал рекомендации. Кроме того, стоял вопрос об эксплуатации линий. Из доклада капитана видно, что скоро придется воевать против Японии.

Ночевал я у Сурена на одной койке с ним. Спал плохо, т. к. Сурен, кавказский человек, всю ночь спал неспокойно, обнимал меня, ворочался, прижимался, чего я не люблю.

Уехали мы рано утром на нашей машине, которая отправилась за бензином. Часов в 7 утра я уже был дома и привез ребятам хлеб, т. к. они уже 2 дня сидели без хлеба.

Мы вымыли полы, т. к. предполагалось, что приедет капитан. Так оно и получилось. Капитан был хорошо настроен, мы много говорили, шутили. Вечером капитан отправил Ильинского за билетами на концерт, и мы пошли в ДК, где выступали артисты ленинградской эстрады. Мы (капитан, Ильинский, Сперов и я) сидели на 21‑м ряду. Билеты были по 11 руб.

Концерт был хороший. Я искренно смеялся. После концерта снова пришли к нам, где ждал с машиной Степа Шизиянов. Капитан и Ильинский распрощались и уехали. Капитан просил сообщать ему, когда будет хорошая кинокартина.

Похоже, что скоро будет демобилизация и у нас. Демобилизация по 1905 г. Значит, мне еще служить.

Сегодня мы еще не успели позавтракать, как приехали новые люди. Мы сдаем свои линии и должны, следовательно, двигаться вперед. А вперед – это за границу. Значит, боевые операции начнутся скоро.

Вечер. Сижу на телеграфе. Просто не знаю, где найти себе место. Во дворе у нас и в комнате человек 30 приехавших на смену нам людей. Не знаю, где и как мы будем ночевать.

Мы сдали линию, но команды сниматься еще нет. Вероятно, до начала военных действий мы будем находиться на «Антенне». Отсюда бы надо уехать, т. к. собралось слишком много людей.

9 августа 1945 г.

Ну вот и началась война с Японией. Вчера т. Молотов заявил японскому послу, что ввиду того, что Япония отвергла ультиматум о капитуляции от 26.7., предложенный ей Англией, САСШ[399] и Китаем, а также потому, что Япония является агрессивной страной, а мы заинтересованы в послевоенном устройстве мира, союзники обратились к нам с предложением совместно ликвидировать агрессора, на что мы согласились. Советское правительство ставит в известность Японию, что с 9 августа оно считает себя в состоянии войны с Японией. Военные действия начаты на рассвете. Ход их нам пока неизвестен, т. к. до границы от нас 50–60 км. Мы только видим, что беспрерывно летят к передовой наши самолеты. Японские самолеты здесь еще не показывались.

В сегодняшней газете есть заявление Трумэна о том, что союзниками изобретена атомная бомба, взрывная сила которой сильнее, чем взрыв от 20 тысяч тонн взрывчатых веществ. Уже одна такая бомба была сброшена на Японию. Посредством таких бомб Япония будет уничтожена.

Немцы над изобретением такой бомбы тоже работали, но не добились успеха.

Во Владивосток вчера приехали первые демобилизованные из Берлина.

Вероятно, сегодня мы уедем или в роту, или сразу за границу, если военные действия развиваются успешно. У связистов, прибывших нам на смену, я записал песенку:

Фронтовая подруга

Добрый день, дорогая подруга

И любовница русских солдат,

Визитер офицерского круга

И постельный его автомат.

Ведь тебя разрывали на части

За твои боевые дела.

Ты спала с командирами части

И с полковником тоже спала.

Для него ты простая явилась,

Разбирать мы не будем, деталь.

У тебя на груди появилась

За отвагу чужая медаль.

И другим ты тоже давала,

Вплоть до самых последних солдат.

Не жалея тебя, в ход пускали

Разработанный твой автомат.

А потом, после нашей расплаты

За звериные вражьи дела,

Ты всем скажешь: «Я тоже когда-то

Героиней на службе была».

Пишешь ты: «Поздравляй с повышеньем».

Много лычек. Чужая медаль.

Добывалось все это уменьем.

Для такой патриотки не жаль.

Повышение – это не шутка.

Кто-то смог тебе, милая, дать.

Ты была фронтовой проституткой,

А теперь гарнизонная блядь.

Таких, как ты, милая, много

На фронтах современной войны.

Они смогут уважить любому

Из защитников нашей страны.

Друг на друга были все вы похожи,

Одинакова участь была.

Возвращайтесь, бесстыжие рожи,

Грошевая вам будет цена.

Не спасут вас чужие медали

От презренья общественных масс.

Тот, кому ты на фронте давала,

Не посмотрит уж больше на вас.

10 августа 1945 г.

Я на «Антенне». Вчера вечером мы последний раз выкупались в Ханко, по дороге назад посмеялись над жителями и сотрудниками учреждений, которые лихорадочно рыли щели. Все они перепуганы и боятся прихода японцев.

А военные действия развиваются не особенно интенсивно. За вчерашний день продвинулись якобы только на 15 км. Нет никаких сведений о японцах. Ходят только слухи, что они ушли еще до наступления на 60 км от границы. Но я думаю, что это неправда, т. к. вечером и ночью видны отблески артиллерийских разрывов. Говорят, что японцы создали сплошные минные поля по всей границе на 8 км вглубь.

Купаясь в озере, мы видели вчера, как наш самолет, вероятно ввиду какой-то неисправности, высыпал 4 бомбы в озеро, от разрыва которых вверх поднялись огромные гейзеры воды и дыма. Вчера же два наших самолета, подбитых японцами, не дотянули до нашего берега и свалились в озеро. Экипажи погибли.

Команду об отъезде мы получили часов в 10 вечера. Выехали в 4 часа утра. 10 км шли пешком, остальное расстояние подъехали на машинах со снарядами. На «Антенну» прибыли к 8 ч. утра и уже получили задание – принять 4 КП где-то на границе в районе Турьего Рога. Скоро отправляемся в путь.

На «Антенне» я получил письма от брата Михаила, Юры, Марии Яковлевны Мещеряковой, сестры Наташи, Красовского и штук 10 от Зины Рассохи.

Посылки Наташа и Юра получили.

Юра пишет:

Меня очень поддержала и подняла на ноги твоя забота обо мне. Одеждой я теперь вполне обеспечен. Еще раз прими мою благодарность за то, что ты в трудное для меня время помог мне и не оставил меня забытым, как это сделала мать.

Здесь восьмого класса не будет, а учиться надо. Я составил такой примерно план: мама будет высылать мне денег в Москву, и я буду жить у бабушки и учиться в школе или техникуме. Мне больше хочется в техникуме. Потом я буду получать стипендию. Окончив техникум, я поступлю в вуз. Я уже написал запросы в Москву в металлургический и текстильный техникумы. Жду твоего решающего мнения.

Сестра пишет, что в Москве может устроить его в военно-морское училище. И то и другое мне не нравится. Ему надо окончить среднюю школу и поступить в вуз.

Неизвестно, для чего мне Красовский 2 июня выслал письмо от 15 февраля 1945 г. Правда, там описано жалкое состояние педучилища.

Целых 7 писем прислала Зина Рассоха. Первое – совсем маленькая записка. Привожу ее целиком:

9 мая, 04:50.

Поздравляю вас с днем победы на земле! Здравствуйте, Василий Степанович! Уже больше часа, как мы поздравляем друг друга с победой над Германией. Мы без митинга устроили митинг. То и дело слышится «ура» и приветствия партии, народу, Красной Армии, Сталину. Все поют, танцуют. Радость очень большая. Ну, а у вас там еще большая радость, мой учитель и воин.

Будьте счастливы, и возвращайтесь домой невредимым! С приветом Зинаида Рассоха.

В одном из писем она написала:

Как давно я не получала ваших писем! В эту ночь я видала вас во сне. Высокий в черном костюме, вы пришли ко мне. Я так переживала, что война вас изуродовала. Потом я стала собирать поесть, и на этом мой сон оборвался, т. к. меня разбудили. Дежурный прокричал подъем и вручил от вас письмо.

Картину событий, в которых вы активный участник, я очень ярко представляю.

… Василий Степанович, у вас 4 болезни. Но почему медицина не обращает на вас внимания? Я знаю, что вам приходится переносить много страданий из‑за здоровья. Я постоянно думаю о вас как о своем отце. Хотя я росла без ласки и, казалось бы, должна быть безжалостной, строгой, неучастливой. Но я выросла совсем не такой. Ради хорошего человека я готова жертвовать всем своим существом, своей жизнью. Крепитесь, мой отец, надейтесь, верьте. Ваши дети толпами будут приходить к вам.

Целую и обнимаю вас.

В следующем письме она пишет:

Сегодня мы получали медали «За оборону Кавказа». Я тоже получила. (Она при битвах за Кавказ училась в Баку, а я в это время был в боях и до сих пор не получил медали, хотя по приказу обязан получить. В. Ц.)

Сегодня 8 июня – ровно 3 года, как я стала военным человеком, как простилась с детьми детдома № 57 им. Луначарского.

Василий Степанович, если бы вы знали, как хочется вас видеть, вас слушать, чтобы опять в педучилище вы меня учили. Вас все любили очень искренне, мы часто говорим о вас. Мы любим вашего сынишку. Он был такой маленький, но по развитию превосходил нас. А теперь нам и вовсе с ним не равняться.

(Почти во всех письмах она сообщает, что скоро едет домой, и указывает домашний адрес: Краснодарский край, станица Копанская, Ново-Минского района. Настроение у нее в связи с отъездом домой неважное. В армии ей было лучше. В. Ц.) Я сейчас на пороге новой жизни. Что я буду делать после армии, кем я буду работать и где? Я ничего не умею делать будничного, физического, а свое основное совсем забыла. В институт в этом году нечего и думать. Уже поздно.

Мне кажется, что я не приспособлена к жизни. Я люблю, когда всякое дело пляшет в руках. Когда я была бойцом, я была старательная, личного времени у меня никогда не было. Когда стала комсоргом, времени не хватало даже для писем, а все же собой была недовольна, и теперь я вижу, что против Барышниковой и др. девушек я ничто. Я вообще всегда была ничто и тем же и останусь, потому что дела определенного в руках у меня нет.

Мне уже очень хочется вас видеть, мой учитель, мой наставник. Так давно мы не говорили. Каждый раз, когда мне случается говорить с человеком правильных взглядов на жизнь, я думаю, что он еще не совсем ее понимает, и очень жалею, что у него нет педагогического образования. Всегда педагог для меня был святейшим человеком, поэтому всем, всем я желаю, чтобы они хоть чуть-чуть знали педагогику, чтобы понимали и любили людей, учили их жить так же, как это делали очень заботливо наши учителя.

… Я знаю, что теперь вы солдат, но солдат очень заслуженный, благородный. Вы с автоматом в руках защищали нашу Родину и уничтожали немецких зверей, мой учитель!

Нисколько не упрекну вас за то, что вы сейчас не в школе, не с учениками. Вы советский гражданин, всегда там, куда посылает партия. Это не лесть, это истина, которую осознает весь советский народ.

Я все же очень надеюсь на то, что своего преподавателя я увижу таким, каким его знала 4 года тому назад. Может быть, у него под солдатской каской покрылась голова сединой, но он останется для меня таким же многоуважаемым и родным.

Вот стихотворение неизвестного мне автора, которое поддерживает веру и надежду:

Я приду

Я приду нечаянно, нежданно.

И в далекой родной стороне

В час, когда горит закат багряный,

Милая, подумай обо мне.

Вспомни ты последнее свиданье,

Сколько мы не виделись с тобой?!

Вспомни, на перроне в знак прощанья

Ты махнула ласково рукой.

Мы шли в метель и в жгучие морозы,

Падали и поднимались вновь.

И на моей простреленной шинели

Запеклась и поржавела кровь.

Но в бою, когда земля пылает,

Или в редкой тишине ночной

О тебе я часто вспоминаю:

Там, где я, и ты всегда со мной.

Для тебя в душе сберег я ласку,

За тебя на подвиг шел я в бой.

Ничего, что под солдатской каской

Голова покрылась сединой.

Знаю, поздно или рано

Постучу, волнуясь, в нашу дверь.

Я приду нечаянно, нежданно.

Жди меня, надейся, думай, верь!..

После долгого перерыва получил письмо от брата Михаила. Письмо, как всегда, интересное:

Приветствую тебя, мой дорогой!

Я перестал получать письма и потому был особенно рад твоему письму. Война закончена, старшие возраста едут по домам к желанному труду в мирных условиях. Первые два-три года придется тяжело добывать хлеб насущный, а многим, нахватавшим трофейного имущества и обеспечившим себя на десяток лет, жить будет легко и радостно. Мы находимся в Польше, в таких местах, что кругом нищенствуют и просят хлеба.

Я работаю, читаю лекции на политические темы в соседнем с нами гарнизоне танковых частей. Эта новая специальность, приобретенная в годы войны, задержит меня в армии до поздней осени, если моему наркомату не удастся ускорить демобилизацию.

Я получил официальное приглашение занять пост инспектора госкомиссии по сортоиспытанию по Белорусской республике. Работа эта почетная и большая, но сопряжена с большой загрузкой и беспокойством. Белоруссия очень разорена немцами. Наркомату я ответил уклончиво, об этом я смогу разговаривать лично в Москве по возвращении из армии. Москва приняла меры, и я питаю надежду в конце августа вернуться домой.

Мне хочется махнуть на Кубань, в Ставрополь или Ростов. Хочется на старости лет устроиться на спокойной работе поближе к солнцу и фруктам.

Большой пост, предложенный в Белоруссии, меня мало устраивает из‑за большого беспокойства. В мои годы и при моем здоровье – разумнее садиться на готовое налаженное дело, нежели строить самому. Десять лет тому назад я сам искал трудностей, потому что в них можно было воплотить свои способности и волю. Теперь, в 52 года, мне это ни к чему!

… Словом, перспективы выбора места работы в моей душе не сложились окончательно, а торчат раскорякой. Хорошо было бы стать смотрителем «богоугодных заведений», – но, к сожалению, не могу быть гоголевским Земляникой. Или определиться заведующим пивным ларьком?! Говорят, эта должность весьма выгодна и приятна со всех точек зрения!

Мне мало улыбается семейная жизнь в роли вьючного одногорбого, и, признаться, я очень хотел бы устроиться в качестве сожителя-бобыля вместе с тобою. Работенку, которая обеспечила бы мне кусок хлеба, я могу получить в любом месте, даже хотя бы в роли преподавателя политических дисциплин. Возможно, это так в недалеком будущем и произойдет. Пожалуйста, скорее возвращайся домой!

Почти 7 лет я уже не живу с женой и дочерью и отвык от них, поэтому в моих соображениях порвать совсем с «семейными» обязанностями имеется много серьезного.

… Сегодня мне командование сообщило, что Военсоветом фронта мне присвоено звание майора, и я награжден вторым орденом, а именно орденом Отечественной войны II степени. Если это так, то приятно. Я много работаю для молодежи. Это будет вполне заслуженное признание моего труда.

13 августа 1945 г.

Наше передвижение было таким неупорядоченным, что я остался без дневника, без вещей и без винтовки. Я расстался с ними не навсегда, они остались на предыдущем КП у Сперова.

10 августа часов в 5 вечера мы на ЗИСе[400] тронулись во главе с капитаном с «Антенны» на новое положение. На машине был весь наш взвод, отделение 4‑го взвода с Матаровым, продукты на 10 дней и взводное техническое имущество.

Ехали обратно, через Камень-Рыболов, затем свернули на Жариново, оттуда на Решетниково. Здесь выгрузили Матарова с отделением 4‑го взвода для обслуживания КИПа «Сирень» и остались ночевать, т. к. проехали 115 км и уже было поздно.

Разгрузили машину, поели хлеба с маслом (доппаек гвардейца). Ребята отправились с сопки вниз, в кино, где у реки в кустах стояла кинопередвижка. Я постелил в кузове шинели и улегся спать. Часов в 12 ночи пришли из кино гвардеец, Зубилов, Кореньков, шофер Никитин. Капитан спал на КИПе, гвардеец – у автомашины, остальные – в кузове. Здесь же пристроилась Зина Попова, которая уже беременна и скоро поедет домой. Кстати, Семенова и Сергеева тоже беременны. Ходит пустышкой только Машка-разбойник, хотя каждую ночь она с кем-нибудь спит.

Кстати, Машка говорит:

– Если бы я захотела забеременеть, то я бы сделала это гораздо раньше всех наших блядей.

Спать было хорошо, но утром пошел дождь и всех нас поднял. Сразу разнеслись слухи, что Япония капитулировала. Вышедший умываться капитан подтвердил, что это правда.

Тронулись в путь дальше. Утро было мокрое и сырое. Хлестал дождик. Тучи сползали по сопкам к самому подножию. Дорога змеилась, взбиралась на хребты, устремлялась вниз. Ехать было трудно. По дороге сгружали ребят на очередные КП, которые были устроены у дороги в шалашах из ветвей и коры. Возле нас остановилась легковая машина, и сидевший в ней подполковник еще раз сообщил нам о капитуляции Японии.

Мы ехали дальше к манчжурской границе. Сопки были покрыты непроходимым лесом. Тайга с соснами и огромными кедрами, из которых было много сухих. Они, как гигантские свечи, торчали то здесь, то там по склонам.

Наконец мы приехали на предпоследнюю точку у пограничной заставы НКВД и выгрузили там Сперова. До нашей последней точки оставалось всего 5 км, но капитан заявил, что дальше машина не пойдет.

Это было по меньшей мере свинство. На нашей точке должен был жить командир взвода, и поэтому с нами было много взводного имущества. Кроме того, у нас были продукты на 10 дней, кг. 50, личное оружие и имущество. Капитан предложил все это перетаскать на себе. А нас было только трое – Зубилов, Кореньков и я.

Мы решили голосовать, но нас никакая машина не взяла, т. к. у нас была целая куча имущества. Наконец пришла машина забирать наших предшественников. Кое-как мы погрузили на нее продукты, с которыми уехал и я. Это произошло внезапно, и я даже не успел взять с собой ни винтовки, ни сумки с дневниками.

Машина, не доехав одного км до нашего КП, свернула в сторону. Мне пришлось выгрузиться на дороге. Минут через 50 пришли Зубилов и Кореньков. Они принесли с собой только две шинели и плащ-палатку. Герман захватил немецкую винтовку без патронов. Так что нам и стрелять нечем. Кореньков и Зубилов ушли разыскивать КП. Их долго не было. Оказывается, никакого КП здесь и не было. Был узел связи. При нем мы и должны были организовать КП.

Среди сопок, в непроходимой тайге, было построено много щелей, землянок, шалашей и рубленых домиков. Предполагалось, что здесь будет располагаться командующий, но быстрое продвижение наших войск сделало лишними все эти сооружения, на которые были затрачено огромное количество тяжелого солдатского труда и горы материалов.

В одном из домиков, состоящих из 4 маленьких комнат с двумя выходами и красивыми резными крылечками, у протекающего мимо шумного горного потока с прозрачной и холодной водой, мы и решили остановиться. От дороги это около 1 км.

Ребята нагрузили на себя продукты и стали носить на место. Я брал сколько возможно и переносил метров на 100, потом возвращался и нес следующую ношу. Все вещи перетаскивал в три приема. Так я передвинул их на половину пути. Пришли ребята, и мы унесли все сразу.

Пришли, вытерли пот, осмотрелись. Домик внутри был выбелен известкой, но не убран. Полы заляпаны и захламлены, нет дверей, линия от домика далеко, неудобно тянуть шлейф. Решили поискать новое помещение. Нашли на высотке, метрах в 100, хороший фанерный, вроде вагона, домик, сделанный аккуратно и выкрашенный под лак. Перебрались туда, натянули шлейф, включили телефон. Я приготовил покушать.

Так мы провозились до вечера. Нары не успели сделать и решили спать на крыше, которая имела очень маленький скат. Пол в домике был складной, как в банях. Спать на нем было опасно, т. к. могли заползти змеи, которых здесь масса.

За день все умаялись здорово и спали крепко на голых досках, укрывшись шинелями. Раз я просыпался. В глаза мне смотрели звезды и бледное небо. Утром нас разбудил дождь.

Мы перешли в домик. Зубилов стал звонить и заявил:

– Полная изоляция.

Оказалось, что узел ночью выехал на новое место, и мы оказались отрезанными от мира, т. к. были сняты даже шлейфы.

Ребята ушли разыскивать новое место и выяснять положение.

Вскоре мы стали перетаскивать свои пожитки назад к дороге.

Помещение (шалаш из досок) подыскали вблизи от линии. Устраивались до вечера, т. к. надо было настелить пол, сделать нары. Дверь навешивали уже при свете коптилки, которую я разыскал здесь же.

Не ладится со связью. КИПов нет. Какие-то майоры с узлов произвольно меняют цепи, и за два дня уже вторично приходится пересаживать КП с одних цепей на другие.

Мы находимся вблизи от границы, км в 7. Последних известий не знаем. Говорят, что военные действия продолжаются. Мне думается, что настоящей войны, какая была на западе, нет. Вероятно, ликвидируются отдельные сопротивляющиеся группы. Все движутся вперед, дороги запружены. Нам сообщили, что и мы должны двигаться вперед. Не знаю, как это будет. Наверное, за нами приедет капитан, который сейчас на «Сирени», куда начала перебазироваться и наша «Антенна».

Сегодня мы в таком месте, что нас не найти, поэтому Герман сделал указатели на дороге с надписью «К Зубилову», а здесь «Хозяйство Робинзона Крузо» (это меня он так назвал) и «Хозяйство графа Цымбала». Кроме нас, здесь никого нет. Сегодня уехал последний шофер, у которого мы тиснули очень хороший острый топор, литр бензину и кусок туалетного мыла.

А позавчера, когда был здесь узел связи, я бродил у речки, подыскивая чурбачки-обрезки взамен отсутствующих стульев, и наткнулся на двух совершенно голых девушек, которые мылись в холодной воде горного потока. Одна из них была стройной и изящной. Я видел, как она нагнулась, расставив ноги и повернувшись ко мне задом. Мне хорошо была видна эта притягивающая взоры полоска черных волос между ее ногами. Другая девушка была толще первой и не отличалась изяществом. Она была с огромными, круглыми, как арбузы, и белыми грудями. Девушка причесывалась и становилась то лицом ко мне и отчетливым треугольником волос у основания ног, то поворачивалась боком, то становилась задом с круглыми и большими бедрами, которые делали ее зад огромным, как колесо.

Девушки не видели меня и мылись, и расхаживали совершенно непринужденно. Я смотрел на них некоторое время, а когда усиленно застучало сердце и кровь бросилась по жилам, ушел от соблазна.

15 августа 1945 г.

Вчера капитан приехал за нами. Мы снялись и поехали дальше на нейтральную зону. Километров через 8 мы выгрузились и обосновались среди сопок, метрах в 50 от дороги, среди болота в шалаше, сделанном из коры. Кругом непроходимый лес и безлюдье. Здесь до наступления стояли воинские части, теперь они ушли вперед.

На нейтральной зоне не было дорог, кое-какую дорогу проложили наступавшие славяне. Эта дорога идет или по высоким сопкам, или по болотам. На болотах сделали на 3 км настил из дерева, но все равно грязи очень много, и из машин образовалась пробка. Машины цепляют по две за тракторы ЧТЗ[401], которые тянут их на буксире.

Кругом валяется всякая рвань: ботинки, обмундирование, столы, котлы. Вчера мы с Германом нашли кое-что полезное: огромный ларь капусты (свежей), мелкий молодой картофель, бочонок самодельного пива. Пиво мы пьем. Сегодня из него я варил щи с молодой капустой, жарил капусту.

Утром, наконец, пришли измученные лошади и привезли наше и еще чье-то имущество. Лошади не шли дальше, и поэтому все имущество сбросили у нас. Я за чью-то подушку выменял три осьмушки махорки у одного старшины, и мы с Германом курим. Зубилов поехал сопровождать лошадей.

Получил я и свои дневники. С вечера дежурю у телефона. Из-за перегрузки линии не проходят телефонные звонки. Приходится все время держать трубку у уха. Я привязал ее к голове и весь вечер переписываю в дневник то, что было записано на клочках.

Уже, собственно, не 15, а 16 августа, т. к. 3 часа ночи. Холодно. Сырость и холод лезут из-под палатки, которой завешена «дверь», во все щели, пронизывают насквозь. Я закрыл плечи и укутал ноги одеялом, которое мне привезли сегодня и которое при дальнейшем передвижении придется бросить.

Кутлов с КП 231 болтал с девушкой по телефону. В разговор вмешался я. Кончилось тем, что я стал читать по телефону стихи Маяковского и рассказы Гашека «Исповедь старого холостяка»[402]. Когда мне это надоело, вновь стал писать. Опять пронеслись вести о том, что Япония капитулировала и завтра, т. е. уже сегодня в 12 ч. дня, заканчиваются военные действия.

Сегодня я сам слышал последние известия. Отсутствуют 1‑й, 2‑й фронты, Забайкальский, Корейский и Сахалинский. Сопротивление небольшое. А Забайкальский фронт за день продвинулся на 100–150 км. Движутся на автомашинах и не встречают сопротивления.

Взято за день свыше 8 тысяч пленных.

События представляются якобы так. Японцы еще 10‑го согласились капитулировать, попросили оставить императора[403]. Им заявили, что император должен подчиниться оккупантам. Японцы не согласились. Теперь будто бы согласились на полную капитуляцию.

Бумага отсырела. Писать невозможно. Буду будить Германа и ложиться спать.

16 августа 1945 г.

Весь день сегодня я работал для себя и товарищей. За последнее время у нас развелось много вшей. Сегодня они довели меня до такого состояния, что я не мог больше терпеть. Белье мы меняли более или менее аккуратно и все равно еженедельно находим вшей. Они гнездились в шинелях, на которых мы спали, и в одеялах, которыми укрывались.

Сегодня я разыскал полковую кухню, наносил в котел воды (30 ведер), затопил. Потом занялся стиркой белья. Стирал и Зубилов. Белье мы прокипятили. После этого хорошо выкупались. Горячей водой мы мылись еще в эшелоне в начале июня. После купания заложили в котел наши одеяла и шинели и варили их часа три. Думаю, что это нас несколько спасет. Совсем от вшей избавился, если бы спал отдельно. А это сейчас осуществить нельзя.

Ребята на моей плите сейчас устроили целый пожар. Они набросали туда камер от автомашин и ящиков. Образовался огромный трещащий и смердящий костер. Ужасная копоть летит на развешанное белье и наши одеяла и шинели. Плита, устроенная на деревянных столбиках, обвалилась, т. к. столбики загорелись. Ребятам от нечего делать захотелось напроказить, как это часто бывает в детском возрасте. Особенно это свойственно Герману, этому великовозрастному ребенку. Вечер. Хочется спать.

17 августа 1945 г.

Тому, что говорят случайные люди, верить нельзя. Слухи о капитуляции Японии оказались ложными. Японцы перешли к ожесточенным контратакам и даже поговаривают, что окружили и полностью уничтожили две наших дивизии.

Сейчас пронеслись слухи, что летят самолетом какие-то японские представители для переговоров и как будто приказано этих послов арестовать.

Говорят еще, что вчера по радио начальник генштаба Красной Армии Антонов заявил, что мы будем продолжать военные действия до полной капитуляции Японии.

Говорят также, что японский император в свою очередь заявил, что японцы будут драться до последнего солдата.

Другие утверждают, что император и японское правительство капитулировали, о чем якобы даже говорил по радио Трумэн, а японская армия не хочет сдаваться.

Что здесь правда, что ложь, не разберешь.

Есть неприятности и у нас. Греков, боец 4‑го взвода, отправился на линию устранять повреждение, и вот уже 5‑й день его нет. Вероятно, его уничтожили диверсанты, которых в сопках и лесах много.

Сегодня гвардеец сообщил мне по телефону, что вчера он ехал в кузове на одной машине. Вдруг из леса открылась по машине стрельба, и были убиты шофер и старший лейтенант, сидевшие в кабине. Гвардеец еле уволок ноги.

О русских белогвардейцах, которых в Манчжурии около 60 тысяч, и самураях-диверсантах, нападающих на наши обозы, отдельных бойцов и командиров или на небольшие команды, все чаще рассказывают всякие кровавые истории. Мы же в своем шалаше живем беспечно. И хотя нам привезли винтовки, мы все равно не трогаем их и спим, не заряжая.

Сегодня я продолжал заниматься хозяйственными делами. С Зубиловым мы выбросили из шалаша жерди, на которых невозможно было спать, потому что они своими горбылями и сучьями впивались в тело. Вместо жердей мы положили доски, на них настелили сена и все это покрыли плащ-палаткой, прибив ее к доскам гвоздями. Получилась удобная и мягкая постель. Затем я просушил одеяла и шинели, нашел и выстирал 2‑ю пару обмундирования, перетряхнул свой вещмешок и сложил в нем все как надо.

Возле моей кухни и нашей палатки со всей тайги собрались мухи. Они не дают мне писать. По вечерам Герман развлекается ими, спугивая с потолка и стен, отчего мухи роятся и гудят. Герману это доставляет удовольствие, и он называет себя пчеловодом. Сейчас этого пчеловода нет. Еще в полдень он ушел на линию искать повреждение и еще не пришел, хотя уже заходит солнце.

18 августа 1945 г.

Рассказывают, что в Японии уже сформировано третье новое правительство за эти дни. К Василевскому[404] представители японского командования обращались с вопросом, почему Красная Армия продолжает военные действия, если Япония капитулирует. Василевский ответил, что, пока японцы не сложат оружие, капитуляция не будет признана. Якобы дан срок до 20 августа к 12:00.

Сегодня приехал гвардеец и привез японские трофеи: галеты и конфеты, зашитые в марлевые мешочки по 200 гр. Мы пили чай. Гвардейца мы не пустили в палатку, а сразу отправили в баню и кипятили все его обмундирование. Идет дождь, обмундирование не сохнет, и гвардеец дефилирует по лесу в кальсонах и нижней рубашке.

Вчера и сегодня мне снилась Тамара. Я совсем не помню вчерашнего сна, а сегодняшний представляю смутно. Помню, что приехал домой и сразу отправился к ней. Ни ее домика, ни самой Тамары я не нашел. Потом действие перенеслось на мою родину в Белополье. Друг моего детства Николай Бублик сказал, что Тамара вышла замуж, и указал дом, где она живет. Я бродил возле этого дома, видел на балкончике знакомую Тамарину обстановку и пытался заглянуть в комнаты. Прямо на балкончик выходило два окна и стеклянная дверь. Через прозрачные стекла я с улицы видел цветы в комнате и обстановку, но ни Тамары, ни вообще людей в комнате не было. Помню, как тревожно стучало мое сердце.

19 августа 1945 г.

Мы втроем (Зубилов, Кореньков и я) до сих пор жили в этой опасной тайге, среди болота, сопок, сосен и кедров довольно спокойно. Никаких часовых у своего берестяного шалаша не выставляли, на ночь раздевались и спали безмятежно. Винтовки наши стоят в углу, и мы мало обращаем на них внимания.

Но вот сегодня с соседней суворовской точки приехали люди за продуктами. Они рассказали нам, что спят не раздеваясь и с оружием у бока. Кроме того, они обязательно выставляют часовых.

Алексеев звонил, что они поступают точно так же. Он рассказал, что они боятся не только самураев, но и зверья. У них по ночам воют тигры, шакалы и прочее зверье, как будто у них там целый зверинец.

По линии разнеслись слухи, что пропала в этих сопках целая рота связистов и медсанбат.

Стоявшие рядом с нами бойцы из дорожного батальона пришли к нам ночевать. Они тоже боятся и рассказали, что одного их регулировщика убили, а другого ранили. Мы дорожникам отвели шалаш по соседству с нашим, а сами по-прежнему разделись и спали крепким сном, решив, что если на нас нападут из тайги, то мы не спасемся – горсточка людей, и нечего нам выставлять часовых и создавать себе лишнее беспокойство. А если нам суждено умереть, то умирают только раз. Вообще мы чувствуем себя гораздо спокойнее, чем все остальные.

20 августа 1945 г.

Пасмурный день. Собирается дождик. Утром сообщили, что японские войска капитулировали. Квантунская армия складывает оружие и сдается в плен. За вчерашний день принято свыше 100 тысяч пленных. Один только наш 1‑й фронт взял свыше 56 тысяч пленных.

Сегодня мы обнаружили в полукилометре от нас продуктовый и вещевой склады одной дивизии. Там хлеб, несколько тонн, погнил. Дымится тонны три рыбы горбуши, гниет мука. Однако кладовщик нам, кроме котелка комбижира, ничего не дал, ссылаясь на то, что мы не из их дивизии, и он не может оформить нас документами. На вещевом складе, где масса английских шинелей, американских ботинок и русского обмундирования, нам ничего не дали и не обменяли.

Вечер. Уехали последние наши соседи. Теперь самые близкие соседи – этот продсклад. В километре от нас находятся остатки медсанбата – девушки. Все мои сожители уехали к ним. Я один среди жуткого безмолвия тайги, нарушаемого неизвестно кем производимыми выстрелами, эхо от выстрелов с треском и громом проносится между сопок по лесу и замирает где-то далеко-далеко.

На дворе темно. Отчетливо слышны разговоры по телефону через наш аппарат. Я сижу на нарах. Передо мною стоит коптилка из консервной банки. Я полулежа делаю записи в дневнике. Сколько в нем этих мелких, но ярко характеризующих мою солдатскую жизнь почти повседневных записей, часть которых находится где-то в Ейске то ли у Тамары Андреевны, то ли у Лидии Григорьевны, то ли у Тамары Дюжевой. Другая часть где-то у Сурена Арутюняна и третья у меня. Сумею ли я сохранить их, собрать вместе, прочесть и обдумать? Мне бы хотелось из них написать если не книгу, то хотя бы записки об отечественной войне и моей «Одиссее», печальной и грустной, которая длится вот уже четвертый год и которой я не предвижу конца. Может быть, мы отсюда поедем еще воевать с Турцией и Ираном, если останемся живы.

Здесь, среди тайги, кишащей зверьем, самураями и белогвардейцами, я не испытывал страха и писем еще не писал, т. к., во-первых, их отправить отсюда невозможно, во-вторых, я еще не был за границей и не видел ни китайцев, ни японцев.

21 августа 1945 г.

Весь день лил проливной дождь. Мы бродим по воде. В речке, которая стала желтой и бурной, вода вышла из берегов. В нашем колодце вода пополам с глиной.

Нам привезли продукты. Хлеб совершенно размок и превратился в тесто.

Вечер. Плывет молочно-дымный туман, поглощающий все вокруг, как вата. В нескольких шагах в этой вате ничего не видно. Где-то вблизи отчаянная автоматная стрельба и гранатные взрывы.

Вахнин сегодня докладывал капитану, что вчера в сопках в 3 км от него взяли 200 японцев. Мы нашли деревянную постройку в 200 м от нас, вымыли пол. Завтра думаем перебраться туда.

Сейчас уже темно писать, ребята сидят у костра, сушат мокрые портянки и обмундирование и поют грустные песни.

«Темная ночь.

Только пули свистят по степи,

Только ветер гудит в проводах».

До этого мы довольно долго и безрадостно говорили о своем настоящем и будущем. Вероятно, после Японии мы еще попадем в Турцию. Проходят наши годы. Если мы останемся живы, то что нас встретит на гражданке? Ужасающая бедность, тяжелый труд, нищенское существование. Одиночество.

Нам многие близкие сердцу изменили, забыли нас.

Что ждет нас впереди?

22 августа 1945 г.

Сегодня утром слушал последние известия из Москвы. Наши войска продолжают продвигаться вперед в Манчжурии и в Южном Сахалине. Занято четыре города, в Манчжурии взято в плен 52 тысячи японских солдат и офицеров, в том числе 2 командующих фронтами и 2 генерала армии. Японцы сражаются организованно и направляются после сдачи оружия со своими командирами по указанию советского командования. В Харбине наш гарнизон встречали десятки тысяч людей. О действиях союзников ничего не сказано.

Сегодня весь день мы переселялись в дощатый домик. Я чертовски устал. Вечер. Собираемся спать.

23 августа 1945 г.

Сегодня мы с гвардейцем были за границей. Это км в 3 от нас. Мы пошли, чтобы посмотреть там шинели, о которых нам сказали.

Действительно, на исходном рубеже наши войска перед наступлением бросили свои шинели, противогазы, ботинки и прочее барахло. Все это рваное и не стоит доброго слова. Мы бродили по сопкам часа три. Ни с нашей, ни с японской стороны укреплений нет. Правда, на нашем переднем крае вырыты траншеи. Кругом такой же, как и у нас, непроходимый лес.

Живем мы второй день в дощатом домике, словно на даче. У самой двери протекает шумный горный поток, через который мы выходим из домика через мостик. У ручья сделана печка, рядом с нею скамья и бревно. На них мы вечером сидим у костра. Несколько в стороне, метрах в 7, тоже у ручья, стоит обеденный стол. Особенно хорошо там вечером в прохладе пить чай, когда есть сахар.

Сегодня мы приканчивали сахар, выданный до первого числа, и японские галеты. Галеты хорошо упакованы. Они в марлевых мешочках, мешочки складываются в жестяной ящик, кг. на 16, ящик герметически запаян и вложен в деревянный ящик.

К галетам не попадает сырость, и они идеально сухи и хрустящи, как будто их только что вынули из печки.

За вчерашний день взята в плен 71 тысяча японцев, в том числе 20 генералов. Десантом занят Порт-Артур.

Предполагается, что в ближайшие дни мы переедем на новое место.

Мы еще не были за границей, не видели ни японцев, ни китайцев, однако приказано представить к награде из нашей части 8 человек за хорошее обслуживание телефонно-телеграфной линии.

Записываю вологодские частушки:

Мы хуями вышибали

Из окошек косяки.

Неужели нас посадят

За такие пустяки?

Мы к Хорхорину подходим,

Телеграмму подаем.

Убирайте, бабы, девок,

Не то всех переебем.

Из тюрьмы братище пишет:

«Веселее, брат, гуляй,

Почаще ножики натачивай

И под череп забивай».

Из-за лесу темного

Везут хуя огромного

На семнадцати конях,

Развалился в розвальнях.

Ну и милка у меня.

Я красоте ее не рад.

Один глаз глядит на Вологду,

А другой – на Ленинград.

Эти частушки особенно хорошо поет Зубилов, хорошо акцентируя на «О» вологодский диалект.

Отрывок из песни:

Не для меня придет весна,

Не для меня Дон разольется,

А сердце жалобно забьется

С восторгом чувств не для меня.

Не для меня цветут цветы,

Распустят розы цвет душистый.

Сорвешь цветок, а он завянет.

Такая жизнь не для меня.

Не для меня текут ручьи,

Текут алмазными струями,

А дева с черными бровями,

Она живет не для меня[405].

Эта лирическая песня тоже из репертуара Зубилова.

24 августа 1945 г.

Сегодня передавали приказы Верховного главнокомандующего об окончании военных действий в Манчжоу-Го. Манчжурия, Корея, Сахалин оккупированы нами. Пленение японских частей продолжается. Кроме Красной Армии, в военных действиях против японцев участвовали войска Монгольской народной республики. Войска Красной Армии с 9 по 22 августа продвинулись от 500 до 900 км и взяли трофеи: 483 самолета, 176 танков и самоходных орудий и др.

В приказе сказано, что наши войска прорвали глубоко эшелонированную оборону. Частям и соединениям присвоено наименование Харбинских, Уссурийских, Порт-Артурских и др.

Союзники на Филиппинах подписали условия капитуляции Японии. Япония прекратила сопротивление. Войска союзников направились для оккупации самой Японии.

У нас оказалось одно непрокипяченное одеяло, из него вновь появились вши.

Сегодня мы снова мылись, стирали и кипятили все одеяла с мылом и пиретрумом[406].

Когда развесили одеяла сушить, пошел дождь. Он лил до вечера. Наши одеяла и до сих пор сохнут. Внезапно потекла крыша в нашем домике. Вода лилась на нары и прямо на то место, где сплю я. Зубилов нашел брезент и накрыл крышу. Это спасло положение.

Записываю некоторые баллады, которые поет Герман.

26 августа 1945 г.

В силу ряда причин запись баллад отложена до более удобного случая.

Мы последние три дня едим изысканные блюда. Мне на бывшей обороне удалось найти луку сушеного и свежей капусты. В продскладе я достал котелок масла, а вчера у ночевавших у нас ребят 3‑го взвода полмешка молодой картошки. Вчера я делал пирожки с капустой и с овсяной кашей и рыбой. Позавчера мы объедались жирными оладьями из американской белой муки, а сегодня я приготовил картофельные котлеты и колбасу на сливочном масле.

Мы ели с удовольствием, мечтали о чае с тортом и говорили, что на гражданке люди не едят того, что едим сейчас мы. Правда, у нас это тоже редко бывает. Мы едим это благодаря моей изобретательности и находчивости. На других точках едят невкусный фасолевый суп с гнилым хлебом.

Газет не имеем, радио слышим урывками, обстановки не знаем. Будто бы Япония полностью капитулировала перед нами и перед нашими союзниками. Для подписания акта о капитуляции с нашей стороны выехал в Манилу генерал-лейтенант Деревянко[407].

Сегодня на точку к сержанту Алексееву из сопок пришел с белым флагом в руках вооруженный японец. Он был истощен и сразу капитулировал, сдав свое оружие и снаряжение. Японца накормили и задержали. Русского языка он не знает, а владеет японским, китайским и английским. Путем языка жестов установлено, что в сопках остались товарищи японца, 6 человек. Четверо из них или убиты, или умерли. Остальные двое истощали от голода и не могут идти. Алексеев с ребятами думает выйти на поиск остальных японцев.

Линия, которую мы обслуживаем (три цепи), сейчас, по существу, используется только нами для служебных разговоров и всякой болтовни.

Когда людям нечего делать, они грызутся. Вчера у нас на точке слупились Зубилов и Кореньков из‑за того, что Кореньков не захотел сходить на продсклад (метров 400) и узнать для штаба, есть ли на складе мука. И Кореньков, и Зубилов в карман за словом не лезут, и поэтому перепалка была ожесточенной.

Я держался нейтральной политики, хорошо зная по предыдущему опыту, что эти закоренелые враги через час помирятся и забудут недавний ожесточенный словесный бой, до предела оснащенный тяжелой артиллерией непревзойденного русского мата.

Примерно такая жестокая битва сегодня состоялась по телефону между КП № 231 и 232 в лице Первушина и Сперова.

А вообще здесь скучно и надоело сидеть без дела. Мы с обидой думаем о том, что война оказалась настолько быстротечной, что нам даже не удалось побывать на вражеской территории. Считаясь участниками войны с Японией, мы не в состоянии будем рассказать что-либо о раскосых самураях и о быте манчжурского населения.

По этой причине я писем не пишу, хотя давно нужно бы. Правда, их не с кем и отправить, разве только с оказией, отправляющейся за продуктами. Мы ждем перемен. Скорей бы уехать отсюда. Все равно куда, домой, в Манчжурию или воевать с Турцией.

Пасмурный день. Вот-вот брызнет дождик. Зубилов лежит в гамаке, который найден в сопках Германом и привязан к деревьям у нашей «дачи», и читает «Диалектику природы» Энгельса, Герман прочитывает и рвет письма от своей любимой Нины, рвет, может быть, не без основания. Я сижу на дворе у речки за нашим обеденным столом и пишу эти записки. Весь день думаю о Т. А., ярко представляя ее образ, и беспомощно пытаюсь в воображении нарисовать хотя бы относительно картину своей будущей жизни. Если бы я знал, что с Тамарой у меня не выйдет совместная хорошая жизнь, то, думаю, мне нечего ехать в Ейск. Возможно, нужно поехать в Москву, где, вероятно, будет жить у моей сестры и учиться сын Юра.

У нас масса бурундуков. Они ловко бегают по ветвям, по стволам деревьев, близко подбегают к нашему жилищу, посвистывают, садятся на пнях и потешно занимаются туалетом своими передними лапками.

Сейчас Зубилов и Кореньков устроили охоту на них. Зубилов из автомата подстрелил одного, отбив ему одну переднюю лапку. Мы взяли бурундука на стол и стали рассматривать его. Тем временем бурундук пришел в сознание, спрыгнул со стола и убежал, спрятавшись в куче хвороста.

Бурундук – маленькое животное из породы грызунов. Величиной не больше средней крысы. Голова у него скорее крысиная, чем беличья, хвостик длинный и пушистый, напоминает кошачий. Зверек покрыт золотистой шерстью с пятью черными полосками вдоль всего тела. Хвостик у него с изморозью, ушки короткие, рыженькие. Глаза продолговатые, с черным зрачком. Бурундук – безвредный зверек. Питается он, как и белка, орехами. Поэтому бурундуков особенно много там, где растут кедры. Но сейчас кедровые орехи еще не созрели, и я не знаю, чем питается бурундук.

Кореньков утверждает, что сейчас бурундуки питаются молодыми кедровыми орешками. Для этого они взбираются на вершину кедра, где только и растут шишки, подгрызают и сваливают их вниз, сами ловко по стволу сбегают вниз, разгрызают шишку и лакомятся молодыми, еще молочными орешками.

Герман наблюдал, как играют бурундуки. Стояла огромная, дуплистая береза. Бурундуки влезали в дупло снизу, бежали внутри ствола березы, вылезали через верхнее отверстие дупла и сбегали вниз уже по наружной части ствола. Так они с веселым попискиванием гонялись друг за дружкой, а Герман долгое время наблюдал за ними с таким же любопытством, как он наблюдает за мухами на стволе, отрезая им поочередно то голову, то туловище. Герман приходит в самое веселое расположение духа и громогласно хохочет, когда наблюдает, как по столу скачет одна мушиная голова с парой ног или как движется мушиное туловище без головы, напоминая танк, потерявший управление.

Кстати, мы все утверждали, что у мухи 4 ноги, а Герман на опыте доказал нам, что шесть.

Вообще Герман любит наблюдать за насекомыми. Сегодня он долго возился с красивым зеленым травяным клопом, спинка которого напоминала бронированный темно-зеленый панцирь.

Другого черного жучка он мучил дымом от цигарки. Жучок не переносил дыма и улетал. Герман вновь ловил его и продолжал угощать дымом, пока жучок совершенно не обалдел.

[На обороте: Кореньков Герман. На память Василию Степановичу Цымбал от Германа Коренькова.

Василий Степанович, вспоминай почаще этого, как ты называл, «большого ребенка» или верней «взрослого». Манчжурия гор. Лаха. 28.03.46 г.][408]

Сегодня мы с гвардейцем пошли бродить по сопкам, а Зубилов и Кореньков, оставшись дома, стали развлекаться. На нашем обеденном столе, у речки, стояла жестяная крышка с солью. Ребята на соревнование стали попадать в эту крышку из винтовок. Когда мы с гвардейцем вернулись домой, я застал обеденный стол весь испорченный и изломанный пулями и расстрелянную крышку с солью.

Кроме того, в нашем домике оказались выбиты пулями два стекла в окне и продырявленные стенки, в том числе и в нескольких сантиметрах от аппарата. Чувствуя, что я буду на них «шипеть», Зубилов и Кореньков, пока я не увидел следов их стрельбы, поспешили уйти из дома.

Дорога от нас идет круто вниз в сторону КП № 232. Зубилов и Кореньков нашли бричку (их здесь много), приделали, как вожжи, из проволоки управление к дышлу, раскатили бричку и, усевшись на нее, стремительно помчались вниз, к удивлению всего живого. Так они мчались на этом самокате километра полтора, пока дорога не стала подниматься вверх и пока не иссякла у брички инерция.

Советское правительство заключило с Китаем договоры о взаимной помощи и совместной эксплуатации КВЖД и ЮМЖД[409].

Союзные войска на 375 военных кораблях в сопровождении 1700 самолетов отправились с территории Филиппин на оккупацию Японии.

[На обороте: На память лучшему другу по войне Василию Степановичу Цымбал от Зубилова Павла Ивановича – посмотри и вспомнишь все похождения на западе и на востоке. 24.4.46]

29 августа 1945 г.

Сегодня с утра нам дали команду бросить точки и отправляться в Решетниково, а оттуда на станцию Духовская. Возможно, что нас повезут куда-нибудь к Турции, возможно, расформируют. Но вряд ли, чтобы нам дали в тылу линию для обслуживания.

Мы уже собрали свои вещи и ждем людей и лошадей с других точек и гвардейца, который отправился к Алексееву охотиться на домашних свиней, которые одичали в тайге.

Как-то грустно от неясных предчувствий о будущем. Да и, как всегда, грустно расставаться с деревянным домиком, который благоустроен нами и приспособлен для жилья. Вчера только с Германом мы оборудовали кухню крышей. Нашли деревянную будку, сделанную для автомашины. Стены нам были не нужны, и мы их выбили, а остов с крышей перетащили и установили над плитой. Теперь мы все это и многое другое бросаем.

30 августа 1945 г.

Мы очень долго ждали Суворова со своими людьми. Ночь была слишком холодная. Я не спал. Часа в два ночи сквозь дрему я услышал винтовочную стрельбу, а затем собачий лай. Это ехали и стреляли суворовцы, а лаял по-собачьи Суворов, умеющий прекрасно подражать всевозможным животным, в частности собакам и щенкам.

По этим сопкам лошадь (Кукла) совершено пристала. Расстояние в 12 км они ехали 9 часов.

Утром после завтрака все уехали, оставив на точке с техническим имуществом меня и старика суворовца Осипова. Примерно через час после отъезда ребят на одном передке приехали Белов и гвардеец. Собственно, они не ехали, а шли, а на передок [были] привязаны в японском одеяле трое убитых свиней, одна лань и пять маленьких поросят.

За ними два дня охотился с ребятами гвардеец. Свиньи уже попахивали, и нужно было срочно их обрабатывать и солить. Мы этой работой занимались с Осиповым целый день.

Одновременно я стушил кастрюлю мяса. Недавно мы поели его. Мне особенно понравилось мясо лани. Оно по вкусу напоминает утку.

Белов уехал за американцами, которых сгрузили среди тайги км в 10 отсюда, т. к. наша кенигсбергская кобыла Тамара совершенно обессилела. Кстати, когда мы ее достали и ездили на ней в Кенигсберг, она еще не имела имени. В пути выяснилось, что она прекрасная лошадь, но капризная. Вспоминая капризы Т. А., я назвал нашу красивую лошадь Тамарой. На востоке она совершенно дошла и уже не тянет пустую телегу, так что я не знаю, как привезет сюда Белов имущество с точки Алексеева и как мы завтра будем ехать дальше.

Управившись с работой, я решил сделать эту запись. Оказалось, что из моей сумки пропала прекрасная немецкая ручка-автомат. По всей вероятности, вчера ее тиснул дружок Германа, боец из санбата, порядочный жулик. Жаль ручки. Я нашел какой-то обломок и старое непослушное перо и делаю эту запись. Уже вечереет. Холодно. Я сижу в шинели.

1 сентября 1945 г.

4 года назад в день первого сентября я, одевшись в белое и похожий, как говорила Лида, на лебедя, с утра торжественно шел с портфелем с педучилище, где меня встречали радостными возгласами возвратившееся с каникул учащиеся и несмело заходили новички, чтобы выяснить тысячу разных нелепых вопросов. Я всегда в этот первый день учебного года настроен был празднично, улыбался и радостно начинал работу.

Теперь я сижу в деревне Духовская на каком-то огороде, среди травы и высокого бурьяна, держу на коленях тетрадь и делаю краткие записи.

С КП № 233 у японской границы вчера мы выехали часов в 10–11 дня. Капитан приказал к 18 ч. прибыть в Духовскую – это 100 с лишним км от нашего КП. При всем нашем желании сделать этого мы не могли. Телега наша была нагружена до предела, лошадь изморена, и мы ехали медленно, хотя дорога была хорошая и шла под гору. Когда спуск бывал достаточный для того, чтобы телега катилась без помощи лошади, мы садились на телегу и ехали. Когда этого не было, мы шли пешком и строили всякие планы в отношении 16 новых японских шерстяных одеял, которые достал гвардеец где-то между Муллином и Муданьдзяном[410]. По самым скромным подсчетам получалось, что за одеяла мы достанем литров 16–20 водки или деньгами тысяч 6–8. На первой же заставе войск НКВД у нас все до единого одеяла забрали, распотрошили все наши вещмешки и личные вещи, думая, что, кроме одеял, у нас еще будут золотые вещи и другие трофеи. Из Японии трофеи не разрешали вывозить. Так наши одеяла и остались у пограничников. И уже за них пить будут они, а не мы.

Тронулись дальше. К 18 мы проехали км 35. Лошадь совсем пристала, да и мы захотели есть. Остановились у реки. Наскоро поели тушеного мяса, которое я предусмотрительно приготовил на дорогу и захватил его с собой в чемоданчик. После этого Белова и Мастакова оставили с лошадью, а сами пошли пешком. Км через 5–6 нас подобрала машина. Не успели проехать и 5 км, как машина испортилась и остановилась среди сопок. Чинили ее часа два. Уже отгорели золотые и красные облака, стали синими ущелья, когда мы тронулись дальше. В Решетникове у разбитого моста пьяный шофер влез в какую-то канаву и чуть не побил нас. Вылезли мы на «Сирени», позвонили капитану, который приказал двигаться на «Антенну». Немного отдохнув, мы тронулись в путь и часа через полтора были на «Антенне». Там все спали, кроме часового. Мы долго искали, где бы поспать, освещали различные постройки электрофонарем. Нашли полкастрюли рисовой каши; съели ее и решили спать на кухне, которая хотя и была без нескольких стекол в двух окнах, но манила нас своим теплом от еще горячей плиты.

В кухне находилась кошка и поросенок. Мы легли спать на полу. Я спал с гвардейцем. Одна шинель на себя, другая под себя, под голову планшетки – вот наша постель. Спали здорово.

Утром поехали на машине и через несколько часов были в Духовской, которая находится в тылу, в 100 км от границы, и расположена в пади (в долине) между отступившими к горизонту сопками. Железной дороги здесь нет. Ближайшая ж. д. станция в 30 км.

В Духовскую собирается вся рота. Неизвестно, что нас ждет, – расформирование, работа или поездка на юг.

3 сентября 1945 г.

Ночь. Перевалило за 12, и уже, собственно, не 3‑е, а 4‑е число. Я сижу в штабе в качестве дежурного телефониста. Все спят. Я хочу написать краткие письма, т. к. выяснилось, что мы не едем на запад, а остаемся здесь на зиму.

Сегодня вернулся капитан с совещания, и я кое-что узнал. Завтра-послезавтра наш взвод отправляется чуть ли не на прежние места демонтировать линию, идущую к границе. Это очень тяжелая и неблагодарная работа. Лучше построить новую линию, чем демонтировать ее. Дело в том, что на сопках, в непроходимой тайге надо снять все провода, изоляторы, вырыть столбы, смотать провод и все это доставить на проезжую дорогу, а потом вывезти в Камень-Рыболов. Ничего себе работка, и будем мы ею заниматься в течение месяца.

Мне думается, пока мы будем делать это, проведется соответствующая подготовка к демобилизации старших возрастов. Хотя, собственно, меня демобилизация не касается, т. к. демобилизуют по 1905 г. Неужели придется провести здесь зиму? Перспектива не из приятных.

Вчера выступал по радио т. Сталин и поздравлял с победой над Японией. День 3 сентября установлен праздником победы.

5 сентября 1945 г.

Письма остались ненаписанными. Только я успел на конвертах написать адреса, погасла карбидка[411]. Старый карбид не годился, нового я не нашел. Так я и остался в темноте у ненаписанных писем и телефона.

С утра нам была дана команда выехать на задание, и я, не спавши ночь, стал получать продукты для взвода. Мы выехали часа в два дня. К счастью, нам попалась попутная машина, и мы к месту работы приехали быстро. Ехать нужно было всего 8 км. Мы сняли все и стали ждать подводу и командира взвода у начального столба. Нас смутило то, что провода и оснастка были уже сняты, стояли только голые столбы. Подключились телефоном и выяснили у комроты, как поступить. Нам было приказано выкапывать столбы и класть их у дороги. Это облегчало нашу работу.

Подвода еще не пришла, а с запада над сопками потянулись тучи. Вскоре загрохотало, и началась гроза. Мы у столба натянули две плащ-палатки. Дождь то лил как из ведра, то обволакивал нас мелкой туманной пылью, и мы порядочно перемокли. Невдалеке был шалаш одного воинского хозяйства и возле него 40 немецких коров. Мы пошли туда, купили 3 кг. прекрасного творогу по 20 р. и подкрепились.

Через некоторое время ребята приступили к работе, а я, ездовой Сверчков, Сперов и Суворов отправились с подводой вперед в сопки по линии, чтобы найти помещения для жилья и приготовить ужин. Дорога была трудной и поднималась вверх. Бедная, маленькая, замученная лошадка Кукла еле тянула по скользкой и размокшей грунтовой дороге перегруженную телегу, мы все четверо помогали ей и скоро вспотели.

Проезжая мимо капустного поля, я порядочно нарезал капусты, чтобы сварить щи и не готовить осточертевшей фасоли.

Наконец на сопке мы нашли помещение. Это было нечто вроде длинного сарая. Здесь перед наступлением располагались бойцы. Нары были готовы, и на них было сухое сено. Только мы выпрягли лошадь, как снова полил дождь. Оказалось, что воды здесь нет. За нею надо ходить или ездить к реке, которую мы переезжали км в 2 отсюда. Вода требовалась немедленно. Пришлось собирать дождевую. Сарай был покрыт камышом, и настоящего стока для воды не было, однако мы насобирали ее и на щи, и на чай.

Вскоре пришли совершенно вымокшие ребята, разложили тут же в сарае другой костер, и началась сушка белья и обмундирования. Тем временем поели щи, которых было достаточно и которые всем понравились. Потом все сидели у костра, курили и вели всевозможные разговоры. Спали хорошо.

Сегодня Иван Павлович Сверчков к завтраку привез воды. Завтрак я сделал из двух блюд. Все насытились и пошли на работу. Я остался, сделал уборку, приготовил полуфабрикаты к обеду и жду Сверчкова, который поехал за водой. Здесь мы нашли баню и перед вечером думаем выкупаться в ней.

6 сентября 1945 г.

Вчера поработали на славу. Столбы на протяжении 6 км были вынуты к 4 часам дня. Все вернулись и выкупались в бане, которую уже натопил к этому времени Иван Павлович Сверчков.

Вечером Герман, Суворов и гвардеец пошли в ближайшую деревню «давать под хвост» к бабам, с которыми познакомились по дороге в баню. Там произошел какой-то инцидент, Суворова бабы не пустили в дом и обругали матом. Он еле нашел в темноте наше расположение и вернулся во втором часу совершенно расстроенный. Герман и гвардеец вернулись утром и уехали на «Антенну» договариваться с капитаном в отношении переброски нас на другой участок работы.

9 сентября 1945 г.

Еле собрался записать. Шестого мы под телеграфным столбом очень долго ждали машину. Все захотели есть, но готовить я не решался, т. к. по телефону (мы включились в линию) каждый раз сообщали: «Машина выходит сейчас».

Все-таки я рискнул во взводной кухне, которую перед отъездом нашел Суворов (она очень удобная и хорошая и приспособлена даже для вьюка), вскипятить чай. Это мне вполне удалось. Чай попили все, а приехавшие с машиной пили чай уже в пути.

Ехали мы на никитинском ЗИСе и, хотя хорошо ехали, на место прибыли поздно вечером. Мы организовали свою базу на том же месте, где жили до этого, т. е. на КП № 233. Ужин я готовил в совершенной темноте.

Мы живем здесь уже три дня. Снимаем провода и оснастку бывшей нейтральной полосы. Предстоит снять оборудование на протяжении 9 км. Уже сняли на 3 км.

Вчера работали всего несколько часов, т. к. пошел обложной сильный дождь. Он лил не переставая с полдня и всю ночь. Ребята вернулись вымокшие до нитки.

Меня тоже всего намочило, т. к. в это время я готовил обед. Надо было высушиваться у огромного костра. Вряд ли поработают до вечера и сегодня: вновь собирается дождь.

Позавчера передали приказ о демобилизации старших возрастов с Дальнего Востока. Под приказ как будто бы подходят лица с 1892 по 1905 г. Я, следовательно, остаюсь в армии. Правда, разнеслись слухи, что якобы есть приказ о демобилизации лиц с высшим образованием, независимо от года рождения. Поживем, посмотрим.

10 сентября 1945 г.

Когда я заболеваю, то сразу ощущаю физически свою старость. У меня все болит, и я становлюсь беспомощным, как ребенок. Сейчас болят седалищные нервы, крестец, болят почки, болит под лопатками, сверлит ревматизм в ногах и в руках, мне тяжело дышать, раскалывается голова, тошнит, отсутствует аппетит.

Мне тяжело готовить пищу. Каша у меня подгорела, щи получились слишком густые, чай никак не может вскипеть.

Я еле передвигаю ноги.

Осень уже начала свое свадебное путешествие над тайгой и разбрасывает цветные букеты по вершинам деревьев. Преобладают желтые цвета.

13 сентября 1945 г.

Продолжаем жить и работать по съемке линий в тайге. Третий день стоит погода, которую можно определить как бабье лето. Солнечно, тепло. Откосы сопок, покрытые лиственным лесом, преобразились. Появилось типичное для осени разнообразие красок: и золото осеннее, и багрец, и бордовые цвета.

Вчера был сделан выходной, чтобы помыться и постираться. Наши старики готовятся домой. Я тоже все чаще думаю о своем возвращении. Сегодня некоторое время я лежал и вспоминал о Т. А., Лиде, Красовском. Как встретит меня Тамара? Если бы знать, что она равнодушна ко мне, я, пожалуй, остался бы в Москве, где, вероятно, находится Юра.

Вообще я не знаю, как мне ехать, если придется. Надо бы заехать в Калинин к брату. Надо заехать в Москву, надо бы заехать к Марийке посмотреть на Милочку, необходимо также заехать к Мещеряковой, куда я отправлял вещи из Германии, которые мне нужны, чтобы одеться. Надо заехать в Краснодар, чтоб получить работу.

На все это нужны деньги, а у меня их нет. Я еще ничего не решил. Маловероятно, что я уеду. Но все-таки я готовлюсь вырваться отсюда, от этих грубых и неблагодарных людей, которые меня окружают. Вчера меня до слез оскорбил Зубилов. Готовились устраивать баню в специальном помещении, потом решили мыться на открытом воздухе, хотя уже прохладно.

Я высказал свое недоумение, Зубилов обложил меня матом и заявил, что партия и правительство доверили мне кухню и мое место там. Это было для меня оскорбительно, т. к. свою работу на кухне я всегда рассматриваю как унизительную для меня. Зубилов вообще бестактный человек и грубиян, в партийном отношении совершенно не воспитан, хотя уже год сидит в кандидатах. Он будет просить у меня рекомендацию в партию. Я продумал вчера этот вопрос и пришел к выводу, что рекомендовать его не следует.

15 сентября 1945 г.

Нет, мне просто не везет. Все бойцы старших возрастов, включительно по 1905 г., едут через несколько дней домой.

Кроме того, взяты на учет лица с высшим и средним специальным образованием с 1910 и по 1920 г. Они тоже скоро поедут. Я же остаюсь для мобилизации во 2‑ю очередь.

Сегодня приехал капитан и шофера забирать провод. Завтра мы должны переехать на новый участок работы между Краевой и Решетниковом.

16 сентября 1945 г.

Сегодня мы должны были переехать на другой участок работы, но пришедшая за нами машина сломалась, и неизвестно, когда ее починят, т. к. нет запчастей. А уехать необходимо, потому что я опять просчитался с продуктами (наши ребята едят за троих), а на новом месте, говорят, есть картошка и капуста на полях.

Уехать необходимо и потому, что начались морозные ночи. На равнине должно быть несколько теплее, чем в тайге и на сопках.

Уехать нужно и потому, что здесь, вдали от живых людей, среди первобытного леса, ужасно надоело.

Ребята с утра вытаскивали с линии на дорогу тяжелые бухты провода, чтобы отсюда их увезти машиной.

Сейчас кто читает найденные книги, которых здесь брошено войсками перед наступлением сколько хочешь; кто пишет ответные письма на полученные вчера (я не получил ни одного); Герман соорудил тележку с управлением и катается (он и меня прокатил км на 2) – тележка летит под гору напропалую; Зубилов и Саша Букатов подрывают кедры, чтобы набрать шишек с орехами.

Кедры – огромны, в несколько обхватов. Под них ребята подкладывают кг. 15–20 толу со взрывателем в одной шашке, а затем посредством других подрывают. После взрыва кедр падает. Шишки гр. по 500 весом собирают. Они еще зеленоваты и смолисты, поэтому их бросают на некоторое время в огонь и после того, как смола обгорит, берут шишку, кладут в тряпку и бьют по ней. Орехи из нее высыпаются. Их до 100 штук в одной шишке. Орехи очень вкусны, хотя еще и не вполне дозрели. Когда же орехи дозреют, то шишка перестает быть смолистой, желтеет и падает на землю сама. Нам однажды рассказывал старик, что он с семьей в урожайный год насобирал столько орехов, что выручил за них 50 тысяч рублей, продавая на железной дороге по 10–15–20 рублей стакан.

18 сентября 1945 г.

Позавчера вечером выбрались из тайги и, проехав около 30 км, прибыли в дубовый лес, на высокую сопку, где раньше располагалась «Кокарда». (Ставка командующего.) В темноте блуждали с машиной между деревьями под дождем, который все усиливался и шелестел по желтым листьям.

Кое-как нашли крытые помещения и там в холоде переночевали на полу. Вообще мы спим на дворе и ищем только прикрытия сверху.

На другой день с утра ребята ушли снимать шлейфы на «Кокарду» – один в 1,5, другой в 2 км. Я отправился искать воду. После долгих поисков я нашел ее км в 1,5 у подножия высокой сопки. Эта вода мучила меня два дня. Чтобы принести ее ведро, надо было затратить час. А воды требовалось не ведро.

Сегодня к обеду работу закончили. Наш шофер возит провода с границы. Нам передали, что в 7 ч. вечера он нас подберет и увезет в хозяйство. И вот мы сидим у дороги, ждем машину. Ребята, скуки ради, стреляют, Сперов режет табак. Солнце спускается все ниже, и мошки кусают все ожесточеннее.

20 сентября 1945 г.

18‑го мы попали только на «Сирень» в Решетниково. Машина возила проволоку, а мы сидели среди поля и ждали, когда же она придет за нами.

Москиты перед зимой особенно злы, и когда стало заходить солнце, они буквально съедали нас. Пока я переобувался, они довели меня чуть ли не до нервного припадка. Говорят, где-то существует казнь москитами. Голову человека привязывают к столбу, и он умирает от разрыва сердца и поражения нервной системы.

Мы вынуждены были разложить костер и спасаться в его дыму. Мы страдали от дыма. Он выедал наши глаза, мы задыхались, но это было лучше, чем москиты.

Вышла луна. Захолодало. Москиты постепенно исчезали, не вынося холода.

Машина пришла за нами в 11 ночи. На «Сирени» мы были в два часа и спали кто где, более или менее благополучно.

Весь день снимали изоляторы с крючьев, грузили проволоку и делали разную работу. Потом я готовил обед из капусты и картошки, вырытой на соседнем огороде, и тыквенную кашу из тыкв, сорванных там же. Консервы и масло нам дал капитан.

Вечером мы хоронили останки Грекова, которые были найдены недавно недалеко от линии в сопках: простреленный пулей череп, обглоданные зверьем кости, остатки обмундирования, сапоги, документы. Греков, по всей вероятности, был убит выстрелом из винтовки сзади. Похоронили его на краю села Решетникова среди нескольких братских могил у подножия сопки. Капитан, а затем я сказали коротенькие прощальные речи.

Нам в дороге не повезло. Еще в Решетникове спустил баллон, затем, не доезжая 10 км до «Антенны», у нас чуть не произошла крупная авария. На одном из задних скатов погнулись шпильки, и чуть не слетело колесо. Хорошо, я заметил это вовремя и остановил машину.

Пришлось разжечь костер и при его свете два часа общими усилиями ремонтировать ЗИС Никитина. У костра мы грелись и доедали мою тыквенную кашу, которая очень понравилась изголодавшемуся старшему лейтенанту Маханькову.

На «Антенну» прибыли часа в два и еле улеглись спать, т. к. не оказалось свободных мест. Некоторым пришлось спать не на нарах, а на грязном полу.

Сегодня мыли помещение, очищали двор и сараи. Я помогал на кухне Сурену. Вечером мылись в бане, где я встретил старшего сержанта Гнедина, с которым мы служили в 100‑м полку. Нам удалось поговорить всего минут 6, а потом он уехал в Хороль, куда его перевели.

Получил письма от Стасевского, Дагаева, Красовского, Юры и Зои – телеграфистки из Камень-Рыболова. Хорошее письмо написал Стасевский. Вспоминая нашу жизнь в 100‑м полку, вспоминая мои литературные чтения, он пишет: «Никогда не забуду Маяковского и доброго человека, открывшего мне его. Запомни это на всю жизнь».

Красовский пишет о трудности работы и жалуется на бедность.

Юра пишет, что думает ехать жить и учиться в Москву.

23 сентября 1945 г.

Сидим на «Антенне». Ребята несут караульную службу и делают то, другое на дворе. Я работаю на кухне. Вчера проводил занятия с коммунистами по истории партии. 25‑го буду заниматься тем же.

Происшествий никаких нет. Сегодня (воскресенье) впервые за войны в части установлен выходной день. И бойцы, и командиры от нечего делать целый день слонялись во дворе и грызли семечки, которые добываются бойцами на соседних огородах в ночное и в дневное время.

На дворе прохладно. Меня знобит. Болит голова. Все ужасно надоело. Не поднимаются руки ни к какой работе.

Наших стариков еще не отправили, хотя из других частей многие уже уехали.

Вчера запомнилось вечернее небо. Взошла и поднялась огромная луна. Был тихий, теплый и светлый вечер. На востоке похаживали тучки. Небо было бирюзовым. Облака были в два слоя. Нижние – грязные, как сажа, дождевые. Верхние – перистые, были гораздо выше, плыли белые, как льдины. Самое замечательное было в том, что перистые плыли на юг, а дождевые – на север. Это было очень красиво. Будто в светлом океане плыли прозрачные льдины, а на них наплывала грязь и копоть дождевых туч.

Замечательно было это встречное движение. А луна среди облаков напоминала огненный шар, нырявший в волнах.

25 сентября 1945 г.

Вчера с 6 до 10 ч. вечера было партсобрание, на котором я председательствовал и которое прошло весело и оживленно. Сегодня мы уезжаем из роты на эксплуатацию линии. Я с Зубиловым, Кореньковым и гвардейцем еду на «Альт» в Комиссарово, в 70 км от «Антенны». Вышли из хозяйства часов в 10 утра, прошли с полкилометра и сидим на мосту, дремлем на солнышке, ожидая попутной машины. Машин нет, и, мне кажется, здесь нам сидеть придется долго.

27 сентября 1945 г.

Так и вышло. Ждали мы часа три, и ни одной машины не проходило, т. к. после окончания операций с Японией три дороги, на которых при подготовке и в момент операции было самое интенсивное движение, теперь опустели.

Кое-кто начал спать. Пригревало солнышко, и мне тоже захотелось спать. Я подложил под голову свою сумку с дневником, вытянулся на досках моста и вскоре уснул. Снилась мне Т. А. Вдруг зарокотала машина, я проснулся, проснулись и другие. Но это была не «наша» машина: она шла в противоположную сторону.

Решили идти пешком. Когда мы прошли км 6, нас стали догонять 2 машины. Мы все стали голосовать, но шофера оказались собаками и не остановились. Мы выругались и пошли дальше. Через некоторое время нас догнала еще одна машина и подобрала нас.

Мы проехали км 10, машина ушла в сторону, и мы стали ждать другой машины. Другая машина подвезла нас 8 км, третья – 3 км. Дальше машин не было. Мы поели селедки и продолжали путь. Попался наш солдат на телеге, запряженной парой лошадей. Гвардеец, Зубилов и я сели и проехали всего метров 500. Солдат свернул в сторону. Пришлось идти пешком, позади нас шли остальные 7 человек. И вот их догоняет машина, и они садятся. Мы тоже предвкушаем, что сейчас сядем и поедем. Но шофер не останавливает, и мы, проклиная судьбу, идем пешком. Оказалось, что машина ушла в Комиссарово, а мы только вечером добрались в Руссовку, от которой до Комиссарово 26 км.

Ночевали на полу, в окружении пьяных блюющих солдат и матерно ругающихся пьяных женщин, к которым и приехали эти солдаты. Подъехал на Кукле Садовин. С утра мы двинулись дальше, ровно 6 км поднимались на сопку, помогая Кукле везти телегу. Совершенно запарились.

Подъехать на автомашине нам удалось с гвардейцем только 10 км. Когда мы встали, то не пошли сразу на КИП, а пошли из хаты в хату покупать помидоры. В одном дому мы нашли и помидоры, и медовуху. Мы покушали, выпили и навеселе пошли на КИП, а здесь уже ребята кое-что сообразили и достали полтора литра зубровки. Я поджарил картошки, приготовил селедку, помидоры, и мы хорошо пообедали – 8 человек и пели песни. «Шумел камыш», «Распрягайте, хлопцы, коней» и другие.

Потом ребята пошли по селу и вернулись поздно вечером. Они напились медовухи и долго горланили пели, похабничали и танцевали.

Сегодня наши предшественники Пономарев, Воронин и Ванюша Гарачий (Томашенко) уехали, а мы весь день устраивались: делали нары, я сделал кухню, вымыли полы, все привели в порядок.

Помещение КИПа замечательно. КИП в сопке (блиндаж). Он состоит из 4 комнат и коридора, в больших комнатах окна. Стены КИПа обшиты хорошо выстроганными досками, подогнанными в шпунт. Хорошие полы. Такой КИП в земле мне встретился впервые. Это не КИП, а целая вилла. Я не возражал бы на гражданке иметь такую квартиру. Вот план его:

Вчера передали указ правительства о дополнительной демобилизации включительно по 1915 г., за исключением войск, находящихся на Дальнем Востоке. Ну просто не везет нам.

29 сентября 1945 г.

Живем на «Альте», пока лучше всех. Вчера с утра приехал наш капитан. Он не очень хорошо был настроен и предложил кухню перенести от КИПа вниз; метров на 50. Мы все пытались доказать ему нецелесообразность этого, но он был неумолим. Кроме того, он заставил нас побелить КИП снаружи. Это еще хуже, чем перенос кухни.

Гвардеец поставил на стол к завтраку пол-литра зубровки, капитан выпил только полкружки, а другую порцию преподнес мне.

Он уехал, не изменив решения. Я пошел к нашему соседу (у него большая пасека) по воду, зашел закурить. Меня пригласили к столу, угостили медовухой (две банки по пол-литра), вареньем, белым хлебом, чаем. После медовухи у меня совсем закружило в голове, и я пришел домой, горланя песню: «Шумел камыш, деревья гнулись». Ребятам тоже захотелось выпить. Мы вывернули карманы, наскребли 100 рублей, и я еще принес 2 литра медовухи. Но этого на 5 человек было мало. Я же чувствовал себя навеселе.

Мы решили с гвардейцем и Садовиным поехать на добычу картошки. Км через 5 забрались на чьи-то офицерские огороды, нарыли мешка два картошки, морковки, бураков, насобирали помидоров, огурцов, нарезали капусты. Гвардеец смешил нас. Он не рыл картошку лопатой, а выдергивал за бодылья[412]. Так он вытравил целый огород. Нашли мы немного дынь и арбузов. Но они были мелкие и зеленые.

На обратном пути мы еще захватили дров и приехали домой поздно вечером. Герман к этому времени сделал картофельное пюре, истратив на него трехдневную порцию жира.

Весь вечер ребята вели болтовню через коммутатор, пугая молодых бойцов нашей роты и девушек гражданских узлов связи. Зубилов изображал майора из отдела связи, Матаров – полковника. Они «распекали» связистов.

30 сентября 1945 г.

Воскресенье. Выходной день в гражданке. Мы с гвардейцем часа два бродили по селу. Гвардейцу хочется выпить, но водки нет, а на бражку он не хочет тратить деньги. Вообще ему хочется найти такую женщину, которая бы напоила его бесплатно и дала ему. В одной из хат я бросил его и ушел. Ужасная скука.

Из письма к Л. Гр. Бурдюговой:

Наш КИП на возвышенности, в сопке. Я сижу у окна и, скучая, смотрю вдаль. Передо мною долина, поросшая высокими некошеными травами, которые высохли и шуршат, колеблемые ветром. За долиной небольшая речка, а дальше горбатые сопки. По ним уже основательно погуляли осенние заморозки, и разнообразный кустарник на их скатах отливает под солнечными лучами то красным, то золотистым, то коричневым цветом.

К нам с различных направлений подходят телеграфные линии, тоскливо гудят провода.

У нас сегодня нет особенной работы. Мои товарищи спят, один дежурит у коммутатора. Я бродил по селу. Безлюдье. Опустевшие огороды. Я чувствовал себя страшно одиноким и в конце концов настроился печально. Припомнился вчерашний сон. Я по-прежнему видел Тамару. Она была внимательной и ласковой ко мне.

Я думаю о ней и о тебе. Сегодня перед вечером вы сделаете всегдашнюю прогулку. Пойдете по Ленинской, зайдете в городской сад и, если будет настроение, пойдете в театр или в кино. А может быть, я просто ошибаюсь, продолжая жить воспоминаниями о прошлом? Может быть, произошли крупные изменения в вашей жизни?

Обычно вы, прогуливаясь, вспоминали и говорили обо мне. Теперь, вероятно, мой незамысловатый образ вытеснили более интересные и близкие лица, а я забыт, и в памяти вашей быльем поросла тропа, пролегавшая ко мне.

Тамара молчит вот уже полтора года, ты не откликаешься более 6 месяцев, Красовский, порадовавший меня за последнее время несколькими письмами, пишет о своей нужде, неустроенности педучилища и ни одного слова не говорит о вас.

Стариков наших отпускают домой. Я считаюсь еще молодым и поэтому продолжаю служить. Взяты на учет для отпуска домой лица с высшим образованием с 1910 по 1925 г. Я в эту категорию не попадаю, как устаревший. В одно и то же время и молод, и стар. Так или иначе, но к новому году и я буду демобилизован. Куда я поеду, где и с кем встречать новый год? Кто мне дружески протянет руку, кто приголубит поседевшую голову? Тамара? О, если бы я знал, что там ждет меня теплый угол, ласковая встреча, любовь и дружба, семейный очаг! Я ехал бы тогда в Ейск и не ломал себе головы вопросом, куда ехать, где останавливаться для работы.

Но, согласись, как тяжело мне будет в Ейске, если я там не найду того, о чем мечтал 10 лет и особенно горячо в военные годы.

Я не знаю, почему так долго молчишь ты. Забыть нашу дружбу ты не могла, и я верю, что ты тепло меня встретишь и будешь рада пригласить меня в свою семью для встречи нового года. Но когда настанет пора прощаться, ты ляжешь в теплую постель и по-праздничному приласкаешь Васю и, вспомнив молодость, горячо отдашься ему. Но куда, простившись, пойду я, кто меня приласкает, чье теплое и ласковое тело обнимут с трепетом мои изголодавшиеся руки?

Тяжело и неуместно разводить мистерии!

Но что сделаешь, когда это правда?!

Я сегодня грустно настроен. Мне не хочется смотреть на себя в зеркало. Поседевшие волосы, нос на сторону, постаревшее лицо, которое не производит никакого впечатления даже на сельских колхозниц-старух.

«Все прошло, как с белых яблонь дым!

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым!»[413]

Так тяжело это сознавать. Ведь столько еще недожито, столько недолюблено!

Пытаюсь написать Тамаре.

Я тебя знаю десять лет. Десятый сезон осень выставляет левитановские пейзажи. На сопках преобладают кроваво-красные цвета. Много золота и осенних тонов, которые хорошо воспринимаются глазами, но не имеют названия: настолько они неопределенны и малоуловимы.

В морозном воздухе под бирюзовым небом прекрасно видны дали и синева ущелий, ведущих к побежденному врагу. Там, на границе, по-прежнему стоят часовые нашей Родины.

Я люблю осень. Но она слишком угрюма на востоке. Здесь мало людей и человеческого жилья. Мне скучно без людей среди первобытной природы. А может быть, мне просто не хватает твоего присутствия, твоей близости?

В памяти витают картины нашей любви. В них мало идиллического, но воспоминания мои связывают лучшие мгновения или с весенними розами, которые ты срезала мне ножницами в своем саду, или с золотом осени, звеневшим под нашими влюбленными шагами.

Даже вчера мне виделось во сне, что мы с тобой, счастливые, бредем по высохшей траве.

Сегодня воскресенье. У тебя выходной день. Вероятно, ты согласилась бы пойти со мной прогуляться. Мы с тобой спустились бы вниз к железной дороге и пошли бы к Широчанке. Но нам незачем забираться в такую даль. Мы свернули бы вправо и, пройдя некоторое расстояние по тропке вдоль глинистого оврага, пришли бы, как много раз, и уселись на порыжевшей траве…

Впрочем, осень уже проходит. Под ногами хрустит земля, покрытая серебристым инеем. Я попаду к тебе, по всей вероятности, к новому году. У тебя для Галочки и для себя будет елка. Я тоже люблю ее и приду к тебе. В твоей комнате полумрак. Тепло. Смолисто пахнет елкой. Ты, поджав под себя ноги, сидишь на диване у печки.

Я сказал: «Приду к тебе». Нет, я не это думал. Я мечтаю, что буду вместе с тобой. И елку мы тоже устроим вместе. И, радуясь, будем шалить, как дети, и валяться на диване и на медвежьей шкуре под елкой. Помнишь, твои ноги скользили по теплой медвежьей шерсти. И нам так было хорошо в полумраке слушать, как бьются наши сердца. У меня лирическое настроение, и я пишу это письмо, как песню. Я даже читаю его вслух и прислушиваюсь, как оно звучит. И выбрасываю из него все слова, которые не гармонируют с моими чувствами.

Мне кажется, что, встретив тебя сейчас, я растворился бы в своих чувствах – растаял, как снег, настолько много скопилось во мне нежности, что я даже не могу выразить словами, как бы поступал, лаская тебя. О, когда же придет этот желанный час?!

2 октября 1945 г.

Вчера весь день я возился, устраивая кухню (надо выполнять приказание капитана!). Работая, я увлекся и сделал хорошо.

Рядом с КИПом была траншея в человеческий рост с боевыми ячейками. Я проложил к траншее дорогу и сделал лестницу в земле из 7 ступеней, траншею очистил и в ячейке устроил плиту. Над плитой я сделал навес, вдоль ячейки прорыл углубление, чтобы туда ставить банки с консервами, солью и т. д. Тут же устроил стол. Получилось красиво и удобно.

Ночью был сильный мороз, в ведрах замерзла вода, и мы затопили на КИПе печь. Тепло и хорошо. День пасмурный и холодный.

6 октября 1945 г.

Продолжаем жить на «Альте». Проникают слухи, что мы должны уехать чуть ли не на запад. Вероятно, под влиянием этих слухов мне снилось сегодня, что был в Ейске, видел Т. А. Я не запомнил, в каком она была платье, но мне бросилось в глаза, что на ее ногах были хорошие черные чулки и туфли.

Она была среди других женщин и стояла так, что я не видел ее лица. Я все стремился посмотреть на ее лицо. Это мне удалось наконец. Т. А. несколько постарела, но по-прежнему была хороша. Потом мы с нею были вместе, и я задал ей вопрос, согласится ли она, чтобы я жил с нею. Она ответила, что ждет меня давно. Я был счастлив.

Не помню, до этого или после я был в магазине, где продавалось много всевозможной мануфактуры и особенно белой. Я договаривался с Иваном Гриневым, чтобы он оставил для меня мануфактуры.

Потом, кажется, с Тамарой и Юрой мы были в кино. Затем мне снился наш начальник штаба Ильинский. Он у меня взял какие-то конфеты, и я оседлал его и ездил на нем верхом очень далеко. Затем я в каком-то лесу у реки собирал опавшие на землю крупные лесные орехи. Их было много, и я складывал их в солдатскую фуражку.

Стоят теплые, погожие дни и морозные ночи. Позавчера мы вновь ездили за картошкой, капустой и морковью. Привезли целый воз. Я нашел на поле и с удовольствием съел несколько небольших дынь. На обратном пути на дороге Семен Сидорович убил кнутом большую змею, ударив по ее голове. Потом он каблуком размозжил ей голову, а змея все продолжала жить, извиваясь своим тонким серым хвостом.

Вчера я взбирался на сопку, у подножия которой находится наш КИП. Сопка покрыта мелким кустарником дубняка и орешника и высокой травой. Там прекрасно. Листья дубняка покраснели; орешник коричневый.

Под ногами хруст высохших листьев и порыжевшей травы. Надо всем солнце. Настоящая осень – тепло и прекрасно, и немного тоскливо от своего одиночества, вспоминаются близкие образы, с которыми я в разлуке вот уже 4 года, трещат японские цикады и становится грустно-грустно.

Но к вечеру заметно свежеет воздух. Часов в 7 заходит солнце, и сразу распространяется холод, как будто подуло из ледника. А после 12 ч. ночи земля уже покрылась инеем и звенит под ногами.

Замерзла вода в ведрах и кружке. Сильно щиплет мороз за руки и особенно за кончики пальцев. Шинель плохо греет, и тело вздрагивает. Начинает ломить в суставах хронический ревматизм.

Спать холодно. Я, кроме немецкого одеяла, набрасываю на себя 2 одеяла товарища и обе шинели, свою и его. Спим мы вдвоем, так теплее. Однако где-нибудь оказывается щель, и туда проникает и ломит ноздри дальневосточный холод.

Сегодня передали по радио, что 10 февраля 1946 года состоятся выборы в Верховный Совет СССР.

«О, глупые мои года,

Тоска, грызущая всегда,

Когда тебя я напою?»[414]

7 октября 1945 г.

Завтра-послезавтра отправляют наших «стариков». Вместо них (36 человек) нам из запасного полка дают 26 человек пополнения. В ближайшие дни мы уезжаем км на 1500, куда-то за Хабаровск. Грузиться будем в Хороле. Это км в 80 от «Альта». Не знаю, поедем ли мы вначале на «Антенну» или сразу в Хороль.

И туда, и туда передвигаться придется старым русским способом, т. е. пешком.

Здесь в Комиссарово я познакомился от нечего делать с одной телефонисткой, женой одного отсутствующего сейчас лейтенанта. Она сама моя землячка, из Кущевки. Ей 33 года, у нее двое сыновей. Она достаточно развита и три года работала учительницей начальной школы. Зовут ее Елена. Она не обладает особенными внешними данными, но является хорошей собеседницей. Сегодня я был у нее в гостях. Квартира у нее с хозяйкой, дети тоже дома. Я посидел часа два, потом она проводила меня. Мы немного подурачились, но «под хвост» ей дать мне не удалось.

Однако поцелуи и давно забытое мною ощущение в руках женского тела взбудоражили меня и приподняли настроение.

Я шел домой в темноте, не чувствовал холода, хотя был в одной гимнастерке, и во весь голос пел:

Вечерний звон. Вечерний звон!

Как много дум наводит он.

О юных днях в краю родном,

где я любил, где отчий дом.

И как я, с ним навек простясь,

там слушал звон в последний раз[415].

В морозном воздухе звонко разносилась песня, пропадая в сопках и уносясь к светлым морозным звездам этого безлюдного края.

Сижу дома у маленькой коптилки. Герман болтает у коммутатора с девушками из Ильинки, Садовин и Майоров легли спать, Зубилов уехал на «Антенну», а гвардеец пошел давать под хвост.

Ему в этом отношении везет. Как только мы приезжаем на место, где есть женщины, он в первый же день находит себе напарницу, независимо от возраста, наружности и репутации, и каждую ночь спит с нею в ее же квартире. Он молод, сероглаз, краснощек – человек довольно приятной наружности, прилично одет, а главное – офицер с тремя звездочками[416]. Внутренне он, как говорит Герман, чалдон[417] чалдоном, но это не интересует его поклонниц, и он, в общем, пользуется у женщин большим успехом.

8 октября 1945 г.

Всю ночь спал тревожно, много раз просыпался и видел массу снов. Первый сон: будто я в дремучей тайге и там уснул. Проснулся в глухую ночь. Кругом слышны шорохи зверья, из кустарников светились волчьи глаза, и вдруг я почувствовал, что у моего бока лежит теплый зверь, и вдруг я ощущаю, что он начинает меня грызть за голову и шею. Я стал кричать и звать на помощь.

Меня разбудил дежуривший в другой комнате у коммутатора Герман и спросил, что я кричу.

Я рассказал ему сон.

Остальные сны с местом действия в Москве. Их много.

Я видел какую-то девушку-блондинку, пришедшую гулять с детишками из детсада. Эта девушка в белом платье соблазняла меня. Показывала мне голые ноги, поднимая юбку, или, садясь, растопыривала ноги. Я видел, что у нее не только между ног были черные волосы, но и ноги от самых коленей были покрыты ими. Мы искали место, где бы предаться половой любви.

Затем мне снилось, что я обедал в какой-то столовой. Поев первое, я пошел за вторым, и девушка-официантка спрашивала, что мне подать, котлеты или лягушек. Мне подали какое-то заливное. Когда я стал есть его, пытаясь разобрать, лягушки это или нет, ко мне присоединились мужчина слева и женщина справа. Они ели и говорили, что это не второе, а бесплатная закуска. Затем я встречался с Вольновым и его женой у какого-то магазина. Вольнов, к моему удивлению, был в прекрасном костюме и в шляпе кофейного цвета.

Потом с Кутловым и другом детства Костей Цымбал мы где-то у забора, которым был огорожен сквер, на перекрестке улиц сидели у чистильщика сапог и пили водку. Здесь оказались две пожилых женщины. Они просили у нас водки. Мы угостили их, и одна женщина решила погадать мне. Она вынула две карты: червонного короля и трефовую даму, подняла руку с королем, и перед моими глазами проплыл огромный мой портрет с повязкой на глазах. Глаза были завязаны большим платком так, как это делают при игре в жмурки. Женщина сказала: «Вот так ты живешь».

Потом она подняла даму, и я увидел такой же большой портрет Тамары Андреевны. На глазах ее была маленькая и прозрачная, как вуаль, повязка. В ее голую спину был всажен огромный шприц. Я разбил стеклянную трубку шприца, и оттуда стала идти какая-то ужасная копоть. Гадалка сказала: «Вот так эта женщина будет коптить всю жизнь».

Я знаю, что ехал к Тамаре, и от этого предсказания у меня стало горько на душе. Я ужасно расстроился и не заметил, как потерял документы. Был уже вечер, я направлялся ночевать к сестре. Нужно было проходить заставу НКВД. Я хватился документов, а их у меня не оказалось. Я очень волновался и пытался найти какую-либо лазейку, чтобы обойти заставу и попасть к сестре.

10 октября 1945 г.

Через час покидаем «Альт» и направляемся на «Антенну». Свою картошку, капусту и другую мелочь мы отдали бедной соседке, а она нам притащила за это 2 десятка яиц, полуведерный чайник молока и кг. 3 семечек. Сарай мы продали за литр водки. Думаем выпить и трогать в путь.

Вечер. Находимся у Сперова в Руновке. Ужасно ноют ноги. Нас обогнали три машины, но шофера, как обычно, оказались сволочами и не взяли нас. Так мы и прошли 26 км пешком. Дорога пролегает среди сопок, покрытых кустарниками, разукрашенными всеми наборами осенних красок. Но мы не замечали этого, т. к. идти было тяжело.

Шли мы так: проходили 5 км, садились, закуривали и отдыхали несколько минут, затем двигались дальше.

Когда прошли 16 км, мы вдруг увидели на дороге хорошо упитанную вороную лошадь. Она была военной, что было заметно по подстриженной гриве. Лошадь вела себя странно. Она кружилась по дороге, обнюхивая землю.

Мы стали подходить к лошади, я посвистал. Лошадь заржала и пошла к нам. Подойдя к ней, мы стали ее ласкать и похлопывать. Лошадь была рада нам и стала обнюхивать нас. И тут мы заметили, что этот вороной конь совершенно слепой. У него были совершенно белые зрачки. Нам как-то сразу стало жаль коня, и мы решили взять его с собой. Зубилов снял пояс и одел коню на шею. Я взялся за пояс с другой стороны, и мы тронулись вперед: я с одной стороны, Зубилов с другой, посередине конь и в стороне Герман. Конь шел послушно и переменно обнюхивал то Зубилова, то меня. Так мы прошли с километр, потом я решил, что на этом коне можно же ехать верхом. И вот я сижу на коне – генерал-директор, по определению Германа, – и покуриваю цигарку, Зубилов и Кореньков везут коня.

Герман мечтает: «Вот если бы мы приехали к Сперову, конь бы этот стал белым, а наша Кукла почернела, ослепла и сдохла. Вот было бы здорово». Потом продолжает Зубилов: «Вот представляю картину, когда мы так подъедем к “Антенне”. Вот смеху-то будет».

А, в конце концов, мы не знаем, что делать с этой прекрасной, но слепой лошадью. Мы были охвачены гуманистическими порывами. Нам хотелось привести лошадь к людям, напоить ее, накормить, дать ей пристанище.

Лошадь решили назвать Васькой. Так незаметно в различных мечтаниях мы еще укоротили свою дорогу на несколько километров. И вот вдруг навстречу нам показался всадник на гнедой лошади. Он поравнялся с нами и остановился. Васька заржал и стал обнюхивать лошадь всадника. Всадник сказал: «Вот дурак, а мы его ищем целый день». И стал объяснять нам: «Вчера ночью ушел куда-то. Мы его ищем целый день».

Он повернул лошадь. Я слез с Васьки, на него взобрался Зубилов. Тронулись дальше. Васька шел позади лошади всадника.

Это был, как нам объяснил всадник-артиллерист, японский конь. Он так и достался им слепым. Нам жаль было расставаться с Васькой, но после размышлений мы пришли к выводу: очень хорошо, что нашелся хозяин Васьки. А звали его действительно Васькой.

Сидим у Сперова. Неуютно, холодно. Еле мерцает коптилка, наполняя прокуренную комнату новой копотью. Кроме нас, в комнате еще несколько солдат, пришедших к Сперову погулять.

Заходила Машка, женщина из соседнего подсобного хозяйства. Она легкого поведения. Герман уже щупал ее.

12 октября 1945 г.

Вот я снова на «Антенне» и опять работаю на кухне, помогая Сурену. Мы с ним, так сказать, два повара с высшим образованием, два учителя, работаем на кухне, ждем демобилизации и часто отводим душу в разговорах о людях, окружающих нас.

Вчера мы двинулись от Сперова в 9 ч. утра. Нас обогнали три машины, но ни одна нас не взяла. К 4 часам дня мы были в Жариково, покрыв расстояние в 26 км. Итак, за последние два дня я прошел пешком 52 км. Последние 14 км до Духовской мне удалось подъехать на машине. Мы уже не застали наших стариков и девушек. Их утром проводили безо всяких торжеств.

Им дали на дорогу документы на получение 3 медалей – «За взятие Кенигсберга», «За победу над Германией», «За победу над Японией» и благодарность за участие в разгроме Японии. Между прочим, нам еще нужно две или три благодарности за Германию, но в штабе сейчас никого нет и некому этими вопросами заниматься.

Когда мы уедем в Куйбышевку, пока неизвестно. Командир роты вызван генералом в Харбин. Его нет уже 10 дней, начальника штаба тоже нет.

Мне вчера снился опять интересный сон. Подробности его уже забыты. Будто я приехал в отпуск в Ейск и искал квартиру Т. А., не находил, а на месте ее домика стоял другой большой дом. Я вошел туда в предутренней темноте. На диване, поджав под себя ноги, сидел хорошо одетый и готовый идти в школу Юра. Он ждал завтрака и читал книгу. Вошла Мария Яковлевна Мещерякова, и мы все трое уселись на диване. В другой комнате, дверь в которую была завешена матерчатой занавеской, в пламени русской печи я видел силуэт Неонилы Федоровны, которая готовила завтрак и вынимала из печи пироги и хлебы.

Я подобрался к двери, приподнял немного занавеску и стащил у Федоровны пирог, шутки ради. Она не видела меня, но узнала, что это я, и шутила со мной.

А позавчера я снова видел Марийку и детей. Мы с нею опять занимали новую квартиру и стелили постель, покрывая ее белой простыней.

13 октября 1945 г.

Вчера перед вечером была дана команда отправиться нашему взводу сегодня в 7 ч. утра в Хороль. Продукты на взвод я получил с вечера. Подняли меня в половине четвертого, к 6 часам завтрак уже был почти готов. Но тут поступила команда нашу посадку отставить. Капитан позвонил из Гродекова, чтобы за ним выслали машину. Сейчас мы ждем его приезда и решения о нашей поездке в Хороль.

Вечером я был в штабе и читал указ о демобилизации 2‑й очереди. Оказывается, в штабе толкуют указ так, что он не распространяется на Дальний Восток, между тем как не распространяется только его первый пункт. Многие согласились со мной, другие нет. Лейтенант Жолондзь, согласившийся со мной, доказывал младшему лейтенанту Мухину, что он не прав, стучал пальцами в стенку и кричал: «Так вот, вот так». Потом он плюнул и ушел спать.

14 октября 1945 г.

Ну, начались дни золотые! Вчера мы еле успели пообедать, как нас заставили сесть на машину, и мы поехали. С нами ехал какой-то чужой лейтенант с чемоданами. Ему нужно было в Жариково. Когда мы приехали туда, оказалось, что ему надо ехать еще км 4, на аэродром. Шофер Недоступов и гвардеец отказывались везти его дальше. Он пообещал им пол-литра. Все слезли. На машине остались я и Ягдаров, как самые пожилые, в кабине шофер и гвардеец. Машина пошла в сторону, ребята пошли до перекрестка пешком. Лейтенант действительно дал пол-литра. Эта была харбинская ханжа (очищенный самогон). Мы выпили ее вчетвером среди поля, на плащ-палатке, закусили хлебом и салом. Выпито было мало, однако всю дорогу гвардеец и шофер пели песни.

На станции Хороль были вечером. Кое-как из кип сена сделали шалаш и в нем ночевали. Я ужасно мерз, ревматизм ныл и сверлил. Утром в каком-то помойном ведре сварили рисовую кашу из чужих продуктов и отправились на «Памир», где предполагали жить до подачи вагонов. Вещи сгрузили на подводу, сами 5 км пошли пешком.

Проходя через хорольский базар, мы с гвардейцем завернули туда. Сразу же нас оседлал патруль. Я «оторвался», гвардейца же «попутали», повели в комендатуру и отобрали у него пистолет, т. к., оказывается, сейчас запрещено офицерам оружие, если они по должности ниже комбата.

Приехали на «Памир». Здесь ряд удобных фанз. В них мы и предполагаем расположиться. Когда стали разгружать вещи, то оказалось, что гвардейцу опять не повезло. Его немецкое пуховое одеяло, которым он так гордился и под которым много раз доверчивым женщинам «давал под хвост», эта его гордость вдруг исчезла.

Оно, завязанное в плащ-палатку, где-то свалилось. Гвардеец метал громы и молнии, но одеяло не нашлось. Он уехал разыскивать его с ездовым и сержантом Пчельниковым. Уже вечер, а его все нет.

Мы перебрались в фанзу, устроили места для ночлега, провели связь. Потом нам захотелось есть. Но продуктов с нами никаких не было. Я достал у гражданских ведро картошки, нашел кастрюлю, в которую живущие рядом с нами девушки, кажется, ходили писать, вымыл ее и сварил картошку. Чай вскипятил в ведре. Хлеба достали у девушек, соль была на окне, сала отрезали у гвардейца и покушали. Приближается вечер. Мы топим в фанзе печку.

15 октября 1945 г.

Гвардеец так и не нашел своего одеяла. Кроме одеяла, в этом же узле была кожаная немецкая тужурка, 20 метров мануфактуры, бархатная подушка, простыня, брюки Коренькова и моя чистенькая и почти новая гимнастерка, которую я приберегал к демобилизации и хранил в чемодане гвардейца. Он же положил ее в узел. Теперь я остался в рваной старой гимнастерке, и мне в праздник нечего одеть.

Позавтракали. Никто ничего не делает. Гвардеец уехал узнать, работает ли баня. Думаем помыться.

16 октября 1945 г.

Сидим в Хороле. В бане вчера не помылись, потому что был выходной день. Сегодня мы сходили туда понапрасну, т. к. баня просто закрыта.

Снилась мне гражданская жизнь. В каком-то магазине готового платья я покупал костюм, пальто, шляпу. Потом видел Лиду и Тамару. Будто Лида жила в Ейском доме рабпроса[418], что рядом с бывшим педучилищем, почему-то и мы там были с Тамарой, будто ждали квартиру. Дом передвигали, была кругом суета. Дом в конце концов раскололи. Я так устал, что улегся у ног Тамары. Мы решили с нею отправляться жить в ее домик. Появился Юра. Мы с Тамарой предложили ему перебраться жить к Тамаре. А он будто бы жил у Дюжевой и сказал, что он еще с месяц поживет там, а потом переберется.

Дня четыре тому назад я получил открытку от Зины Рассохи и, наконец, письмо от Лидии Григорьевны.

Рассоха 23 августа пишет:

Вчера я получила паспорт, и теперь я опять гражданин, а не воин. Уже 10 дней дома. Все спорили, куда мне идти на работу. Комсомольской работы в станице нет, а дошкольной и подавно. Ехать куда-то Дуся (сестра) не хочет, т. к. даже самого необходимого у меня нет, к тому же и питание сейчас дорого. Пока еще ничего не решено в моей судьбе.

Прошли для Зины времена, когда она разъезжала с майорами то в оперу, то в оперетту!

Лида, как всегда, прислала длинное письмо все на той же тонкой желтой бумаге:

Ты упрекаешь меня, дорогой, а ведь я получила за полгода только сегодня твое первое коротенькое письмо. Ты считал меня отзывчивым другом, и я таким осталась за эти полгода: преданным и любящим твоим другом. Я ждала тебя в Ейск. Ходила по улицам и везде надеялась встретить внезапно тебя. Много всяких – и хороших, и красивых, и грустных (всегда неожиданных) встреч с тобой я напридумывала, преодолевая длинный путь в педучилище, а, верно, настоящая наша встреча ни на одну из придуманных похожа не будет.

Какая же она будет, когда? Как много лет я жду тебя! Уже многие вернулись, а тебя все нет. Прошел всю Европу, всю Азию, видел тысячи новых городов, когда же ты вернешься в наш маленький городишко?

Наша жизнь за эти последние месяцы, когда ты шел все дальше на восток, видел иные города, иные обычаи, иных людей, – оставалась все такой же. Работаем много, много скучаем и мало веселимся и радуемся.

Мы как-то остались с Тамарой вдвоем. Ни друзей, ни знакомых нет. Тебя вспоминаем всегда. И в лунную ночь, когда так тихо и так бесстыже сияет обнаженная луна, и на лимане, когда тихо плещет желтоватая вода, и по дороге на делянку, когда минуем «Левитана», и в театре, и в кино, и на Ленинской, и дома на удобном Тамарином диване, который помнит столько поцелуев и ласк. Ведь все места в Ейске связаны с тобой! Как же забыть тебя?

В техникуме новый директор, присланный из края. Я грущу о том, что не ты. Все надеялись, что ты вернешься.

Пишу, не думая, все что хочется. Ведь я и говорила с тобой так же.

Целую твои родные черные глаза и милые зубы.

Твой друг Лидия.

18 октября 1945 г.

Вчера вечером к нам подъехали еще люди и привезли мне пару писем. Одно от Настеньки Кривоноговой, которую я уже считал потерянной, и от Красовского.

Настенька пишет: «Дорогой Василий Степанович.

Пишу, но сама не знаю, где вы и получите ли мою весточку.

Я не забыла Вас, и, может, на мое счастье, вы получите мою весточку».

Заканчивает она письмо так: «Целую. Твоя Анастасия».

Это интересно. Я был с нею только один вечер и написал ей несколько теплых писем.

В одном из писем Красовскому я просил его, чтобы он узнал об отношениях ко мне Тамары Андреевны. И вот он прислал мне ответ на это письмо. То, что он сообщает, меня совершенно убило. Я под влиянием его письма не спал всю ночь. Не напрасно мне снился сон с гадалкой, которая сказала мне, что я живу с завязанными глазами и что Тамара Андреевна будет отравлять мою жизнь своей копотью.

Вот что пишет Георгий Николаевич:

О твоей просьбе насчет переговоров с Тамарой Андреевной могу сообщить следующее:

1. Я предварительно беседовал с Лидией Григорьевной, которая была удивлена оборотом дела и заявила мне, что это как-то очень опрометчиво с твоей стороны. По ее мнению, Т. А. не собирается выходить за тебя замуж, т. к. отношения между вами «любезные», но не семейные. К тому же вот уже больше года она тебе не пишет, считая этот вопрос утратившим силу.

2. Только что снова говорил с Лидией Григорьевной о твоих делах. Она беседовала с Тамарой Андреевной об устройстве Юры. Тамара Андреевна заявила, что не имеет права это сделать, то ли на правах жены, то ли на правах невесты. И вообще, по заявлению Лидии Григорьевны, «теперь такой дружбы нет» и чтобы ты «оставил заоблачные мечтания». Т. А. стеснена условиями жизни и рекомендует Юру отдать в Суворовское училище.

3. Мое личное мнение: ты по своему складу романтической души не разглядел вовремя, что это была просто «забавная история», и до сих пор лелеял в своем сердце надежды на счастье с Т. А. Ее теперь пугает будничная сторона жизни – семейная, воспитание и заботы о твоем сыне и т. д.

Вывод. Приемли суровую действительность, брось думать «о любви десятилетней давности» и возвращайся к мирному труду. Я верю, что ты теперь сумеешь устроить жизнь иначе, без страданий и намеков «любви».

Если правда то, что пишет Красовский, то теперь мне понятно молчание Тамары Андреевны. Но я вспоминаю ее письма, и мне непонятен их многообещающий тон.

В странной роли выступает Лида. Она в течение всей войны подогревает во мне надежду, хотя Георгию Николаевичу она заявила совсем противоположное. Зачем она обманывает меня надеждами? Или чтобы мне жилось с мечтами легче, или чтобы не сделать совершенно мрачным мое существование.

18 октября 1945 г.

Вечер. Часов 9 вечера. Мы перебрались в новое помещение с прекрасной кухней, сделали нары и удовлетворительно расположились. До этого мы, как свиньи, валялись на грязном полу фанзы.

Приехал хорошо настроенный капитан. В мое отсутствие взял лежавший на столе дневник и стал читать. Мне не хотелось, чтобы он читал мои записи, и я увлек его пить чай.

За чаем он рассказывал о своем пребывании в Харбине и о тамошних ценах.

За 50 руб. можно напиться в ресторане и хорошо пообедать. Водка стоит 9 руб. литр. Хромовые сапоги 500 рублей, хороший костюм до 1000 руб., кожаное пальто 1500 руб.

19 октября 1945 г.

Из нашей части потребовали сведения о рядовом и сержантском составе согласно указу о демобилизации 2‑й очереди. Надо думать, что скоро, может быть, через месяц меня демобилизуют.

Вечер. В окно смотрит почти полная луна. В огромном доме я один. Офицеры во главе с капитаном ушли в ДКА, двое бойцов на линии ищут повреждение, остальные внезапно уехали рыть картофель. Сержанты в соседней фанзе, метрах в 100. Грустно. Вчера я отправил Лиде отчаянное письмо. Сегодня Матарову рассказывал печальную историю моей любви. Он не советует мне ехать в Ейск. Хотел написать письма – и перо валится из рук. Зачем письма? Кому их писать? И что я скажу в них? Разводить слякоть не хочется. А друзья!

«И друга лучший друг забудет»[419].

22 октября 1945 г.

Так, наконец, дошла очередь и до меня. Затребованы документы на личный состав с 1906 по 1909 г. и на специалистов. Я попадаю под демобилизацию и по возрасту, и как специалист. Говорят, что отправят домой числа 15 ноября.

Меня теперь волнует вопрос с одеждой и обувью. Нет у меня денег, а то можно бы достать и сапоги, и шинель английскую, и ботинки. Для этого надо иметь тысячи две денег. А без этого придется довольствоваться тем, что выдадут: курткой вместо шинели, обмотками, ботинками.

Вчера я говорил с капитаном в отношении шинели и сапог. На складе их нет. Капитан сказал, если получим, сделаем что-нибудь.

23 октября 1945 г.

Вчера меня освободили от кухни, чтобы проводить в роте политучебу. Воспользовавшись этим, я написал разным лицам 15 прощальных открыток с сообщением, что демобилизуюсь и мне пока писем писать не надо.

Сегодня подстригся и пришел в штаб, чтобы готовиться к занятиям. На столе нашел письма от родных Грекова, которые умоляют сообщить, как погиб их сын Ваня. Никто на это письмо и не думал отвечать, но я, зная, как тяжело родителям потерять сына и как их интересуют все подробности его смерти, написал им подробное, но осторожное письмо, которое является больше поэтическим, чем реалистическим.

Родителям будет приятней легенда о героической смерти сына, чем суровая прозаическая правда о его гибели.

24 октября 1945 г.

Сегодня я проводил беседу о выборах в Верховный Совет СССР и в это время думал о предстоящей педагогической работе. Вообще, уже все мысли оторваны от военной жизни.

Мне только хочется из армии уехать более или менее прилично одетым. Я написал сегодня рапорт капитану о выдаче мне и переделке английской шинели. Рапорт он взял, но ответа не дал. На всякий случай я у одного бойца договорился о замене своей шинели на его русскую новую шинель. Ему, конечно, надо дать придачу. Портной обещает мне переделать ее.

[На обороте: Кореньков Герман. На память лучшему товарищу по службе в РККА в дни Отечественной войны Цымбалу Василию Степановичу от Коренькова Германа Васильевича.

Пребывание и фото в Манчжурии в гор. Лаха 24.03.46 г.]

27 октября 1945 г.

Сегодня я получил письмо от Наташи от 8 октября 1945 г. Оказывается, Юры в Москве нет. Он пишет письма и телеграммы, чтобы Наташа прислала ему вызов из Моссовета на получение пропуска. Вызов Моссовет не дает. И Юра, вероятно, сидит в Надежной и нигде не учится. Плохие дела.

Кроме того, Наташа сообщает, что брат Михаил Степанович демобилизовался из армии, находится в Калинине и пока нигде не работает. Между прочим, Наташа еще пишет:

Когда я летом жила в совхозе с Тамарой[420], то в Москву приходила к маме какая-то военная девушка и сказала, что она привезла в Москву тяжелораненых и что она знает тебя, а ты в настоящее время тяжело болен малярией и очень хочешь видеть свою мамочку. Для нас это что-то не совсем понятно, – кто эта девушка и почему ты не мог с нею передать нам письмо, что случилось?

Для меня это тоже непонятно. Вероятно, это какая-то аферистка, которой хотелось воспользоваться простотой матери с целью ограбления. У меня нет знакомых девушек, знающих адрес моей матери. Малярией я не болел и ни с какими ранеными никуда не ездил.

Приехал начальник штаба Ильинский из Ворошилова и сказал, что скоро нас отправят домой. Через два дня едут за получением обмундирования для нас.

29 октября 1945 г.

На нас, демобилизируемых, готовят обмундирование (поехали получать), готовят документы, выписали справки на получение медалей.

Погода стоит теплая, но я на дворе бываю мало. Сижу у портного и подгоняю его, чтобы он перешивал мне шинель. Я отдал за нее свою старую шинель и должен буду уплатить еще 200 рублей.

Я хочу достать еще старую шинель для сдачи, чтобы вместо нее получить новую шинель или куртку, что будут давать. Звонил Тихову. Тот обещает прислать мне свою трофейную старую шинель.

Вечером мы с Суреном долго бродили по улице и говорили, куда мне ехать. После долгого обсуждения пришли к выводу, [что] прежде всего надо ехать в Ейск.

Потом Сурен рассказывал о себе и о своих планах. В последнее время мы с ним сдружились. Я долго помнить буду сегодняшний вечер, как мы ходили с ним по пригорку. И как за нами, точно собачонка, бродил наш ротный кот Васька.

1 ноября 1945 г.

Вчера портной закончил мне шинель. Она хорошо сшита и хорошо на мне сидит, но несколько коротковата. Мне не хочется шинель таскать в дороге. Если мне дадут еще что-нибудь, я хочу ее свернуть и привезти в Ейск, не одевая.

Поговаривают, что числа 6–10 нас отправят, так что я доживаю в части последние дни. Скорей бы ехать. Сейчас людей много, помещений мало, и мы живем очень скученно. Спать приходится как в тисках. В таких случаях неизбежны вши. Они уже появились, и это доставляет мне много беспокойства.

Продолжают готовить нам документы. Последние дни я занимаюсь политработой, провожу занятия по изучению «Положения о выборах в Верховный Совет СССР». После двух часов занятий очень устаю. Это говорит, во-первых, о том, что я отвык от педагогической работы, а во-вторых, что у меня сердце стало совсем негодным.

Ежедневно по вечерам я читаю вслух «Швейка» Гашека или другую литературу. Это уже вошло в систему, и как только наступает вечер, меня ребята просят, чтобы я почитал. Слушают с удовольствием.

3 ноября 1945 г.

Демобилизуемым привезли обмундирование: старые, много раз латаные фуфайки и японские ватные брюки, которые сшиты чуть ли не из марли, начиненной ватой. Вата не простегана и валится вниз. Пуговиц брюки не имеют, прорех тоже. Они, как трусы, имеют резинку в поясе. Брюки хотя и новые, но очень плохие. Шапок не привезли.

Вчера капитан сидел у нас в фанзе, и я с ним разговаривал по этому поводу. Он согласился, что обмундирование очень плохое. Потом сказал: «Выстроим, посмотрим. Может быть, что-нибудь сделаем».

В эти заявления я уже не верю. На мой рапорт он ничего не ответил, и хорошо, что я купил шинель и переделал ее. Иначе пришлось бы ехать в старой шинели.

Когда мы ждали демобилизации, гвардеец хвастливо говорил, что перед отъездом домой он меня как следует оденет. А вчера я попросил у него старые брюки, и он не дал мне их, заявив, что они нужны ему на латки.

Никитин сказал, что он на складе в Ворошилове достал полтюка мануфактуры и много шерстяных японских носков. Я попросил носки. Он сказал, что даст мне пары две с удовольствием. Я терпеливо ждал, а вчера напомнил. Он ответил, что уже раздал все, и добавил: «В Ворошилове купишь. Там продают много этого барахла».

Капитан тоже сказал, что в Ворошилове все можно купить.

Я перечисляю свои ресурсы – 700 руб. за службу, минус 300 р. за шинель, плюс месяц дороги, плюс существование до зарплаты. Он больше на эту тему не говорил.

Ильинский спекулирует, привозит все, вплоть до пуговиц и зубного порошка, и продает все это втридорога. Когда я вчера спросил его о старом обмундировании, которое у него вполне прилично, он сказал, что ему придется его продавать, т. к. он тоже скоро уедет домой. Я не стал говорить о цене, зная, что он загнет за него.

Капитан вчера сказал, что мы уедем 8 ноября. Сегодня дежурный сообщил, что принял телеграмму из Ворошилова, чтобы нас отправили не восьмого, а десятого ноября.

Хотя бы скорее уехать.

4 ноября 1945 г.

Вчера было общее построение. Нас, демобилизуемых (10 человек), построили отдельно. Командир роты осматривал наше обмундирование и как бы извинялся, что для нас получена плохая одежда. Он сказал, что если у кого есть что-нибудь шить, то он мобилизует и сапожников, и портных, чтобы для нас сделать все возможное. Есть ли у нас вопросы, спросил он. Мы ответили, что пока нас не обмундировали, у нас нет вопросов. Я сказал, что мне бы надо брюки и гимнастерку. Он ответил: «Посмотрим, может, сделаем что-нибудь».

Эти последние дни кажутся особенно тягостными. Мы уже отрешились от воинской жизни. Все наши мысли уже на гражданке. Я думаю о Т. А., о том, к кому направляться со станции, к ней или к Жоре. Я также с печалью думаю о том, что у меня нет денег. За них бы я мог купить себе и брюки, и перчатки, и гимнастерку. Они мне также очень нужны, чтобы прожить до первой зарплаты, чтобы съездить в Краснодар, съездить к Мещеряковой за своими посылками, купить необходимое для квартиры, которую я надеюсь получить. Сегодня, кажется, мы будем сдавать оружие, и нас будут обмундировывать.

6 ноября 1945 г.

Канун праздника. Нам выдали обмундирование: телогрейка с 99 заплатками, китайские коленкоровые брюки, начиненные грязной ватой, старые шапки. Брюки я променял на шапку. Надеюсь получить еще бушлат вместо шинели, которую я купил за свои деньги. Бушлат и 5 метров цветного ситца, выданные в подарок, придется продать по дороге. Дело в том, что я остался без копейки денег. 200 руб. я должен за шинель. А сегодня я купил за 500 руб. свои же брюки, те, которые мне подарил Кореньков и которые забрал гвардеец. Потом они оказались у капитана, который отдал их Пчельникову вместо его «пропавшего» костюма. Брюки – чистый бостон. Я решил ехать домой без копейки, а брюки взял.

7 ноября 1945 г.

28‑я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Москва демонстрирует. Мы установили радио и слушаем, что делается в столице. Вчера у нас было торжественное заседание, руководил которым я. После ужина лег спать. Проснулся, как уже несколько дней, в 2 часа ночи по местному времени. У нас уже было седьмое число, а в Москве только 6 ноября, 19 ч. вечера. Начиналось торжественное заседание. Я прослушал весь полуторачасовой доклад т. Молотова и приветствие тов. Сталину.

С утра немного помогал на кухне, потом присутствовал на митинге, на котором выступал от имени демобилизуемых. Командир части, поздравляя с праздником, вынес мне и ряду других товарищей благодарности.

Сейчас полдень. Некоторые, у кого были свои деньги, чтобы купить водки, ходят подвыпившие (к празднику водки не выдали).

Другие слушают радио. Большинство скучает. Офицеры готовятся перепиться. Все они уже, что называется, на взводе.

Мне осталось переночевать здесь две ночи. Я не дождусь, когда пройдет это время. Не знаю, что меня ждет впереди, но думаю о Ейске, о Тамаре. Мне не хочется верить, что она меня забыла. Я надеюсь, что мы будем вместе жить, поэтому еду в Ейск.

8 ноября 1945 г.

Скука и одиночество. Я уже готов к отъезду, но ждать еще два дня. Начинаю бояться за свои вещи. У меня уже сперли кальсоны, привезенные из Кенигсберга. Могут стащить брюки и ботинки.

Кончается моя служба и кончается дневник. Вероятно, нет надобности продолжать его дальше.

10 ноября 1945 г.

Надо родиться действительно под несчастливой звездой, чтобы так не везло, как мне. Сегодня перед обедом мы вымылись в бане, получили все документы, деньги, связали свои вещи и приготовились к отправке. Оставалось только пообедать, чтобы закончить все расчеты с этой воинской частью. Направляясь с Суреном в столовую, мы зашли в штаб. Как раз в это время туда принесли с узла связи телеграмму: «Отправку демобилизованных отставить до особого распоряжения». Это был удар прямо в сердце. Хорошо, если это будет длиться несколько дней, а если несколько недель или месяцев? Ужасное невезение. Лейтенант Сергеев, узнав об этом, сразу же сделал распоряжение: «Сегодня же поставить в наряд. Довольно гулять».

Начинается ожидание нового распоряжения и скудная солдатская жизнь.

12 ноября 1945 г.

Приехали люди с пересыльного пункта, и вопрос о задержке отъезда несколько прояснился. Оказывается, нет вагонов. До 19 числа эшелонов не будет. Значит, нам сидеть здесь числа до 20-го.

На дворе теплая зима. Позавчера ночью выпал порядочный снег. Днем светит солнце, и снег на солнцепеке уже растаял. В тени морозно, снег лежит подмерзший и похрустывает под ногами.

14 ноября 1945 г.

В 5 ч. утра дежурный по части разбудил меня и сообщил радостную весть: получена телеграмма о немедленной доставке нас в Ворошилов. Сегодня едем, наконец.

Приехал из Харбина старший лейтенант Иван Павлович Маханьков, привез Сурену хороший чемодан, мне летние солдатские брюки, почти новые. Мне будет во что переодеться.

18 ноября 1945 г.

Выехали 16-го. Сейчас находимся в Хабаровске. Говорят, 5 декабря будем в Ростове. В вагоне 36 человек. Ужасная теснота.

В Омске я пересел в другой эшелон и 8 декабря приехал в Москву, где встретился с матерью, сестрою Наталией, братом и племянницами. Юра в Надежной у М. Я. Мещеряковой[421].

Комментарии

В. С. Цымбал вел дневник на той бумаге, которую мог достать в фронтовых условиях. Поэтому он использовал самодельные тетради разного типа. Многие записи делались карандашом и лишь потом обводились чернилами; немало слов автор сокращал (при подготовке настоящей публикации они были раскрыты без оговорок). Первая тетрадь изготовлена из нижней половины конторской книги, на страницах которой были горизонтальные строки и вертикальные столбцы; кроме того, в середину ее вшита самодельная тетрадь из обрезанных до карманного формата листов школьных тетрадей (как белых, так и в клеточку) с обложкой из так называемой «грифельной тетради», рассчитанной на многократное использование, с портретами Ленина и Сталина на обложке. Вторая и третья тетради были сделаны из разрезанного пополам узкого «Алфавита» для записи адресов и телефонов. Четвертая тетрадь представляет собой самодельную записную книжку карманного формата из перегнутых вдвое белых листов в картонной обложке, соединенных скрепкой. Пятая сделана аналогичным образом, но листы тут вшиты в картонную обложку. Шестая тетрадь написана на оборотной стороне документов 1916 г. наказного атамана Кубанской области, которые вшиты в обложку из плотной бумаги. Седьмая тетрадь изготовлена из перегнутых вдвое белых листов, вшитых в такую же обложку, как шестая тетрадь. Восьмая тетрадь сделана так же, как первая, только в конце тут дополнительно вшиты белые листы. Девятая тетрадь представляет собой блокнот, вшитый в картонную обложку. Десятая – незаполненные бланки квитанционной книжки на немецком языке в обложке от немецкой книги, скрепленные самодельными проволочными скрепками, а одиннадцатая – незаполненные аттестационные бланки на немецком языке, вшитые в картонную обложку. Наконец, последняя, двенадцатая тетрадь представляет собой перегнутые вдвое листы белой бумаги, вставленные в обложку от немецкой книги и соединенные с ней самодельными скрепками. В тетради вклеены фотографии, письма, вырезки из газет (в седьмую тетрадь даже вшита однодневная газета «Связист» N-ской части Ленинградского фронта за 23 апреля 1944 г.). Позднее ряд записей в тетрадях был отчеркнут чернилами на полях и выделен скобками, сделанными красным и синим карандашами, а в шестой тетради несколько страниц были вырезаны.

Иллюстрации

В.С. Цымбал. Середина 1930-х гг.

Ейское педагогическое дошкольное училище. 1938 г.

Преподаватели и учащиеся Ейского педагогического дошкольного училища. Выпуск 1938 г.

М.Я. Мещерякова. 1940 г.

В.С. Цымбал, М.Я. Мещерякова, сын В.С. Цымбала Юрий. Ейск. 1940 г.

В.С. Цымбал с женой М.Я. Мещеряковой и сыном Михаилом. 1 мая 1949 г.

Экзаменационная комиссия по русскому языку и литературе Ейского Военно-морского ордена Ленина авиационного училища им. И.В. Сталина (В.С. Цымбал крайний слева). Конец 1940-х гг.

В.С. Цымбал. 1946 г.

1

Цит. по: Горький М. Полное собрание сочинений. Письма. М., 2017. Т. 19. С. 610–611.

2

Там же. С. 183, 185. Оригинал письма, которым В. С. Цымбал очень гордился, был утрачен в годы войны.

3

М. Я. Мещерякова в 1938 г. окончила Ростовский-на-Дону пединститут, с того же года работала в Ейском педучилище, в 1942 г. при подходе немецких войск вместе с матерью эвакуировалась в предгорную станицу Надежная на юго-востоке Краснодарского края, откуда была родом. Ее отец и брат участвовали в партизанском движении, были арестованы и расстреляны оккупантами. Арест и казнь грозили и ей, но они с матерью ночью сумели пробраться в станицу Малотегинская, где жила сестра ее матери. Они жили там до конца войны, потом Мещерякова была назначена директором школы в Надежной. Сын Цымбала последние месяцы войны провел с Мещеряковой и ее матерью в станицах Малотегинская и Надежная.

4

Кроме ревмокардита, у него были гипертония, плеврит, ишиас, камни в почках и желчном пузыре и плоскостопие.

5

Истребительный батальон – ополчение граждан, не подлежавших призыву в Красную армию. Создавались такие батальоны для борьбы с диверсантами, парашютистами и для поддержания общественного порядка. Начальниками назначались партийные и советские работники, руководители предприятий и организаций, сотрудники НКВД и милиции. Поскольку оружия не хватало и на фронте, истребительные батальоны вооружали винтовками старых образцов, казачьими шашками, штыками и бутылками с зажигательной смесью. Обмундирование участникам истребительных батальонов не полагалось.

6

Тамара Михайловна Дюжева (она же Тамара большая) – жена автора с 1939 г.; Юрий Васильевич Цымбал (1930–2002) – сын автора дневника от первого брака; Тамара Андреевна Паращевина (она же Тамара маленькая) – учительница, возлюбленная автора с 1935 г.; Лидия Григорьевна Бурдюгова – учительница, близкая подруга Т. А. Паращевиной и автора; Георгий Николаевич Красовский (Жора) – учитель, близкий приятель автора; Анна Семеновна Парафейник– учительница, хорошая знакомая автора.

7

Имеется в виду Ейский техникум индустриального земледелия, созданный в 1930 г., с 1937 г. Ейский техникум механизации сельского хозяйства (позднее название несколько раз менялось).

8

ППШ – пистолет-пулемет Шпагина, принятый на вооружение в Красной армии в 1940 г.

9

Кущевка – станица и узловая железнодорожная станция в 120 км к северо-востоку от Ейска.

10

Электростанции, некоторые заводы, вокзал, почту, телеграф, Дом офицеров отступающие советские войска и местные власти взрывали, в соответствии с приказом, чтобы ничего не досталось врагу.

11

Широчанка – поселок и железнодорожная станция в 5 км от Ейска на берегу Ейского лимана.

12

Александровка – станица и железнодорожная станция в 9 км от Ейска на берегу Ейского лимана.

13

Ясенская переправа – поселок и пристань на берегу Азовского моря, в 52 км от Ейска и в 13 км к юго-востоку от станицы Ясенской на песчаной косе, разделяющей Ханское озеро и Бейсутский лиман Азовского моря.

14

Ахтари – местное название городка Приморско-Ахтарска. От Ейска до Приморско-Ахтарска по шоссе 201 км, по прямой – 74 км.

15

Темрюк – небольшой городок неподалеку от места впадения реки Кубани в Азовское море. Расстояние по морю от Приморско-Ахтарска до Темрюка около 110 км.

16

Плавни (нижнее течение, пойма и дельта Кубани) – длительно или постоянно затопленные мелководные пространства, покрытые труднопроходимыми зарослями камыша, тростника, кустарника и осоки.

17

Анапа – курортный город на берегу Черного моря. Расстояние от Темрюка до Анапы – около 50 км.

18

Натухаевская – станица в предгорной зоне, в 24 км северо-западнее Новороссийска, в 19 км восточнее Анапы.

19

Имеется в виду председатель горсовета г. Ейска Иван Васильевич Верхнежировский. В решении Краснодарского крайкома ВКП(б) от 6 сентября 1942 г. говорилось: «Созданный объединенный партизанский отряд не был выведен на место назначенного базирования и самовольно продвинулся в тыл, в Лазаревский район». При этом командир Ейского партизанского отряда Верхнежировский был обвинен в дезертирстве и трусости и исключен из рядов ВКП(б) (см.: Клычников Ю. Ю., Линец С. И. Северокавказский узел: особенности конфликтного потенциала. Пятигорск, 2006. С. 153). Однако осенью того же года он был возвращен на руководящую работу.

20

Позднее выяснилось, что В. С. Цымбал был контужен.

21

Тоннельная – железнодорожная станция в 18 км от Новороссийска и в 36 км от Анапы. От нее начинается большой Новороссийский тоннель.

22

Тамара Андреевна Паращевина – возлюбленная автора с 1934 или 1935 г.

23

Мария Михайловна (фамилия не установлена) – первая жена автора с 1926 г., мать его детей Юрия (1930 г. р.) и Милочки (1938 г. р.), покинувшая его вместе с детьми в 1940 г.

24

Белофинны – участники гражданской войны в Финляндии в 1918 г. на стороне антикоммунистических сил. Термин «белофинны» использовался в СССР во время Советско-финской войны 1939–1940 гг.

25

Вскоре объединенное подразделение получило название партизанский отряд «Гроза».

26

«Волчьи ворота» – на Кавказе так называют высокие узкие ущелья. В данном случае речь идет о Чибийском ущелье в верховьях ручья Большой Чибий – небольшой теснине шириной до 3 метров в Северском районе, либо о расположенном неподалеку ущелье «Волчьи ворота» в 3 км от города Туапсе, в долине реки Паук.

27

В. С. Цымбалу в это время было 36 лет.

28

Петр Антонович Хованский был директором школы в 1937–1939 гг.

29

Солнцедар – курортный поселок неподалеку от Геленджика.

30

Михайловский перевал Кавказских гор (высота 789 м), это же название имеет горное село в долине реки Догуаб в 23 км к востоку от Геленджика. Южнее Михайловского перевала начинается субтропическая зона Черноморского побережья Кавказа.

31

Пшада – окруженное горами адыгейское село в 33 км от Геленджика.

32

Село на побережье Черного моря в 50 км от Геленджика.

33

Упомянуты украинские народные песни. Основное население Краснодарского края – кубанские казаки, потомки запорожских казаков, переселенных в этот край по указу Екатерины II. Их язык (кубанский суржик) – несколько архаичный украинский с некоторым количеством русских слов.

34

Запалился – здесь: сорвал дыхание, лишился сил.

35

Крысало (южн.) – кресало, огниво.

36

Т. М. Дюжеву автор иногда называет женой, иногда сожительницей. Фактически она была его второй женой.

37

Слова романса «Листья падают с клена» (композитор Ежи Петерсбурский, текст Андрея Волкова).

38

Убинка – уединенное горное село в 50 км от Краснодара.

39

Азовка – уединенное горное село у горы Собер-Баш (735,8 м над уровнем моря).

40

Крепостная – станица в ущелье реки Афипс, в 39 км к югу от Северской, в 45 км от Краснодара.

41

Северская – большая станица в 33 км от Краснодара на дороге в Новороссийск.

42

Ворошилов (ныне не существует) – маленький хутор, где проживали несколько семей.

43

Холмская – большая станица на берегах речки Хабль.

44

Смоленская – станица в лесостепной зоне на берегах реки Афипс в 27 км от Краснодара, в 32 км от Северской.

45

Ерик – узкая протока, соединяющая озера и рукава рек между собой.

46

Чабор – местное название чабреца.

47

Любисток, или девясил, – растение со специфическим запахом, горькое на вкус, по народным поверьям лечащее от девяти болезней.

48

Правильно: Планческая Щель – поселок в 55 км к юго-западу от Краснодара.

49

Дуб – хутор, где находилось гигантское 700-летнее дерево.

50

«Под осенней звездой» (1906) – роман норвежского писателя Кнута Гамсуна.

51

Хутор Шабанова – маленький населенный пункт в Северском районе.

52

МТФ – молочно-товарная ферма.

53

Хутор Ново-Алексеевский – населенный пункт в Северском районе.

54

Над словом «жизни» автор написал «любви». Процитировано стихотворение «Юбилейное» (1924). У В. В. Маяковского: «Вот и любви пришел каюк».

55

Процитирована поэма М. Ю. Лермонтова «Мцыри» (1838–1839).

56

Убинка – уединенное горное село в Северском районе Краснодарского края.

57

Ламбина – господствующая высота (342 м), с которой контролировались дороги на Новороссийск и Сочи, была местом ожесточенных боев.

58

Стеганка – простеганная теплая куртка, обычно на вате.

59

МТС – машинно-тракторная станция.

60

Афипс (по адыгейскому названию реки) – поселок в Северском районе в 17 км от Краснодара на трассе Краснодар – Новороссийск.

61

Автор пишет о статье Ильи Эренбурга «Немец», напечатанной в газете «Красная звезда» 11 октября 1942 г. Статья вызвала массу откликов читателей (часть была опубликована в газете), была издана листовка, распространявшаяся в войсках, а потом вошла в сборник Эренбурга «Война: апрель 1942 – март 1943» (М., 1943).

62

Яков (фамилия не установлена) – летчик, выпускник Ейского авиационного училища, в которого влюбилась жена отца Мария Михайловна и уехала вместе с ним из Ейска.

63

СВД (Супергетеродин всеволновый с динамиком) – тип советских бытовых радиоприемников. СВД-9 – 9-ламповый его вариант 1938 г., выпускавшийся до лета 1941 г.

64

«Катюша» (1938) – песня Матвея Блантера на слова Михаила Исаковского; «Синий платочек» (1940) – вальс Ежи Петерсбурского на слова Якова Галицкого; «Что он ходит за мной» – песня на слова стихотворения Алексея Кольцова под названием «Песня (Что он ходит за мной…)» (1842).

65

То есть с деревянным полом. Тогда в кубанских станицах в большей части хат были глинобитные полы.

66

То есть командира эскадрона.

67

Видимо, ошибка. Вождем Румынии с 1941 г. был Ион Антонеску (1882–1946), не было человека с фамилией Романеску и среди военачальников румынских войск, находившихся на территории СССР.

68

Стихотворение не завершено.

69

Записан текст украинской песни.

70

ИТК – исправительно-трудовая колония.

71

Пристала (обл. простореч.) – обессилела.

72

Лида – Л[идия] Григ[орьевна] Бурдюгова, подруга и наперсница Тамары Андреевны, наш общий друг.

73

Имеются в виду школьные праздники, которые в Ейске называют «вечерами».

74

В. С. Цымбал учился на педолого-педагогическом отделении в Горском практическом институте народного образования во Владикавказе (1925–1929), затем до середины 1930‑х работал учителем в разных городах и поселках Северного Кавказа и Северной Осетии. В 1969 г. институт был преобразован в Северо-Осетинский государственный университет.

75

Макартет – хутор, ныне не существует.

76

Ставропольская – предгорная станица в 45 км от Краснодара; Калужская – предгорная станица на берегах небольшой реки Супс, в 8 км юго-восточнее станицы Новодмитриевской.

77

Ялдаши (блатной жаргон) – пренебрежительное название тюрков.

78

Фашистская идея сверхчеловека почерпнута у немецкого философа Фридриха Ницше, который оказал сильное влияние и на Джека Лондона.

79

Курсак (жарг.) – желудок, живот.

80

Пашковская – пригородная станица, ныне район Краснодара.

81

Сергей Шитиков – однокурсник автора по Северо-Кавказскому университету. Они не виделись много лет.

82

Кавдивизион – войсковое кавалерийское соединение. В 1941–1942 гг. кавдивизионы несли огромные потери и вскоре прекратили свое существование.

83

Командующим 56‑й армией с января по ноябрь 1943 г. был генерал-майор Андрей Антонович Гречко (1903–1976). Генерал-майор Андрей Александрович Харитонов (1895–1967) – начальник штаба 56‑й армии с января по октябрь 1943 г.

84

Штарм – штаб армии.

85

«Сожженная Москва» (1886) – исторический роман Г. П. Данилевского.

86

Потник – войлок, подкладываемый под седло.

87

Сидор (жарг.) – вещевой мешок.

88

Станица Новодмитриевская расположена в 29 км на юго-запад от Краснодара.

89

В Пашковской жила семья родителей Т. М. Дюжевой. В. С. Цымбал пошел к ним, чтобы узнать о судьбе жены и сына.

90

Брат Т. М. Дюжевой.

91

Другой брат Т. М. Дюжевой.

92

Сестра Т. М. Дюжевой.

93

Директор Ейского педагогического училища в 1930‑х гг.

94

РГД-33 – советская ручная граната, разработанная в 1933 г.

95

Станица Холмская расположена в 62 км к юго-западу от Краснодара

96

Станица Ахтырская расположена в 77 км к юго-западу от Краснодара на дороге Краснодар – Новороссийск.

97

Станица Абинская расположена в 60 км от Краснодара на дороге Краснодар – Новороссийск.

98

«Катюша» – неофициальное название боевых машин реактивной артиллерии, применявшихся в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.

99

«Мне грустно на тебя смотреть» (1923) – стихотворение Сергея Есенина.

100

Писательница Ванда Василевская в 1941–1943 гг. в звании полковника служила в Политуправлении Красной армии агитатором. Ее повесть «Радуга» вышла отдельным изданием в 1942 г., а в следующем году она получила за нее Сталинскую премию первой степени.

101

Дневники № 3 и № 4 записаны в двух школьных тетрадях с впечатанными буквами алфавита, перерезанных пополам, поскольку из‑за большого размера их было нельзя носить в кармане.

102

Мануфактура (устар.) – ткань.

103

Четверть (устар.) – мера объема жидкости, примерно 3 литра.

104

Малайчики – пирожки из кукурузной крупы или муки.

105

Крымская – большая станица и узловая железнодорожная станция в 87 км к западу от Краснодара.

106

Специальные бланки, которые можно было посылать по почте без конвертов и марок.

107

Строевка (сокр.) – развернутая строевая записка, фиксирующая штатный, списочный и наличный состав подразделения, нахождение военнослужащих в нарядах, командировках, отпусках и увольнениях.

108

Цитата из 6‑й главы (строфа XXI) романа в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин».

109

Ейск находится на полуострове. С одной его стороны расположен Ейский лиман, с другой – Таганрогский залив Азовского моря.

110

«Оборона Царицына» (1942, «Ленфильм»; реж. братья Васильевы) – двухсерийная историко-революционная киноэпопея; «Свинарка и пастух» (1941, «Мосфильм»; реж. И. А. Пырьев) – музыкальная комедия, за которую режиссер был удостоен Сталинской премии второй степени.

111

Затирка – суп с лапшой.

112

Томочка – племянница автора, дочь его сестры Наталии Степановны Ерохиной (урожденной Цымбал).

113

Анастасиевская – станица в дельте Кубани в 100 км к западу от Краснодара.

114

8‑я британская полевая армия Великобритании во время Второй мировой войны, действовавшая в Северной Африке, а затем в Италии.

115

Пьеса К. Симонова «Русские люди» о героизме подпольщиков и партизан была напечатана в «Правде» (1942. 13–16 июля), в журнале «Знамя» (1942. № 5/6) и отдельным изданием (Л., 1942). Вскоре она шла во многих театрах страны, а Симонов был удостоен за нее Сталинской премии за 1942 г.

116

«Кукурузник» (разг.) – самолет У-2 (с 1944 г. По-2) – многоцелевой биплан, созданный в 1927 г. Самый массовый самолет времен Великой Отечественный войны.

117

«Ястребок» (разг.) – боевой самолет Як-1.

118

Макуха – кубанское название подсолнечного жмыха после отжима масла.

119

Швейк – персонаж романа Я. Гашека «Похождения бравого солдата Швейка во время Первой мировой войны» (1921–1923).

120

Лекпом – помощник лекаря, врача. Здесь в значении: лечебное отделение первой помощи, где работают только лекпомы.

121

Каганчик, каганец – примитивный светильник, состоящий из плошки с жиром и фитиля.

122

Линейка – конная повозка, вдоль которой стоит длинная скамья.

123

Цветень (устар., простореч.) – пыльца.

124

«Чилита» – мексиканская народная песня, популярная в 1930‑х гг.; «Расставанье» – советская версия польского танго «Последнее воскресенье» (композитор Ежи Петерсбурский).

125

«Была весна» – старинный русский романс.

126

Кабардинка – адыгейский (черкесский) народный танец, популярный на Кубани.

127

«Член правительства» (1939, «Ленфильм»; реж. А. Г. Зархи и И. Е. Хейфиц) – фильм о крестьянке, ставшей депутатом Верховного Совета СССР.

128

Приказ Верховного главнокомандующего № 195, 1 мая 1943 года // Красная звезда. 1943. № 102. 1 мая.

129

Боевое содружество трудящихся всего мира // Там же.

130

В кавычках текст вклеенной в тетрадь вырезки из газеты «За нашу родину» от 4 мая 1943 г.

131

«Андрюша» – народное название боевой машины реактивной артиллерии БМ-31-12, модификация реактивных минометов БМ-13 («Катюши») с большей дальностью стрельбы.

132

«Парень из тайги» (1941, «Мосфильм»; реж. О. И. Преображенская и И. К. Правов) – фильм о труде золотоискателей.

133

В кавычках текст вклеенной газетной вырезки.

134

Мечик – персонаж романа А. А. Фадеева «Разгром» (1927) о действиях партизанского отряда на Дальнем Востоке во время Гражданской войны. Образованный и интеллигентный юноша, из‑за своей неприспособленности попадающий в неприятные ситуации, особенно при уходе за лошадьми.

135

ПТР – противотанковое ружье.

136

Ейский рыбзавод находился рядом с портом.

137

Имеется в виду «Ленинградский киножурнал» № 8 (1943; реж. М. М. Клигман).

138

«Котовский» (1942, ЦОКС; реж. А. М. Файнциммер) – биографический фильм.

139

«Девушка и смерть» (1892) М. Горького – романтическая поэма-сказка.

140

Этернит – асбестово-цементный искусственный кровельный материал в виде тонких плит.

141

Две с половиной предшествующие страницы вырезаны. На оставшейся части страницы остался приклеенный кусочек газеты со словами, которые были под стихотворением: «Евг. Долматовский. Действующая армия».

142

Условное наименование укрепленных рубежей обороны немецких войск на Таманском полуострове.

143

Речь идет о Т. М. Дюжевой.

144

Молдаванская – предгорная станица в Крымском районе, примерно в 60 км от Анапы.

145

Черепашка-долгоносик – насекомое, сельскохозяйственный вредитель. Для борьбы с ним привлекали школьников.

146

См.: Крамаренко Б. А. Плавни: роман. Ростов-на-Дону, 1940 (в романе рассказывается о Гражданской войне на Кубани); Обручев В. А. Земля Санникова, или Последние онкилоны: научно-фантастический роман. М., 1926 (переиздавался в 1935 и 1936 гг.); Черненко А. И. Расстрелянные годы: роман. Л., 1930 (о тяжелой жизни детей в дореволюционной Астрахани; переиздавался в 1931, 1932, 1936 и 1937 гг.).

147

Имеются в виду жена и дочь старшего брата Михаила.

148

Тотальники – призванные в вермахт по тотальной мобилизации.

149

См.: Веселая землянка: сборник фронтового юмора / Сост. В. В. Панов. М.: Воениздат, 1943.

150

Речь идет о сестре автора.

151

ЛаГГ-3 – одноместный одномоторный многоцелевой истребитель-моноплан.

152

См.: Гроссман В. С. Жизнь. М.: Воениздат, 1943. (Библиотека красноармейца).

153

Цитата из поэмы В. В. Маяковского «Во весь голос» (1929).

154

Речь идет о Лидии Бурдюговой.

155

Партизанском отряде.

156

Бикса (жарг.) – доступная в сексуальном отношении женщина.

157

Ось – военный и экономический союз Германии, Италии, Японии и других присоединившихся к ним государств, которому противостояла во время Второй мировой войны антигитлеровская коалиция – СССР, Великобритания, США и др.

158

Вырезка из газеты, вклеенная в тетрадь.

159

Письмо студентки педучилища Зои Ярошевской, вклеенное в дневник.

160

Комедия Д. И. Фонвизина «Недоросль» была включена в школьную программу.

161

Харольд Руперт Леофрик Джордж Александер (1891–1969) – британский генерал-лейтенант, с июля 1943 г. – командующий 15‑й группой армий союзников, проводил Сицилийскую операцию и Итальянскую кампанию; с 1944 г. фельдмаршал.

162

«Давать дрозда» – чудить, совершать предосудительные поступки. Здесь имеются в виду сексуальные связи.

163

Национальный комитет «Свободная Германия» – орган политического руководства немецким антифашистским движением во время Второй мировой войны, созданный 12 июля 1943 г. в СССР. В основном он занимался пропагандистской работой.

164

Константин Константинович Рокоссовский (1897–1968) – военачальник, командующий Центральным фронтом с февраля 1943 г. Николай Федорович Ватутин (1901–1944) – военачальник, командующий Юго-Западным фронтом с 22 октября 1942 г. Маркиан Михайлович Попов (1902–1969) – военачальник, командующий войсками Брянского фронта с 5 июня по 10 октября 1943 г.

165

Виктор Эммануил III (1869–1947) – король Италии (1900–1946). Пьетро Бадольо (1871–1956) – итальянский маршал (1926). После свержения Муссолини 25 июля 1943 г. премьер-министр (1943–1944).

166

Высшая партийная школа при ЦК КПСС была создана в 1939 г. для подготовки пропагандистов высокого уровня.

167

«Александр Пархоменко» (1942, Ташкентская и Киевская киностудии; реж. Л. Д. Луков) – биографический фильм о полководце времен Гражданской войны.

168

«Концерт фронту» (1942, Центральная студия кинохроники; реж. М. Я. Слуцкий) – заснятый эстрадный концерт.

169

Франклин Делано Рузвельт (1882–1945) – президент США (1933–1945).

170

Уинстон Черчилль (1874–1965) – премьер-министр Великобритании (1940–1945, 1951–1955).

171

Дуайт Эйзенхауэр (1890–1969) – американский военачальник; с ноября 1942 г. по октябрь 1943 г. возглавлял Штаб союзных войск при наступлении в Северной Африке, Сицилии и Италии, потом Верховный главнокомандующий войсками союзников в Европе (1944–1945), президент США (1953–1961).

172

ДКА – Дом Красной армии.

173

Очкур – затягивающийся пояс казака с завязками либо пряжками.

174

«Черноморцы» (1942, Центральная студия кинохроники; реж. В. Н. Беляев) – документальный фильм об обороне Севастополя, основанный на хронике фронтовых кинооператоров.

175

Е. П. Корнильева – учительница, коллега В. С. Цымбала.

176

Чахохби́ли (грузинское национальное блюдо) – рагу, обычно из птицы, с добавлением томата, пряностей и чеснока.

177

Психрометр – прибор для измерения влажности воздуха и его температуры. В тексте постановления не 13 000, а 6 000. См.: Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1986). М., 1985. Т. 7: 1938–1945. С. 436.

178

«Красная Москва» – популярные в то время духи.

179

Чимша-Гималайский – персонаж рассказов А. П. Чехова «Крыжовник» и «Человек в футляре» – самодовольный ограниченный обыватель, склонный всех поучать, «как жить, как веровать, как управлять народом».

180

Сталино – ныне город Донецк.

181

Цитата из стихотворения Ф. И. Тютчева «Весенняя гроза» (1829).

182

«Грусть» (1910) – вальс Н. Р. Бакалейникова.

183

«Непобедимые» (1943, «Ленфильм», ЦОКС; реж. С. А. Герасимов и М. К. Калатозов) – фильм о блокаде Ленинграда.

184

Брат М. Я. Мещеряковой Михаил и ее отчим, которого она называла отцом (родной отец умер, когда она была в младенчестве), воевали в партизанском отряде в окрестностях станиц Малотегинской и Надежной. Когда они пришли домой ночью сменить одежду и взять продукты, то были арестованы и вскоре расстреляны немцами.

185

См.: Ильф И. А., Петров Е. П. Одноэтажная Америка. М., 1937.

186

Станицы между Краснодаром и Новороссийском.

187

«Голубая линия» – условное наименование рубежей обороны немецких войск на Таманском полуострове. Попытки советских войск преодолеть оборону весной и летом 1943 г. успеха не имели. Рубеж прорван 9 октября 1943 г.

188

Мины-лягушки – противопехотные мины.

189

«Фока» – немецкий самолет «Фокке-Вульф».

190

Романенко – директор Ейского педучилища в 1930‑е гг.

191

Мушмула – фруктовое дерево семейства розовых с плодами, похожими на крупный абрикос или грушу.

192

Названы различные сорта винограда.

193

«Великий гражданин» (1937–1939, «Ленфильм»; реж. Ф. М. Эрмлер) – двухсерийный фильм о борьбе с «троцкистско-бухаринским блоком» и «вредителями».

194

Старо-Титаровская – станица на Таманском полуострове.

195

«Заключенные» (1934, «Мосфильм»; реж. Е. В. Червяков) – фильм о перевоспитании на Беломорканале уголовников чекистами.

196

«Роза» – название песни из этого фильма.

197

См.: Первенцев А. А. Девушка с Тамани М.: Воен. изд-во Нар. ком. обороны, 1943. (Библиотека красноармейца).

198

ОВС – обозно-вещевая служба Красной армии.

199

ПАХ – полевой автохлебозавод.

200

Коменский Ян Амос (1592–1670) – чешский педагог и писатель; Руссо Жан-Жак (1712–1778) – французский писатель и философ, теоретик педагогики; Песталоцци Иоганн Генрих (1746–1827) – швейцарский педагог.

201

Скубут (рег.) – выдергивают.

202

На московской конференции (18 октября – 11 ноября 1943 г.) обсуждались меры по окончанию войны с Германией и державами Оси, а также вопросы сотрудничества в период окончания войны. Вячеслав Михайлович Молотов (1890–1986) – народный комиссар иностранных дел СССР (1939–1946); Корделл Халл (1871–1955) – государственный секретарь США (1933–1944); Энтони Иден (1897–1977) – министр иностранных дел Великобритании (1935–1938, 1940–1945, 1951–1955), премьер-министр (1955–1957).

203

«Ленин в 1918 году» (1939, «Мосфильм»; реж. М. И. Ромм) – биографический художественный фильм.

204

Станица на Таманском полуострове на берегу Керченского пролива.

205

Станица на Таманском полуострове.

206

Немецкий реактивный миномет 15-см Nb.W.41 русские солдаты прозвали «Ванюшей», по аналогии с «Катюшей».

207

«Подари мне эту ночь» (Give Us This Night, 1936; реж. Александр Холл; в советском прокате: «Песня о любви») – американская музыкальная мелодрама.

208

Далее в тетрадь вклеена машинопись с текстом приказа.

209

Станица Запорожская расположена на северо-западе Таманского полуострова на побережье в 46 км от г. Темрюк.

210

Цитата из «Евгения Онегина» (гл. 5, строфа I).

211

На Тегеранской конференции (28 ноября – 1 декабря 1943 г.) обсуждалась возможность открытия союзниками второго фронта и рассматривались принципы послевоенного устройства мира.

212

Здесь: упрашивать, уламывать.

213

Красная – центральная улица Краснодара.

214

Станица Кореновская расположена в 60 км северо-восточнее Краснодара.

215

В Пашковской жили мать и сестра жены.

216

Название вуза в то время: Ростовский институт инженеров железнодорожного транспорта.

217

Улыбнулась – здесь в значении: была утрачена.

218

«Буржуйка» – металлическая печь для обогрева помещений, распространенная в первой половине XX в.

219

Виипури – финское название города Выборг, когда он с 1917 по 1940 г. находился в составе Финляндии.

220

ОЗПС – отдельный запасной полк связи.

221

«Воздушный извозчик» (1943, ЦОКС, «Ленфильм»; реж. Г. М. Раппапорт) – лирическая комедия.

222

«Небеса» (1940, Одесская киностудия; реж. Ю. В. Тарич) – комедия.

223

Имеется в виду постановление «О неотложных мерах по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации».

224

Ленинская комната – в СССР комната в казармах воинских частей (на кораблях) и в школах, предназначенная для политической подготовки и проведения досуга.

225

«Моя любовь» (1940, «Советская Беларусь»; реж. В. В. Корш-Саблин) – музыкальная комедия.

226

См.: Враждебные действия эмигрантского польского правительства, прикрываемые фальшивыми словами о дружбе // Правда. 1944. № 37. Без подписи.

227

Чумичка (укр.) – половник.

228

ОПС – отдельный полк связи.

229

«Запоздалый жених» (1939, Тбилисская киностудия; реж. К. А. Микаберидзе) – комедия.

230

«Актриса» – игровой фильм режиссера Леонида Трауберга. Центральная объединенная киностудия. 1942 г.

231

«Радуга» (1943, ЦОКС; реж. М. С. Донской) – фильм о борьбе партизан против немецких оккупантов. В 1946 г. режиссер и исполнительницы главных ролей были удостоены Сталинской премии I степени.

232

«Моряки» (1939, Одесская киностудия; реж. В. А. Браун) – фильм о действиях советского военно-морского флота в воображаемой будущей войне.

233

«Джордж из Динки-джаза» (Let George Do It!; 1940, Великобритания; реж. Марсель Варнел) – британская музыкальная эксцентрическая шпионская комедия.

234

«Тигр» – немецкий тяжелый танк, «Пантера» – немецкий средний танк, «Фердинанд» – немецкая тяжелая самоходно-артиллерийская установка.

235

Аллюзия на стихотворение А. С. Пушкина «Няне» (1826), начинающееся со слов: «Подруга дней моих суровых». Автор письма имеет в виду Т. А. Паращевину.

236

Приказ Верховного главнокомандующего № 16 от 23 февраля 1944 г. по случаю 26‑й годовщины Красной армии.

237

«Истребители» (1939, Киевская киностудия; реж. Э. А. Пенцлин) – мелодрама.

238

Процитировано стихотворение Генриха Гейне «Где?» в переводе П. И. Вейнберга.

239

Имеется в виду Михаил Цымбал.

240

Речь идет об одежде Тамары – дочери сестры автора Наталии Степановны.

241

«Яков Свердлов» (1940, «Союздетфильм»; реж. С. И. Юткевич) – биографический фильм.

242

Здесь «изба» в значении: тюрьма.

243

Захлюстался – испачкался.

244

КПП – контрольно-пропускной пункт.

245

Имеется в виду картина художника Ю. И. Пименова «Новая Москва» (1937).

246

«Багдадский вор» (The Thief of Bagdad; 1940; реж. Людвиг Бергер, Майкл Пауэлл, Тим Уилан) – британский приключенческий фильм по мотивам сказок «1001 ночи»; «Кутузов» (1943, «Мосфильм»; реж. В. М. Петров) – биографический фильм.

247

Костя-капитан – персонаж фильма «Заключенные» (см. примеч. 189).

248

Командующий 1‑м Украинским фронтом Н. Ф. Ватутин 29 февраля 1944 г. был тяжело ранен в бедро. Несмотря на операцию и интенсивное лечение, спасти генерала не удалось, и 15 апреля 1944 г. он скончался в госпитале от заражения крови.

249

Фотография автора вклеена на отдельном листе. На другом отдельном листе была вторая фотография с подписью: «1944 г. Спустя два месяца. К сожалению, это тоже я», но она отсутствует.

250

Константин Левин – персонаж романа Л. Н. Толстого «Анна Каренина», а Дмитрий Оленин – его же повести «Казаки».

251

В дневник вклеен номер однодневной красноармейской газеты Н-ской части Ленинградского фронта «Связист» от 23 апреля 1944 г. со статьей Н. Морозова «Славная годовщина», посвященной истории отдельного полка связи. В конце статьи есть фраза: «Хорошо руководят парторганизациями парторги Суханов, Тетерин, Цымбал, Капустов, Сотский и другие».

252

Имеются в виду Ленинградский ордена Ленина и ордена Октябрьской революции академический театр оперы и балета имени С. М. Кирова (с 1992 г. – Мариинский театр) и Ленинградский театр музыкальной комедии.

253

«Кресты» – петербургская тюрьма, состоявшая из двух крестообразных по форме корпусов.

254

«Март – апрель» (1943, «Союздетфильм»; реж. В. М. Пронин).

255

«Северная звезда» (1943, США; реж. Льюис Майлстоун) – фильм о партизанской борьбе украинских колхозников.

256

Письмо от Т. А. Паращевиной.

257

МСБ – мотострелковый батальон.

258

«Линия Густава» – оборонительный рубеж немецких войск в Центральной Италии во время Второй мировой войны, пересекавший Апеннинский полуостров от Тирренского до Адриатического моря и прикрывавший подступы к Риму.

259

См.: Шолохов М. А. Они сражались за родину: [Главы из романа]. М.: Воениздат, 1944. [Вып. 3]. 47 с. (Б-ка красноармейца: Из фронтовой жизни).

260

Видимо, адресатом этого стихотворения была некая не названная тут женщина.

261

«Линия Гитлера» – оборонительная линия немецкой армии в Апеннинских горах; была прорвана 24 мая 1944 г.

262

ТСБ – танко-самоходный батальон.

263

«Цитадель» (1937) – роман шотландского писателя Арчибалда Джозефа Кронина. Его социально-психологические романы были очень популярны в СССР.

264

Декларация Объединенных наций была принята 1 января 1942 г. США, Великобританией, Китаем и СССР. Страны, подписавшие ее, обязывались задействовать все свои военные и экономические ресурсы для борьбы со странами Оси и не заключать с ними сепаратный мир.

265

Купавка – региональное название купальницы, рода многолетних травянистых растений из семейства лютиковых.

266

Траверза – горизонтальная балка для крепления изоляторов в верхней части столба электрической или телеграфной линии.

267

Скрутка – соединение проводов посредством скручивания, без пайки. «Британская пайка» («британка») – соединение путем пайки проводов, обмотанных тонкой медной проволокой, сплавом олова и свинца.

268

Высадка войск западных союзников по антигитлеровской коалиции в Нормандии (Северная Франция) происходила 6 июня 1944 г., численность десанта составила 156 000 солдат.

269

Имеется в виду телефонная линия из бронзовых проводов.

270

Прочитав отцовские дневники, я попросил старшего брата рассказать о его поездке в Уфу. Это было в начале 1980‑х гг. Вот вкратце его рассказ. Он рассказал, что, когда ехал из Москвы в Товарково, встретил в поезде мальчика, одетого в военную форму. Мальчик, его сверстник, в сопровождении офицера возвращался домой в Уфу. Они познакомились. Отец у мальчика был боевой генерал, и мальчик ездил к нему на фронт, проведать отца. Он рассказал, что в Уфе есть военно-музыкантское училище, где учат играть на музыкальных инструментах для службы в военных оркестрах. В училище дают обмундирование, сапоги, хорошо кормят. Там живут и учатся много таких же мальчиков, как он. Юра увлекся его рассказом, не стал выходить на станции Товарково и поехал дальше, в Уфу. Там его встретили неласково, но он переночевал одну ночь у нового приятеля, и на следующий день тот отвел его в военно-музыкантское училище, где они расстались. Юра пошел поступать. Но тут выяснилось, что принять его не могут, т. к. у него нет никаких документов (они были у Т. М. Дюжевой в Ейске) и нет музыкального слуха. Когда он сказал, что идти ему некуда, его накормили и позволили временно остаться в училище. А чтобы он не сидел без дела, ему велели заниматься строевой подготовкой и изучать музыкальную грамоту. Юре очень не понравилось маршировать целыми днями. От этого у него болели ноги и спина. Осваивать ноты тоже не пришлось по душе, т. к. воспитанники училища ушли в этом далеко вперед, и он не понимал всех этих музыкальных значков и закорючек. Так прошло две или три недели. Однажды к нему пришел его знакомец – сын генерала, который сообщил, что у его матери – жены генерала завелся новый муж – большой интендантский начальник. Мальчик устроил дома большой скандал, подрался с матерью, и она сказала ему, чтобы он убирался к отцу на фронт, что он и намерен сделать. Услышав об этом, Юра признался, что ему не нравится в училище и он тоже хочет ехать на фронт. Они решили, что вдвоем им будет веселее. Но когда они пришли на вокзал, офицер, подчиненный отца его приятеля, сказал, что у него нет никаких распоряжений насчет Юры, а к тому же у Юры нет документов, и он не может не только привести неизвестного мальчишку к генералу, но даже взять ему билет на поезд. После этого они уехали. Но Юра уже решил ехать сам и проделал этот путь частично в вагонах, куда он пробирался тайком, частично в угольных ящиках под вагонами. Добравшись до Москвы и немного пожив у бабушки и тети, Юра решил, что ему все же лучше отправиться к родной матери в Товарково. Но мать, живущую с двумя маленькими детьми, его приезд совсем не обрадовал.

271

Лошонок (обл.) – жеребенок.

272

Цитата из «Мцыри» М. Ю. Лермонтова.

273

Имеется в виду Т. А. Паращевина.

274

То есть такой, какие рисовал художник И. И. Шишкин.

275

Покушение на Гитлера в его ставке «Вольфсшанце» было совершено группой высокопоставленных немецких офицеров во главе с начальником штаба резерва сухопутных войск Клаусом фон Штауффенбергом.

276

Имеется в виду Т. А. Паращевина.

277

Имеется в виду Т. А. Паращевина.

278

Имеется в виду Т. А. Паращевина.

279

Фридрих Вильгельм Эрнст Паулюс (1890–1957) – немецкий военачальник, генерал-фельдмаршал (1943), командующий 6‑й армией, капитулировавшей под Сталинградом.

280

Евгений Аронович Долматовский (1915–1994) и Алексей Александрович Сурков (1899–1983) – популярные в то время поэты, авторы слов известных песен.

281

Неонила Федоровна Григорьева – мать М. Я. Мещеряковой.

282

Шлейф – здесь: соединенные на другом конце провода́ одной пары.

283

Ион Антонеску (1882–1946) – румынский премьер-министр и кондукэтор (лидер) Румынии (1940–1944).

284

Михай I (1921–2017) – король Румынии (1927–1930, 1940–1947).

285

Существовало много перепевов и обработок «Казачьей колыбельной песни» М. Ю. Лермонтова. Здесь имеется в виду, возможно, следующий:

Спи, дитя мое родное,

Бог твой сон хранит.

Спи, пока забот не знаешь,

Баюшки-баю.

Богатырь ты будешь с виду

И казак душой.

Провожать тебя я выйду,

Ты махнешь рукой.

Дам тебе я на дорогу

Образок святой,

Ты его, моляся богу,

Ставь перед собой.

Я сидельце боевое

Шелком разошью.

Спи, казак ты мой прекрасный,

Да готовься в бой опасный.

286

Речь идет о песне «Темная ночь» (1943, музыка Н. В. Богословского, слова Владимира Агатова) – лирическая песня, написанная для фильма «Два бойца».

287

Автор перепутал эрекцию с поллюцией.

288

Речь идет о жене Михаила Цымбала.

289

«Ураган» (The Hurricane; 1937, США; реж. Джон Форд) – фильм об угнетении полинезийцев британскими колонизаторами. В СССР был в прокате с 4 сентября 1944 г.

290

См.: Лаписова С. Высокое призвание // Комсомольская правда. 1944. 17 авг.

291

Глан – герой романа Кнута Гамсуна «Пан»; находил душевное равновесие в одиночестве, наедине с природой.

292

«Медвежья свадьба» (1922) – мелодрама А. В. Луначарского по повести Проспера Мериме «Локис» (1869) о двойственной природе человека.

293

КПС – контрольный пункт связи.

294

Имеется в виду Национальный комитет освобождения Югославии – временное правительство Югославии, созданное на освобожденной от фашистских оккупантов территории страны по решению Антифашистского веча народного освобождения Югославии (29–30 ноября 1943 г.).

295

СШ – средняя школа.

296

Переезжают из станицы Малотегинской, где М. Я. Мещерякова после вынужденного бегства из Надежной работала и жила с матерью.

297

Речь идет о Неониле Федоровне Григорьевой, матери М. Я. Мещеряковой.

298

Имеется в виду Т. А. Паращевина.

299

«Вечерний звон» (1827) – песня А. А. Алябьева на слова И. И. Козлова; «Письмо матери» (1924) – песня В. Н. Липатова на слова С. А. Есенина.

300

Имеется в виду песня «Играй, мой баян» (1941; слова Л. Н. Давидович, музыка В. П. Соловьева-Седого) о пограничниках, первыми принявших бой.

301

Речь идет о конференции стран – участниц антигитлеровской коалиции (21 августа – 7 октября 1944 г.), на которой обсуждались вопросы послевоенного устройства мира, учреждения международной организации по поддержанию мира и безопасности.

302

Миклош Хорти (1868–1957) – адмирал, регент Венгерского королевства, союзник Гитлера. 15 октября 1944 г. правительство Хорти объявило о перемирии с СССР. Хорти передал власть Ференцу Салаши и был вывезен в Германию, где содержался под арестом.

303

ДВК – Дальневосточный край.

304

Генрих Луитпольд Гиммлер (1900–1945) – рейсхфюрер СС, рейхминистр внутренних дел (1943–1945),

305

Ференц Салаши (1896–1947) – лидер фашистской партии «Скрещенные стрелы», премьер-министр Венгрии (1944–1946).

306

Мохаммед Саед оль-Везаре Марагеи (1883–1973) – иранский дипломат и политический деятель, премьер-министр Ирана в 1944 г.

307

Три строки из солдатского фольклорного стихотворения.

308

Имеются в виду канавы.

309

Пульмановский вагон – большой пассажирский спальный железнодорожный вагон, отличающийся повышенным комфортом, названный по имени американского фабриканта спальных вагонов Джорджа Пульмана.

310

Правильно: Мириямполе.

311

Костра – жесткая кожица и деревянистые волокна льна и конопли.

312

Шпунт – продольный выступ на ребре доски, бруса и т. п., входящий в соответствующий ему по форме паз другой доски, бруса. Шалёвка – тонкая доска для обшивки домов.

313

«Бобиками» на фронте называли (по последней букве) ГАЗ-67Б. Додж – тяжелый внедорожник, производимый американской компанией «Крайслер»; студебекер (Studebaker US6) и виллис (Willys MB) – американские армейские автомобили повышенной проходимости, поставлявшиеся во время войны из США в СССР по ленд-лизу.

314

Патер – католический священник.

315

Ливонский тяжеловоз – порода крупных тягловых лошадей,

316

ВНОС – воздушное наблюдение, оповещение и связь.

317

Правильно: Друске́ники, современное название: Дру́скининкай.

318

Цитируется песня из фильма «Два бойца» (см. примеч. 280).

319

КИП – контрольно-измерительный пункт.

320

Федор Иванович Толбухин (1894–1949) – военачальник, командующий 3‑м Украинским фронтом с мая 1944 г., маршал Советского Союза с 14 сентября 1944 г.

321

В приведенном дальше тексте к песне «Пусть дни проходят» (1938) поэта И. Финка и композитора Б. Терентьева добавлена неточная цитата из стихотворения С. Есенина «Ты меня не любишь, не жалеешь…» (1925).

322

КТС – контрольная телефонная станция.

323

Видимо, речь идет о польской деревне Шиплишки.

324

С 1917 г. литовский город Вилкавишкис.

325

Тильзит, с 1945 г. город Советск в Калининградской области.

326

Правильно: Инстербург; с 1946 г. город Черняховск в Калининградской области.

327

ВЧ – войсковая часть.

328

С 1946 г. город Нестеров в Калининградской области.

329

Имеется в виду Т. А. Паращевина.

330

Имеется в виду С. Есенин.

331

С 1945 г. Клайпеда.

332

Ошибка. Имеется в виду город Новы Тарг в Польше.

333

Ошибка. В Померании нет города с таким названием.

334

4–11 февраля 1945 г. состоялась Ялтинская (Крымская) встреча лидеров трех стран антигитлеровской коалиции – СССР, США и Великобритании, на которой обсуждались вопросы завершения войны и послевоенного мирового порядка.

335

Правильно: Толльмингкемен, ныне поселок Чистые Пруды в Калининградской области.

336

Идентифицировать населенный пункт с таким названием нам не удалось.

337

С 1945 г. поселок в Калининградской области. В 1950 г. переименован в Чистые Пруды.

338

Андрей Андреевич Власов (1901–1946) – генерал-лейтенант. В 1943 г. попал в плен и перешел на сторону нацистской Германии. В 1945 г. возглавил коллаборационистскую «Русскую освободительную армию» (РОА), созданную из числа изменивших присяге советских военнопленных. В 1945 г. был пленен советскими войсками, в июле 1946 г. осужден по обвинению в государственной измене и казнен 1 августа 1946 г.

339

ППЖ (походно-полевая жена) – презрительное наименование женщин, вступавших в сожительство с фронтовиками (как правило, офицерами).

340

Когда я впервые прочитал отцовские дневники и мы беседовали с ним о его пребывании в Восточной Пруссии, отец рассказывал, как его и всех сослуживцев поразили целые кварталы частных домов, их меблировка и убранство. Во многих, даже стандартных домах было центральное отопление, хотя были и камины, обязательно ванная с душем, теплый туалет, кладовая, комната для стирки, подвалы для хранения провизии. В богатых домах в библиотеках стояли кожаные кресла, диваны, пианино. В одном из них, в сравнительно чистой комнате, они было решили заночевать. Отпугивал только запах нечистот, хотя на полу ничего не было. Отец, отличавшийся острым обонянием, нашел источник зловония – какой-то виртуоз, открыв верхнюю крышку пианино, взобрался на него и испражнился внутрь. Вообще, не загаженных освободителями домов почти не было. Благоустроенный, аккуратный быт и очевидный достаток, не говоря о богатстве, вызывали особую ненависть и неумолимое желание оставить зловонные личные свидетельства и приметы этой ненависти; испачкать, сломать, обгадить, сокрушить этот благоустроенный и комфортный мир захватчиков. С другой стороны, такие дома впервые заронили в головах победителей сильнейшие сомнения в представлениях о нищенской жизни европейских рабочих и крестьян, десятилетиями насаждавшихся советской пропагандой.

341

С 1946 г. город Озерск в Калининградской области.

342

С 1946 г. город Правдинск в Калининградской области.

343

С 1946 г. поселок Солдатское в Калининградской области.

344

См. примеч. № 328.

345

Обломовка – деревня, принадлежавшая Илье Ильичу Обломову, главному персонажу романа И. А. Гончарова «Обломов» (1859), символ оторванной от событий дня жизни.

346

Этот пост занимал генерал войск СС, обергруппенфюрер Отто Винкельман.

347

Иосип Броз Тито (1892–1980) – руководитель Коммунистической партии Югославии с 1937 г., глава Народно-освободительной армии Югославии с 1941 г., премьер-министр и министр иностранных дел Югославии с 1945 г., президент с 1953 г. до конца жизни.

348

Иван Шубашич (1892–1955) – премьер-министр и министр иностранных дел королевского югославского правительства в Лондоне. Он заключил соглашение с Тито о совместных действиях против оккупантов. 16 февраля 1945 г. королевское правительство прибыло в Белград, и было сформировано коалиционное правительство (в котором главную роль играли коммунисты), где Шубашич сохранил за собой пост министра иностранных дел.

349

Причник – пристройка.

350

Мондамин – кукурузный крахмал особо тонкого помола.

351

«Зоя» (1944, «Мосфильм»; реж. Л. О. Арнштам) – фильм о девушке-красноармейце диверсионно-разведывательной группы, которая была удостоена звания Героя Советского Союза (посмертно).

352

Зоя Космодемьянская (1923–1941) – член диверсионно-разведывательной группы Красной армии. Была заброшена в немецкий тыл, там арестована и казнена.

353

Тамбур – приспособление для намотки кабелей в бухты (мотки).

354

Имеется в виду Жак Рандель – главный герой рассказа Ги де Мопассана «Бродяга».

355

Серафим Левченко – однокурсник автора по Северо-Кавказскому университету.

356

Речь идет об одной из многочисленных народных обработок песни Ю. Слонова на слова М. Французова «Медсестра Анюта» (1942):

Был я ранен осколком снаряда,

И во фляге замерзла вода.

Эту девушку в серой шинели

Не забыть ни за что, никогда.

Был я ранен, и капля за каплей

Кровь горячая стыла в снегу.

Мои силы совсем истощались,

И не страшен я больше врагу.

Был я ранен, лежал без сознанья,

Шел по-прежнему яростный бой,

И сестра боевая Анюта

Подползла, прошептала: «Живой!»

И взвалила на девичьи плечи.

И во фляге замерзла вода.

Эту встречу и тот зимний вечер

Не забыть ни за что, никогда.

Был я ранен осколком снаряда,

И во фляге замерзла вода.

Эту девушку в серой шинели

Не забыть ни за что, никогда.

Текст приведен по: Белецкая Е. М. Из архива А. М. Смирнова-Кутаческого: песни Великой Отечественной войны // А. М. Смирнов-Кутаческий: личность и научное наследие: материалы и исследования / Ред.-сост. М. В. Строганов. Тверь, 2008. С. 217 (№ 53).

357

Письмо написано Т. А. Паращевиной.

358

С 1946 г. город Гвардейск в Калининградской области.

359

Цитата из народной песни «Позабыт, позаброшен…».

360

Правильно: Удерванген, с 1946 г. поселок Чехово в Калининградской области.

361

Письмо Т. А. Паращевиной.

362

Гарри Трумэн (1884–1972) – президент США (1945–1953).

363

Цымбал имеет в виду статью «Рыцари справедливости», в которой Эренбург писал, в частности: «Немцы жгли избы с людьми, привязывали к конским хвостам старух, бесчинствовали, терзали беззащитных, насиловали. Нет, мы не будем платить им той же монетой! Наша ненависть – высокое чувство, оно требует суда, а не расправы, кары, а не насилия. Воин Красной Армии – рыцарь. Он освобождает украинских девушек и французских пленных. Он освобождает поляков и сербов. Он убивает солдат Гитлера, но он не глумится над немецкими старухами. Он не палач и не насильник. На немецкой земле мы остались советскими людьми» (Красная звезда. 1945. № 61. 14 марта).

364

Фольксштурм – отряды народного ополчения нацистской Германии, созданные в последние месяцы Второй мировой войны для поддержки регулярных частей вермахта и партизанских действий после занятия ее территории войсками стран антигитлеровской коалиции.

365

Komm – иди (нем.).

366

Gut, gut! – Хорошо, хорошо! (нем.).

367

С 1947 г. поселок Междуречье в Калининградской области.

368

Курт Дитмар (1891–1959) – генерал по особым поручениям с 1942 г., официальный военный комментатор Вооруженных сил Германии.

369

Филипп Петен (1856–1951) – маршал Франции (1918), глава французского марионеточного государства Виши (1940–1944) с диктаторскими полномочиями.

370

Пьер Лаваль (1883–1945) – премьер-министр Франции (1931–1932, 1935–1936), с апреля 1942 г. глава профашистского правительства Виши.

371

Герд фон Рундштедт (1875–1953) – генерал-фельдмаршал, с 9 сентября 1944 г. по 7 марта 1945 г. главнокомандующий немецкими войсками на западе.

372

В конце апреля 1945 г. Гитлер приказал создать войсковую группу под командованием обергруппенфюрера СС, генерала войск СС Феликса Штайнера (1896–1966), которая должна была прорваться к Берлину и нанести поражение Советской армии. Однако Штайнер увел войска на запад и 3 мая 1945 г. сдался в плен американским войскам со всеми подчиненными ему подразделениями.

373

Александр Сергеевич Щербаков (1901–1945) – генерал-полковник, первый секретарь Московского городского и областного комитетов ВКП(б) (1938–1945), член ЦК ВКП(б) (1939–1945), секретарь ЦК ВКП(б) с мая 1941 г., одновременно с 1941 г. начальник Совинформбюро и с 1942 г. начальник Главного политуправления Красной армии, заместитель наркома обороны СССР.

374

А. М. Горький в 1902 г. был выслан вместе с семьей из Нижнего Новгорода в Арзамас под гласный надзор полиции, где пробыл с 5 мая по 10 августа 1902 г., когда «дело» Горького было прекращено.

375

Имеется в виду вероятная война с Японией.

376

Королем Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии с 1936 г. был Георг VI (1895–1952).

377

«Славное море – священный Байкал» – первая строка народной песни, в основе которой видоизмененное стихотворение «Думы беглеца на Байкале» (1848) Д. П. Давыдова.

378

Названы три народные песни: первая – украинская, две остальные – русские.

379

«Георгий Саакадзе» (1942, Тбилисская киностудия; реж. М. Э. Чиаурели) – фильм о князе, боровшемся за объединение Грузии.

380

То есть телефонно-телеграфной.

381

Леопольд Окулицкий (1898–1945) – польский военачальник, командующий Армии Крайовой. 27 марта 1945 г. в Польше был арестован и доставлен в Москву, где вместе с другими 15 руководителями Армии Крайовой был приговорен к 10 годам тюремного заключения и 24 декабря (по официальной советской версии) скончался в Лубянской тюрьме от сердечного приступа.

382

«Антон Иванович сердится» (1941, «Ленфильм»; реж. А. В. Ивановский) – музыкальная комедия.

383

Алексей Иннокентьевич Антонов (1896–1962) – генерал армии, с 19 февраля 1945 г. начальник Генерального штаба. После окончания войны с Германией руководил проведением демобилизации Советской армии.

384

Маньчжоу-Го – марионеточное государство Японии на северо-востоке Китая, существовавшее в 1932–1945 гг.

385

Цитата из трагедии У. Шекспира «Гамлет» (д. 1, сц. 5).

386

«Раскинулось море широко» – музыкальная фантазия на темы одноименной комедии В. Витлина, Л. Круца и Н. Минха.

387

Элькин Давид Генрихович (1885–1983) – психолог, доктор психологических наук, заведующий кафедрой психологии Одесского государственного университета.

388

КП – контрольный пункт.

389

Неточная цитата из стихотворения В. В. Маяковского «Юбилейное» (1924). У Маяковского: «Вред – мечта, и бесполезно грезить».

390

Неотправленное письмо было, видимо, адресовано Т. А. Паращевиной.

391

Имеется в виду Постановление Государственного комитета обороны СССР № 5414 от 15 марта 1944 г. о мерах по обеспечению педагогическими кадрами школ национальных республик и районов, освобожденных от немецкой оккупации.

392

Письмо, адресованное Т. А. Паращевиной.

393

Цитата из украинской народной песни «Я бачив, як вітер берізку зломив», в основе которой осуществленный В. С. Александровым перевод стихотворения Р. Левенштейна на украинский язык.

394

Чан Кайши (1887–1975) – политический деятель; председатель Национального правительства в Нанкине (1928–1931, 1943–1948), президент Китайской Республики на Тайване (1950–1975).

395

В Великобритании нет должности президента. Черчилль проиграл выборы и не стал премьер-министром.

396

Клемент Ричард Эттли (1883–1967) – премьер-министр Великобритании (1945–1951).

397

«В 6 часов вечера после войны» (1944, «Мосфильм»; режиссер Иван Александрович Пырьев (1901–1968), сценарист Виктор Михайлович Гусев (1909–1944), композитор Тихон Николаевич Хренников (1913–2007)) – музыкальная мелодрама. Марина Алексеевна Ладынина (1908–2003) – киноактриса; народная артистка СССР (1950). Режиссер, сценарист, композитор и исполнители главных ролей были удостоены Сталинской премии 2‑й степени.

398

В России хорошо известен «Чертов мост» в Швейцарии в Альпах, недалеко от перевала Сен-Готард, который в 1799 г. во время Швейцарского похода А. В. Суворова против французских войск был взят в ходе кровопролитного боя. Мост был частично разрушен во время боя, и для переправы пришлось быстро восстанавливать его с помощью подручных средств.

399

САСШ – Северо-Американские Соединенные Штаты, как до середины 1930‑х гг. в России называли США.

400

ЗИС (Завод имени Сталина) – название более чем 19 разновидностей автомобилей, выпускаемых данным заводом. В данном случае речь идет, скорее всего, о грузовике ЗИС-5.

401

ЧТЗ (Челябинский тракторный завод) – название марки тракторов, выпускаемых данным заводом.

402

См.: Гашек Я. Исповедь старого холостяка: рассказы. М.: Воен. изд-во, 1944. 65 с. (Библиотечка журнала «Красноармеец»; № 14 (19)).

403

Хирохито (1901–1989) – император Японии (1926–1989).

404

Александр Михайлович Василевский (1895–1977) – маршал (1943), во второй половине 1945 г. главнокомандующий советскими войсками в войне с Японией.

405

«Не для меня придет весна» – романс композитора Н. П. Девитте на стихотворение А. Молчанова.

406

Пиретрум – то же, что растение пижма; используется как инсектицид.

407

Кузьма Николаевич Деревянко (1904–1954) – генерал-лейтенант, во время Великой Отечественной войны был начальником штаба нескольких армий. В 1945 г. от имени Советского Союза подписал Акт о капитуляции Японии.

408

Фотография вложена в тетрадь.

409

КВЖД (Китайско-Восточная железная дорога) – железнодорожная магистраль, соединявшая Читу с Владивостоком и Порт-Артуром; ЮМЖД (Южно-Манчьжурская железная дорога) – железнодорожная магистраль, соединявшая Харбин с Порт-Артуром.

410

Муллин и Муданьдзян – города в Маньчжурии.

411

Карбидка – лампа, в которой в качестве источника света используется ацетилен, получаемый в результате химической реакции карбида кальция с водой.

412

Будыль, будылка (рег.) – сухой стебель крупного травянистого растения.

413

Видоизмененная цитата из стихотворения С. Есенина «Не жалею, не зову, не плачу…» (1922).

414

Цитата из поэмы И. С. Тургенева «Разговор» (1844).

415

Цитата из песни «Вечерний звон» (см. примеч. 293).

416

То есть старший лейтенант.

417

Чалдон – здесь: некультурный, необразованный, неразвитый человек.

418

Доме работников просвещения.

419

Цитата из стихотворения Н. А. Некрасова «Внимая ужасам войны» (1855).

420

Сестра автора Наташа пишет о своей дочери.

421

В Москве Василий Цымбал узнал, что сын находится на Северном Кавказе в станице Надежной у его бывшей соседки по Ейску и коллеге М. Я. Мещеряковой. Отец поехал туда, чтобы забрать сына и отосланные им из Восточной Пруссии посылки, а потом ехать в Ейск или в Краснодар (в краевой отдел народного образования), чтобы трудоустроиться. Родственники собрали ему деньги на билет. Он не собирался задерживаться в станице, но денег на дорогу из станицы в Ейск или в краевой центр у него не было, а перспективы трудоустройства представлялись весьма туманными. Поэтому, когда ему предложили работу в предгорной станице директором школы, он сразу согласился, здраво рассудив, что эта должность и постоянная зарплата лучше, чем неопределенные перспективы. Кроме того, интересная и разнообразная природа напоминала ему о молодости, когда он работал на Северном Кавказе, а жизнь в станице была тихая и спокойная, а также, что немаловажно, дешевле, чем в городах, и к сыну его относились тут очень тепло и хорошо.

Юрий, пожив несколько месяцев с отцом, решил стать моряком и поехал в Ростов поступать в мореходное училище. Поступить туда ему не удалось, но он, как сын красноармейца, получил направление в Батумское мореходное училище, куда и был принят.

Content

Василий Степанович Цымбал
Фронтовой дневник. (1942—1945)

Василий Цымбал и его фронтовой дневник

Фронтовой Дневник (1942–1945)

Война с Германией. С 18 авг 1942 г. по 31 декабря 1942 г. Кубань: Ейск, Новороссийск, район Туапсе, Крепостная

Война с Германией. С 1 января 1943 по 26 февраля 1943 г. Кубань: станица Крепостная, ИТК, станица Калужская

С 27 февраля по 26 марта 1943 г. Кубань, станицы Калужская, Холмская

Тетрадь № 4. Война с Германией. С 28 марта 1943 по 25 января 1944 г. Кубань: станицы Холмская, Северская, Краснодар, Ленинград

Тетрадь № 5. Война с Германией. С 27 апреля 1943 по 10 июля 1943 г. Кубань: район станицы Абинской

№ 6. Война с Германией. С 10 июля 1943 по 17 ноября 1943 г. Кубань: район станиц Абинской, Нижне-Титаровской, Запорожской

№ 7. Война с Германией. С 18 ноября по 19 мая 1944 г. Станица Запорожская, Темрюк, Краснодар, дорога на север, Ленинград

Тетрадь № 8. Отечественная война (война с Германией). С 20 мая по 16 декабря 1944 г. Ленинградская область, Белоруссия, Литва

№ 9. Война с Германией. С 16 декабря 1944 г. по 13 февраля 1945 г. Белоруссия, Литва, Восточная Пруссия

Тетрадь № 10. Война с Германией. С 15 февраля 1945 г. по 14 июня 1945 г. Восточная Пруссия и дорога на Дальний Восток

Тетрадь № 11. Война с Японией. С 17 июня 1945 по 28 июля 1945 г. Дальний Восток

Тетрадь № 12. Война с Японией. Демобилизация. С 29 июля 1945 по 18 ноября 1945 г. Дальний Восток

Комментарии

Иллюстрации

1