Дождливое лето

ДОЖДЛИВОЕ ЛЕТО

Повесть

Все персонажи этой повести — лица вымышленные, любое их сходство с реально существующими людьми является случайным.

Автор

1

— Посмотрели бы вы на эту красоту! — воскликнула, вернувшись в кают-компанию, Восторженная Барышня. — Звезды как яблоки! До них можно дотянуться руками!

Кают-компанией Пастухов сразу же окрестил островерхий фанерный балаган, стоявший в центре палаточного лагеря археологов. Снаружи он выглядел неказисто, а внутри было довольно уютно, особенно когда на плато, где расположился лагерь, зло разгулялся холодный ветер, а здесь, в помещении, как раз сейчас обещающе-вкусно запахло сдобой, и тихо мерцала свеча, и все были полны ожидания чего-то хорошего.

Барышня была мила и, кажется, по-настоящему непосредственна. Конечно, непосредственностью в наше время никого не удивишь, но чаще она оборачивается бесцеремонностью — поступаю-де как мне хочется, как мне удобно, и плевать на всех вокруг (именно с такой непосредственностью включал с утра, едва высунувшись из спального мешка, свой магнитофон другой из здешней компании — бородач Саша), что же касается Барышни, то она поистине была мила и непосредственна. Как птичка. Ее постоянной присказкой было протяжное: «И надо же!..» Восторженность и даже некоторая жеманность воспринимались как проявления ее естества. Глуповато-восторженными и жеманными могут ведь показаться и дрозд, и соловей, и журавль, а они просто ведут себя в соответствии с заложенной в них (скажем так) программой. И все в этом поведении оправданно, правильно.

Когда после полудня пробилось наконец сквозь облака солнце и по-июньски мощно плеснуло светом и теплом, Барышня тут же разделась чуть ли не донага. Собственно, даже донага — на ней осталось только несколько узеньких лоскутков, которые пока еще считаются необходимыми в таких случаях. Это ли не непосредственность! Было это неожиданно, но выглядело совсем не вызывающе. Скорее, наоборот — в этой непосредственности и простоте было что-то целомудренное. Да и неожиданным ее разоблачение показалось только потому, что с утра было пасмурно, прохладно, сыро и все кутались в одежки, были в свитерах, куртках, плащах. Не будь это сравнение таким банальным, Пастухов, пожалуй, сказал бы, что она, Барышня, открылась солнцу, как крепенький, здоровенький при всей своей нежности и видимой беззащитности цветок, как то же яблоко, до поры прятавшееся в листве, а тут вдруг явившееся глазу во всей прелести юного румянца. Да, господи! Девчонка просто хотела ухватить немного солнца, а то ведь обидно: Крым, юг, с полуторакилометрового скалистого обрыва видно теплое море, а тут, в горах, что ни день, то туман, морось и знобкий ветерок. Вольному, конечно, воля, никто никого не принуждал торчать здесь, однако — так уж устроен человек — обидно сознавать, что, пока ты мокнешь и мерзнешь, вкалываешь от зари до зари, люди совсем рядом изнывают от жары и безделья на пляжах.

— А роса! Какая выпала роса! Это непременно к солнышку… — продолжала как бы по инерции Барышня и наконец обиженно замолкла: ее никто не слушал, даже не отмахнулись — не обратили внимания.

Разговор шел о находках сегодняшнего дня. Их оказалось не густо: стекло, керамика, кости животных — это находили и вчера, и неделю назад, но была и удивительная находка — освещенная свечой, она стояла посреди стола: небольшая (сантиметров десять) серебряная статуэтка юноши. Кто он? Аполлон? Красив, строен, но несколько, как бы это сказать, легковесен, легкомыслен, что ли. Может, Гермес?..

Однако Пастухова больше занимало другое: как все это оказалось здесь, в глуши, в горах, на краю ойкумены, на этом ничем не примечательном, продуваемом всеми ветрами склоне? Ведь осколки разноцветного стекла, черепки были когда-то изящнейшими кубками, краснолаковыми гидриями, киликами — приметами жизни утонченной и упорядоченной. Такой жизни две с лишним тысячи лет назад, во времена диких и воинственных тавров, здесь не могло быть. Не было.

Тогда откуда этот Аполлон или Гермес? (Все-таки, видимо, Гермес. Ваятель схватил его в легком, почти танцующем движении; весь туалет юного бога — шляпа на голове…) И эта фигурка — не единственная. Еще раньше были найдены бронзовая змейка (она настороженно поднялась, опираясь на хвост), бронзовый же маленький орел, чуть оттопыривший крылья, изображения древних богинь Кибел, Артемида-охотница, другие боги и богини и среди них прекрасной работы серебряный Посейдончик — от него глаз было невозможно оторвать. Одной рукой владыка морей опирался о трезубец, а на ладони другой лежал дельфин. Странное чувство: статуэтка миниатюрна, просто крохотна, а веет от нее мощью, и ладонь, на которой доверчиво улегся, вздыбив тело и хвост, добрый дельфин, хочется назвать дланью.

Собственно, дельфин устроился на могучей длани не  д о в е р ч и в о, а  п о к о р н о, п о с л у ш н о, как то и подобает ему в отношениях с повелителем, и эта вздыбленность его тела, вскинутый хвост кажутся ритуальной позой, которая, может быть, сродни человеческому коленопреклонению… Пастухов усмехнулся этой мысли: до чего же сильно в нас стремление подгонять все под привычные представления! В действительности было, видимо, куда проще: чтобы точно обозначить — се Посейдон, художнику вполне достаточно было трезубца, но то ли еще в глине, в модели, показалось — бедновато, то ли изначально хотелось, чтобы непременно был и другой атрибут — дельфин, а как ему найти место в такой композиции? И вот найдено решение — дельфин лег в странной, но весьма эффектной позе на божественную длань, где ему иначе просто никак было не поместиться. Подумалось даже: а не сделалась ли находка именно этого мастера прообразом декоративного элемента, который стал потом встречаться так часто — особенно в фонтанах? Ведь и этот Посейдон, и юный Гермес, и бронзовая змейка — из самых истоков Искусства, великой реки, зародившейся тысячи лет назад…

Похоже было, кстати, что серебряный Посейдончик — копия какой-то не дошедшей до нас величественной — может быть, даже грандиозной — скульптуры. А вот Гермес (да, скорее всего, это Гермес), видимо, изначально был замыслен как миниатюра, статуэтка… И в связи с этим в который раз мелькнула тривиальная (что поделаешь!) мысль о масштабах самовыражения художника: Родосский колосс и статуэтка, эпопея и коротенький рассказ, могучая симфоническая вещь и фортепьянная пьеса, Фидий и Дексамен, Микеланджело и Челлини, Бетховен и Шопен, Толстой и Чехов…

…Любопытно, что мордочка дельфина кажется добродушной и веселой, а глазки (они едва намечены, но эту подробность древний мастер тоже не упустил) смотрят лукаво. Сколь многое может деталь! Как неожиданно она вносит свой штрих — в этом случае нечто житейское, жанровое, контрастное! И шляпа на Гермесе (единственная деталь туалета!) тоже ведь неслучайна, тоже содержит какой-то знак…

За столом между тем продолжался разговор.

— Как сказал кто-то из великих: занятия наукой позволяют нам удовлетворять собственное любопытство за счет государства… — Это очередной раз «ввел мяч в игру» бородач Саша. И Пастухов, который до сих пор помалкивал, неожиданно для себя (это было ему свойственно) спросил:

— К вам это тоже относится?

Его почему-то раздражал бородач.

— Я не археолог, — тонко улыбнулся Саша.

— А кто вы, извиняюсь?

Он и в самом деле никого почти здесь не знал, это был его первый вечер в экспедиции. Получилось, однако, резковато.

— Я астрофизик. — Саша ответил, по-прежнему доброжелательно улыбаясь, ему, видимо, нравилось сообщать, что он астрофизик.

— И чем занимаетесь, если не секрет?

— Черными дырами.

— Студент? Аспирант?

— Стажер-исследователь.

— Звучит впечатляюще, — сказал Пастухов. — Вполне в духе братьев Гримм, пардон, я хотел сказать — братьев Стругацких. Но исследовать-то вроде бы нечего, этих черных дыр вообще, говорят, нет…

— И надо же!.. — пропела Барышня.

— То есть как это? — почти возмутилась — так показалось Пастухову — Начальственная Дама.

— Очень просто. Как раз перед отъездом я слушал лекцию некоего доктора наук, и он нам доказал как дважды два, что никаких черных дыр не существует.

— Черт бы его забрал, этого Гольдштейна! — воскликнул бородач. — Серьезные люди не хотят его слушать, так он выступает перед кем угодно!

— Почему же? — Теперь уже улыбался Пастухов: выходит, он не ошибся, юный бородач и впрямь считает себя очень серьезным, причастным к важным делам человеком. — Почему же? У нас вполне почтенная контора, в редколлегии два или три академика…

— А кто он, этот Гольдштейн? — спросила Начальственная Дама, будто беря себе на заметку.

— Тот самый доктор наук, что читал у нас лекцию, — отметил Пастухов. — Ладно, не сердитесь, — сказал бородачу (в самом деле, чего он вцепился в него и зачем настраивать против себя мальчишку?). — Пусть существуют ваши дыры — без них было бы даже скучно…

Он почувствовал себя вдруг неловко под насмешливым взглядом Трефовой Дамы, сидевшей как раз напротив, и подумал, что ведет себя глупо. Что за пижонство: «У нас в редколлегии два-три академика»… Можно подумать, что он с ними запанибрата. А эти потуги на остроумие: «Братья Гримм, пардон, братья Стругацкие»… Он имел в виду роман Стругацких «Стажеры».

— Не сердитесь, — повторил он, — это во мне бушуют комплексы. Фразу-то бросил физик, и не без кокетства: знаем, мол, себе цену, можем позволить. А относят ее, как правило, к гуманитариям: практической пользы-де от них ни на грош — так, щекочут друг друга. И получается, что те же раскопки начинают чаще всего, когда над памятником уже висит угроза гибели от экскаватора или бульдозера…

— Что-то я вас не пойму… — вторгся вдруг в разговор Ванечка, мужик лет двадцати пяти — по нынешним понятиям скорее парень, но вполне заматеревший, не чета тому же бородачу Саше, его, видимо, сверстнику, который хоть и отрастил бороду, хоть и мнил о себе что-то, а по манере держаться был пацан пацаном. До сих пор Ванечка тихо сидел в углу и с любопытством приглядывался да прислушивался. — Если бы не мы с экскаваторами и бульдозерами, этого вашего городища вообще никогда б не нашли. Скажите по-честному: кто-нибудь мог его тут предположить? Вычислить, как, скажем, Шлиман Трою? Да никогда в жизни! — Ванечка даже сделал паузу, давая возможность возразить, но никто не возразил. — Пахать здесь не пашут — заповедник. Ископаемых — никаких. Так что благословляйте судьбу, что мы подвернулись со своим газопроводом, экскаваторами и бульдозерами, и радуйтесь, что трасса прошла именно здесь — были, между прочим, и другие варианты…

«Ну и ну…» — усмехнулся Пастухов, подивившись не только уверенному в себе напору, но и упоминанию о Шлимане, хотя ничего особенного в этом, пожалуй, и не было. Спорить, однако, не стал. Сказал лишь:

— Досадно, что археологи выглядят как попрошайки, будто им одним это, — он кивнул на статуэтку, — нужно.

— Нам еще повезло, — сказала Барышня, — мы  н а ш л и. И этого мальчика, — как мило она назвала Гермеса «мальчиком»! — и Посейдончика, и змейку… А монеты наши видели? — Пастухов только слышал о них, редкостных монетах, которых во всем мире наперечет — до сих пор считалось пять или шесть, и вдруг еще несколько нашли здесь, на этом никому до того не ведомом горном склоне! — Все-таки удивительный материал золото, — продолжала Барышня нараспев. — Первая монетка, которую я увидела, была как яичный желток — кругленькая, свеженькая, а ей одна тысяча девятьсот лет…

— Ровно одна тысяча девятьсот? — переспросил улыбаясь (и совсем не желая обидеть, просто слегка поддразнивая) Пастухов.

Ответила, однако, Зоя — самая здесь главная, мозг и сердце всего предприятия. Сказала спокойно, вразумляюще, словно показывая неуместность каких-либо шуток по столь важному поводу, как датировка древних монет:

— Посчитай сам. Сейчас тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год, а монетка отчеканена в восемьдесят девятом году нашей эры. Значит, без пяти лет ей ровно тысяча девятьсот…

— И напрасно вы о попрошайках, — снова вклинился Ванечка. — Двадцать тысяч рублей, как одна копейка, выделены по смете. Лишь бы освоили. И не от чьих-то меценатских щедрот, не подачка, а по закону. Зоя Георгиевна может подтвердить…

Зоя рассеянно кивнула.

— Слушайте, давайте знакомиться, — предложил Пастухов. — А то я здесь целый день, а никого почти толком не знаю. По правде сказать, даже придумал каждому кличку.

— И надо же! — пропела Барышня. — А меня как назвали?

Ответить, однако, не пришлось. Дама Треф решительно приказала:

— Освободите место для пирога!

Дело в том, что сегодня устраивали  о т в а л ь н у ю.

…— А может, это и есть счастье? — спросил Пастухов, наклонившись к уху Зои. Собственно, не ее он спрашивал, а самого себя. С ней просто поделился. Было это к концу вечера, когда свеча почти вся изошла беспечальными, хоть и горючими, но вовсе не горькими слезами. Зоя не сразу поняла, в чем дело, а может, и вообще не поняла (мудрено было понять), но улыбнулась в ответ сочувственно и мягко. В этом она была вся — в готовности, не доискиваясь, когда это не нужно, причины, сразу почувствовать состояние человека.

А Пастухов и впрямь думал о счастье. Оно ведь одномоментно, эфемерно, неудержимо — или, вернее, «незадержимо», неостановимо. Пушкин с высоты своей мудрости вообще утверждал: на свете счастья нет. Но есть покой и воля! Ими-то — покоем и душевной раскованностью — и проникся сейчас Пастухов.

С давних мальчишеских лет, еще когда жив был отец, Пастухов знал, что всегда может устроить себе праздник. Ну пусть не праздник, это слишком сильно сказано, тут, может, уместнее другое — радость, отдохновение. Но и в давние свои годы он знал, что может доставить себе радость, поднявшись на яйлу, в горы. Случалось это, правда, не так уж и часто, но сама возможность тешила. Побывать на яйле — крымском нагорье, похожем то на всхолмленную степь, то на тундру, то на южную каменистую полупустыню, — с детских лет, с того самого времени, когда его впервые затащил туда отец, было словно перенестись в другой — строгий и прекрасный, чуждый всему повседневному — мир.

А в самый первый раз было именно так — отец тащил за руку, понукал, подбадривал, взывал к мальчишеской гордости, к самолюбию, к необходимости преодолеть себя… Немудрено: с непривычки подъем казался трудным. Но в последний момент почти без всякого перехода (как это бывает, когда из тьмы вырываешься на яркий свет) распахнулись небеса, открылись голубые дали, ударил в грудь свежий ветер, и — бог ты мой! — восторг (вот единственно подходящее слово), мальчишку охватил восторг.

Потом это случалось не раз: ждал, готовился, и все же яйла неизменно оказывалась неожиданной. Чем больше ее узнавал, тем больше открывалось этих неожиданностей. После суеты и многолюдья курортного побережья, после умиротворенности высокоствольного леса яйла поражала настороженностью, тревожностью, изменчивостью своих настроений, хотя ясно было, что ничего такого в ней нет. Какая настороженность и откуда тревожность в природе?! Это мы ее наделяем чем-то своим, резонируя, дребезжа, вздрагивая, будто струна от удара дальнего грома.

Яйла была совсем рядом — рукой подать! — а то вдруг оказывалась почти такой же неприступной, как скалистый берег для пловца в сильный шторм. Все зависело от пути, который ты выбирал. Все зависело от тебя в конце концов! А так ли уж часто это бывает, когда все зависит от тебя самого?

Но сейчас Пастухов был здесь, и это вносило свою толику в ощущение или предвкушение счастья.

Экспедиции археологов, может быть, самые удивительные из всех. Давно слышал об этом, знал людей, которые из года в год ездили во время отпусков то в Среднюю Азию, то на Северный Кавказ, то в Новгород, то в Крым. Не туристами — работать, однако и не ради заработка — длинного рубля в этих экспедициях нет. Потому, наверное, и подбирается народ вроде сегодняшнего здешнего. Ничего особенного, но мило и легко.

Неистребима, как видно, эта человеческая черта: повидать новое, прикоснуться к неведомому, сделать что-то доброе.

Выпили (что за отвальная без чарки!), а кто и не пил. Во всяком случае жадности к вину Пастухов за этим столом не увидел. Понимал, что, пожалуй, идеализирует этих людей (теперь и Саша, с которым едва не сцепился, ему уже нравился), знал, что потом в ком-то, скорее всего, разочаруется — ну и пусть. А сейчас было хорошо.

Звучала гитара, слышались голоса… И песни были — не дешевка, а настоящие, стоящие. Он молча повторял слова, и то были не просто слова, а стихи, хорошие стихи, знакомые, считай, едва ли не с детства.

Странная, хотя, может быть, и обычная судьба. В искусстве (да что в искусстве — в жизни!) почти непременно приходится преодолевать недоверие. Иногда оно возникает как бы с опозданием, когда человек уже состоялся, но вырос, стал другим, а от него ждут прежнего, привычного. Этого не избежал даже Пушкин. Но чаще недоверие бывает изначальным, и тогда сломать его еще труднее.

Пастухову казалось оскорбительным для стихов, если они становились известными сперва как песни. Первично-то все-таки слово, вот пусть и появится в чистом виде, без мелодических подпорок и прикрас. А эти стихи, которые напевали сейчас под гитарный перебор Саша и Барышня, к нему, Пастухову, четверть века назад пришли как песни. Привезла их из Москвы тетка, тетя Женя.

Тетю Женю вечно одолевали какие-то далекие от обычных житейских треволнений дела. Так, одно время она билась над разведением растущей в горах орхидеи, известной как венерин башмачок. Это было уже в то время, когда умер отец Саньки Пастухова, ее брат, когда они остались втроем — Пастухов, его мама и тетка, — когда приходилось считать копейки до зарплаты и если уж ковыряться в земле, то следовало, как считала мама, выращивать помидоры или клубнику для рынка, а не блажить с этой орхидеей. Тетя Женя между тем втянула в свои эксперименты и племянника — это, кажется, особенно раздражало маму.

А забот было множество. Попробуй-ка найти в горах эту редчайшую орхидею. Май-июнь — самое напряженное время в школе, а как раз тогда цветет венерин башмачок. Поначалу, в седьмом классе, когда они только занялись этим, было еще ничего, а потом Пастухова стали в школе тянуть на медаль, нужно было получать одни пятерки. И у матери вдруг взыграло это: «Медаль, медаль!» А они с теткой каждое воскресенье — на целый день в горы.

Мама конечно же была по-своему права — сейчас Пастухов это понимал, — но в горах с теткой было интересно — она столько разного знала и так об этом рассказывала! А мама, чтобы подработать, брала ночные дежурства в палате тяжелобольных и вела хозяйство…

Мама и тетка изначально, по-видимому, недолюбливали друг друга. Но как тут судить?! Вот два растения, к примеру, не уживаются, угнетают друг друга, если поставить их вместе. Что поделаешь! Надо принимать это как данность, не сажать их рядом, не соединять в один букет. Однако люди есть люди, тем более — хорошие люди. У этих двух женщин был он, Санька Пастухов, и для мамы и для тети Жени — все, что осталось у них. Надо было мириться и ладить. Мирились и ладили. Хотя мама казалась тетке слишком простоватой (и дело даже не в том, что она была всего лишь медсестра, «выросшая» из госпитальных нянечек-санитарок, — в госпитале и познакомилась со своим будущим мужем; должность человека для тетки ничего не значила — Флоренс Найтингейл тоже была «всего лишь» медсестрой; невестка казалась ей клушей, занятой только семьей, хозяйством да еще — по необходимости — работой; а книги? а музыка? а живопись? а этот прекрасный закат? — «Саня, посмотри на облака! Какая цветовая гамма!»), а тетка в свою очередь была для мамы «драной барыней», чьи «фокусы», случалось, раздражали.

Он их любил по-разному и одинаково. По-разному, потому что ждал и получал от одной — одно, от другой — другое, а одинаково — потому что обеих просто любил.

Один из «фокусов» тети Жени довел как-то маму до отчаяния. Она не плакала, а рыдала. Так безнадежно и горько, будто потеряла нечто, без чего нельзя дальше жить. Пастухов молчал растерянно, а тетка в тот раз что-то наконец поняла и тоже заплакала, стала просить у невестки прощения.

«Фокус» же был в том, что она привезла из Москвы магнитофон — в те давние времена это был громоздкий, тяжелый (и дорогой!) деревянный ящик. На покупку ушли деньги, собранные совсем для другого и, как представлялось, неотложного, необходимого. Должно быть, тетка немало намучилась в дороге с ящиком и теперь распаковывала его едва ли не торжественно, с предвкушением всеобщей радости. Распаковала, поставила пленку, ради которой, по ее же словам, была сделана покупка, призвала всех к тишине, нажала клавиш, и в комнате послышалось под перебор гитары:

Встань пораньше, встань пораньше, встань пораньше,

Когда дворники маячат у ворот.

Ты увидишь, ты увидишь, как веселый барабанщик

В руки палочки кленовые берет…

Тут мама и заплакала. Однако «подтекст» этих слез (а он был в том, что сын остается без пальто и башмаков, и стало окончательно ясно, что ей никогда и ни в чем не одолеть золовку, эту «драную барыню», вздорную старую деву, этот синий чулок…), как и то, что тетка сделалась вдруг тоже несчастной, а потом повинилась в безрассудстве и глупости, — все это Пастухов понял только потом.

Кстати, и пальто и башмаки были все-таки куплены. На следующий день тетя Женя отнесла в скупку и отдала, по словам мамы, за бесценок, просто как лом, старинные золотые сережки с камушками.

И вот теперь в горах, рядом с раскопом древнего святилища и траншеей газопровода, неподалеку от кромки букового леса, самого, быть может, угрюмого из лесов, под дружески-насмешливым взглядом мальчика Гермеса, который плясал в бликах свечи, празднуя то ли свое двухтысячелетие, то ли воскресение, опять звучали те самые песни. Ничего, казалось бы, особенного. И в самом деле — ничего. Но что-то в этом все же было.

Жизнь песен стала так скоротечна — короче даже человеческой жизни. То, что  э т и — негромкие, непритязательные — пережили многих своих шумливых сверстниц, было по меньшей мере знаменательно. И не только пережили, а сегодня подчинили себе, втянули на свою орбиту (пусть ненадолго) по крайней мере еще одного человека — Ванечку, мастера здешней стройки, эдакого землепроходца, кремень-мужика, который слушал их не просто внимательно — сосредоточенно. Так, кстати, слушала — но в исполнении автора, записанными на пленке — и тетя Женя. Он же, этот кремень-мужик, и поставил точку, сказав с виноватой улыбкой, с явной неохотой:

— Ну, мне пора…

Его пытались удержать, соблазнить глинтвейном, который начала готовить Барышня, но он, поколебавшись, сказал:

— В самом деле пора.

Проводить вышли втроем: Зоя, Пастухов и Дама Треф в качестве хозяйки, устраивавшей отвальную. Поглядывая на эту Даму Треф, Пастухов прикидывал: «Сколько ей? Тридцать два? Тридцать пять? Тридцать восемь?» У нее была неторопливая, спокойная, отнюдь не лишенная изящества повадка зрелой, знающей себе цену женщины, рачительной хозяйки дома и матери семейства. Пастухова больше привлекал другой — «спортивный» — тип («поджарые стервы», называл их в минуты раздражения), но сейчас вдруг подумал, что будь его женой эта вот Трефовая Дама, он, право, не расстался бы с ней с такой легкостью, как с бывшей своей женой, особой импульсивной и нервической, поначалу чем-то напоминавшей тетю Женю, а под конец раздражавшей его во всем. Неожиданная эта мысль, по правде говоря, несколько даже смутила.

Провожать пришлось до дороги, которая тянулась вдоль трассы газопровода. Лагерь археологов приютился чуть ниже и в стороне, под прикрытием невысоких скал.

Ветер почти утих, только изредка налетал слабыми порывами. Было свежо. Слева и внизу, в просторной, поросшей лесом котловине, застоялся, закрыл горы по пояс туман, а здесь, на яйле, небо было чисто и даже светло от великого множества звезд. Синему — цвету воды и ночи — вообще свойственна, как замечал Пастухов, особая отзывчивость к свету. На этот раз одних звезд без луны оказалось достаточно, чтобы сделать ночь из густо-синей почти голубой.

Нелепо, наверное, наделять растения, травы благородством либо плебейством, но Пастухов не раз замечал, что сложившееся на вольной воле естественное сообщество трав отличается какой-то изысканной, радующей глаз красотой. Это делается особенно очевидно после вмешательства (чаще всего — грубого) человека. Стоит на лугу или нетронутой степи «наследить» трактору, грузовику, бульдозеру, как в этих следах появляются — откуда и взялись? — лебеда, сурепка, крапива. Так было и здесь: у дороги, у траншеи клочковато рос бурьян, а совсем рядом идешь будто по ковру — густые, целинные травы пружинили под ногами, и это было удивительно приятно.

Пастухов с Дамой Треф шли впереди. Она вдруг коснулась его руки: «Тише…» Подошли Зоя со строителем и тоже остановились. Впереди что-то неопределенно темнело. Вспыхнул фонарик в руках строителя, и вспыхнули в ответ два огненных глаза.

— Олень, — шепнула Дама Треф, но Пастухов и без того уже разглядел голову с ветвистыми рогами.

Прыжок, другой — и олень пропал внизу на склоне.

— Наверное, все тот же, — сказала Дама Треф. — Уже которую ночь приходит…

— Как бы не наказали его за доверчивость, — сказал Ванечка.

— Доверчивость, она расслабляет, — неожиданно для самого себя выдал Пастухов.

— Это из собственного опыта? — словно бы поддразнивая, спросила Дама Треф. Похоже, она тоже отличила Пастухова. Впрочем, немудрено: новый человек. И тут же вполне рассудительно добавила: — Но здесь же закрытые места.

— Для кого закрытые, а для кого нет. Мы же бродим, — опять отозвался строитель.

Они подошли к его одиноко стоящему на дороге мотоциклу.

— Далеко вам? — Пастухов спросил не потому, что так уж интересовался, а просто чтобы показать симпатию, доброе отношение к человеку, и тот, похоже, это понял, усмехнулся:

— Километров тридцать. По такой дороге час тряски. — И вдруг, как это уже было с ним, заторопился: — Так имейте в виду, Зоя Георгиевна. Через две недели. Готовьтесь.

Мотоцикл завелся сразу. Взревел несколько раз, грубо нарушая тишину, и осторожно, будто на ощупь, двинулся по дороге.

— О чем это он? — спросил Пастухов у Зои.

— Собираются испытывать трубы под давлением. Нам на это время надо убраться.

— Что-то больно вы его обхаживаете. Лучший друг советских археологов?

— Хороший мальчик, — возразила Дама Треф. — Влюблен в нашу Нику.

Пастухов понял, что речь идет о Барышне.

— И что же?

Ответа не последовало. Да он и не ждал его. Подумал только: и здесь полыхают свои страсти…

— А вы к нам — развеяться или по делу?

Дама Треф оказалась разговорчивей, чем он ожидал. Пастухов усмехнулся:

— Мероприятие называется — прощание с молодостью.

— Не слишком ли торопитесь?

— Спасибо, вы добрый человек.

— Не такой уж и добрый.

— Могли бы сказать иначе: а не припозднился ли с этим прощанием?

— А вы сами как думаете?

— Может, и припозднился…

В лагерь вернулись не сразу. Вышли на обрывистый мыс, который круто ниспадал к югу, к морю. Впрочем, море только угадывалось. Даже по прямой до него было километров пять, не меньше. Будто пригоршни углей, на берегу мерцали огни. Прямо внизу скопление огней Гурзуфа, затем Артека. Аю-Даг (он тоже не был виден, только угадывался) разрывал эту цепь. Восточнее его мерцала тихими огнями, напоминавшими звездную туманность, Партенитская долина. Ялту и Алушту закрывали отроги поперечных хребтов. Они напоминали контрфорсы, подпиравшие в старинных крепостях главную оборонительную стену. В этих же крепостях (сколько их стояло когда-то на наших берегах!) среди башен обычно возвышался  д о н ж о н — мощнейшая из башен цитадели. Таким донжоном высился массив, увенчанный Роман-Кошем. Он был совсем рядом.

Далеко на востоке на пределе видимости вспыхивал временами еще один — крохотный, почти задавленный пространством — огонек.

— Маяк на мысе Меганом? — спросил Пастухов.

— Да! — обрадованно почему-то ответила Зоя. — А посмотри назад.

Позади, на севере, такими же мерцающими звездными скоплениями светились Симферополь и Бахчисарай. А еще дальше, за ними, но гораздо западнее, временами возникал, если присмотреться, еще один и вовсе микроскопический светлячок.

— Неужели Евпаторийский маяк?

— Нет, — сказала Зоя, — на мысе Лукулл.

Пастухов помнил этот рыжий, обрывистый, постоянно подмываемый морем мыс, неподалеку от которого сохранились остатки береговой батареи. Как давно он там не был, и побывает ли еще когда-нибудь?.. С некоторых пор пришло это чувство (не понимание даже, а именно чувство): с годами все увеличивается число мест, где ты никогда уже не побываешь…

Между тем еще и еще раз мигнул трогательный в своей малости дальний огонек. Трогательный и будто бы слабый, но колючий, ощетинившийся лучиками, как алмазная пылинка, словно сама по себе излучающая свет. А на мысе Меганом высветилась своя пылинка, и это было как в стихах, где «звезда с звездою говорит».

Открывавшийся обзор был поразителен. В Крыму несколько таких мест, откуда можно глянуть на мир с высоты птичьего полета, и Пастухов знал их все — Ай-Петри, Чатыр-Даг, Караби, но только здесь возникал этот эффект: подмигивающие неоновые рекламы, грохочущие через усилители ресторанные оркестры, фланирующие на набережных и центральных улицах шумные толпы были совсем рядом, над ними можно было  п р о с т е р е т ь  р у к у, и в то же время они казались словно отсеченными, отстраненными от тебя, существующими в другом измерении. Такое чувство возникало иногда, когда случалось глубокой ночью в заснувшем доме смотреть, приглушив звук, репортаж о каком-нибудь далеком до невероятности (вроде посадки на Луну) событии. Оно — событие — есть и в то же время его как бы и нет для тебя. Но здесь, в горах, эффект несовпадения был еще острее, его усиливали непривычный для городского жителя, нависший прямо над головой звездный шатер, разбросанные на побережье и невидимые друг для друга одинокие маяки, пружинящая под ногами кошмой целинная трава, прилепившийся к обрыву куст стланика, умчавшийся вниз олень, сама кажущаяся (конечно, только кажущаяся) первозданность этих мест.

— Знаешь, о ком я подумал?

— О тете Жене?

Пастухов кивнул: о ней. Кивнул, даже не удивившись тому, что оба думают так согласно. Это могло бы обрадовать как возвращение к прежнему, давнему. В детстве это было даже игрой, хотя родилось совершенно нечаянно после нескольких таких случаев: «Знаешь, о чем я думаю?» — и следовал ответ. Или: «Знаешь, что я вспомнила?» — и оказывалось, что он знал.

Как же трогательно они были близки друг другу в детстве, хотя разница в возрасте была большой, для детства — просто огромной. Пастухов уже бегал в пятый класс, когда на общей веранде, опоясывающей весь их дом, появилась белобрысая семилетняя девочка с челкой.

— Удивительно получается: лет двадцать, как нет человека…

— Без малого двадцать пять, — поправила Зоя.

— Вот видишь — даже двадцать пять. Четверть века. А до сих пор чувствуешь ее влияние на свою судьбу.

— О ком вы? — спросила Дама Треф.

— О моей тетке, нашем первом наставнике в этих горах.

— Первым был твой отец, — как бы возразила Зоя.

— Отец показал тропы, яйлу, — сказал Пастухов, — а видеть во всем целостную картину научила все-таки тетя Женя. Разве ее «крымский парадокс» не повернул всю твою жизнь?

Зоя пожала плечами: не знаю, мол; может, так, а может, и не так.

— Что еще за «крымский парадокс»? — спросила Дама Треф.

Спросила Пастухова, однако он сказал:

— Тут карты в руки нашей Зое Георгиевне…

«Крымский парадокс» был очередным и, кажется, последним увлечением тетки. Связан он был с глубокой древностью, а если точнее — с античными греками тех героических времен, когда они, греки, путешествуя на утлых суденышках по бурным морям, преодолевая пугающие пространства, раздвигали пределы ойкумены — известного им обитаемого мира. Заключался же парадокс в том, что греки, осваивая Крым, селились, если судить по тому, что мы знаем о них, в неприветливых, голых степных местах (Пантикапей, Херсонес), пренебрегая почему-то красивейшей и благодатнейшей частью полуострова — его Южным берегом. Странно.

«А пренебрегали ли?» — спросила однажды тетя Женя. А когда она спрашивала  т а к, сам вопрос содержал ответ. Обычно это был даже не вопрос. Если она говорила: «Ты опять сбежал с уроков?» — то совсем не для того, чтобы установить истину — ей все было известно. И это — «пренебрегали ли?» — тоже содержало ответ.

Нет! Тысячу раз нет! Просто до сих пор никому здесь не попадались следы античных греческих поселений. Значит, надо искать и найти эти следы. Вскоре выяснилось, кстати, что незадолго до войны о том же настойчиво говорил и писал некий профессор. Он даже подсказывал, где надо искать: в речных долинах Ялты и Алушты.

И вообще оказалось, что вопрос вовсе не нов, просто тетушка первой так вот его окрестила: «крымский парадокс». А озадачивались многие. И обращали внимание на то же, что теперь занимало ее. Ну вот, к примеру, названия некоторых южнобережных мест. Наслоений в этих названиях множество. Как было кем-то подмечено: географические названия напоминают подчас янтарь, в котором застыли доисторические насекомые. Чья только речь не слышится в южнобережных названиях — отголоском, а то и прямо! И романские, и тюркские, и греческие корни. Однако греческие — как правило, относительно поздние. И вдруг будто сама древность — дохристианская, довизантийская — пахнула от слова  П а р т е н и т. (В старых русских текстах писали и «Парфенит» — через фиту.) Парфенос — Дева — главная богиня Херсонеса, античного греческого города в Крыму. Парфениями называли празднества в ее честь. Сколько лет шли споры о том, где находится ее — Девы — легендарный храм!..

Однако  с л о в о  к  д е л у  н е  п о д о ш ь е ш ь. Это тетя Женя понимала. В этом она была вполне современным человеком. Вокруг слова могут нагромоздиться другие слова, а толку? Примеров сколько угодно: древняя Атлантида, наша Земля Санникова. Надо искать  м а т е р и а л ь н ы е  о с т а т к и, как грубо называют обломки оружия, осколки терракоты, амфор и алтарей. Найти их она не успела, да, может, и вообще не смогла бы найти, но, так сказать, в з б у д о р а ж и л а  ю н ы е  с е р д ц а. Особенно Зоино. Это Пастухов и имел в виду.

Подумалось, однако, и другое: Партенит лежал сейчас у их ног, тихо светился левее невидимой в ночи Медведь-горы. Назывался поселок, правда, уже несколько десятилетий по-другому (еще одно словесное напластование, чем-то напоминающее очередной временной слой в археологическом раскопе), но суть от этого не менялась — это был он, он…

Пастухов был уверен — спроси он сейчас: «А знаешь, о чем я подумал?» — и Зоя покажет на эти почти призрачные (их заволакивал туман с моря) партенитские огни. Не успел спросить. Она сказала:

— А помнишь:

Ступаю по ступеням как по буквам,

А помыслы прозрачны и чисты.

Кричу взахлеб, что я еще приду к вам.

В руках две чаши, полные воды.

Зачем несу простую эту воду,

Не ключевую — из водопровода,

Успевшую степлиться на жаре?

Не знаю, но уверен, что недаром

Шагаю в высь, пропахшую нектаром,

Где боги не умеют умереть.

Как странно: им подвластны все народы,

И все богатства суши и морей,

А боги пожелали эту воду.

И с каждым шагом ноша тяжелей…[1]

До чего же это было неожиданно! Но бог с нею, неожиданностью — Пастухов не думал, что напоминание может оказаться таким острым — как удар. А всего-то ему напомнили полузабытые (да что там — совсем почти забытые) строчки. Они были для него сейчас и свои и чужие. Как женщина, которую любил, а потом вдруг встретил в пестром людском многолюдстве с другим. И было удивление оттого, что эти строки существуют сами по себе, независимо от него, ему не подчиняясь. Не так ли происходит и с нами самими, когда, чуть подросши, вырвавшись из любящих рук, мы спешим почувствовать свободу, не замечая полных тревоги глаз… Сейчас такую тревогу испытывал Пастухов.

— Что это? — спросила Дама Треф.

Можно было (и хотелось) ответить усмешкой и пожиманием плеч: стихи, мол; сама, что ли, милая, не понимаешь? Но само это желание возникло от неожиданности, неловкости, и это он тоже понимал. Да и ясно же было, что она хотела сказать, а коль так, то зачем обижать человека? Промолчал. И Зоя заговорила совсем о другом. Тоже поняла — что-то свое, то, что ей нужно было понять.

— Я вас не познакомила, — сказала она. — Это Елизавета Степановна, наш художник.

— Уже бывший.

— Но собирается приехать и в будущем году.

— До него дожить надо.

— Вам не идет ваше имя, — сказал Пастухов.

Она будто и не удивилась, спросила только:

— А какое же идет?

— Дама Треф.

Она рассмеялась и вспомнила, видимо, разговор в кают-компании:

— Вот оно что… А как вы назвали Нику?

— Никак. Просто Восторженной Барышней.

И опять вмешалась Зоя:

— …А это мой друг. С детства. Саня. Александр Николаевич.

— А Нику назвали — Никак… Ничего-то вы, друг детства, не понимаете…

Не стоило так думать, но Пастухов, усмехнувшись, подумал: «Разговорчивая дама. Не в масть. Даме Треф более к лицу быть молчаливой». Впрочем, понимал, что дал ей повод вести себя с ним так.

— А «крымский парадокс» не состоялся… — Зоя сказала это скорее всего, чтобы увести разговор от колкостей, но Пастухов тут же отозвался:

— То есть?

— Никакого парадокса нет. Все объясняется, и очень просто. Не было здесь античных греков. Нечего им здесь было делать. Они селились, где удобно торговать, а здесь были лесные чащи, овраги, ущелья и никаких дорог.

— А как же «торжище Партениты»? — спросил Пастухов.

— Ты, я вижу, готовился к разговору…

— Нет, ей-богу, нет. — Он будто оправдывался перед Зоей, хотя никакой нужды в этом не было. — Даже не посмотрел толком тети Женины бумаги.

— А где они, кстати?

— Здесь, у мамы.

Елизавета Степановна — Дама Треф шла рядом, то ли слушая, то ли не слушая, и бог, казалось бы, с ней — пусть идет, но Пастухов обратился к ней, объясняя, что «торжищем Партениты» издревле называли вот этот светящийся сейчас внизу электрическими огнями поселок. Просто Партенитом он стал-де потом, а до этого был «торжищем Партениты», и это отмечено в источниках.

— Как звучит, а? «Торжище Партениты»… Тете Жене название казалось неслучайным.

Пастухов говорил горячо, взволнованно и сам это чувствовал…

— Значит, было здесь торжище, а ты говоришь, нечего им тут делать. — Теперь он обращался к Зое. — А рядом — вспомни — был  Б о л ь ш о й  М а я к… И сам характер здешних бухточек вполне предполагает гавань… Ну что же ты молчишь?

Зоя казалась (да, пожалуй, и была) суховатым, сдержанным человеком. Такие вспышки, как недавняя, когда она стала читать стихи, не были ей свойственны, но сейчас она рассмеялась.

— По-моему, Елизавета Степановна права. Ты поторопился прощаться с молодостью.

— Это еще что? — сделал вид, что осердился, Пастухов. — Уж не хочешь ли ты сказать…

— Хочу. Хочу сказать, что молодость не так плоха, чтобы спешить с нею расставаться.

— Но вспомни, — сказал, напустив на себя важность и даже остановившись, Пастухов: — «В пору седьмицы шестой укрепляется разум у мужа, и необдуманных дел он уж не хочет свершать…»

Он даже подчеркивал цезуру движением руки.

— Шестая седьмица — это сколько же? Шестью семь — сорок два, а тебе и сорока нет…

— Ладно, не развенчивай меня в глазах…

— Дамы Треф?

— Теперь уже и не знаю. Елизавета Степановна поглядывает совсем как пиковая дама.

Это была неправда. Она смотрела на него с любопытством. И даже сама вступила в разговор.

— Александр Николаевич говорил так горячо, что мне захотелось узнать, кто же прав. И может ли это иметь отношение к нашим раскопкам.

Зоя ответила с видимой неохотой:

— Название «Партенит» действительно связывали с херсонесской Девой. Соблазнительно. Как бы лежит на поверхности. Но христианская Богородица тоже ведь  д е в а. Саня говорил об источнике, но он не такой уж и давний, этот источник. И там сказано, что Партенит — ныне местечко, находящееся на левой стороне Аю-Дага, — вероятно, получил свое название от храма, бывшего на этом месте и посвященного Деве Марии… Так что возможен и такой вариант.

Однако оставшись с Пастуховым вдвоем в кают-компании, Зоя опять стала другой. По-девчоночьи, по-сестрински, как младшая, глядя на него, она спросила с любопытством, но и насмешливо:

— Понравилась?

И будто не было двадцати пяти лет — господи! четверти века уже — с тех пор, когда она последний раз глядела на него так и пыталась при этом, заглядывая через плечо, прочитать записку от Любочки Якустиди, которую сама же и принесла ему. Но они прошли, эти четверть века, и уже нельзя было просто шлепнуть ее вместо ответа или дернуть за нос (и впрямь несколько длинноватый), поэтому он спросил, напустив на себя непонимание, вполне лицемерно:

— О чем ты?

— Не притворяйся. Я же все вижу. Кстати, она тоже москвичка.

А на столе, забытый всеми и одинокий, беззвучно плясал в бликах неверного света серебряный мальчик с пальчик — голый, но почему-то в шляпе. Плясал, улыбался и сам не мог понять, кто он, а главное — зачем и как оказался здесь!

Боги из жалости даровали смертным неведение будущего и способность забывать. И вот теперь один из них как бы свидетельствовал, что это относится и к ним самим — богам. Что привело тебя сюда, мальчик?..

2

Явно того не желая, Зоя меня огорчила. Она не сказала об этом прямо, само слово не было произнесено, но как бы дала понять: тетя Женя была, мол, дилетанткой.

Осуждения в этом не было, да и не могло быть: не те отношения. Было скорее нечто похожее на трезвую переоценку взрослыми детьми своих родителей или учителей. Выросши, мы делаемся обидно-снисходительными, начинаем как-то слишком уж замечать их слабости и недостатки.

Дилетантка? Ну и что? Шлиман, которого так кстати вспомнил Ванечка, этот строитель-мотоциклист, тоже, по нынешним понятиям, дилетант. А Тютчев? А Бородин? А Грибоедов? А Тацит? А Юлий Цезарь? А… Словом, этот перечень может быть бесконечным.

Конечно, управлять самолетом, строить дома, руководить хозяйством и вести археологические раскопки должны специалисты. Но все перечисленные выше великие дилетанты и были специалистами: Шлиман не только раскапывал Трою, но и весьма оборотисто занимался коммерцией; Бородин был профессором органической химии, а Тацит — проконсулом провинции Азия. Или вот еще один хрестоматийный пример: как-то некий морской капитан, а после него некий летчик взялись за перо и снискали славу в качестве писателей. И летчик и капитан были хорошим летчиком и надежным капитаном.

Однако что, собственно, я хочу доказать? Что быть дилетантом хорошо? Но самому же эта мысль представляется сомнительной. Всегда ли хорошо? Жизнь сложна, и то, что нравится в одном случае, в другом может оказаться ужасным. Музицирующий доктор нас умиляет, но кто согласится лечиться у музыканта, который вдруг вздумает врачевать?

Впрочем, тут возможен и другой взгляд: бренькающий на фортепьянах любитель серьезному музыканту кажется небось пошляком, а графоман у настоящего поэта вызывает брезгливость. Или это тоже не так?

Посягну на большее, рискну сказать, что все мы в чем-то дилетанты. А иногда даже не «в чем-то», а как раз в том, что сами считаем главным своим занятием. Разве не кажутся нам наивными дилетантами люди, пытающиеся рассказать, объяснить природу гения? Будто это возможно! И великий ученый — разве не дилетант он перед лицом Господа Бога? Я называю этим именем то сцепление сил, которое управляет миром…

Так или иначе, но тетя Женя была  п р е к р а с н ы м  дилетантом. Даже если в дилетантстве и есть что-либо плохое, к ней оно не прилипло.

Да и Зоин муж Олег — такой же. Конечно, душа и мозг всего предприятия — Зоя, но двигатель, мотор — Олег с его незаконченным инженерным образованием. Бросил все и пошел за ней, а еще говорят, что любовь стала пережитком прошлого… Как бы не так! Сам он, правда, только ухмыляется, когда разговор заходит об этом, но факт есть факт. Растворился мужик в женином деле и рад этому.

А может, археология или золотоискательство (археологи не простят, что я два этих понятия поставил рядом) были его нераскрытым, до поры тайным для него самого призванием? Тоже может быть.

Вот ведь что оказалось важным: удачливый человек с легкой рукой. Такой, скажем, пойдет в компании за грибами — наберет больше всех, будет удачливее, всех на рыбалке, на охоте. Его удачливость сработала и здесь. Когда в ковше экскаватора оказались какие-то черепки и железки (строители, по правде говоря, на них не обратили внимания; подобрал их в отвале лесник с нижнего кордона, и уже от него весть пошла дальше), Олег тут же примчался на трассу газопровода. Походил вдоль траншеи там, где попадались черепки, оглядел это поросшее ковылем, открытое всем ветрам неуютное место. Никого, к счастью, рядом не было. Строители «гнали план» и ушли со своими машинами дальше. Потом взял лопату, отошел на несколько шагов в сторону и начал копать. У них это называется: заложить разведочный шурф.

Крымские горы сложены в основном известняками. В обнажениях — голый, костяного цвета, изъеденный влагой и ветрами пористый камень, карровые поля, а на этих полях поражает правильность, геометричность, что ли, линий, похожих на борозды исполинского плуга. Природа любит играть в геометрию, вычерчивать окружности, параболы, а здесь — прямые… Сверху карры кажутся шероховатой поверхностью гор, идти по ним трудно, все время выбираешь, куда ступить. Они наводят на мысль, будто яйла стремится защитить себя от людей, от овец, от прочей твари.

Мое собственное представление о каррах: зубы дракона. Но никогда и никому я не умел объяснить его.

Однако голые карровые поля больше свойственны восточным яйлам. В других местах их задернило, природа словно набросила на камень зеленое покрывало. Только кое-где из земли торчат источенные временем, оплывшие, похожие на черепа камни. И сквозь глазницы — полынь, ковыль. Почвы мало — на один штык.

Олег рыл неторопливо, спокойно, без азарта. (Так сам теперь говорит. Я не очень в это верю. Хотя, может, и впрямь был спокоен, потому как ничего слишком уж интересного не ожидалось — причины для таких ожиданий не было. Подумаешь, обломки керамики!.. Да в Крыму они встречаются чуть ли не повсюду…) Во втором или третьем копке с лопаты свалился комок, упал, рассыпался, и явилось чудо — золотая монета.

«Почему именно здесь копал, а не рядом?» — «Не знаю». — «Чутье, внутренний голос?» — «Не помню».

А собственно, какой в этих вопросах смысл? Я бы наверняка ничего не нашел. А он пару раз ткнул лопатой и — открытие.

Не обломок амфоры, не кость, не даже наконечник стрелы, а редчайшая (это, правда, поняли чуть позже) золотая монета.

Но опять-таки не о том речь. Монета, другая, третья… За все время их было найдено немало. Денарии Августа (сребреники) попадались особенно часто, выглядели как новенькие — хоть сейчас снова пускай в оборот…

И вдруг — статуэтки. Вот уж чего не ожидали! Не возникала сама мысль о них. Не знаю даже, с чем это сравнить. Ну представьте, что вы отправились в лес набрать опят или рыжиков и вдруг находите под замшелой корягой драгоценный клад. Говорят, что в наших музеях таких статуэток всего не то шесть, не то восемь.

Помнится, когда несколько лет назад при подводных археологических работах была найдена античная статуэтка в Эгейском, кажется, море, то ее фото тут же украсило обложку «Курьера ЮНЕСКО». Но в Эгейском море такой находке не приходится удивляться. Достаточно вспомнить, что там находятся Крит, Лесбос, Хиос, Лемнос, Родос, Потмос и множество им подобных с великой историей островов, — словно взял некто горсть камней и с немыслимой высоты жестом сеятеля разметал по голубой глади, чтобы веселее смотрелось море. В Эгейском море ясно, к а к  они — статуэтки — оказались здесь. Легко понять это было бы и на Понте Эвксинском — нашем Черном море, случись находки в округе, скажем, Херсонеса, Ольвии или Пантикапея. Но в эту горную и лесную глушь как они попали?

Предположения и гипотезы появились сразу же. Некоторые были столь сложны и изощренны, что пересказать их мне просто не под силу. И тут сказал свое слово Олег.

О Таците. Хотя нас, в сущности, интересовал в данном случае не Тацит как таковой, а одно-единственное место в его «Анналах», разговор вначале пошел о самом Корнелии Таците. Иначе Олег, по-видимому, не может. «Прежде чем говорить об Испании, поговорим о Португалии…» Не скажу, чтобы это было принципом Олега — просто по-другому у него не получается. Тем более что личность Тацита, его напряженная манера с мрачноватым, сдержанным пафосом, который внешне будто бы и не проявляется, но ощущается постоянно, — все это представляет даже для дилетанта, знакомого с материалом (будем откровенны) по верхам, немалый соблазн.

Но тут уже я чувствую себя вынужденным несколько отвлечься, сделать отступление. Помнится, где-то у Гёте промелькивает мысль о провидческой проницательности, свойственной истинному поэту даже в молодости. Эта проницательность сродни мудрости, достигнутой житейским опытом. Но ведь опыта-то нет! Откуда же этот дар провидеть судьбы, читать в сердцах у совсем юного Лермонтова, к примеру? Мы поражаемся, а это свойство гения, имманентно (скажем так) присущее ему качество.

Тацит был мудр и опытен, но говорил он от имени человечества, которое было моложе нынешнего на две тысячи лет и находилось в зените юношеской драчливости. Уже прошли потасовки между Афинами и Спартой, минули первые встречи и стычки с варварами, в результате которых греки обосновались на берегах всех известных им морей, расположились там, говоря словами Цицерона, как лягушки по краям болота. (У Цицерона есть, правда, и другое, более изящное сравнение: греческие колонии, говорит он, образовали кайму по краям необозримых варварских полей.) Остались в прошлом греко-персидские войны — это тоже было еще детством. Походы Александра Македонского ознаменовали наступление драчливой юности, которая растянулась на несколько столетий. Достоянием истории стали Пунические войны (римляне приняли эстафету у греков), в нескольких войнах давно сокрушен другой опаснейший враг — Митридат Понтийский, а конца-края потрясениям не видно, зреют новые опасности, вспыхивают новые мятежи, и исподволь закрадывается мысль: уж не является ли это естественным состоянием человечества?

Однако не слишком ли вольно и лихо сказано: «драчливая юность»? Если это и так, меня извиняет то, что почти любая попытка обозначить что-либо чаще всего оказывается неполной, не совсем точной, а то и просто неудачной. Мы довольствуемся понятиями «жизнь», «смерть», но какие споры кипели и кипят вокруг них! И только ли вокруг них! Даже простейшее — «черное», «белое» — оказывается не так уж и просто, потому что нет в природе ничего совершенно белого и абсолютно черного. Понимая всю неполноту определения, я бы сказал, что юность — такая пора, когда человек уже все может, но еще не перестал этому удивляться.

Потрясенный Тацит, кажется, первым рассказал случай, который в разных вариантах снова и снова будет возникать потом в писаниях многих, переживет поколения и века: о том, как в гражданской войне сын пошел на отца, а брат на брата. «Началась резня, знаменитая тем, что в ней сын убил отца…» Трагически этот сюжет будет звучать всегда, но никогда позже в нем не возникнет Тацитово изумление. Тациту еще необходимо в подтверждение подлинности сказанного ссылаться на свидетеля, у позднейших авторов нужды в этом не будет.

«Юлий Мансуэт, родом из Испании, стал солдатом и проходил службу в рядах Стремительного легиона. Дома он оставил малолетнего сына, который вскоре подрос, был призван императором Гальбой в Седьмой легион». Во время усобицы они оказались в противоборствующих лагерях. Сын, «случайно встретив Мансуэта на поле боя, смертельно его ранил; обшаривая распростертое тело, он узнал отца, и отец узнал сына. Обняв умирающего, жалобным голосом стал он молить отцовских манов (духов-покровителей) не считать его отцеубийцей, не отворачиваться от него. «Все, — взывал он, — повинны в этом злодеянии; один солдат — лишь ничтожная частица бушующей повсюду гражданской войны!» Он тут же выкопал яму, на руках перенес к ней тело и воздал отцу последние почести. Это сначала привлекло внимание тех, кто находился поблизости, потом остальных. Вскоре по всей армии только и слышались возгласы удивления и ужаса, все проклинали безжалостную войну, но каждый с прежним остервенением убивал и грабил близких, родных и братьев, повторял, что это преступление, — и снова совершал его».

Это происходило в 69 году.

Рушились устои, размывались основы, падала нравственность. («Правду стали всячески искажать — сперва по неведению государственных дел, которые люди стали считать себе посторонними, потом — из желания польстить властителям или, напротив, из ненависти к ним. До мнения потомства не стало дела ни хулителям, ни льстецам».) Осталось только мечтать «о годах редкого счастья, когда каждый может думать, что хочет, и говорить, что думает», между тем судьбы государств и народов решались на солдатских сходках…

«Не поддаваясь любви и не зная ненависти», надо было увидеть и оценить эти приметы. Тацит увидел и оценил. С тоскою прозрел, что ждет державный Рим, и это прозрение толкователя Сивиллиных книг перебросилось за горизонт, оно отдается в человеческих сердцах поныне.

Есть великие книги, в которых можно отыскать строки, злободневные для любых времен. Одна из них — сочинения Тацита, написанные в пору драчливой юности человечества, когда оно только подходило к эпохе главных своих конфликтов. В этом старик сродни самым молодым из гениев, которые понимали и чувствовали то, что по обычным меркам понять и почувствовать не дано.

Но хватит отступлений, обратимся к «Анналам», вернее, к той конструкции, которую построил на их основе Олег.

Удивительное дело: что может быть эфемернее словесных конструкций и в то же время — что на свете прочнее их?.. Олегово построение, наверное, не из самых крепких, но мы пытались расшатывать его так и этак — устояло. А начал он, как всегда, издалека:

— Как я понимаю, Авл Дидий Галл был одной из палочек-выручалочек этого сукина сына императора Клавдия…

Говорилось это усмешливо, с почесыванием растительности на лице, так, будто один из высших римских сановников Дидий Галл и сам император были Олегу хорошо знакомы.

— Тацит в двенадцатой книге своих «Анналов» вспоминает Дидия дважды. Определенно не испытывает к нему добрых чувств, но и оставить без внимания не может. Есть у него пассаж: «обремененный годами и почестями, Дидий предпочитал действовать через доверенных лиц и их руками наносить поражения врагу». Первый раз у Тацита Дидий возникает здесь, в Крыму, в связи с усобицами и смутами, а потом Клавдий срочно перебросил его на запад в Британию, где тоже поднялась заварушка…

Меня вдруг буквально пронзила (не побоюсь громких слов) эта улыбчивая Олегова вальяжность. Подумалось: неужели вот так когда-нибудь будут говорить о нас, о наших временах? Конечно. А чем мы лучше других? Будут. Да ведь кой о чем  у ж е  г о в о р я т — то академически спокойно, будто выставляя отметку по поведению, а то и с юмором.

— …Нас, однако, — продолжал Олег, — интересует первое упоминание. Цитирую: «Между тем Митридат Боспорский, лишенный власти и богатства и скитавшийся по чужим землям, узнал, что римский командующий Дидий с главными силами своей армии ушел из Боспора…»

Как завораживает эта размеренность старинных писаний! Читаешь с таким чувством, будто держишь в руках хорошо сработанную, красивую и нужную вещь. Приятно.

— Боспор — это ведь рядом. Керчь, Керченский полуостров, — говорил между тем Олег. — А дальше была вот какая история… Только чур не путать Митридатов. Их было много. Самый знаменитый, с которым воевали Сулла и Помпей, — Митридат Великий, он же Понтийский, он же Митридат Шестой Евпатор. А еще были Митридат Мидийский, Митридат Армянский, Митридат Пергамский и упомянутый Тацитом молодой человек, с которым получилось весьма странно. Сначала Клавдий сделал его боспорским царем, а спустя пять лет вдруг прогнал, посадил на престол его братца Котиса. Проводил замену, кстати говоря, все тот же Дидий Галл…

— С чего бы это их меняли? — спросил я.

— А вот тут — не понять. — Мне показалось, что Олег будто обрадовался вопросу. — То есть считается и до сих пор пишут, что причина смены царей неизвестна. Хотя, по-моему, все ясно. Мне кажется, что само его имя побуждало молодого Митридата к чему-то. Такое и теперь бывает не так уж и редко. Конечно, не те масштабы, приложение сил не то, однако случается. Сын или внук великого человека не могут примириться со своей обыкновенностью, с заурядностью своего положения. Стремятся по крайней мере обратить на себя внимание. А тут ведь не просто внук (вернее — правнук), а сам тоже царь, да к тому же носящий имя великого пращура — как тут не возгореться!..

Эта мысль о детях и внуках показалась мне любопытной, и я улыбнулся. Олег заметил улыбку.

— Конечно, с точки зрения строгой науки, это не доказательство, но ты же сам говоришь: «Дилетант». Мне можно. Римляне, должен сказать тебе, все эти тонкости и амбиции понимали не хуже нас теперешних. К тому же они хорошо знали эту семейку. Уроки были. Возьми сына Митридата Великого — Фарнака. Перешагнул через труп папаши и поднялся на престол. Происходило это, кстати говоря, в той же Керчи, на горе, которая теперь называется горой Митридат. Отправил этот труп за море римлянам как свидетельство своей покорности. — Для большей, что ли, наглядности Олег даже рукой махнул на юго-восток; жест показался широким, указующим, направленным как бы и впрямь «за море»… — А через несколько лет поднял хвост, затеял козни, чтобы вернуть потерянные батюшкой владения, и усмирять его пришлось не кому-нибудь — самому Юлию Цезарю. Это ведь о нем, Фарнаке, было сказано: «veni, vidi, vici». Кстати говоря, на латыни, мне кажется, куда лучше звучит, чем по-русски, — «пришел, увидел, победил»…

И это замечание показалось мне любопытным и стоящим.

— Но по-русски тоже неплохо, — заметил я.

— Не то что неплохо, а даже хорошо, но все-таки на один-два градуса слабее. У Цезаря ведь не просто информация о том, что пришел, увидел и победил, а к тому же  х у д о ж е с т в о…

— А теперь давай вернемся «к Испании»… — подтолкнул я Олега ближе к теме.

— Да я и не уходил от нее! Тут все взаимосвязано. Митридата убрали за строптивость, и царем поставили Котиса, который в своем холопстве даже взял римское имя, стал называться Тиберием Юлием Котисом, а императора величал спасителем и благодетелем. Впрочем, «Тибериями Юлиями», случалось, становились и кельты, и германцы, и африканцы, и даже иудеи…

— Тут есть, может быть, и более общая закономерность? — заметил я. — Имя, заимствованное у господствующего народа…

— Конечно, — согласился Олег. — Такое, римское в данном случае, имя, как ошейник, как уздечка — хоть и украшенные серебром, они все-таки ошейник и уздечка, — знак покорности, подчиненности. Но в краях эллинского либо восточного влияния это распространилось меньше, здесь не стыдились своих исконных имен, а Боспор по культуре, по языку был страной греческих традиций… Ладно, а то мы в самом деле отвлеклись. Дидий Галл — больше я его не вспомню — сделал свое дело и ушел. Однако оставил рядом с Котисом некоего Юлия Аквилу во главе нескольких когорт. Таких нянек римляне часто оставляли возле местных царьков и князьков. Для надежности. Вообще надо отдать должное римлянам: они первыми во всех подробностях разработали бюрократический аппарат; до винтика — структура, регламент, чины, должности, награды, наказания — продумали военную машину и — очень важно! — механизм оккупации (тут их вклад в цивилизацию переоценить невозможно). Человечество до сих пор вкушает эти плоды…

…Мне почему-то неловко признаться, но, пересказывая все это, услышанное от Олега, я ловлю себя на соблазне расцветить его рассказ вымыслом и домыслом, подробностями, известными из книг (эти книги об античности как-то незаметно, будто все случилось само по себе, вышли из обихода нынешних «образованных людей», хотя еще в начале века были обязательным чтением; даже «Римская история» Моммзена не издавалась, кажется, уже лет пятьдесят — небось современные историки считают ее односторонней, предвзятой и устаревшей, а противопоставить что-либо свое столь же интересное не могут…), обрядить людей в одежды (с одной стороны, римляне в тогах, с другой — варвары в шароварах), наделить их характерами, сомнениями, страстями, тем более что Олег походя, не придавая этому значения, показал такую возможность. Какой соблазн! А сколько трагических событий! Чего стоит хотя бы история города Успе, этого античного Орадура!.. Он ведь где-то рядом был, этот Успе, в Приазовской степи…

Соединенные силы римлян, боспорцев и нескольких союзных им племен преследовали поднявшего мятеж Митридата. Что за пестрое воинство! С гиком гарцующие на лохматых азиатских лошадках всадники, напоминающая толпу пехота… Как это далеко от классического римского строя, где конница разбита на турмы, легион состоит из когорт, когорта — из манипул, где в считанные мгновения возникает грозный боевой порядок, ощетинившийся копьями, прикрытый щитами, где каждый знает свое место и в «черепахе», и в трехлинейном — по манипулам — строю, когда впереди идут молодые воины — гастаты, во второй линии — опытные принципы и позади — готовые умереть, но не сдвинуться назад ветераны-триарии, награжденные шейными, наручными и нагрудными почетными знаками за прежние бои, дальние походы и штурмы крепостей.

Впрочем, были здесь — как ядро в орехе, как камень в праще — и они, испытанные легионеры, во главе с благородным римским всадником Юлием Аквилой, который впоследствии получит за подвиги от императора Клавдия преторские знаки отличия; да и боспоряне придерживались римского строя.

Домысливая, я мог бы с уверенностью сказать о страхах Котиса — он знал, что сделает с ним брат в случае своей победы, — и о прикрытых маской бесстрастности сомнениях Аквилы, который был здесь истинным хозяином. Но хозяином ли? Он, Юлий Аквила, с горсткой солдат забрался в края, где еще не бывали римляне. На тысячи миль впереди простиралась пустынная, бездорожная степь, справа холмились лесистые отроги Кавказа, перед которым не раз уже останавливались легионы. Сам Помпей Великий не решился вторгнуться сюда с несравненно более мощной армией, когда преследовал уже разбитого наголову старого Митридата. А нынешний, молодой, отнюдь еще не был разбит, и воинству Аквилы было далеко до той, помпеевой армии.

Уклоняясь от решительного боя, который не сулил ему победы, Митридат Боспорский отходил на север. Изматывая мелкими стычками, заставляя все время держаться настороже, он словно заманивал противника, как это делали скифы, в необозримые просторы. И невозможно было сказать, как долго это будет продолжаться.

Аквиле необходим был бой, чтобы разгромить врага, но не менее важно было устрашить, заставить отшатнуться от Митридата всех, кого привлекло громкое и мятежное имя. А таких было немало. Однако настичь противника и вынудить к сражению не удавалось. Что делать?

…Город Успе открылся на холме за рекой. Похоже было, что в половодье река подступает к самым городским стенам, но сейчас выгоревшие луга были пустынны и желты. Нельзя было не оценить выгоды для жителей от такого местоположения: охота, рыбные ловли, выпасы для скота — все рядом. Но как крепость город был слаб, попросту никуда не годился. Стены, сложенные вместо камней из корзин с землею и укрепленные плетнями… Глинобитные хижины лепились одна к другой вокруг каменных домов. Городские ворота были, однако, закрыты.

Глядя на этот город и уже зная, что его ждет, что с ним будет дальше, Аквила думал о поразительном легкомыслии варваров: на что они рассчитывают, поднимая мятежи? Удивительные люди! Свойственное диким зверям стремление к свободе застит им все.

Город замер, как замирает испуганный зайчонок на жнивье — стараясь унять дрожь и прижав к спине уши, уповая только на то, что его не заметят либо просто пожалеют. Здесь, однако, на жалость надеяться не приходилось. Аквила приказал строить осадные башни.

Ближе к вечеру башни придвинули к стенам и стали забрасывать город зажженными факелами и дротами, от которых вспыхивали камышовые крыши домов. Среди осажденных началась паника. Как пишет Тацит, если бы ночь не положила конец битве, осаду удалось бы начать и кончить в один день. Назавтра жители выслали своих представителей, которые просили сохранить жизнь свободным гражданам и предлагали выдать десять тысяч рабов. Аквила отверг капитуляцию. Победа над столь жалким городишкой не тешила его. Ему нужно было нечто совсем иное, он решил действовать «по праву войны» и дал приказ солдатам, уже поднявшимся на стены, н а ч а т ь  р е з н ю.

«Гибель Успе навела ужас на жителей края…» Вырезали всех.

Так было сломлено сопротивление. Устрашенные союзники покинули Митридата, кампания была завершена… Однако какое это имеет отношение к тому, что занимало нас?

И снова Тацит: «При возвращении счастье нам изменило: некоторые из судов (войска возвращались морем) были отнесены к берегам тавров и захвачены варварами, причем были убиты начальник когорты и большинство людей вспомогательного отряда…»

— Это было здесь, здесь! — говорил Олег. — Тавры обитали в Южном Крыму, а здесь самая неприступная его часть. Они занимались скотоводством, охотой, но и рыболовством, морским промыслом, пиратством. Морские разбойники-листригоны, о которых говорят древние, наверняка были таврами. Свободный, никому не подчинявшийся народ. Вступали в союзы со скифами, но жили сами по себе. Беспокоили и греков, и римлян, Херсонес и Боспор — всех, кого придется. Щепотка соли в бурлящем котле. В конце концов она растаяла, но тогда — в средине первого века — это время еще не подошло…

И мы представили себе, что же тогда случилось.

Вспомогательный отряд, о котором говорит Тацит, скорее всего, был когортой херсонеситов. Такие вспомогательные войска создавались союзными Риму племенами и городами, назывались по имени этих городов или племен и составляли когорты по четыреста — шестьсот человек. Незадолго до того римляне помогли отогнать от Херсонеса скифов, осадивших (в который раз за долгую историю!) этот город, и участие херсонесцев в боспорском походе вполне могло быть платой за это. Впрочем, римляне могли и приказать. Возможности для этого были.

Корабли были, видимо, тоже из Херсонеса. Торговый город-порт располагал судами.

Трудно сказать, когда и где их прихватил шторм. Пожалуй, это случилось на третий день по выходе из Пантикапея, когда позади остались и Боспор Киммерийский (Керченский пролив), и Феодосия, и помеченная в древних лоциях-периплах гавань возле нынешнего (уже тогда защищенного крепостью) Судака. Здесь кормчие брали курс на юго-запад, выбрав направление по едва синеющей на горизонте Медведь-горе, оставляя милях в десяти — пятнадцати справа излучину гористого и неприветливого берега — обиталища тавров.

Остроносые гребные суда как бы сплетали тетиву гигантского лука. Но после второй трети пути, когда дуга лука и тетива начали явственно сближаться, а в разрыве гор возникла прикрытая до того хребтом плоская вершина Трапезуса (Чатыр-Даг), нужно было взять круче на юг, подальше от берега, чтобы на безопасном расстоянии обойти опущенную в море голову Медведя.

Место было разбойное. И с одной и с другой стороны Медведя прятались прикрытые скалами укромные бухточки. Из-за любого мыса могли выскочить наперехват «мышиные ладьи» — небольшие беспалубные парусники тавров. «Мышиными ладьями» окрестили их римляне, выказывая презрение и превосходство. Но было время, когда пираты хозяйничали и на Средиземном и на Черном морях. Не пугливые, подбирающие крохи мыши, а волки, и вел их волчий инстинкт, научивший объединяться в стаи, возникать внезапно, преследовать неотступно, биться, не щадя себя. Обычно их добычей становились одинокие, терпящие бедствие суда. Флотилии из нескольких кораблей с вооруженными людьми на борту ничто, казалось бы, не грозило, но  э т у  флотилию терзал шторм: сломал мачты, разбросал суда, лишил управления. Единственной надеждой корабельщиков было укрыться от ветра и волн за широким боком каменного Медведя, в бухте, посреди которой сегодня, как и тысячи лет назад, торчат два крохотных островка — скалы-близнецы. Мы не знаем, как примыкающая к этому берегу местность называлась тогда, может быть, так же, как и в первых известных нам, но более поздних упоминаниях — Горзувиты. Здесь не раз и до этого и потом пережидали непогоду люди (да вот одно из доподлинно известных нам имен — Афанасий Никитин)…

Вероятнее всего, корабельщики не заметили дымок сигнального костра — высоко, на самой кромке обрывистых гор. Не до того было. А то был грозный сигнал. Немного погодя ему ответил дымок на средине горного склона…

Смешанное чувство вызывает судно, вырвавшееся из хватки шторма. Прежде всего — сострадание. Бедолагу-корабль пошатывает, движения замедленны и неуверенны, он будто на ощупь вваливается в гавань или на безопасный рейд. Так и кажется, что, швартуясь, обессиленно ткнется мордой в причал (как собака в колени хозяина) или навалится на этот причал своим ободранным волнами боком. Его жалеешь почти как живое существо. И в то же время — зависть. Люди, которые отдают сейчас якорь, перебрасывают трап, побывали  т а м, у предела человеческих возможностей, их зацепила крылом безудержная и неукротимая стихия. А ты бы мог?..

Но это, кажется, уже из области чувствительной романтики. Умонастроения человека, который  п р о в о ж а е т  и  в с т р е ч а е т, неизменно оставаясь на берегу. Отрешимся по возможности от них…

…Невероятных усилий стоило проскочить буруны у оконечности мыса и вывернуть, ломая весла, в бухту, где только нервная дрожь мелких волн, толчея напоминала о бушующем совсем рядом — рукой подать — шторме. Одни вывернули, вырвались, спаслись, других понесло дальше. И те, кто спаслись, могли утереть бородатые лица, плеснуть в воду масла и вина — благодарственную жертву Посейдону, могли окликнуть друг друга, чтобы узнать, кто цел, а кого волна слизнула в море. Можно было прийти в себя, вздохнуть и оглядеться. Не пришлось. На них почти сразу же напали.

— А может быть, на них напали на берегу, — говорил Олег: — Корабли могли получить повреждения, их могло выбросить на берег. Но в любом случае это был не бой, а избиение. Пленных не брали, потому что рабы таврам были не нужны. Захватили оружие, инструмент, ценности, в том числе эти вот статуэтки, и ушли тропами в горы. А там, в священном урочище, развели костры, наполнили чаши, разобрали добычу, а потом бросили в огонь чужих богов, чтобы умилостивить собственных идолов, бросили то, что казалось ненужным, — бронзового римского орла, магическую змейку, изящную серебряную ложечку, назначение которой им, скорее всего, было непонятно… И так было не раз, пока не сгинули, не растворились в бурлящем котле истории тавры…

— Погоди!..

— …а святилище их занесло пылью, задернило, и образовался  к у л ь т у р н ы й  слой…

— Который дожидался, когда люди изобретут бульдозер и экскаватор?

— Дожидался.

— Значит, так это попало сюда?

— Скорее всего, так.

— А что же Митридат? Что наш герой?

— Это уже другая тема — об измельчании людей.

— Вечная тема?

— Пожалуй. Такая же вечная, как и разговоры о «нынешней молодежи».

— И все-таки?

— Ты помнишь, чем кончил старый Митридат?..

Я помнил. Несколько даже обостренно. Еще с тех пор, как начал интересоваться историей края. А это было в тот период, когда я не без влияния тети Жени дергался между любовью к изящной словесности и любопытством к прошлому рода человеческого. Мама не одобряла это дерганье, она мечтала видеть единственного сыночка, который так трудно дался ей (этого я, правда, тогда не понимал), человеком серьезной профессии — инженером или врачом. Отец доживал последние недели (этого я тоже не понимал, потому что в последние годы привык видеть его больным) и ни во что не вмешивался. Однако, как оказалось, все-таки вмешивался. Просто и этого я тогда не понимал. В моем представлении вмешательство должно было быть громким, решительным, многословным, а отец всего лишь не проявил интереса к моим литературным экзерсисам. Однажды я подсунул ему произведение иного жанра — некий мемуар на историческую тему. Обычное юношеское графоманство сродни ветрянке и кори, но я ему конечно же придавал о-гром-ное значение. Это было вполне компилятивное сочинение (а другим оно и не могло быть) о финале Митридатовых войн. Старик Митридат поразил меня размахом самого замысла. После всех своих несчастий, разгромленный, разбитый, он по-прежнему задумывал сокрушить — не больше и не меньше — могущественный и ненасытный Рим. Предполагался союз с другими народами, великий поход и вторжение в Италию с севера. Наш маленький полуостров стал в то время одним из мировых центров. А произошло это потому, что сюда, в последнее из своих владений — окраинный Боспор, перебрался (мягко сказано, правильнее — просто бежал) старый Митридат. Но даже в поражении, в бегстве он вызывал у меня тогда восхищение. Что поделаешь! Свойство юности — искать и находить себе  п р е д м е т. Я его нашел, листая тети Женины книги. Мрачноватое восхищение у меня вызвало даже то, что весть о гибели Митридата была встречена в Риме всеобщим ликованием. Рим вздохнул с облегчением…

Прочитав, отец посмотрел на меня с любопытством.

— Неплохо, — сказал он.

— Что — неплохо?

— Да все, пожалуй. И язык и стиль…

— Но? — спросил я, уже в то время как бы понимая, что обязательно должно быть какое-то «но», и все-таки надеясь пожать успех хотя бы в скромных семейных масштабах.

— Да можно бы, пожалуй, и без «но», — сказал отец, поглядывая на меня теперь уже с сомнением, словно не решив, стоит ли продолжать. — Однако если ты настаиваешь…

В глубине души я ни на чем таком не настаивал и вполне обошелся бы без всяких «но», но кто и когда в этом признавался?

— Однако если ты настаиваешь, — повторил отец, — то объясни мне, что нового, сравнительно со всем прежним, сказал ты своим мемуаром?

Да, именно от него я впервые услышал это так непривычно для меня прозвучавшее в единственном числе слово.

— А что тут может быть новое? — сдержанно раздражился я, а он посмотрел на сей раз удивленно и холодновато. Однако ответил:

— Взгляд, подход, оценка. З а ч е м  ты это написал?

— Не слишком ли ты многого от мальчика хочешь? — не согласилась с отцом тетка. — Да и нужно ли все это? Пусть учится, пробует. А ты — «взгляд, подход, оценка»… Так уж сразу. Еще успеет шею себе свернуть.

Она, помнится, вязала. Пристрастилась совсем недавно и неожиданно для всех нас (вязание  н е  в я з а л о с ь  с ней, каламбурил отец), но именно пристрастилась, отдалась новому занятию запойно, так с нею бывало всегда и во всем — от работы до курения. На этот раз был, правда, и некоторый вызов, демонстрация: за спицы взялась, когда пришлось уйти на пенсию.

А дальше разговор пошел, как это часто бывало у нас в доме, бог знает о чем — отнюдь не только о моем «мемуаре» и даже не только о занятиях историей. Наступили времена, когда можно было приводить примеры из сравнительно недавнего для них, взрослых, прошлого. Да, собственно, даже нельзя было обойтись без них, настолько всех потрясли события после смерти Сталина. Говорили отец с теткой. Мама, по обыкновению, молча занималась хозяйственными делами. В тот раз, кажется, гладила.

Вспоминали шумные, с оргвыводами, поношениями, рубкой голов и крушением судеб переоценки чего-то — то ли вопроса о происхождении славян, то ли значения кавказской войны под водительством Шамиля, то ли чего-то еще. В разговоре мелькнула фамилия молодого местного историка, который после такой дискуссии (довоенный еще случай; а темой дискуссии был этногенез скифов) покончил с собой. «Как? Почему?» — не мог понять я. «Господи! — сказала тетка. — Да его же обвинили во вредительстве!» «То есть как? Ну и что?» — дергался я.

Потом перекинулись на кампанию за внедрение мичуринской биологии. Она обернулась в наших краях массовой вырубкой кипарисов («Как? Зачем?») и директивным насаждением цитрусовых, которые упрямо и злостно вымерзали. И смех и грех: на этой кампании, оказывается, выплыл, стал лауреатом и доктором один наш знакомый и чуть не погиб другой, занимавшийся генетикой, а потому причисленный к вейсманистам-морганистам…

Не были забыты дискуссии в языкознании, врачебные дела и оценки кибернетики как буржуазной лженауки. И опять я ничего не мог понять: «Как? Не может быть!»

Кончилось тем, что мама не выдержала: «Может, хватит на сегодня?» Это была крайняя степень ее протеста, но если он возникал, то пренебрегать не стоило. «Хватит» относилось не к мужу и золовке — пусть себе говорят, что хотят, в их разговоры она никогда не влезала. Все ее мысли, заботы и тревоги были о мальчике (как мне это понятно  т е п е р ь!), а на него «жалко было смотреть».

Я между тем скоро забыл этот разговор. (Утро несло свои сложнейшие проблемы. Накануне мне было сказано, чтобы я «отвалил» от Любочки Якустиди, иначе-де повыдергивают ноги и спички вставят. Пренебрегать этим было нельзя, предупреждение делали серьезные ребята, но и отступиться невозможно. При одном воспоминании о том, как она учила меня целоваться — в первый момент губы после купания были прохладны и солоны, а потом простодушно позволила залезть дрожащей рукой под кофточку, бросало в жар…) Вернее, мне казалось, что я забыл, на самом же деле разговор где-то отложился — так бывает в детстве. Жизнь не стала казаться после него хуже, чем она есть, но был сделан шаг к пониманию того, как она сложна, противоречива и непредсказуема, что легких путей в ней нет. Не понимание даже, а предчувствие. Понимание приходит потом, когда мы взрослеем.

А после смерти отца я понял и нечто другое. Он ведь тогда умирал и знал об этом (я отмахивался, не хотел думать ни о чем таком, а он — знал); физически страдал, а постоянная боль отнюдь не делает нас лучше и добрее — она в немалой степени выключает мозг, парализует интеллект, сужает поле зрения; его недалекое будущее было бетонной плитой на городском кладбище, его лично уже не касались проекты строительства высотных зданий в нашем городе или будущее Азовского моря после перекрытия Дона плотиной Цимлянской ГЭС, реконструкция музея, в котором работала (теперь уже — после ухода на пенсию — простой смотрительницей) тетя Женя, его не должны были занимать академические, но тем не менее тоже ломавшие чьи-то судьбы споры вокруг личности предводителя боспорского восстания скифа Савмака (это восстание, кстати, тоже имело отношение к Митридату) и яростные, со взаимными обвинениями, до красноты в глазах споры о том, что было причиной гибели 13 декабря 1941 года партизанского отряда в наших горах, — он умирал и знал, что умирает, он был бухгалтером, а не строителем, проектировщиком, специалистом по экологии или историком, он был командиром артиллерийской батареи, а не партизаном — он не имел отношения ко всем этим проблемам и событиям и все же думал и говорил о них. Понадобились годы, чтобы память об этом проклюнулась как росточек из зерна и стала для меня уроком.

Вернемся, однако, к вопросу моего друга Олега. Я помнил, чем кончил старый Митридат. Весть о мятеже застала его в акрополе Пантикапея. (Я не раз потом стоял на месте, где некогда был этот акрополь.) Усовестить мятежного сына Фарнака не удалось, и Митридат приказал принести яд. Сначала чашу пригубили его жены, наложницы и дочери. Но на самого старика яд не подействовал, он с юности будто бы приучал себя к ядам, чтобы не быть отравленным. И тогда царь приказал убить себя мечом. Я даже запомнил имя телохранителя, который сделал это, подчиняясь приказу. Его звали Бетуид, он был кельт по происхождению.

Что же касается молодого Митридата, то после поражения он выторговал себе жизнь, был доставлен в Рим и с позором выставлен на Форуме. Его показывали толпе: вот тот, который покушался, пытался, дерзал… И так будет с каждым, кто поднимет руку…

Но почему не бежал, не скрылся, не затерялся в степи?! Неужто и тогда это было невозможно? Я всегда поражался этой невозможности для человека (даже в те времена) исчезнуть и скрыться.

…И, наконец, еще одно отступление — как бы постскриптум к этой главе. Несколько запоздалый, надо признать, постскриптум.

Как получилось, что я вдруг сполз на рассказ от первого лица и этим, быть может, сбил с толку, а то и раздражил кого-нибудь? Было — «он», стало — «я»…

Нечаянно. Для меня самого это оказалось неожиданностью. Каюсь.

Никаких претензий на новации в области формы здесь нет. Более того — боюсь, что этим покажу как раз свою беспомощность.

Есть вещи, которые не то что не хочется — язык не поворачивается говорить о себе. И я начал рассказывать о некоем Пастухове, по возможности держа дистанцию от него. Благо фамилией не удивишь — сколько нас, Пастуховых!.. Но, как видно, переоценил свою способность отделить себя от рассказчика. И прорвалось: «Я, Пастухов А. Н., думаю то-то и то-то…»

Странным образом оказалось, что и в таком рассказе есть свое удобство, что временами это дает возможность быть даже более откровенным. Только и всего.

Надеюсь, что это чистосердечное признание смягчит кого следует, а я уж буду продолжать как получится, как смогу.

3

С утра, едва успели позавтракать, нагрянули гости: один из хозяев здешних угодий и с ним двое. Предупредили, что после обеда начнется охота, а это значит, за пределы лагеря и раскопок — ни ногой. Хозяйство-то заповедное, но и охотничье…

«Надеюсь, понимаете?..»

«Да-да, конечно».

«Чтоб полный порядок…»

«Не сомневайтесь», — заверял Олег.

Нет, гостями этих визитеров назвать было нельзя: быстрый, инспектирующий взгляд, уверенная повадка. А с другой стороны — суетливость, некоторая даже искательность Олега: хочешь жить — умей вертеться. Археологи-то — временные жильцы, неожиданные постояльцы, а истинные хозяева — вот они.

Зоя в разговоре участия не приняла. Она вообще не отличалась светскостью, с детства была букой. Взяла планшет и ушла вместе со всеми на раскопки.

«Могла бы и остаться…» — подумал было Пастухов. Старший из визитеров (впрочем, старшим ли он был? разве что по возрасту…) как раз спросил о последних находках — хотел, видимо, «угостить» ими своих спутников. И тут роль хозяйки взяла на себя дежурившая в тот день на кухне Ника.

— Как хорошо, что вы напомнили! — в обычной своей восторженной манере воскликнула она. — Вы нашего Посейдончика видели? Другого такого нет ни в лондонском Британском музее, ни в парижском Лувре… Это не иначе как миниатюрная копия какой-нибудь гигантской статуи. А Гермес! Вам нужно обязательно посмотреть на него! Уникум!

Еще совсем недавно Пастухов готов был бы ручаться, что девчонка говорит — как птичка поет: без всякой задней мысли, просто выражает свои восторги, а сейчас сдерживал ухмылку: здорово они спелись с Олегом в стремлении произвести впечатление на почтеннейшую публику… Британский музей, Лувр… Однако ведь правда, все правда. Жаль только, что приходится выдавать ее в такой балаганной манере. Правильно, видимо, сделала Зоя, что ушла.

— У вас даже стряпухи становятся ценителями искусства… — заметил один из сопровождавших, сдержанно улыбаясь.

Олег уже вышел, отправился в штабную палатку за находками, а оставить это без ответа не хотелось, и Пастухов тоже включился в игру:

— У нас нет стряпух. И Вероника Сергеевна не стряпуха — просто ее очередь дежурить на кухне. Вероника Сергеевна художник из Государственного исторического музея в Москве.

Отбрил. Объяснил, так сказать, «who is who». Однако нужно ли это было делать?

А наибольший интерес гостей вызвали золотые монеты и статуэтка Гермафродита — Олег знал, что показать, чем удивить.

Гермафродит и впрямь был странен. Разглядывая его накануне, Пастухов невольно подумал о непредсказуемости художественных решений. Статуэтка в передаче  с у т и  замысла была, если это применимо к данному жанру, предельно лаконична — две детали, всего две детали для передачи мужского и женского естества. Была она в этих деталях предельно, до наива реалистична, но также и предельно условна. Гостей привлекло то, что относилось к реализму. Улыбнувшись, переглянулись.

— И много вы наковыряли этих кругляшей? — спросил, беря в руки золотой статер, Главный Хозяин (главный ли?).

Как тут не вспомнить: показывая монету Пастухову, Олег трогать ее не дал — только открыл коробочку.

— Ну что вы, — сказал Олег. — Таких статеров во всем мире раз-два и обчелся.

— Во всем мире раз-два, а у вас, глядишь, кубышка… — подмигнул Главный Хозяин.

— Дело не в золоте, — возразил Олег. — Вот мы нашли такой же, только фальшивый, бронзовый с позолотой. А для науки цена ему не меньше, чем золотому.

— Для науки — может быть, — хохотнул Хозяин, — а если зубы вставлять?

Разговор перевела на другое Ника. Словно забыв о свойственной ей восторженности, она спросила буднично и озабоченно:

— Как же с водой будем? Если предполагается охота, то машина к нам после обеда не придет — не пропустят…

— А вы попросите наших гостей-хозяев, — как бы посоветовал Пастухов. — Может, дадут своего «козлика» на полчаса привезти пару бидонов от источника, а мы им пока раскопки покажем. Вряд ли откажут даме…

— Ой, и правда! — радостно воскликнула Барышня. — Сделайте, пожалуйста!

Вот тут и отыгралось объяснение Пастухова «who is who».

— К сожалению, нет времени, — сказал тот из сопровождающих, которого «отбрил» Пастухов.

— Ничего, — хохотнул Хозяин, — мужики у вас здоровые — пару бидонов и на себе притащат.

— Кстати, познакомьтесь, — сказал Олег. — Наш гость из столицы — журналист Александр Николаевич Пастухов.

Раньше надо было знакомить. Да и помогло ли бы? А так получалось, что представил одного из мужиков, которым предстояло тащить снизу от источника бидоны. Визитеры называть себя и руки протягивать не спешили, только глянули чуть внимательней прежнего, потому и Пастухов лишь кивнул головой.

С тем и расстались.

Ника залилась смехом:

— И надо же!.. С чего это вы взяли, что я — Вероника, да еще Сергеевна, и к тому же художница?

— Был уверен, — с деланной серьезностью ответил Пастухов.

— То есть? — теперь уже по-настоящему удивилась она.

— А вы никогда не пытались, глядя на человека, представить, кто он и как его зовут?

— Кто он — пробовала и почти всегда ошибалась, как вы со мной. Что это у вас художницы на уме?.. — Она спросила лукаво, с растяжкой, явно намекая на Даму Треф и давая возможность сказать что-нибудь в ответ, но Пастухов предпочел пренебречь этой возможностью. — А угадывать, как зовут человека, по-моему, вообще пустое.

— Но я имею в виду другое. Не как зовут человека по паспорту, а как его  д о л ж н ы  были назвать.

— Не понимаю.

— Ну вот, например, я знаю женщину, которая терпеть не может свое имя Изабелла и просит, чтоб ее называли Наташей…

— А мне мое нравится. Никакая не Вероника, а просто Ника.

— Но вы совсем не победительница… Вы из тех, кого нужно брать за руку и вести…

— И снова ошиблись. Я знаете кто? Химик. Назло маме. Она хотела, чтобы я стала врачом.

— Назло?

— Ну во всяком случае — вопреки. В этом году закончила и собираюсь в аспирантуру.

— Все это хорошо, — сказал Олег, — а как быть с водой?

До источника было километра два, и при этом метров двести вниз по склону. Неужто и в самом деле переть на себе эти чертовы бидоны?

— Не пойму, зачем ты так хотел понравиться этим людям? — спросил Пастухов.

— Характер такой, — с некоторым раздражением ответил Олег. — Хочу, чтобы все меня любили. Жизнь заставляет. По идее, как должно быть? Каждый делает то, что ему положено. Мы должны исследовать памятник, а кто его должен охранять, когда нас нет? Они. Их территория. Заповедник. Кордоны. Егеря. Даже вертолеты летают — боятся пожаров. Ну и поглядывали бы. Прошу: поглядывайте. И закон этого требует. Там даже сказано: на землепользователей возлагается ответственность, и так далее, и тому подобное. А попробуй заставить их выполнять этот закон.

— Погоди, — сказал Пастухов, — а что может случиться?

— Чудак. Ты посмотри вокруг. Где мы? На самом краю яйлы. Рядом лес. Можно подойти — никто и не заметит. В войну самые партизанские места были. Я сам пешочком наведывался прошлой зимой, чтоб посмотреть, все ли в порядке, и никакие егеря не заметили. Опять-таки — возвышенность. Нас здесь не видно, а перед нами все как на ладони. И рядом дорога. Можно не только подойти, но и подъехать. С лопатами и кирками. В тот раз я, кстати, видел какие-то следы… А памятник — таврское это святилище — лежит как на блюдечке. Разграбить его — раз плюнуть. Глубина культурного слоя в пределах полуметра, и это давно уже не секрет… У некоторых людишек в городе уже видели кое-что о-о-очень похожее на наши находки…

— Неужто?..

— Да-да. Как к этому относиться? У меня сердце болит… Браконьерам-то плевать на все, кроме золота и серебра. Черепки, стекляшки и железки их не интересуют. В лучшем случае выбросят, а то и растопчут от злости. А тут попадаются фрагменты такого античного стекла!.. Да если и ничего не найдут, все равно насвинячат, нарушат слои, исказят картину.

— И ты…

— А я, поскольку ничего требовать не могу, прошу, молю и заискиваю: будьте добры, пожалуйста, ради бога — вы же видите, какой я хороший, какие все мы хорошие. Поглядывайте. По возможности дайте нам спокойно работать, а когда мы уйдем, все-таки поглядывайте, не оставьте своими милостями…

— А если без юродства? — сказал Пастухов. — А просто взять и написать в газету?

— Думал уже. Боюсь. Польза будет ли, неизвестно, а вред — точно. Одни — вроде сегодняшних гостей — обозлятся, а другим — браконьерам — сами дорогу укажем.

— Браконьеры, по тому, что ты говоришь, и так все знают, а эти — пусть злятся. Лишь бы дело делали…

— Не говори!

— А чего ты от них, собственно, хочешь?

— Чтобы осенью, когда мы уйдем, взяли территорию под охрану.

— А они?

— Говорят, что она и так охраняется.

— Ну.

— Пусть тогда подпишут акт — нам для спокойствия, им для большей ответственности.

— Акт — это ты сам придумал?

— Кой черт сам! Положено. С них взятки гладки, а с нас шкуру снимут, если случится что, а акта о передаче под охрану не будет.

— А они отказываются?

— Да все смешочками — тянут, увиливают. Я же говорю: территория и так, мол, охраняется… Нас толкают, по сути, на то, чтобы мы молчали, если даже тут и поработают грабители.

— Делают соучастниками грабителей?

— Не совсем так, но и так. Потому что все неприятности — на нас: не обеспечили охрану. А если не обеспечили, то можно ли доверить вести раскопки дальше?

— Сказка про белого бычка… Черт бы его забрал, это золото!

— Это вы зря, — сказала помалкивавшая до поры Ника. — Смотрите, какое оно. Как солнышко. А солнышко разве виновато, если мы обгораем на пляже?

— И эти твои друзья… Как сразу возгорелись: много ли наковыряли кругляшей?

— К этому я привык, — усмехнулся Олег.

— Они же не поверили твоим рассуждениям о золоте. Мели, мол, Емеля. А сам небось тоже о золотишке мечтаешь. А?

— Это ты верно. Золото как-то сразу вносит неловкость, вызывает ажиотаж. И пишущая публика на это больше всего клюет. Найди мы здесь золотую пектораль килограмма на три весом — восторгов не обобраться. Но мы-то нашли не меньше. По значению, я имею в виду.

— Статуэтки?

— Это само собой. Это у нас в кармане. Тут кое-что еще вырисовывается…

— Базилика?

Базилику Пастухов видел, и она, признаться, не произвела на него впечатления: груда камней, бесформенный развал. Сам не обратил бы внимания, прошел бы мимо, да и строители, которые, роя траншею для газопровода, зацепили край этого развала ковшом экскаватора, тоже не увидели ничего, кроме груды камней. Но приметливые археологи заметили полукруглый алтарный выступ на восточном торце, расчистили каменные плиты пола и вынесли заключение: рядом, буквально рядом с античным варварским святилищем уже в те времена, когда от этого святилища и следа не осталось, вырос небольшой, даже крохотный, средневековый христианский храм. Но при всей своей малости кому-то и зачем-то он все-таки понадобился, и именно здесь. Это наводило на размышления: значит, было что-то притягательное в этом ныне пустынном и заброшенном месте, что-то влекло сюда людей…

— Базилика не очень пока занимает, — сказал, однако, Олег. — Как будет дальше — не знаю, а пока: таких базилик на побережье — иногда в самых неожиданных местах — немало. А вот  д о р о г а…

Олег так выделил это «дорога», что следовало бы спросить, о чем он, но Пастухов промолчал, только посмотрел удивленно: ни о какой дороге до сих пор речи не было. Подумал при этом: все влюбленные — фанатики и все на один манер; они ищут (и находят!) новые и новые прелести у своего  п р е д м е т а, даже родинка на носу любимой женщины кажется им очаровательной. Вот и этот, влюбленный то ли в яйлу, то ли в свое святилище, то ли в археологию вообще, то ли просто в собственную жену, которая принесла ему такое экзотическое приданое, отыскал (углядел?) в том, что было, что-то еще…

— Мне не дает покоя дорога. И даже не та, что ты думаешь…

С чего он взял, будто Пастухов думает о какой-то дороге?.. Какая, однако, прелесть: ему кажется, что все думают о том же, что и он. И это при том, что наивным или — упаси бог! — глупым парня не назовешь. Зойке определенно повезло с мужем…

— Дорога, которая ведет с Южного берега сюда, в горы, и дальше через леса в крымскую степь, дело понятное: здесь перевал. Но на яйле местами прослеживается еще одна дорога. Не просто старинная, а  д р е в н я я. Кое-где со следами подсыпки и затесов. Возникает то тут, то там, будто пунктиром. Идет вдоль яйлы параллельно морю. Я называю ее рокадной.

— И что же она? — подал все-таки голос Пастухов.

— Не римская ли это via militaris — военная дорога? Не связывала ли она Херсонес с Пантикапеем? Вспомни того же Тацита: часть войск возвращалась морем. Тогда выходит, что большая часть возвращалась посуху. Но каким путем? Опять же Аквила располагал всего несколькими когортами. Не рискованно ли с таким отрядом идти через северные предгорья и степи, где господствовали скифы и сарматы? Не было ли более безопасной и короткой (а римляне обожали кратчайшие пути) дороги? Если была (а я верю), то она проходила здесь.

— Какая же тут безопасность — а тавры?

— Для регулярного, хорошо вооруженного отряда на открытом плато тавры большой опасности не представляли. Да их и немного, я думаю, было, тавров… Знаешь, не будем больше об этом пока говорить. Я просто не удержался, когда ты о золоте заговорил. Что золото! То есть я, как ты понимаешь, золотым находкам рад, но еще бы какой-нибудь фрагмент надписи, следы римского лагеря или дорога…

— Желаниям предела нет? — усмехнулся Пастухов.

— Пока силы есть, будем искать. А вообще все это — предположения, надежды. Кстати, думаю, что римляне не первыми воспользовались этим путем, римляне, скорее всего, его только улучшили, подправили.

— Идея-то хоть твоя?

— Не совсем. Римскую дорогу лет двадцать назад искал и нашел в Крыму Фирсов. Интересный, говорят, был мужик. Доктор наук, но не наших, исторических, а геолого-минералогических. Представляешь? Стихи писал. А на археологии зациклился. Тоже, считай, дилетант. Интересовался римской крепостью Харакс. Ее давно копают. Нашли термы, стены, казармы легионеров… Масса керамики. Где-то поблизости была гавань кораблей Равеннской эскадры — представляешь, откуда забрались? Они боролись тогда с пиратами на всех морях… Главной базой у них был Херсонес, ну а Харакс — это здесь, возле Ласточкина гнезда…

Ирония судьбы, подумал между тем Пастухов. Приметой местности и как бы даже визитной карточкой целого края стала не крепость (от нее остались только следы фундаментов укреплений и зданий), а Ласточкино гнездо — изящная безделушка. Неужели край большего не заслуживает? Из меди, думал он, можно отлить колокол, можно пушку, а можно — канделябр. Из камня можно построить дом, можно крепость, а можно такое вот Ласточкино гнездо…

— Фирсов нашел куски дороги от Харакса к Херсонесу. Но это отросток, боковая веточка, а я думаю, что должна быть главная магистраль…

— И это — она?

Чтобы не мешать Нике, они вышли наружу — да так и остановились молча. Оба понимали, что спугнуть каким-нибудь движением или звуком открывшуюся окрест красоту невозможно — слишком велика сейчас была в природе сила покоя, и все же стояли недвижно, молчали, будто боялись нечаянно спугнуть.

Летний день на яйле огромен по протяженности, и чего только не случается за этот день! Среди безветренного зноя вдруг сгустится туман в котловинке и дохнёт дождем; а то в разгар штормового, ураганного ветра внезапно повиснет пугающей глубины тишь…

Сильный ветер был накануне. Работать было невозможно из-за дождя, и ребята затеяли пускать змея. Ветер был настолько сильным, что змея пришлось делать из листа фанеры да еще и утяжелять толстым веревочным хвостом. Змей проявлял строптивость и коварство, метался из стороны в сторону, дыбился, как необъезженная, неукрощенная лошадь, впервые пущенная на корде, а то вдруг забирался в самый зенит и оттуда пикировал, бросался вниз, будто охотясь на людей. Развлечение оказалось не таким уж и безобидным. Ветер ревел, гудел, звенел — издавал самые немыслимые звуки. Неужели это было всего лишь вчера? Сейчас яйла выглядела праздничной игрушкой. В какой-то никем не замеченный миг из случайного облачка (хотя поди пойми, что тут случайно, а что не случайно!) брызнула водяная пыль и осела на низкорослых здешних деревьях, на скалах и травах. И солнце как раз выбрало подходящую позицию. Когда облачка не стало (будто и вовсе никогда не было), солнце высветило капли только что сотворенной росы, и земля вспыхнула огромной россыпью светлячков, поистине радужным разноцветьем.

Такой пестроты и яркости ни Пастухов, ни, похоже, Олег никогда еще не видали. Оба чувствовали, что любое слово будет сейчас неуместным, потому что сама тишина  з в у ч а л а.

В такие минуты лучше быть одному, потому что за просветленностью и умилением неизбежно, если ты не один, наступает неловкость: люди стыдятся чувствительности, она воспринимается как слабость. И тут ни при чем двадцатый век, так, видимо, за редким исключением, было всегда. Но, может, в двадцатом веке особенно обострилось. К счастью, на этот раз долго умиляться не пришлось. Из «музыки сфер» возник шум напряженно работающего мотора.

— Твои друзья что-то забыли, решили вернуться?

— Нет, — сказал Олег, — по звуку это мотоцикл.

Когда машина преодолела наконец взгорок и показалась наверху, Олег приветственно помахал рукой. Мотоцикл повернул и скатился вниз, к лагерю.

Красная пластиковая каска и большие, в пол-лица, очки придавали водителю — а это был уже знакомый Пастухову прораб — некую загадочность.

Олег с прорабом пожали друг другу руки и вообще, как понял Пастухов, были накоротке.

— Куда спешишь?

— В лесничество.

— Дела?

— Дела.

— Тогда зачем сюда карабкался? Ближняя дорога внизу.

— Хотел тобой полюбоваться.

— За это платить надо. Слушай, мотнись-ка еще раз вниз, привези бидон воды. Выручишь.

— Ты что!.. Мой Росинант меня одного на гору еле выволок.

— До чего же образованные пошли строители! Только это не Росинант, а Буцефал. Не прибедняйся. Отличная машина. Да и мы с Пастуховым поможем, подтолкнем…

— Нет, нет, ребята. Исключено. Невозможно.

И тут из фанерной будки вышла Ника.

— Ой, Ванечка! И надо же… Здравствуйте.

Как переменился в лице бедный Ванечка! Ну и ну… Пастухов даже пожалел его. Вот уж поистине — и надо же… И она ведь, чертовка, все заметила, но — будто так и должно быть. Бровью не повела. Хотя — повела. Не бровью, так грудью. Эдакая победительность появилась в осанке…

Парень, впрочем, сразу взял себя в руки. Однако что с человеком нежные чувства делают! Даже в кино, даже по «ящику» давненько такой открытости видеть не приходилось. И то: зритель теперь искушенный, тем более — критика. Покажи им такое на экране — поморщатся и скажут: слишком лобово́.

— Вы какой дорогой ехали? — почти пропела Ника.

Хороша чертовка, хороша. И эта манера говорить слегка врастяжку, право, идет ей.

— Снизу, — откашлявшись (видно, не вполне все же пришел в себя), ответил Ванечка.

— Лаванда еще цветет? Я хотела нарвать немножко: говорят, она помогает против моли…

С каким милым жеманством прозвучало ее «немножко»!.. Но не дай бог, если этот тон сохранится в сорок и пятьдесят…

— Внизу уже кончилась, а тут, под яйлой, еще цветет кое-где…

В горах все приходит позже: и весна, и тепло, и цветение. Только холода и ненастье всегда тут как тут — будто ждут под ближайшим кустом.

— Не прозевать бы, — сказала Ника. — Ну ничего, завтра нарву.

— А что откладывать? — вдруг осмелел Ванечка. — Олег просит воды привезти — вот и давайте со мной. Пока я бидон наберу, вы лаванды нарвете.

— А здесь как же? — все, как видно, уже решив, спросила тем не менее она. Вполне, надо признать, наивно спросила.

— А что здесь может случиться? — доброжелательно и как бы поощряюще улыбнулся Пастухов.

— Росинанта твоего толкать не потребуется? — спросил Олег.

— Обойдусь, — буркнул Ванечка.

Бидон положили в коляску, Ника села сзади, и мотоцикл медленно, осторожно поехал вниз. Склон был крутенек, и Ванечка держался напряженно. Однако ж и уверенно, так что казалось: мотоцикл в его руках ведет себя как умная лошадь, которая, спускаясь вниз, иной раз даже приседает на задние ноги…

— Пошли? — сказал Олег.

4

Очень хотелось найти что-нибудь. Но если по совести, то не просто что-нибудь, а все-таки что-то необыкновенное. Далеко воображение не забегало, россыпи археологических и прочих ценностей не мерещились, однако почему бы не найти статуэтку, коль скоро они здесь попадаются, или, скажем, еще один статер. Должна же быть справедливость! Ведь не для себя, не для себя… Но и для себя тоже. Так приятно было бы потом подойти к музейной витрине и подумать (а может, и сказать кому-нибудь), разглядывая эдакую изящнейшую штучку: а вот это нашел я.

Между тем попадались только кости. Обглоданные временем, червями, обсосанные корнями трав черепа животных, которые две тысячи лет назад неизвестные нам люди принесли в жертву неведомым нам богам. Кстати, почему только черепа? Они что, шельмы, приносили в жертву одни головы, а тушам с филейными частями находили другое применение? И почему нет рогов? Шли на поделки?

Работа была кропотливой, утомительной. Что-то мрачноватое было в ней. В самом деле: источником сведений для археолога часто становятся захоронения и свалки. А главное — чтобы выяснить подробности давно минувшей чужой жизни, надо отдать собственную жизнь или хотя бы часть ее — такой короткой отпущенной тебе жизни… И все-таки мы идем на это. Почему? Зоя с Олегом так даже со страстью. Но их, допустим, можно понять. Для них это святилище, если отбросить эмоции и высокие материи, — ш а н с. Может быть, единственный. Для самоутверждения, для обретения места в науке, а значит, в жизни. А остальные? А ты сам?

Как тут не повторить в миллионный или более того раз: странно все-таки устроен человек. Любопытство — свойство всего видящего, нюхающего, осязающего, ползающего, летающего, плавающего, бегающего — развилось в нас чрезвычайно. Ничто не может укрыться от этого любопытства. И бесполезно спорить — хорошо оно или плохо. Бесполезно потому хотя бы, что, не будь этого до крайних пределов развившегося любопытства, ставшего любознательностью, стремлением к познанию, не было бы и нас самих — рода человеческого.

Кости, кости… Лучше всего, кстати, сохраняются зубы — органы жевания. А что остается от человека? Вот тут мы с гордостью готовы сказать: лучше всего — вечным памятником — сохраняются результаты, плоды нашего труда. Но только гордость иногда лучше попридержать, потому что бесплодные солончаки на месте некогда орошаемых полей, безобразные свалки, топи на месте вечной мерзлоты, пустыни на месте бывших пастбищ, искореженный «лунный» ландшафт там, где были горные выработки (а до них — степи либо леса), — тоже результат наших трудов.

При удивительной настойчивости человека сохранить память о себе большая часть сделанного им остается все же анонимной, безымянной. Однако если даже эта память и сохранилась, она, в сущности, лишь  т е н ь  п а м я т и. Что мы знаем о  с в е р ш и т е л я х, кроме места, времени и того, что они сделали? Даже если известно имя: Гомер или, скажем, тот же хиосец Дексамен — резчик бесподобных гемм? Но, может, для человека простого упоминания об авторстве достаточно, потому что это главное для него?

Случается, правда, и вовсе невероятное. В Хиросиме от человека  д е м а т е р и а л и з о в а н н о г о, испаренного ядерным пламенем, осталась действительно только  т е н ь — тень на камне. Тоже память. Запечатлелась навсегда. Бомба тоже была рождена любознательностью и напряженным трудом. Но это хрестоматийный пример. А вот другой, гораздо менее известный. В степном северо-западном Крыму, на Тарханкуте, от человека, который жил при Митридате Великом и погиб, судя по всему, во время разбойного скифского налета, остался  с л е д  б о с о й  н о г и  на глиняном полу…

Ни той тени, ни этого следа я сам не видел, только читал о них, но они стоят в памяти рядом, и всякий раз, когда случается об этом думать, делается как-то не по себе.

И снова кости, камни, земля, перепревшая в прах зола… А это что — маленькое, круглое? Осторожно потер пальцами. Стеклянная бусинка. Вот и дырочка для нитки. Ты-то, бусинка, как здесь оказалась?

А следом — глиняный черепок. Неинтересная находка — черепки часто встречаются в раскопках, но и его отложим, завернем в бумажку…

Впрочем, там же, на Тарханкуте, такой вот черепок стал неожиданным аргументом в ученом споре. Присмотрелись к нему и увидели виноградные зернышки. Так просто представить себе, как веселый гончар формовал на круге миску, ел виноград и поплевывал. Несколько косточек попали в глину, а спустя века и века обломок миски оказался в руках археологов. Надо же чтобы случилось это в разгар споров о том, может ли расти виноград на Тарханкуте. Всемогущие боги! Да он же возделывался здесь еще две тысячи лет назад…

А это что за слипшийся комочек? Я отложил нож, которым рыхлил землю, и взял кисточку. Очистив комок от пыли, разглядел кольца железной кольчуги.

Как только пошли находки (кости не в счет), работать сразу стало веселее. Снова появился приугасший было азарт. Уж не наткнулся ли ты, Пастухов, на  я м к у? Еще раньше было замечено, что находки на святилище чаще всего встречаются в будто специально выдолбленных (или выбранных для принесения жертвы?) углублениях, которые тут же нарекли ямками. Не попалась ли тебе ямка?

Зою — я это знал — раздражал старательский зуд, который возникает на раскопках. Понять ее можно, и я понимал: нельзя превращаться в охотников, в торопливых добытчиков — это опасно. Нельзя превращать раскоп в подобие кекса, из которого капризное дитя выковыривает изюминки. Нужна цельная картина, необходимо понять движение жизни. Но картина-то складывается из отдельных находок, как мозаика из камешков, и каждый хочет найти.

Тут еще вот что: э т у  картину не сочинишь, не придумаешь — в лучшем случае ее можно восстановить, реконструировать. А для этого опять-таки надо искать…

Я не заметил, как подошла Зоя. Увидел только, когда она присела рядом.

— Ямка?

На коленях у нее лежал планшет с зарисовкой раскопа.

— Почему бы не сделать фотоснимок? Гораздо проще.

— Рисунок выразительнее.

— Но и субъективнее.

— Пожалуй, — согласилась она. — Но когда рисуешь, одновременно и думаешь. Даже если самой кажется, что просто рисуешь, все равно идет какой-то отбор, какой-то процесс… Тебе смешно?

Я удивился:

— Почему ты решила? Нисколько. Послушай, — сказал я ей, — ты должна отрешиться от того, что я твой старший, умный и более опытный брат. Все это было в прошлом. Ты должна вести себя как ученая дама — уверенно и надменно. Ясно? Так что происходит, когда ты рисуешь?

По-моему, она обрадовалась этим словам.

— Понимаешь, нужно все осмыслить, нужна концепция. Конечно, можно ограничиться раскопками и находками — тоже немало. Для нас это даже главное. Мы копаем, находим, а дальше пусть думают другие. Знаешь, как у физиков — экспериментаторы и теоретики. Но я так не могу. Святилище нашли случайно, но то, что оно оказалось здесь, совсем не случайно. Дорога, о которой твердит Олег… Потом эта базилика… Наверняка где-нибудь рядом было укрепление… Получается узелок. И существовал он несколько веков. Вот я и ломаю голову, думаю. А когда не могут объяснить, тогда пытаются измерить…

— Не понял.

— Это я так. Просто вспомнила:

Когда не могут объяснить,

Тогда пытаются измерить.

Чтоб в натяжение поверить,

Берут и рвут тугую нить…

У меня даже зубы заныли:

— Прошу тебя — не надо. К чему этот сантимент? «Берут и рвут тугую нить…» Какая-то цыганщина. А то и еще хуже…

И тут послышалось неожиданное:

— Позвольте с вами не согласиться. — Это был бородач Саша. — Я не слышал вашего разговора, но  э т о  меня заинтересовало: когда не могут объяснить, тогда пытаются измерить… Вы даже не представляете себе, как это верно. Ха! Когда не могут объяснить, тогда  п ы т а ю т с я  измерить… Пытаются! Абсолютно точно. А получается шаманство, игра в бисер, галиматья, словесная мастурбация, и доказать этими так называемыми измерениями можно что угодно…

Я попытался остановить его:

— По-моему, вы ошиблись…

— Я?! Вы просто не в курсе. Для этого надо повариться в нашем котле. Да вот нагляднейший пример. Представьте себе, берется шар, его разбивают, затем части перекладывают и получают  д в а  шара того же радиуса, что и первый. Почти как в евангелии — из одного хлеба тысяча хлебов… Возможно такое? Нет, конечно. И тем не менее доказано, что это возможно. Теорема Банаха-Тарского. Бред собачий. А вот другой пример…

— Вы меня не поняли, — сказал я. — Вы ошиблись в оценке стихов.

— Нет, вы меня не собьете. Мысль бывает либо истинной, либо ложной — третьего не дано. А здесь — верная мысль.

— Чем же она верна?

— По-моему, я это достаточно ясно показал. Напомните мне стихи.

— Зоя… — попросил я.

Она, однако, усмехнулась:

— А почему бы тебе не прочитать самому?

Поистине удар в спину.

— Откуда же мне их знать?

— Ну знаешь…

А это была не игра. Я не мог — ну как бы это сказать? — просто не мог произносить эти слова.

— Давай, давай. Заварила кашу… — Увидел, однако, что Зоя нахмурилась, и сказал, как мог, примирительно: — Не сердись. Я очень прошу тебя.

— Ладно, — согласилась Зоя.

Когда не могут объяснить,

Тогда пытаются измерить.

Чтоб в натяжение поверить,

Берут и рвут тугую нить.

А это, может быть, струна,

И, может быть, она звучала.

И этим поводы давала:

Проверить, как натяжена[2].

— Это все? — спросил я.

Зоя ответила странно внимательным, то ли устыжающим, то ли открывающим что-то для себя новое взглядом.

— А теперь скажите мне: вас не коробят «тугая нить», «струна» и прочие романсовые атрибуты?

Бородач посмотрел на меня с сожалением:

— Неужели вы не видите главное: речь идет о натяжении, если можно так сказать, истины, живой мысли, которую не дано безнаказанно рвать и калечить.

— Об этом я как-то не думал, — сказал я растерянно. — Но в стихах важна интонация. А здесь она — особенно в конце — пошловата.

— Сами вы, извините…

— Ну-ну… — предостерег его я: что-то парень зарвался.

— Вы со мной согласны, Зоя Георгиевна? — спросил Саша.

— Согласна.

Как это он сказал? «А интонация грустная, наивная и, как это ни странно, ироническая…»

Я ведь удивился: «Даже ироническая?» И растрогался, как это бывает, когда хвалят наших детей. Эдакое смятение чувств.

Не пойму, однако, Зою: она что — дразнит меня? Зачем тревожить тени? Что ей эти детские стихи, когда я сам давно перешагнул через них? Похоже, сама этого не знает. Ностальгия по далекому прошлому, когда у нас не было ничего, кроме надежд и ожиданий? Но ее-то саму ни надежды, ни ожидания не покинули. Может, только сейчас по-настоящему и пришло их время.

А того, что нашел в стихах бородач, я так в них и не увидел. Хотя было трогательно, что именно в моих давних и позабытых строчках ему что-то вдруг аукнулось.

Сначала не мог понять — что все-таки? Он сам сказал, потребовалось только немного терпения. Но до чего же иной раз бывает запутанна и прихотлива цепочка наших рассуждений!

Начать с того, что еще пифагорейцы свели астрономию, которой занимается бородач, и музыку, намек на которую он усмотрел в моих стихах, к одному — к числам. Музыка некогда была математической дисциплиной!.. Немудрено, если все свести к высоте тона, длине струны и ее натяжению. («Чтоб в натяжение поверить, берут и рвут…») Об этом писали Евклид и Птолемей, вычисляя гармонические созвучия. Так, по крайней мере, говорил бородач. Он, как я понимаю, был так же влюблен в математику, как я когда-то в поэзию. Но пошел дальше: с т а л  математиком (по крайней мере, по образованию, по университетскому диплому), тогда как я со стишками своевременно завязал. Астрономия для него, бородача, стала  п р и л о ж е н и е м. Но и любовью тоже.

Ах, как он говорил об этой «двуединой» любви! Ему виделось нечто, чему под силу выразить все, буквально все. Малый искал в математике способ передачи божественной красоты и силы человеческого духа более совершенный, чистый и всеобъемлющий, чем что бы то ни было — даже музыка. Потому что сама музыка в конце концов сводится ведь к числам, к математике!..

Далее его мысль делала неуловимый для меня вольт, и мы снова ныряли в ставшую за эти дни столь близкой для нас античность.

…Итак, движения небесных тел, равно как и музыка, сведены к числовым отношениям. При этом тела, двигаясь, издают звуки, подобно камню, который раскручивают на веревке. Чем быстрее движется тело, тем выше звук. А все вместе небесные тела в своем движении рождают гармоническое созвучие — «музыку сфер», которую мы не замечаем и не слышим лишь потому, что привыкли к ней с рождения, как не слышим, большей частью не замечаем биения собственного сердца. Но вычислить, но разложить на числа эту «музыку сфер», подобно всякой гармонии, можно! А это значит — с л ы ш а т ь  ее, как слышит музыкант, не прикасаясь к инструменту, только мысленно воспроизводя мелодию или просто смотря в ноты. И пытались вычислять.

Какой наив! Но какой  м и л ы й  наив. Вполне, наверное, согласный с тогдашним представлением о математике и мироздании. Сейчас мы, видимо, понимаем их по-другому, но значит ли это, что никакой гармонии вообще нет?! А может, мы просто утратили, потеряли ее, растрясли, как груз, в немыслимо долгом и протяженном пути?

Парень ринулся в математику в поисках гармонии и красоты, но, как показалось мне, и не без амбиций.

Упаси бог, я по этому поводу вовсе не брюзжу. Когда же и быть амбициям, дерзости, как не в молодости. Особенно в этой науке, которой так по сердцу молодые, которая беспрерывно жует их и выплевывает. Это в зрелые годы и амбиции и дерзость неприличны, смешны, потому что к зрелым годам им пора бы переплавиться в уверенность и мудрость, а что касается мальчишек, то исполать вам — дерзайте.

И вот после нескольких лет — так я, во всяком случае, понял — жестокий удар, едва ли не полное разочарование. Оказалось, что истинной, и притом высшей, гармонии здесь нет, все настолько зыбко и противоречиво, что даже единой математики не существует. Она вполне уподобилась философии и религии, где разные школы и вероучения воюют друг с другом.

Парень говорил об этом едва ли не с обидой, более того — с желчью. Как о любимой женщине, ангельском создании, мыслями о котором ты только и жил, а она оказалась шлюхой.

Он как бы жаловался: до чего дошло — закон исключенного третьего не признается! И смех и грех — судьба этого закона волновала его так, будто вместе с ним рушился мир. Подумать только: отвергается закон исключенного третьего! Поднапрягшись, я попытался вспомнить этот великий закон, но от прослушанного более двадцати лет назад куцего курса логики в голове ничего не осталось.

Мелькнула было мысль: мне бы ваши заботы, но я тут же устыдился — парень явно страдал. Хотя, с другой стороны, не он ли вчера вместе со всеми дурачился, запуская змея, и даже нарисовал на нем некий похожий на иероглиф символ. Я спросил, что это означает, и он сказал: «Алеф». С таким же успехом можно было произнести любое другое неизвестное мне слово — название, скажем, какого-нибудь жука на языке индейцев гуарани. Ничего не поняв и не уловив насмешки, я простодушно переспросил: «Что-что?» «Один из элементов теории множеств», — ответил он, едва улыбаясь.

И до меня наконец дошло. Что-то часто мы стали последнее время ухмыляться, улыбаться и гораздо реже прежнего просто смеяться, от души хохотать… Ну-ну, подумал я, валяй. Ничто не ново под луной, в том числе и такая вот примитивная манера самоутверждаться. Однако если вчера он был горд принадлежностью к замечательному клану, то сегодня костерил его почем зря.

«Вы не представляете, — говорил он, — что у нас происходит. Логицисты, формалисты, интуиционисты и разные прочие… Зарылись каждый в свою нору и интересуются только диссертациями и публикациями. Можете представить себе электростанцию, которая работает только для того, чтобы освещать саму себя? Каждый старается придумать себе головоломку и потом всю жизнь играется с нею».

«Но дважды два — по-прежнему четыре», — говорил я.

Самое забавное было то, что я, человек, ничего не смыслящий в математике, пытался защищать ее. А может, не ее, а его? И не защищать, а просто успокоить?

Да, но и он, этот парень, защищал от меня мною же сочиненные стихи. Разве не смешно?

«Дважды два — это элементарно. А возьмите чуть выше — несколько алгебр, несколько геометрий… Математика перестала быть точной наукой. Каждый находит в ней то, что хочет…»

И тут же — новый вольт. Только что умилялся родством математики и музыки, а теперь сказал:

— Появилось даже словечко — «математизирование». По аналогии с музицированием. Представляете? «Давайте поматематизируем…» Так почему бы «математизированию» не стать чем-то вроде альбомного рисования, музицирования перед сном или сочинения стихотворных экспромтов?..

— А что в этом плохого? — спросил я, хотя все уже понял: вместе с разочарованием парня снедала гордыня. Одно дело, когда кто-то похож на тебя, — это терпимо, а иногда даже приятно (пусть пыжится, пускай старается быть похожим), и совсем другое, когда ты сам делаешься похожим на кого-то…

— Что плохого?! — вскричал он (именно вскричал). — А то, что математика была царицей наук, универсальным языком описания вселенной, ключом науки. Вы знаете, что Ньютон считал величайшим математиком самого бога? А Лейбниц говорил: как господь вычисляет, так мир и устроен. А теперь до чего дошло? Я не желаю — понимаете? — и не умею заниматься игрой в парадоксы, «музицированием» и расщелкиванием головоломок…

Парень начал мне нравиться. Не скажу, чтобы одержимость была лучшей человеческой чертой, но иногда она необходима.

Зоя как присела рядом, так и не двинулась. Молчала. Ждала чего-то?

— Вы знаете, тезка, — сказал я. — Мы же с вами тезки… Я давно понял, что человечество делится на две половины…

— Тонкое наблюдение, — буркнул он, глянув на Зою.

— Нет, я не об этом, не о мужчинах и женщинах. Одни люди с математическим — назовем его так — складом ума, и другие, которым даже школьная тригонометрия дается с трудом. Я принадлежу к этим другим и не берусь с вами спорить. Скажу только, в чем уверен. «Самая чистая», самая заумная и противоречивая, не имеющая никакого приложения математика все-таки нужна. Как нужны непривычные для нас сегодня музыка и живопись, изощренная поэзия, трудная проза. Они — формы самовыражения человека. Лишь бы было что «самовыражать». А сердиться на то, что они существуют, не надо. Кстати, вы вспомнили «игру в бисер» просто так или в связи с книгой?

— Просто так. К слову пришлось.

— А книгу читали?

Он кивнул.

— Понравилась?

Пожал плечами, и я понял, что не читал или прочел плохо.

— Великая книга. А сюда вас что привело?

Но он уже выговорился и потерял ко мне интерес. Потому и ответил с прежней своей усмешкой:

— Приехал, чтобы без помех слушать магнитофон. Дома вечно кто-то ропщет, а здесь пока терпят.

Интересно, как бы он отнесся ко мне, зная, что это я сочинил так полюбившиеся ему стихи? А еще интересней, пожалуй, другое: как бы он отнесся к самим стихам, зная, что я их автор? Скорее всего, в таком качестве они бы ему не понравились или разонравились. Такое бывает. Сколько угодно.

Приехал, чтобы без помех слушать магнитофон… Мальчик шутит, хотя и в этом может быть доля правды. Зоя улыбнулась в ответ на эти слова. Ей-то известно больше. Впрочем — куда еще больше? Все ведь сказал. Метания и кризис, поиски смысла жизни. Мы странным образом не хотим их замечать у своих ближних, реальных людей, считая душевные терзания и напряженные раздумья монополией литературных и киногероев. Разве не так?

И происходит это, наверное, потому, что литература, искусство преподносят нам бульон крепче, чем сама жизнь, — подперченный, подсоленный, с уже снятой пеной. Жизнь беспорядочно разбавляется тысячей мелочей, а искусство их отбирает и заставляет работать в качестве деталей.

Что-то ненасытно наркоманское было в этом беспрерывном всасывании музыки Шенберга, Бриттена, Малера, Бартока вперемежку с битлами, популярными аранжировками Моруа и прочим. Парень напоминал аккумулятор, требующий постоянной подзарядки. Но откуда же тогда это странное отношение к «духовной пище», вроде отношения к женщине, без которой ты не можешь, но считаешь ее все-таки ниже себя?..

5

Когда я сказал, что поеду с Ванечкой в город, Зоя как-то странно посмотрела и улыбнулась. А может, мне показалось: с годами мы делаемся мнительными.

Ванечка, приглушив мотор, крикнул с дороги, нет ли у Зои Георгиевны каких-либо поручений в городе. Тут я вдруг и решился, удивившись, правда, что едет он в город: до этого ведь говорил, что в лесничество. Но это — его дело. Может, ему только и нужно было, что повидать Нику…

Зоя сказала, что поручений нет, а я спросил, не захватит ли он меня с собою. Навязываться не хотел, в конце концов можно за пару часов спуститься на шоссе пешком, а там езды до города попутным транспортом всего ничего. Это еще одна особенность места. В туман, в дождь, в метель (а неожиданные метели случаются на яйле и в мае и в сентябре) чувствуешь себя здесь чуть ли не на краю земли, а между тем бойкое южнобережное шоссе почти рядом, до троллейбусов, рейсовых автобусов и такси рукой подать.

Перспектива иметь попутчика не вызвала у Ванечки неудовольствия, и я, разогнавшись, прыгнул через траншею, на дне которой гигантским земляным червем лежала и маслянисто поблескивала труба. Дорога шла параллельно траншее — сначала пробивали дорогу, по ней двигалась землеройная техника и подвозили трубы.

Итак, я оседлал мотоцикл за широкой спиной Ванечки. Он посоветовал перебраться в коляску, где, мол, удобнее, но я решил, что здесь, сверху, будет виднее. Минут десять тряски, а потом свернули на асфальт. Трасса газопровода (уже засыпанного) вместе со своим близнецом — грунтовой дорогой — была безжалостна, как сабельный удар, и напоминала рубец от раны; преодолевая горы, она решительно устремлялась на север, а мы, вильнув в сторону, покатили по ленте ухоженного асфальта. Направо этот асфальт нырял вниз, под сень вековых дерев, к истокам рек с милыми названиями — Альма, Марта, Кача, Бельбек, но мы повернули налево, пересекая Гурзуфскую и Никитскую яйлы.

Собственно, границы между этими яйлами нет, и само деление весьма условно. Позади осталась Беседка ветров — белая ротонда на краю обрывистого мыса; если присмотреться, она видна и снизу, с южнобережного шоссе: белое пятнышко на самой кромке гор. Красивы были верховья ущелий. Иногда это широкая зеленая получаша, открытая к морю, а то ущелье начиналось мрачноватыми скальными теснинами, которые, надо сказать, выглядели романтично, живописно — со стороны во всяком случае. Но я-то знал, до чего неуютно себя чувствуешь, когда, сбившись с тропы, попадаешь в это нагромождение скал. Крымские горы обманчиво малы, «домашни», они будто провоцируют на небрежное, панибратское отношение к себе и, случается, жестоко за него карают. Я сам мальчишкой едва не поплатился. К счастью, обошлось без сломанных рук и ног. Было это, правда, не здесь, а у подножья Ай-Петри, который особенно дразнит незадачливых восходителей, но и здесь вполне могло быть такое.

Гурзуфский амфитеатр кажется изумрудно-бархатным с высоты. Общий тон задает сосна — тут прекрасные мачтовые сосны. Поразительна их жизнестойкость. Они умудряются укорениться и вымахать под небеса на каком-нибудь скалистом выступе, где и почвы-то нет, сплошной камень. А перепады температуры, а всем известная сухость южного Крыма! Просто выжить кажется чудом, а сосны победно зеленеют сами и дают приют другим в своей легкой, почти призрачной тени. Под их покровом находят укрытие травы, кустарники — от маленькой, будто обрызганной кровавой росой иглицы до лещины и кизила, цветы — подснежник, горный пион, ландыш, пастушья сумка… А сколько мы собирали здесь рыжиков и маслят!

Запомнилась, хотя и был я тогда совсем мальчишкой, удивительная зима с пятьдесят четвертого на пятьдесят пятый год. Миндаль зацвел в январе. Но он, доверчивый дурачок, и в прошлые годы, случалось, зацветал, стоило только пригреть солнышку. А потом — мороз с норд-остом, и осыпается на землю вместе со снегом розовый цвет… В тот же раз миндаль по-настоящему развернул паруса, и дальше цепочка уже не прерывалась — следом зацвели алыча, черешня, персик. А под Новый год мы с отцом собирали здесь, на гурзуфских склонах, зимние грибы — чернушки. Их еще называют мышатами или серенькими. Они тоже большей частью прячутся в хвойной подстилке. Сосна и им дает приют.

Нет отца, нет тети Жени, которая присоветовала нам именно этот маршрут, сам я стал совсем другим — иногда кажется, что ничего не осталось от того мальчика, а день этот помнится едва ли не во всех подробностях. Он был свеж, ясен и терпок. Горы сверху и почти по пояс были припорошены снегом. На их плечах снег был густ и плотен, а в ущелья и к долинам он стекал, редея как мыльная пена. Только этот снег да море, штормившее при полном безветрии (слабый отголосок бушующего где-то настоящего шторма), напоминали о зиме и Новом годе.

Автостанция была в то время в центре нашего городка, и большим красным автобусам было тесно на площади, зажатой старыми домами — самыми обычными, ничем не примечательными, но облагороженными временем — так патина облагораживает заурядный медный подсвечник.

Автобус натужно ревел, петляя вверх между узкими тротуарами и каменными подпорными стенами, царапаясь крышей и правым боком о голые ветки смоковниц, растущих прямо из этих подпорных стен (то, что они голы, было еще одной приметой зимы). Но вот город остался позади, а море — далеко внизу, заснеженные горы оказались совсем рядом и вместо кипарисов за окном замелькали сосны…

Шоссе в ту пору было чудовищно извилистым — ничего удивительного, прокладывая его сто с лишним лет назад, солдатики-строители во всем приноравливались к рельефу, потому как крушить скалы приходилось киркой и ломом, взрывать порохом. При неторопливой езде на конной линейке или в дилижансе с ночевкой на полпути, в Алуште, дорога эта хоть и утомляла, но не выматывала. Она была как бы произведением искусства: каждый поворот открывал новый пейзаж. Когда же появился автомобиль, путь от Симферополя, сократившись до полудня, стал вместе с тем изнуряющим. В автомобиле стало не до красот, автомобиль укачивал.

Однако бог с ним, укачиванием. Новое прямое шоссе с троллейбусом позволило забыть о нем. Забылись и приметные места: «Тещин язык», «Марусин поворот», «Приятное свидание». А именно здесь, когда кондуктор объявила: «Приятное свидание», — мы вышли с отцом в тот давний зимний день и двинулись под сень сосен.

Кстати, откуда это взялось — «Приятное свидание»? Много позже от кого-то из стариков я узнал, что так назывался некогда бывший здесь (еще во время линеек, дилижансов и почтовых станций) придорожный трактирчик, где подавали кофе, сухое вино и чебуреки.

Ее высочество (и впрямь — высочество) сосна со своей свитой задавала тон, однако находилось место и для дуба, бука, и для опутанного лианами ясеня, и для солнечных, с травой по колено полян, и для зарослей колючей ежевики. Попадались яблоньки-дички и низкорослые старые груши. Под одной из них мы с отцом набрали в пожухлой траве, присыпанной коричневыми палыми листьями, по полному карману мелких груш-гнилушек. Как сладки они были!

А в укромных замшелых местах, где сочились родники, несколько раз и всегда неожиданно возникали мрачновато-темные (словно сгустилась и материализовалась тень) тисы. Печаль и сумрак тысячелетий лежат на них, переживших великие и малые оледенения, эпохи гигантских папоротников, мамонтов и саблезубых тигров. Скифы, тавры и римляне для них всего лишь вчерашний день. Что помогло им выстоять и все пережить? Неужто всегда прятались в глухих углах? Но так ли это? И еще думалось: а каково им, любящим тишину и покой, в нынешнем шумном и суетливом мире? Уцелеют ли? Не сгинут ли вместе с китами, страусами, слонами и носорогами?

Леса в то время, когда мы бродили здесь с отцом, были открыты для всех, и это обернулось несчастьем для леса.

Мы забыли о тех временах, когда каждый участок принадлежал кому-то: были казенные, удельного ведомства, частные, земские, общинные лесные дачи. Кое-где до сих пор сохранились межевые знаки, остатки чаиров, как бы вкрапленных в леса садов. Чтобы посетить лес, нередко нужно было  и с п р о с и т ь  р а з р е ш е н и е  его владельца. А после этого ведешь себя с оглядкой. И, даже не испрашивая, помнишь, что есть хозяин либо хозяйские слуги. А главное: отдыхающих, праздных посетителей было совсем немного. Теперь же в наш общий лес хлынули многие, а понимание того, что он  н а ш, а значит, и  м о й, переплавилось в чувство ответственности далеко не у всех.

Я понимаю отвлеченность и некоторую даже простоватость этих рассуждений, но результаты-то оказались совершенно конкретными. И о них напомнил Ванечка. Не знаю, о чем он думал, пока я предавался воспоминаниям, но теперь, когда мотоцикл катился под горку, он, сбросив газ и умерив треск мотора, обернулся ко мне и крикнул: «Пожарище видели?»

Увидеть его отсюда было нельзя, но я знал, что он имел в виду: бывал ли я на пожарище? Специально ходил с Олегом.

Тяжкое это зрелище — выгоревший, мертвый лес. Чернота. Хруст головешек под ногами. Скелеты деревьев. И бурьян — крапива, лебеда, сурепка.

Олег видел и сам пожар. Говорит, что ночью это напоминало извержение вулкана.

Лес горел не то трое, не то четверо суток. Все началось в месте, для техники недоступном, поэтому надежда была на людей. Пожарных и добровольцев оказалось недостаточно, пришлось просить о помощи военных. К счастью, обошлось без человеческих жертв. Но за несколько лет до того на тушении другого лесного пожара погибли и люди — трое парней, курсанты военного училища. О той беде еще долго будет напоминать плешина на горном склоне над Ялтой.

Вот тогда, уяснив, что большинство пожаров приходится на воскресные да праздничные дни, и запретили заход в лес. Думаю — от беспомощности и отчаяния. Какой-то результат это дало, однако гурзуфский пожар, о котором напомнил теперь Ванечка, вспыхнул уже после запрета и опять в праздничный день. Выходит, что запрет коснулся лишь законопослушной публики, которая и раньше-то шла в лес не за тем, чтобы пить водку и жечь костры…

Я не думал, что разговор о лесах и вообще о природе будет иметь сегодня продолжение. Мы довольно лихо проскочили по яйле до кордона, откуда дорога решительно поворачивает вниз. Здесь, в истоках ущелья Уч-Кош, сосну кое-где теснит бук, да и взбирается она, сосна, на взлобок гор, словно обессилев, — расхристанной, изломанной, приземистой. Не взбирается даже, а будто выползает, из последних сил цепляясь корнями за камни. По одному ее виду даже в тихий солнечный день можно судить, какие бури, какие ураганные ветры бушуют здесь зимой.

На кордоне нас остановили:

— Вы откуда сорвались? Про охоту не знаете, что ли?

Ванечка глянул на часы:

— Так еще два часа. Проскочим.

— Шустрый народ пошел! Он проскочит, а кому-то голову оторвут. Съезжай с дороги, заворачивай во двор.

— И надолго?

— Пока не проедут. Сам же сказал: два часа.

— Так я за это время через Ай-Петри до города доберусь…

— Ну и мотай. Только по-быстрому. Не торчи тут, как прыщ на лбу.

Ни слова больше не говоря, Ванечка развернулся, и мы рванули по щебенистой дороге между холмами.

— Вперед на запад! — крикнул я.

— Что? — не понял он.

— Вперед, говорю, на запад! — повторил я.

И тут он, оглянувшись, рассмеялся, будто признал меня наконец своим. А я обрадовался, что благодаря случаю прокачусь по всем без малого западным яйлам.

Когда дорога выскочила на пересекавший плато поперек увал, я похлопал Ванечку по плечу.

— Чего тебе?

Вот мы и на «ты» перешли…

— Ты в самом деле спешишь?

— А что?

— Если есть время, давай постоим минутку. Красота-то какая!

Остановив машину, он посмотрел на меня скептически, насмешливо, однако вполне доброжелательно.

— Что же тут красивого?

По сути он был прав. Ничего из того, что привычно считается красивым, здесь не было. Тронутые рыжинкой холмы, карстовые воронки, ноздреватый камень. Полосы лесопосадок разнообразили пейзаж, но отнюдь не красили его. Что действительно было прекрасно, так это простор. Но и этим друга Ванечку не удивишь, за свои недолгие двадцать пять лет он, прокладывая газопроводы, видывал и не такие просторы.

6

— Красота, как и любовь, у каждого своя, — сказал Пастухов, смягчая, правда, взглядом и усмешкой некоторую выспренность этих слов.

— Не говори, — возразил Ванечка. — Красота — она и есть красота. Для всех. Возьми цветок или такую птицу, как лебедь.

— Цветы не только в букеты собирают. Их топчут и косят, — сказал Пастухов. — Сено и сенаж, гранулированные корма… Из розы, царицы цветов, делают масло. Здесь, кстати, неподалеку.

— Это я знаю.

— А лебедей еще недавно били и ощипывали. Про лебяжьи перины слышал?

— Ну и что? А если так устроен человек? И бывает как раз наоборот. Красоту делают из грязи. Возьми те же ваши статуэтки. Вначале-то были руда, уголь, формовочная земля…

— «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда…»

— Чего это ты?

— Да так просто. Вспомнил. Только в самом начале художник мысленным, как говорят, взором видел красоту, а уже потом начинал месить грязь.

— Ладно. Есть о чем спорить! Вот ты говоришь: любовь у каждого своя. А я что — против? Я только от правды глаза не прячу и вижу все как есть. Человек как устроен? Любовь, любовь… Конечно, любовь! И вздохи, и взгляды. Те же цветочки. А в конце концов смятая постель…

— И что же? — сказал Пастухов, начав уже тяготиться никчемным разговором.

— Да ничего. Так и должно быть. Все правильно. Иначе и жизнь кончится.

— Диалектика?

— Ну.

А Пастухову припомнилось, как лет тридцать назад (господи! уже можно сказать применительно к себе: лет тридцать назад!..) они с отцом и его приятелем-часовщиком дядей Гришей поднялись сюда (да, примерно в этих местах; шли хорошо наторенной, известной, видимо, еще с древности тропой, которая связывала Южнобережье с загорьем). Сам он, Санька Пастухов, если и удивился чему, так это тому, что наверху оказалось такое вот всхолмленное, поросшее травой нагорье. Он-то, глядя снизу, думал, что за одними горами должны быть другие, еще большие, с высокими скалистыми пиками… (Понадобились годы, чтобы понять: дети вообще удивляются гораздо реже, нежели кажется взрослым; они входят в уже существующий мир реальностей и просто принимают их; способность удивляться вообще, по-видимому, не столь уж и частое, притом драгоценное, творческое свойство.) Отцу было вообще не до эмоций — со своим пробитым осколком легким он очень устал. А дядя Гриша, оглядевшись, стал вдруг рвать цветочки, вот эти — иван-да-марью. Даже слезу, кажется, смахнул и сказал что-то вроде: красота, мол, какая. Будто не видел никогда! А ведь партизанил здесь, одним из немногих уцелел в том бою 13 декабря 1941-го, когда немцы с румынами зажали наш отряд.

Когда возвращались, цветочки те — всего несколько штук, — уже привядшие, не выбросил, а завернул в платок и спрятал в нагрудный карман. Вот этому Санька Пастухов удивился. Мужик-то был суровый, резкий, из тех, что могут, не щадя родительских чувств и мальчишеского самолюбия, сказать: чего-де с пацаном панькаетесь?!

Отец потом убеждал: дядя Гриша действительно никогда раньше не видел того, что открылось сейчас. И ничего в этом нет удивительного. Не замечал. Этих вот анютиных глазок, крохотных незабудок, невзрачной пахучей кашки. Не до них было. А теперь вдруг увидел.

Отец еще усмехнулся: и с тобой когда-нибудь такое будет. Не обязательно здесь (и даже скорее всего, что не здесь), наверняка по-другому, по-своему, но непременно будет. И ты вдруг, глядя на давно знакомое, увидишь то, чего прежде не замечал.

Сбылось.

Внимание Пастухова привлекло что-то светлое, белое километрах в полутора-двух отсюда, ближе к северному краю яйлы.

— Памятник? — спросил, подумав, что стал в родном краю приезжим, чего-то уже не знающим человеком.

— Партизанам.

— Давно поставили?

— А я всего полгода как здесь, — сказал Ванечка. — Стоял уже.

Поставили, значит. В том самом месте, куда они направились потом с дядей Гришей и отцом. Где дядя Гриша рвал цветочки, смахивал слезу и казнился: «У меня еще с вечера сердце болело. Предчувствие, что ли? Да и собаки сильно лаяли внизу, в деревне… Я из дозора вернулся. Метель — будто нечистая сила свадьбу играет. Оно и хорошо — сразу следы заносит, да и боязно: найдешь ли дорогу назад? В дозор-то надо спуститься на половину горы. А в долине тихо: ветер мёл верховой. Весь день было тихо. А когда назад в лагерь, сюда вот, поднимались, слышу — ветер доносит собачий лай. И не просто брёх, когда один какой-нибудь шалавый пес тявкнет, а другие в разных концах деревни от скуки подхватывают, а упорный, злобный лай. Не меньше двух, а то и трех десятков псов. Сразу подумал: стервенятся, на чужих лают. Во всех почти дворах. Я человек деревенский, знаю, как это бывает… А кто тут могут быть чужие? Немцы либо румыны. Каратели, словом. Сердце сжалось. Специально, думаю, с темнотой пришли. Скрытно. Перестрелять этих собак им ничего не стоило, да так всегда и делали, не церемонились, а тут не трогают. С чего бы? Да чтоб не обнаружить себя пальбой. Как обожгло. Когда вернулись, доложил обо всем Николай Николаичу. Особенно про этот лай. Немцы заняли село, немцы! А село-то рядом. Собаки лают… А он: что ты заладил про этих дурацких собак? Ну лают. Ну и черт с ними. Тут, мол, и без этого забот хватает…»

Тогда здесь еще сохранились еле приметные следы партизанского лагеря; в крохотной лощинке между скалами Санька Пастухов увидел пятно старого кострища — его не успела за минувшие годы затянуть трава; нашел он и позеленевший винтовочный патрон…

Отец хмурился, качал головой (она у него начинала трястись, когда волновался, и, чтобы скрыть это, он головою покачивал), смотрел в долину, которая мирно курчавилась зеленью далеко внизу, а дядя Гриша: «Никогда себе этого не прощу!.. Настоять надо было, не отступаться, кому-то еще доложить, а я сказал и ладно: сами, мол, решайте. А наутро, когда начался бой, немцы цепью с той стороны… Да не просто немцы, а отборные, волкодавы, из батальона СД…»

— Хочешь подъедем? — предложил Ванечка.

Пастухов кивнул.

Памятник был непритязателен, прост. Ну и что? Главное — поставили. И поставили, судя по табличке, ребята-строители по собственному почину. Как видно, и за проектом ни к кому не обращались — сами все придумали, хотя и архитекторы и скульпторы в городе есть. Могли подпрячься. Не знали? Не хотелось думать, что пренебрегли.

На той же табличке говорилось, что поставлен памятник на месте победного боя крымских партизан в декабре 1941 года.

— Вот это они зря…

— Что? — не понял Ванечка.

— Насчет победы. Не было ее. Было как раз поражение.

— Ну ты даешь! Кто же пишет на памятнике, что он поставлен на месте поражения?

— Поражение поражению рознь. Как и победа. И написать можно по-разному. Можно умно написать, чтоб за сердце брало, и — правду.

— Например?

— Это как раз самое простое.

— А все-таки?

— Да просто написать, что на этом месте — а оно, сам видишь, голая яйла — в декабре сорок первого партизаны в полном окружении были вынуждены принять бой с превосходящими силами противника и погибли все от медсестры до генерала, проявив мужество, беспримерную стойкость и выполнив свой воинский долг… Главное — правда. Сам же говоришь: от нее глаза не прячут.

— Но в конце-то концов победили!

— Тем более.

— Не пойму я, чего ты цепляешься. Людям бы спасибо сказать, что памятник поставили, а ты выискиваешь…

— Не выискиваю. Я и так эту историю знаю, а в будущем…

— Что ты все громкие слова: «любовь», «красота», «будущее»?..

— Тогда я скажу еще пару громких слов: будущее делается сейчас. Сегодня скажем неправду — по незнанию (это в лучшем случае), а то по легкомыслию или трусости (хотя чего, собственно, бояться?), а завтра это обернется неверием нам. Какой-нибудь парень обязательно докопается до этой самой правды, найдет по крупицам и скажет: врали всё. А зачем это?..

Ванечка промолчал.

— …Мой отец морщился последнее время от фильмов о войне. Чего это, говорил, они приукрашивают нас, будто стесняются? Как буфетчица Фрося стыдится деревенских родственников в кацавейках. Некрасиво выглядели, что ли? Так и многое нынешнее через десять лет, если не раньше, покажется некрасивым и смешным. Да уже кажется. А тогда была война. Не с ментиками и киверами, а такая, что последнее пришлось брать и выскребать, лишь бы выстоять. Солдат на войне был стрижен наголо, чтоб меньше заводилось вшей, чтоб не донимал колтун, а показывают солдата с чубчиком. Зачем? Ну как же: некрасиво, голомозый… Ходил в обмотках — тоже какая в них красота?.. Подпоясывался брезентовым поясом с железной луженой пряжкой, а когда на брюхе ползаешь, то и полуда слезет. Носил летом хабэ, а зимой ватные стеганые штаны. А шапка! Серая, мятая… Немецкие солдаты, говорил отец, были щеголями по сравнению с нами, а все-таки  м ы  им шею намылили, и это главное. — Помолчав, Пастухов добавил: — Я тоже так думаю: правда нужна во всем — большом и малом. Самый страшный дефицит — это когда не хватает правды…

— А вот ты о генерале сказал… Все, мол, погибли — от санитарки до генерала. Ради красного словца о генерале ввернул?

Пастухов усмехнулся: недоверчивый парень. Знакомый, в общем, человеческий тип. Не из тех даже, что с осторожностью пробуют на зуб каждый факт, нет. Медлительная осторожность, неторопливая осмотрительность могут раздражать, могут вызвать улыбку, могут привести к беде, но могут и выручить. А тут другое. Неверие ближнему, что называется, с самого порога. Откуда оно? Не очень приятная в общении черта, но что поделаешь! У каждого из нас, если порыться, найдется что-то свое…

— Представь себе, был генерал. И фамилия известна. Погиб здесь как простой солдат. Они заняли круговую оборону, когда увидели, что отходить некуда. Хороший и храбрый был человек. Только лучше бы его здесь не было…

— Да уж чего хорошего, когда генералу приходится как простому солдату отстреливаться…

Однако Пастухов имел в виду не только это.

Сколько жил в этом городе, сколько помнил себя, видел: сама эта история воспринималась как кровоточащая рана, которой не дано зарубцеваться. И не только теми, кто был непосредственно к ней причастен, — немногими оставшимися, как тот же дядя Гриша, в живых и семьями погибших. Она, эта история, своей темной глубиной, неизвестностью многого, цепью случайностей, неотвратимой точностью ходов, сделанных немцами, вовлекала, засасывала, будто водоворот, в бесплодное разбирательство даже людей совершенно посторонних. И то: будь все ясно, давно поставили бы точку. Но, как оказывается, ничего абсолютно ясного вообще не бывает. Шли годы, люди рождались и умирали, взрослели и старели, неудержимо (и далеко не всегда к лучшему) менялся сам город, а споры — иногда с яростными обвинениями — вспыхивали снова и снова — то за праздничным, то за поминальным столом, то во время ежегодных девятого мая выездов в горы на места боев, а то и просто при случайных встречах.

Накануне немцы совершили вылазку в горы. Стремительность, с какой они прокатились по Крыму от Перекопа до самого Севастополя, сделала их самоуверенными. Отрезвление наступило очень скоро, но в тот раз им все было нипочем. Задача казалась простой: навести порядок, разгромить, разогнать, уничтожить засевших в горах партизан. Что им эта горстка партизан, когда они опрокинули две армии! И действовали соответственно — шумливо, не таясь. За что и поплатились. Среди прочих был убит возглавлявший акцию комендант.

И тогда майор Стефанус из специально созданного штаба по борьбе с партизанами разыграл комбинацию в три хода. Все они были очевидны, к каждому ходу были готовы, но сама эта настороженная готовность партизан держалась на такой тончайшей грани, что любой нечаянный сбой мог привести к беде. И привел.

Шахматы — одна из лучших моделей войны. При всей своей академичности эта модель универсальна, неисчерпаема, она позволяет (если есть возможность и охота) предаваться размышлениям и о Пирре, и о Ганнибале, и о Наполеоне, и о новейших временах. При всей, казалось бы, очевидности происходящего на доске в шахматах есть и потаенная, скрытая логика, близкая коварству, и отвлекающие, ложные удары, и ловушки, подобные минным полям; в них действует фактор времени (потеря либо выигрыш темпа, цейтнот); они требуют выдержки, крепких нервов, решимости, умения рисковать; в них есть, наконец, даже то неизбежное, что Клаузевиц определял как «трение» — вмешательство неких непредвиденных обстоятельств… То, что рисуется первоначально на штабных картах в виде стрелок и условных значков, — тоже до определенного момента игра, которая требует просчета вариантов, воображения, умения поставить себя на место противника. И все-таки любая модель, любая игра проще, примитивнее, да что говорить — наивнее жизни, которую они пытаются имитировать. Жизнь тем и удивительна, что способна перечеркнуть логику, похерить расчеты. В тот раз, однако, не перечеркнула. Три стрелки на карте, три хода, сделанные в сорок первом, отдались горестным эхом в маленьком крымском городке и спустя десятилетия.

Что говорить, майор немецкого генерального штаба Стефанус, несмотря на сравнительно небольшой чин (Эйхман, кстати говоря, тоже был всего лишь майором), был непрост. Недаром командующий 11-й армией, будущий фельдмаршал, «любимец фюрера», будущий автор «Утерянных побед» Манштейн именно на него возложил борьбу с партизанами, дал право издавать приказы от имени командующего. Стефанус и потом не раз заставлял вспомнить о себе: тактика ягдкоманд, небольших отборных подразделений, которые должны были бороться с партизанами их же методами, — его изобретение. Но с горестью думаешь и другое: как же так? наши ведь тоже не лыком были шиты…

От памятника открывался широкий обзор. Место для лагеря выбрали не случайно: близость дорог, на которых предстояло действовать, близость родного города, где загодя сформировано и оставлено подполье, и рядом заповедный лес, куда в случае прямой опасности можно уйти. Как же получилось, что все это оказалось просчетом?..

Противник мог появиться с запада, со стороны Ай-Петри, где яйлу пересекает Бахчисарайское шоссе, мог выползти из Бельбекской долины, в которой дядя Гриша слышал лай собак, мог, наконец, подняться с побережья — той самой дорогой, на которой остановили сегодня из-за ожидавшейся охоты Ванечку и Пастухова. За этой дорогой следовало особенно наблюдать — поднявшись по ней, немцы могли отрезать партизан от леса. И наблюдали, отрядили специальную группу. Однако упредить опасность не удалось.

Сейчас уже невозможно точно сказать, что там произошло, но когда после метельной ночи с запада на лагерь двинулись сквозь поземку немцы, вдруг оказалось, что отходить некуда — путь для отступления в лес отрезан, с той стороны ударили пулеметы.

Не уследили? Похоже на то. Но тогда этим вопросом не задавались. Надо было принимать решение. Вопрос возник потом, когда отряд погиб, а те, кто должен был об опасности предупредить, появились, растерзанные и взъерошенные, в штабе соединения (их здесь называли районами).

Странное дело: вопрос возник, но тут же отпал. Это, впрочем, объяснимо: накатывались события — то грозные, то радостные, — через две недели был высажен Керченско-Феодосийский десант, который почти на полгода, до мая сорок второго, ощутимо изменил соотношение сил на юге в нашу пользу.

Было не до выяснений. Казалось, что война «все спишет» — уже списала! Но странность оказалась в том, что интерес к вопросу: «А кто не уследил? И как это могло случиться?» — вдруг обострился спустя годы, когда после пятьдесят шестого словно из небытия возникли дядя Гриша и подобные ему — несколько чудом уцелевших в том бою и чудом переживших все страшное, что было позже. И оказалось, что ничто никогда не забывалось, что память о прошлом — не сундук и не шкаф, который можно задвинуть в темный чулан. Но это, все это пришло — как угрызение совести — потом, а  т а м  и  т о г д а  надо было решать, что делать. Что?

Оставив заслон, попытаться всем отрядом пробиться в лес?

Рассредоточившись, рискнуть прорываться отдельными группами?

А раненые и больные? Сегодня кого-то оставишь ты, завтра бросят тебя…

Так что же — всем погибать?!

Отряд занял круговую оборону.

Но, может, никаких раздумий и не было. Вполне может быть, что, кроме круговой обороны, ничего другого не оставалось.

А что же генерал? Без дивизии, которой командовал (совсем недавно!), без необходимых военному его ранга уверенности в себе и твердого понимания, что нужно делать дальше, он оказался в непонятном и трудном положении. Предложили принять партизанский район — он принял. Появился накануне в отряде то ли для проверки, то ли для ознакомления. Командир партизанского района — звучит. Но количество людей едва ли превышало батальон. И дело даже не в этом. Рядом-то Севастополь, где ему, генералу, может быть, и следует сейчас быть. Но как попадешь? И неуверенность в судьбе — и своей собственной, и дивизии, за которую отвечал. Как капитан затонувшего корабля в одной из шлюпок, разбросанных бушующим морем. Только что была палуба под ногами, а под ней машина в десять тысяч сил, и хозяйское положение на мостике, и связь с берегом. И вот эта шлюпка (а других не видно), и неотвязная мысль: а все ли было сделано, чтобы не погиб корабль?..

Так, во всяком случае, представлялось отцу. Это ведь он, кстати, после разговора то ли с дядей Гришей, то ли еще с кем-то сказал: «Лучше бы его там не было…» Ему казалось, что генерал самим своим внезапным появлением со свитой (его сопровождали штаб и охрана) невольно внес — не мог не внести — сумятицу. Помочь ничем не помог, а отвлечь от тревожного, насущного, сиюминутного — отвлек. И надо же, чтобы его приход в отряд пересекся с началом операции майора Стефануса!

Генерал был храбрый человек. Уже когда немцам удалось рассечь обороняющихся, его группа отстреливалась до конца, до последнего патрона. Раненых немцы добили.

Отец умел и любил слушать. Не столь уж и частое, как оказывается, свойство. Оно, помимо прочего, и привлекало к нему людей. Тетя Женя иногда, правда, подтрунивала: «Первый исповедник у нас в роду. Моряки были, лесники, виноделы, а пастырей, отпускающих грехи, что-то не знаю, хотя фамилия подходящая — Пастуховы…»

Говорилось это не раз, но однажды, когда откланялся очередной посетитель, она после ставшей дежурной фразы вдруг взорвалась, накалилась:

«Как ты можешь терпеть этого сукина сына! Он же крутит вокруг да около, вместо того чтобы прямо сказать: виноват».

«А кому оно нужно, его признание?» — с горечью, как показалось, спросил отец.

«Но сам же понимает, что виноват!»

«Может, это и есть главное?» — скорее утверждая, чем спрашивая, сказал отец.

«Но погибшие от этого не воскреснут!»

«В том-то и дело. Их двадцать миллионов, погибших…»

«Не уходи в сторону, не покрывай этого типа! Я о  н а ш и х, н а ш и х, погибших тогда в горах говорю…»

«А так ли уж он один виноват? Имеем ли мы право, сидя в теплой комнате и попивая чай, судить, чистоплюйствовать?»

Тут тетя Женя дала волю своему сарказму: интонация, мимика, жесты…

«Ну конечно! Виноват генерал — появился некстати, виноват начальник штаба, этот — как его? — Николай Николаич, виноват Гриша, потому что не стал больше никому докладывать о собачьем лае, виноваты собаки, что недостаточно громко лаяли, и, конечно, непогода, метель, мороз… Один этот тип ни в чем не виноват!..»

«Он этого не говорил».

«Только этого не хватало! Зато все время твердит: метель, метель, метель… Она-де помешала вовремя увидеть немцев».

«Может, и помешала», — сказал отец.

«Терпеть не могу всепрощенчества! Но они-то спрятались от метели! В кошаре! Что можно увидеть оттуда?.. Если бы находились, где нужно…»

Отец усмехнулся:

«Если бы маршал Груши успел со своей конницей под Ватерлоо…»

«Можно ли сравнивать?!»

«Нельзя, конечно, — согласился отец. — Наполеон все равно был обречен. Но и можно. Тут дело не в масштабах, а в том, что ничего переиграть наново невозможно. Я сам иногда думал: еще бы две недели! Через две недели высадился керченский десант, и немцам стало не до партизан. А там, глядишь, у наших бы и опыт появился. А в тот момент они ни к чему не были готовы. Только чего стоят эти рассуждения!..»

«Значит, этот тип ни в чем не виноват?»

Тетке нужно было везде расставить точки, как гвозди вколотить. А отца оскорбляло происходящее. Он готов был говорить о давнем трагическом случае, отвергая, однако, р а з б и р а т е л ь с т в о. В нем он видел если не склоку, то совершенно ненужное выяснение отношений и хотел бы всех примирить. Да не все ли равно сейчас, много лет спустя, кто был прав, а кто в чем-то виноват? Сколько таких случаев — и крупнее и мельче — было в войну!.. Ему это казалось грызней, игрой самолюбий, ему было стыдно перед сыном, который нередко оказывался свидетелем споров, не говоря уже о других. Молодые хотят видеть стариков с ленточками на груди героями, а старики ссорятся и делят лавры.

«В этих рассуждениях далеко можно зайти…»

«Не дальше истины, — возражала тетка. — Тебя это пугает?»

«А помнишь моего керченского знакомого?» — многозначительно спрашивал отец.

«И что же?» — саркастически кривила губы тетя Женя.

«А ты вспомни, вспомни, о чем он говорил…»

Это уже начинался разговор обиняками. Взрослым кажется, что так можно перехитрить, оставить в неведении детей, но чаще всего они в этом ошибаются. Скрытый смысл, намеки оказываются столь очевидными!

Напоминая о керченском знакомом, отец тоже имел в виду один из бывших в доме разговоров. Вначале он показался скучным, и Санька Пастухов в своем уголке без помех занимался тригонометрией, а потом вдруг насторожился.

Разговор шел о войне, о не раз уже поминавшемся Керченско-Феодосийском десанте. Такое блестящее начало! Серия ударов на разных фронтах. Сначала разгром целой немецкой группировки под Москвой, освобождение Тихвина, Ростова, а теперь вот здесь… Немцы, как потом выяснилось, даже из Симферополя собирались драпать — поспешно паковали барахло, прогревали моторы штабных лимузинов. Так обнадеживающе начался 1942 год, и спустя всего четыре с небольшим месяца — страшная катастрофа…

Три армии были сосредоточены на Керченском полуострове. Изготовились наступать. Чувствовали свою силу. Испытывали воодушевление. Протяженность фронта составляла всего восемнадцать — двадцать километров. Уж тремя-то армиями этот узкий перешеек между Черным и Азовским морями можно было укрепить и, если понадобится, удерживать. А немцы упреждающим ударом разгромили эти три наши армии в считанные дни, взяли десятки тысяч пленных, захватили множество тяжелого оружия, которое использовали потом, кстати говоря, против осажденного Севастополя, ликвидировали важнейший наш плацдарм. Это, в сущности, предопределило и сдачу Севастополя.

Одна из самых ужасных страниц истории минувшей войны. Собеседник отца был участником тех событий и теперь рассказывал о самом, быть может, страшном — переправе через Керченский пролив. Противоположный берег был виден, но как до него добраться? Все-таки несколько километров! А пролив только недавно после суровой зимы очистился ото льда, и вода была обжигающе холодной. Переправа в буквальном смысле залита кровью. Плавсредств не хватало, а на крымских пристанях сбились огромные толпы. Отступающие войска, штабы, тыловые службы, городские учреждения, раненые, женщины, дети… Катера подходили к причалам кормой и даже не заводили концы, чтобы тут же отойти. На палубу сразу обрушивался поток людей — могли и перевернуть, затопить от перегрузки катер. Кое-кто пытался наводить порядок, но кой черт — их тут же сминали. Кто-то падал в воду, кого-то затоптали, кто-то застрелился у всех на глазах, а кто-то отдирал доску и, держась за нее, пускался вплавь… А в небе тучей вражеские самолеты, то здесь, то там прямо в толпе рвутся снаряды и мины. И течение сносит плывущих как раз к мысу, куда уже вышли передовые немецкие части и поставили пулеметы…

Как, как это могло произойти?

Вскоре был издан суровый приказ Ставки. Вина за все была возложена на командующего фронтом генерал-лейтенанта Козлова и представителя самой Ставки армейского комиссара Мехлиса. Они не позаботились о создании глубоко эшелонированной обороны, растянули войска в одну линию, не укрепили танкоопасные участки и направления… Обоих разжаловали, сняли с должностей, но несчастье-то уже случилось…

«Мрачная фигура этот Мехлис…» — сказал, помнится, отец.

«Пожалуй», — согласился собеседник.

«У нас как-то выступал поэт Илья Сельвинский. Немолодой, но крепенький мужик. Крымчанин, между прочим. Из всего, что он читал, запомнилась строчка: «Кровавый мех лесных полян…» Я сперва ничего не понял. Эк, думаю, его занесло: лесные поляны, покрытые кровавым мехом… И вдруг подумал: стихи-то о войне! И эта строчка — «к р о в а в ы й  М е х л и с». Вот что он хотел сказать. Как до меня сразу не дошло! Хотел было подойти после выступления, да постеснялся…»

Собеседник молчал, будто выдохся, рассказав о переправе. И то: Санька Пастухов никогда ничего подобного не слышал. То есть знал, конечно, о боях, об отступлении в сорок первом — сорок втором. Кое-что читал, в кино видел, и отец рассказывал, но сейчас словно воочию предстала эта страшная переправа.

«Не могу я только понять, — продолжал отец, — как ему, этому Мехлису, удалось так вот полностью подмять под себя командующего фронтом?»

«А чего удивительного — представитель Ставки, с самим Сталиным знаком».

«И все-таки. Командующий фронтом — это ж величина, фигура».

«А что вы, собственно, имеете в виду — в чем подмял?» — как бы возразил, хотя вроде и не возражал, а только переспрашивал собеседник. Это показалось несколько неожиданным.

«Да вы же сами говорили, и это общеизвестно: подменял командующего, лез во все дырки, а тот мирился с этим. И главное — обеспечить жесткую оборону — прохлопали. Об этом и в «Истории Великой Отечественной войны» сказано. В шестом, кажется, томе. Поддался, выходит, ему Козлов…»

«Попробуй тут не поддаться… — сказал отцов собеседник. В тоне угадывалась насмешка, а лицо почти неуловимо переменилось. Оно было простовато, его лицо. Человек с такой физиономией даже Саньку Пастухова невольно настраивал на снисходительное отношение к себе. А сейчас это лицо то ли от раздражения, то ли еще от чего-то как бы затвердело. — А не уподобляемся ли мы, милейший Николай Петрович, — сказал он, — в этих своих рассуждениях ильфовским пикейным жилетам? Козлов-де голова, но не совсем, а Мехлису палец в рот не клади…»

И уже отец показался Саньке простоватым: удивленно поднял бровь и вроде бы даже слегка опешил. Не ожидал. Хоть и сказано «мы», это ведь ему адресовано сравнение с пикейными жилетами. До сих пор никто, кроме сестрицы Евгении Петровны, так с ним не разговаривал. Но сестрица не в счет, на то она и чудачка. А приглашенный на чаепитие и дружескую беседу отставной полковник уже не казался рыхлым и одышливым — смотрел насмешливо, губы сложил твердо.

«Не понял, — сказал отец, покачивая головой, и будто спохватился: — Шел бы ты погулять, сынок…»

Но Саньке как раз стало интересно.

«Еще пять примеров надо решить — завтра контрольная».

«Тогда, может, пойдешь к тете Жене?»

«А вы мне не мешаете, я и не слышу ничего», — сказал, не оборачиваясь и намеренно шелестя бумагой.

«Я имею в виду, — сказал гость, — что Мехлис сам по себе не мог бы заставить командующего пренебречь обороной. Оба они — и Мехлис и Козлов — конечно, виноваты, но главное не в них…»

«Значит, есть еще причина?» — спросил отец, и теперь Саньке уже в его голосе почудилась ирония: какая, мол, еще может быть причина, когда все ясно и в соответствующем томе описано. Уловил какой-то оттенок и гость, а может, отец позволил себе улыбнуться — Санька-то не видел, не оглядывался.

«Эх, Николай Петрович, Николай Петрович… Я-то думал… — Тут гость не договорил. — Не  е щ е  о д н а, а  г л а в н а я  причина. Вы директиву Ставки на сорок второй год знаете?»

«Откуда же? — возразил отец. — Не в тех чинах. Да и вы войну небось старшим лейтенантом или капитаном закончили…»

Похоже, он пытался поставить гостя, так сказать, на место.

«А тут большого секрета нет, — возразил в свою очередь гость. — Первомайский сорок второго года приказ наркома обороны товарища Сталина все читали. В нем и изложена суть этой директивы. Согласно ей 1942-й должен был стать годом окончательного разгрома и изгнания немецко-фашистских захватчиков с советской земли. Ясно? Возможно ли это было? Нет. Реально? Нет. Теперь-то мы можем разводить руками и говорить разные слова, а тогда надо было директиву выполнять. Надо было кончать с оборонческими настроениями, перестраивать психологию. Так это называлось. Да займись Козлов эшелонированием фронта, его и без Мехлиса нашлось бы кому обвинить: хочет-де отсидеться за оборонительными рубежами, не о наступлении думает, а об обороне…»

«Эк вы замахнулись! На самоё Ставку…» — сказал отец, явно не стремясь продолжать разговор, и разговор увял.

Это он и имел в виду, когда говорил потом сестре, что в рассуждениях далеко можно зайти. «Не дальше истины», — отвечала тетка, и, помнится, Саньке это понравилось. Да, именно так: не дальше истины. Жалел отца, который нервически тряс головой, но был все же на стороне тетки. А та вколачивала свой гвоздь по шляпку, до конца:

«Ты морщишься, когда видишь на экране солдата с чубчиком. Как же — неправда. И в то же время боишься правды, готов промолчать, когда дело касается высшего начальства. Извини, но этого я не могу понять. Может, объяснишь?»

Особенно жаль было отца теперь, задним числом, когда понимал: не так все просто. Правы были оба — и отец и его собеседник. Но чтобы понять это, нужно было прожить еще годы и немало узнать. Обычное дело: то, что сегодня вызывает боль, жжет, но не подлежит обсуждению, не может быть даже темой разговора (потому что все делалось как нужно и никаких сомнений в этом не должно быть), по прошествии лет возникает сперва в виде обмолвок или недомолвок, потом все больше проясняется и наконец становится предметом вполне академических штудий.

Директива была, Пастухов-сын сам потом читал выдержки из нее в воспоминаниях одного из маршалов. В этом собеседник отца был прав. Просчет, явный просчет. Жестокая ошибка ценою в миллионы жизней. Косвенным признанием ее было и то, что не так уж и разжаловали командующего и представителя Ставки. Понизили в должности, верно. Был командующим — стал заместителем командующего на другом фронте. Однако и отец, как понял в конце концов Пастухов, тоже в чем-то был прав: все-таки слаб оказался командующий, не по плечу была ноша.

А жаль отца было еще и потому, что теперь-то сознавал: причиной неловкости, скованности Пастухова-старшего в том споре в немалой степени было его, Санькино, присутствие. Отец безмерно дорожил отношением к нему единственного сына, но еще больше хотел уберечь его от преждевременных сложностей, от разрушающих душу сомнений и разочарований. Пытался соединить несоединимое, заведомо ставил себя в невыгодное, проигрышное положение, похоже, сознавал это, страдал и не мог поступить иначе…

«Объяснить? Изволь. — Отец ответил неожиданно высоким, звенящим голосом, в котором не было ничего от обычной его спокойной, несколько даже снисходительной умудренности. — Притчу о Ное и его сыновьях помнишь? Один из них, когда отец заснул и нечаянно заголился, стал издеваться над ним, пользуясь безнаказанностью. Так вот я не хочу быть таким сыном. Его звали, если помнишь, Хам…»

«Неожиданный пассаж, — сказала тетка. — И любопытный. Очень. Но давай доведем твой пример до конца. Это кого же ты с библейским праведником сравниваешь? Ах, конкретно никого!.. Суть не в этом… Ну конечно, конечно… А то я уже бог весть что подумала… Тогда давай глянем с другого конца. Хамство Хама не осталось, между прочим, безнаказанным. Зубоскалил — это верно — над пьяным папашей. Но и поплатился, как известно. Крепко. Чтоб другим было неповадно. Зато другой сынок — Сим был покорным, покладистым и до конца своих дней процветал. И на него ты, братец, тоже не похож. Так что пример твой тут ни к чему. Не годится. Прикрыть срам пьяного отца, конечно, нужно, но не надо переносить это на общество. Сила и зрелость общества определяются, между прочим, и тем, насколько трезво, критически оно относится к себе, имеет ли смелость открыто признавать ошибки…»

— А ты Нику и в Москве знал? — спросил Ванечка, словно бы и не придавая вопросу значения.

Пастухов рассмеялся.

— Чего ты?

— Все время ждал, когда спросишь.

Пастухов и в самом деле ждал этого. Не могло такого быть, чтобы парень не заговорил о Нике!

— Ну и что?

— Ничего. Дождался.

— А чего ржешь?

Грубовато. Не следовало ему позволять говорить таким тоном, но Пастухов решил не обращать внимания.

— Потому что смешно.

— Не вижу ничего смешного.

Он же и обиделся!..

— Да ты не сердись. Я ничего обидного не имел в виду, просто подумал: до чего все мы похожи…

— Кто — все? — спросил Ванечка.

— Люди. На иного смотришь: такой важный господин — не подступись. Не говорит, а изрекает, смотрит сверху вниз… Знаешь, я этого терпеть не могу. Когда не спят, а отдыхают, когда не жена, а супруга… И я тогда спрашиваю себя: а каким он был, этот важный господин, когда парнем вздыхал по своей первой девчонке, томился, а она делала вид, что в упор его не замечает?..

— И что? — с любопытством спросил Ванечка.

— Да ничего. Вот так подумаешь, и легче, проще делается. И быстрее находишь контакт с людьми, когда видишь их суть…

— Так уж по этому и видишь?

— А важность — большей частью одна оболочка. В этом брезентовом плаще ты один, а надень кожаное пальто — станешь другим, а пересади тебя с мотоцикла на «Волгу» — и вовсе начнешь бодаться.

— Я-то не стану…

— Как знать. Есть люди, которых в какую обертку ни заворачивай, будут все те же. Только их ой как мало! Поверь. Уж я повидал многих и разных — работа такая.

— А сюда зачем пожаловал?

— Да так — посмотреть и проверить кой-какие свои мысли.

— И это — тоже работа? Весело живешь.

— Не говори. Вот если бы за Никой примчался, чтобы ее тут какой-нибудь Ванечка не увел, — причина была бы уважительной. А посмотреть и поразмыслить — значит, человек дурью мается.

— Это ты напрасно. Лишнее говоришь. Я и не думал ничего такого. Хотя, по правде говоря, что здесь, наверху, смотреть? Лес да камни…

7

Меня между тем интересовали как раз лес и горы. Не только они — побережье и море тоже. Но лес и горы особенно.

Если говорить откровенно, то и поездку на раскопки я первоначально воспринял прежде всего как возможность пожить несколько дней в горах. Были, конечно, интерес к Зоиным делам и просто любопытство (что там они нашли?), но прежде всего — горы. Лес и горы.

Началось это в одночасье, как-то сразу и, пожалуй, напоминало болезнь. Ну когда человек заподозрит или найдет в самом себе что-то и уже не может забыть, успокоиться — приглядывается, щупает, листает книжки. Речь, правда, в данном случае не о моей болезни, но я ее воспринял как свою. В конце концов, не один я такой — это уже говорю в собственное оправдание. А оправдываться, объяснять («Зачем тебе это нужно?») приходилось не раз с тех пор, как «заболел».

Все началось с того, что после тети Жени осталось множество бумаг. Разбирая их, я однажды добрался до папки, в которой были сложены открытки и фотоснимки. Вначале оставил без внимания. Мотив на всех один и тот же: со стороны моря (с разных, правда, точек) запечатлен наш прекрасный амфитеатр. Общие планы и отдельные детали, подробности. Почти отвесная стена гор нависла над побережьем; с востока и запада, образуя уютные долины, от этой стены к морю спускаются поперечные хребты.

Ничего особенного в этих снимках я сперва не нашел. Разве что удивился множеству повторяющихся, в сущности, кадров. А потом вдруг увидел в них своеобразную летопись: как было — как стало. И прочел в ней укор, заметил тревогу. Тетка неспроста завела эту коллекцию.

Самая ранняя открытка была датирована концом прошлого века. Долины и горы сплошь покрыты зеленью. Маленький городок несколькими своими улицами прижался к берегу бухты. На следующей открытке город разросся, появились дворцы, виллы, отели, доходные дома. Но леса и сады все еще укрывают горы и долины. Чем ближе к нашему времени, тем больше разрастался город, заполняя долины, карабкаясь на окрестные холмы, взбираясь в горы, тесня лес. Городишко разбухал, раздувался, ему стало тесно, словно опаре в деже…

Порубки, раскорчевки, карьеры, склады, гаражи, известковые печи, коптящие трубы, промышленные корпуса, свалки, покореженные оползнями подпорные стены и дома, дома, дома — плоские, почти все однообразно безобразные, неразличимые, безликие — на месте недавно бывших виноградников, зарослей фундука, оливковых и миндальных рощ, на месте старых парков и кладбищ…

«Не сгущай краски, не нагнетай, не преувеличивай!» — словно слышу в ответ (и слышал в самом деле не раз). Ладно, пусть сгущаю и даже преувеличиваю, но что же дальше? Уже не опара, не квашня приходила на ум при виде этого неудержимого, как бы вышедшего из-под контроля роста, а  т а  с а м а я  болезнь — одна из примет века, остановить которую — проглядев — большей частью не удается.

Но, может, еще не проглядели, не пропустили срок? Повернуть что-либо вспять невозможно, но хотя бы чуть-чуть повременить, чтобы прийти в себя, опомниться, чтобы не наделать еще больших глупостей…

Приходя в этот мир, мы принимаем его как данность — это так. Все, что было до нас, воспринимается большей частью умозрительно: история! Прошлое оказывает влияние на наши судьбы, но мы-то над ним не властны. Единственный наш выбор: вспоминать его добром или злом либо старательно вовсе не вспоминать. Даже сравнительно недавнее — лапти, зипун, косоворотка, буденовка, извозчик, паровоз, сабля, примус, керосиновая лампа… — воспринимаются как экзотика. Но, принимая сегодняшний мир как непреложную данность, как реальность, мы — каждый — застаем также какой-то кусочек прошлого, мелькает, оставаясь позади, какой-то последний вагон или полустанок, а там — лица, вещи, запахи, краски. А это заставляет сравнивать, думать о потерях… Да-да. Ведь беспрерывная цепочка человеческих поколений, меняющих среду обитания, — это потери и приобретения, потери и приобретения, утраты и находки — стук колес на стыках, когда один рельс остается позади, а другой тут же стелется перед тобой. И сомнение: не угодить бы в тупик. И вопрос: что ценнее — утраченное или приобретенное?

Недавно я вычитал рассуждение ученого-экономиста из Новосибирска:

«Масштаб события был далеко не сразу понят. Сначала казалось, что мир сталкивается с экологическим кризисом. Затем обнаружилась целая цепь глобальных кризисов: экологический, энергетический, сырьевой, продовольственный, демографический. И наконец мы начинаем сознавать, что стоим у рубежной ступени развития современной цивилизации».

Рассуждение слишком общее и широкое, чтобы применить его к нашему городку, да и вообще к этому родному мне теплому маленькому краю, и все же. Этот маленький, лелеемый, всем известный и многими любимый край можно ведь рассматривать как модель, как пример того, что вообще происходит на Земле. Ничего вроде особенного, но равновесие, извечная гармония в наших отношениях с природой нарушены и здесь. Слишком массированным оказалось человеческое воздействие.

Поэт словно провидел: я царь, я раб, я червь, я бог. Мы по-прежнему боимся штормов, но запросто можем загрязнить, изгадить море — что и делается; страшимся землетрясений, однако точим земную твердь, разрушаем горы, губим ледники; и повсюду сводятся казавшиеся бескрайними леса, обеспложиваются почвы. Пусть не по злому умыслу, но от этого не легче.

Так и здесь. Развернули строительство с самой благой целью: дать возможность отдохнуть, побывать у моря как можно большему числу людей. Но где предел росту и тому количеству людей, которое может принять это побережье? Не подумали, не спросили себя, не знали.

Что-то похожее случалось и раньше, но не было в руках такой мощи и не было нас так много.

Изменилось даже представление о пространстве. Ведь как выглядела крымская степь сто лет назад?

«…Вы охвачены одним бесконечным, необозримым лугом; несколько дней вы едете по нему и не можете из него выбраться. Тут ничего, кроме зеленой травы, ярких цветов, голубого неба и поющих птиц…

Какие тут птицы — не перечислишь и не увидишь… Но ты постоянно слышишь над собой многошумный шорох тысяч крыльев, и все в одном направлении. Только степные туземцы всегда на глазах. Тяжелые дрохвы сидят бесчисленными стадами в нескольких саженях от дороги, точно отары баранов. Горбатые ястреба, пустельги, копчики, как разбойники в засаде, торчат на телеграфных столбах, на верстовых камнях, насторожив жадные глаза; шулики плавают, едва трепыхаясь над степью, высматривая мышей. Выше их, на исчезающей высоте, висят в воздухе черные орлы. Тут их десятки…

Сверху движение и голос, внизу запах и яркая красота: внизу растут великолепные букеты фиалок, не наших бездушных и тощих, а настоящих пахучих фиалок, которыми славится Парма. Эти букеты лилового бархата рассеяны по зеленому бархату степи с щедростью, незнакомою нам, жителям севера…

Хоть очень редко, но попадались пахари. Эту безмерную степь бороздят кое-где плуги земледельца. Но смешно смотреть, как теряются они в степном пространстве. Везде почти дерут новину. Места так много, что не стоит возиться над почвой, истощенной несколькими посевами…»

Такое вот представление о пространстве. «Несколько дней едете и не можете выбраться», «безмерная степь», «места так много»… А теперь едва мелькнет за окнами вагона Сиваш, как в купе начинают собирать вещички: скоро Симферополь. Это если поездом.

Да что наши крымские расстояния, когда нефтяники на работу из Белоруссии в Западную Сибирь летают! Вахтовый метод. Расстояние меряется не верстами, а рублями, не трудными неделями тряского пути, а минутами полета.

Для Мицкевича Чатыр-Даг был «минарет вселенной», «падишах гор», а для нынешних визитеров, повидавших и Кавказ, и Памир, он так себе — горка.

Не стало птиц, степь не кажется безмерной, а усилия распахать ее — смешными. Все давно распахано, и степи как таковой попросту нет. Сказать об этом дурно язык не поворачивается — было бы несправедливо. Но никуда не денешься и от этих жестоких слов: сначала — мир сталкивается с экологическим кризисом, и наконец — мы начинаем сознавать, что стоим у рубежной черты развития современной цивилизации.

Птицы, звери, гады, травы оказались по ту сторону  с в о е й  черты, сошли на нет тихо, не кляня судьбу и не ропща. Но мы-то так не можем. Мы — умные, у нас историческая память и не просто инстинкт продолжения рода, а осознанная забота об отдаленном потомстве…

Разглядывая теткину коллекцию, я вспомнил и другое: как отец однажды читал вслух записки некой знатной петербургской дамы, путешествовавшей по полуденному берегу Тавриды в сороковых, кажется, годах прошлого века. Тут и о дебрях, и о глухомани, и об опасностях ночного пути. Но главное, что нас развеселило, так это то, что по нашим местам, вдоль побережья, где с интервалом пять — десять минут снуют троллейбусы, когда-то люди не просто ездили, но  п у т е ш е с т в о в а л и.

Однако к чему все это? А вот к чему. Меня не покидает чувство, будто на моих глазах рушится старый дом. И, думаю, не один я испытываю это. В новом будет удобней: центральное отопление, горячая вода, мусоропровод и не нужно бегать во двор по нужде. Но не будет самого двора, старой алычи, которую малышня обносила еще зеленой, едва завязывались ягодки в апреле, не будет фонтана с непонятной надписью арабской вязью на светло-сером местном известняке, не будет ежика, который жил под верандой, не будет закутка в углу за сараями, не будет каменной арки с вмурованной в ее замке подковой — многого не будет. Может, и не надо? Может быть.

Но ладно. Это все — настроения и чувства. Ими никого не проймешь. Эмоциональный, так сказать, фон. А есть практическая сторона дела. И она в том, что под угрозой оказалось само будущее края. Края удивительного, прелестного, своеобразного, неповторимого (тут уместны любые слова), который называется Крымом, а еще точнее — Южным берегом Крыма. Состояние этой узкой прибрежной полоски земли вызывает особенное беспокойство.

Все ее богатство в красоте, которая умиляет и привлекает столь многих; в горах, которые прикрывают побережье от холодных ветров; в море, которое вместе с этими горами создает здесь оазис, где зреют гранаты и смоквы; в лесах, которые делают воздух целебным и питают источники и ручьи.

Где-то было сказано, что у всех людей пора надежд чище и свежее, чем пора их осуществления. Наверное, это естественно, потому что осуществление — это уже работа, пот, «грубый материализм», усилия и непременно сопровождающее их: «лес рубят — щепки летят».

Первые башенные краны — непременная примета нынешней стройки — появились у нас на моей памяти в средине пятидесятых годов, и как же мы радовались им! Сейчас — если не впереди этой радости, то рядом с нею — идет тревога: что там еще задумали?

Все чаще удивляет неуважительность к тому, что было построено раньше. В каждом городе есть свои достопримечательности. Мы жили рядом с одной из них — армянской церковью. Понадобилось время (это я говорю о себе), чтобы понять все изящество этой постройки. Недаром ее снимали в стольких кинофильмах, изображали на таком количестве картин. В ней все соразмерно и прекрасно.

В детстве мы просто носились, играя в прятки, вокруг этого здания с множеством потаенных уголков, а став старше, я вдруг увидел, открыл для себя его секрет. Оно монументально, а если смотреть снизу, от начала обсаженной кипарисами каменной лестницы, то просто величественно. Но в то же время оно скромно и в общем-то невелико. Величие, монументальность достигались парадной лестницей, тем, что снизу, с улицы, храм виделся возвышающимся над деревьями на фоне неба. А ведь был не так уж и высок.

И я подумал: какой же умница был архитектор (Тер-Микелов — я потом узнал его имя)! Он не выставил церковь напоказ, не стал гнать ее в высоту (это было бы смешно на фоне гор — их-то ведь не переплюнешь), он даже как бы спрятал ее в неровностях местности, зная, что истинно прекрасное все равно будет замечено. Он был несуетен и рассчитал все верно.

Но что сказать о людях, которые уже в наше время рядом с этой прекрасной церковью, но чуть выше, воздвигли безобразный шестнадцатиэтажный дом из монолитного железобетона и «убили» шедевр своего предшественника?

И ведь говорили им: не надо. И некрасиво это, и для людей плохо. Место-то на семи ветрах, а ветры у нас случаются жестокие. Неуютно будет людям жить в этом доме. Поставили бы лучше где-нибудь в стороне и ниже — хвастать-то нечем. Нет, высунулись…

Нечто похожее случилось и с Ласточкиным гнездом. Я, честно говоря, к этому творению вполне равнодушен, однако же визитная карточка Крыма — на всех обложках, открытках и фотографиях. К тому же будем справедливы: оригинальная, смелая постройка. И вот на одном мысу уже несколько десятилетий красуется Ласточкино гнездо, а на другом, рядом, будто в пику ему, недавно вымахали заурядный, но зато десятиэтажный санаторный корпус: чихать мы-де на все эти красоты хотели. Теперь Ласточкино гнездо не сразу и заметишь.

Не знаю, что дернуло меня заговорить обо всем этом во время нашей поездки с Ванечкой. С горечью, но вполне мирно: он-то ни при чем. Я рассчитывал на понимание. А он вдруг вздыбился. Заелись, мол, вы здесь своими крымскими красотами. Да что она — икона, эта ваша красота, чтоб на нее молиться? Здесь не сядь, там не стань. Радоваться тому, что много строят, надо, а они носом крутят. Тут-де не до жиру — людям жить негде, а они: красота, ах, красота!..

И все это с раздражением, в котором мне почудилось даже что-то личное. С передразниванием. Чего это он? Я опешил, попытался его переубедить. Ведь неправ же, неправ. Я был уверен, что смогу его убедить, но куда там!..

Не впервой сталкиваясь с этим феноменом, все не могу привыкнуть: откуда у нас это стремление отмахнуться от очевидного, от фактов, если они неприятны? И если бы только отмахнуться! Сразу же появляется раздраженность, и разговор уже идет не о существе, не о самих фактах, а о тебе, человеке, напомнившем о них: ты, дескать, такой-сякой, нехороший…

Я даже думаю: феномен ли это или всеобщая человеческая черта? Думая так, понимаю, что тем самым невольно ставлю себя как бы в особое положение: а вот я не такой! Скорее всего, тоже такой, только за собой этого не замечаешь.

В этом случае у меня, правда, мелькнула неожиданная (наверное, для меня только неожиданная) мысль: бывает, что отношение к каким-то очевидностям, фактам мы переносим на человека, который высказывает их (в древности гонцам, принесшим дурные вести, рубили головы), но случается и наоборот — отношение к человеку предопределяет отношение к тому, что он говорит. Но что я сделал этому Ванечке?

Однако обо всем этом я подумал уже потом, а сперва попытался все же убедить. Посмотри, мол, вниз. Когда-то была прекрасная речная долина. Зеленела, благоухала, цвела, кормила. Сейчас вся застроена, да как плотно! Ни дворов, ни площадок. Ты говоришь, людям жить негде. Верно, все верно. Но  т а к  ли и  з д е с ь  ли надо было строить? Ведь этак мы все равно никогда не решим проблему жилья. Примеров тому предостаточно.

Впрочем, оставим, говорил я, города и жилье. Вот другой пример очевиднейшего просчета. Посмотри, что сделали с Мисхором…

Тут я сел на своего конька и не мог остановиться. Ничего удивительного: конек-то не простой.

Среди теткиных бумаг был дореволюционный еще справочник «Курортные местности России». Рассказ о Мисхоре пестрел аристократическими именами: здесь-де расположены имения великого князя такого-то, великой княгини такой-то, князя такого-то, графини такой-то и снова один, другой, третий члены царской семьи — «их императорские высочества», а в соседних «их сиятельства», «их высокопревосходительства» и т. д. К чему это я? В самом деле — к чему? Ванечка от перечня сиятельных имен уже морщится… Ах, Ванечка! Да не нужны они и мне, эти имена! Вспомнил о них по единственной причине: богатейшие люди империи, которые могли поселиться где угодно, выбрали именно это место. Случайно ли? Нет. Мисхор — одна из лучших курортных местностей мира. А теперь посмотри, во что мы его превратили. Все те же неряшливость и теснота. Непоправимо испорчен прекрасный уголок.

Мой захлебывающийся рассказ не произвел впечатления. Да был ли он вообще нужен? Риторический вопрос. Еще говоря, еще не остановившись, я понял, что все впустую. Слова мои отскакивали, как мяч от стенки. Или того хуже: Ванечка внутренним неприятием словно отбрасывал их. Как вратарь, с азартом сосредоточившись на этом и не думая ни о чем другом, отбрасывает посланные противником шайбы. Но я-то не противник и вовсе не стремлюсь кого-либо победить. Только убедить. Вызвать тревогу, беспокойство.

Так бывало уже не раз, но в этот раз сделалось особенно горько. Наверное, потому, что уж тут я рассчитывал на понимание простодушного (так мне казалось) и по самому роду своих занятий близкого к природе Ванечки. Не получилось.

В другом случае я пытался убедить своих коллег — здешних газетчиков. Представил на их суд опус. И вызвал настороженность. Но тогда все было понятно. Да, конечно, говорили коллеги, против фактов не попрешь, однако что из них следует? Это что же выходит — м ы  так похозяйничали? М ы  все это натворили?.. Под «мы» разумелись не они, братья-газетчики, а нечто более широкое — в с е  м ы. И это пугало. Мы! Нет, мы такого натворить не могли. Вот если бы какой-то отдельный Иванов или Петров… А еще лучше, если бы это было не у нас.

Но я-то не искал виноватых. Не о вине речь, а о беде.

Удивительное дело: во вселенских масштабах мы существование проблемы признаем, но не хотим видеть ее в своей губернии и тем более в своем уезде. А она — вот она, вот.

С тревогой размышляем о войне и мире. Не даем этой тревоге стать чем-то привычным. Не хотим мириться с неизбежностью катастрофы. Но если катастрофы не будет, то следующий самый главный вопрос, который стоит перед всем человечеством (и перед нами тоже), — к а к и м  будет этот мир? Каким — зеленым или серым? Цве́та травы или цвета пыли?

Не мне первому пришло сравнение планеты с головой. Поэт писал:

Земля!

Дай исцелую твою лысеющую голову…

И в самом деле: планета заметно плешивеет.

Отовсюду доносятся дурные вести. Сообщают о скорости, с какой наступают пустыни. Пишут, что некоторые государства потребляют кислорода больше, чем его воспроизводится на их территории. А недавно прочел о том же кислороде и вовсе неожиданное: утверждают, будто стоимость кислорода, производимого гектаром леса, в десятки раз превышает стоимость древесины с того же гектара или продуктов, которые можно получить из этой древесины.

Боюсь, правда, что это никого не убедит. Кислорода, скажут, в общем и целом пока хватает, а целлюлоза нужна позарез…

Меня, однако, интересует сейчас совсем другое: з а ч е м (не «почему», заметим, а «зачем») з е л е н е е т  т р а в а?

Уже слышал в ответ: «Мне бы твои заботы…» Не спешите! Меня ведь тоже интересовало сперва только «почему».

Почему вода мокрая, а трава зеленая? На этом «почему» построено все естествознание. Но разве менее важно — «зачем»?

Зачем выпадает снег, а потом тает?

Зачем каждые три четверти века прилетает на свидание с нами комета Галлея?

Зачем крутится ветр в овраге,

Подъемлет лист и пыль несет,

Когда корабль в недвижной влаге

Его дыханья жадно ждет?

Зачем от гор и мимо башен

Летит орел, тяжел и страшен?..

Иногда вопрос звучит в чистом виде, а то трансформируется и начинает как бы сам содержать в себе подобие ответа.

Неужели этот прекрасный мачтовый лес вырос среди бесплодных скал на горном склоне лишь для того, чтобы досужий турист, небрежно отшвырнув сигарету, предал его огню?

Неужто красавец кашалот преодолевает тайфуны, таранит волны, погружается в пучины и сражается там с гигантскими кальмарами только затем, чтобы попасть в конце концов на мушку китобоя?

Неужели трава зеленеет, чтобы вызывать аппетит у овцы?..

Да она просто не может не зеленеть. И в этом крохотная былинка сродни самому солнцу, которое не может не светить.

Отдаю себе отчет, что все это риторика, конечно. Однако же и правда.

Мы выросли с убеждением, что нам принадлежит весь мир. В какой-то степени так оно и есть — человечество все полнее входит во владение доставшимся ему наследством, и уже нет на Земле уголка, не тронутого нами. Но надо бы умерить гордыню, помнить, что и сам он, человек, — порождение, малая частица природы. Между тем мы никак не можем избавиться от давних, библейских представлений, по которым всякая трава, «какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя», изначально  д а н ы  н а м  и  п р и н а д л е ж а т  н а м. А это не так. «Зелень травная» не просто пища, корм, деревья не только украшение земли, источник получения древесины — они самоценны, сравнимы и с человеком, с тою разницей, что «мы смутно сознаем себя самих — лишь грезою природы», а травам и деревьям это не дано. Что говорить, различие существенное, однако мы «сделаны» из того же материала и «включены» в тот же кругооборот.

Любопытно вспомнить в связи с этим одно рассуждение Гёте:

«…любое создание существует само для себя и пробковое дерево растет не затем, чтобы у людей было чем закупоривать бутылки».

Разум сделал нас хозяевами на Земле. Но сколь ко многому обязывают сами эти понятия: «разум» и «хозяин»! Разумно ли и по-хозяйски ли было истребить целые биологические виды? А это сделано, и теперь остается только сожалеть по поводу исчезновения, например, Стеллеровых коров, огромных морских млекопитающих, которых погубила доверчивость по отношению к людям. Но Стеллеровы коровы жили далеко, а что у нас, на Черном море? За долгие годы я так и не увидел морскую черепаху, тюленя-монаха. Обитают ли они у нас, сохранились ли? А ведь были когда-то.

Может, они и не нужны? Но сейчас к этому делению живого на нужное и ненужное стали, наконец, подходить с осторожностью. Не в частностях — из этого вовсе не следует, что не нужно выпалывать сорняки в огороде. Но существуют ли заведомо вредные виды? Вправе ли мы вообще решать, чему быть, а чему не быть на Земле? И змей уже не истребляют, а даже призывают сохранять. Впрочем, в Крыму, пожалуй, поздновато говорить об этом. Не стало великолепных полозов, медянок и только похожих на змей (а потому — несчастнейших) желтопузиков. Почти каждая встреча человека с этой медлительной безногой ящерицей кончается для нее трагически. Сам видел молодых людей, которые, чувствуя себя отчаянными храбрецами, забрасывали камнями испуганно забившегося под куст безобидного желтопузика так, будто сражались со Змеем Горынычем.

…Зима с шестьдесят восьмого на шестьдесят девятый выдалась небывало лютой. На яйле рано лег и поздно сошел снег. Штормы в нескольких местах разворотили набережную и даже сам мол, картечью гальки перебили фонари на берегу, свернули портальный кран, сорвали с якорей и выбросили на камни баржу. Когда морозы сковали степь и открытые всем ветрам заливы, птицы ринулись спасаться на Южном берегу под прикрытием гор. Первыми прилетели дрофы. «Прилетели» не то слово — приволоклись совершенно обессиленные. Тогда я их впервые увидел вблизи — крупные птицы. Добрые люди собирали их, устраивали как могли; живя у одной тетеньки в Гурзуфе, пугливые, дикие птицы стали совсем ручными, очень скоро научились понимать, что значит «цып-цып-цып». Когда наконец потеплело, дроф собрали по дворам, вывезли в степь и выпустили. Это был праздник.

В восемьдесят втором суровая зима повторилась. Множество разных птиц прилетело опять. На этот раз привлекали внимание лебеди. Что это была за трагическая красота! Сотнями они искали спасения в Ялте, Севастополе, Феодосии и даже в Керчи.

Никогда, наверное, не забуду, как в конце февраля мы с Олегом оказались у Шайтан-Мердвена — Чертовой лестницы. Это одно из исторических мест, которое как бы пережило самое себя. Бывают же места и люди, пережившие — скажем так — с в о й  с р о к. Их, кстати говоря, не так уж и мало. Когда-то был важный перевал, горный проход, соединявший кратчайшим путем наш нынешний Южный берег с Херсонесом. Относительно, конечно, кратчайшим. Потому что дороги древних напоминают извилистые пути вод. Вода тоже ищет кратчайший путь, но далеко не всегда он прост и прям.

Построенное в прошлом, девятнадцатом, веке южнобережное шоссе все изменило, русло человеческой реки как бы спрямилось, и перевал потерял свое значение. Но Пушкин, покидая Южный берег, переваливал еще через Шайтан-Мердвен.

Старое шоссе подходит здесь, как нигде, близко к отвесной кромке голых скал, отсрочивающих яйлу со стороны моря, — до яйлы тут рукой подать. Далеко внизу напряженно пульсировала новая широкая и ровная дорога, а рядом с нами, буквально над нами, высилась стена гор.

Перед этим мы с Олегом побывали наверху, где среди скал тысячу или более того лет назад стояла небольшая крепость, охранявшая горный проход. Сейчас от нее ничего почти не осталось. Я еще, помнится, подумал: с каким напряженным интересом рассматривали, должно быть, греки, а после них римляне этот во многом загадочный для них берег, проплывая из Херсонеса в Феодосию или Пантикапей. Берег уж-ж-жасных листригонов, которые приносили потерпевших кораблекрушение чужеземцев-мореплавателей в жертву своей богине Деве, берег, куда была перенесена Артемидой Ифигения, где она спасла своего брата Ореста и его верного друга Пилада…

Удивительный, думалось, народ эти греки. Их мифология куда более конкретна, чем у большинства других народов. И дающий вдохновение поэтам и музыкантам Кастальский ключ — не только вечный символ, но и вполне определенный родник, бьющий из горы Парнас; и сам Парнас — не просто некое отвлеченное понятие, но гора высотою 2457 метров, которую (как и Олимп — он повыше) можно и сегодня видеть на карте Греции. Вот и этот описанный в лоциях-периплах хорошо знакомый берег был в то же время таинственным и сказочным.

Над нами высилась стена гор. На побережье день выдался ясный, солнечный, но чувствовалась в природе зыбкость, неустойчивость. Высоко над землей норд-ост стремительно гнал за море редкие облачка, и это было предвестием непогоды. Я смотрел на облака, когда из-за гор, словно гигантской катапультой, выбросило стаю лебедей.

Они были выброшены беспорядочно, как горсть пуха, и теперь, казалось, этот пух начнет медленно оседать, падать. Но птицы, вырвавшись со стремнины, тут же начали строиться в клин. Дальше, правда, случилось непонятное: в стае произошел раскол, клин разделился. Не сразу. Был некий миг колебания и как бы раздора, а потом часть лебедей тяжело полетела на запад, в сторону мыса Айя, Балаклавы и Севастополя, а другие, снизившись над морем, так же тяжело двинулись вдоль побережья на восток, к Ялте.

Что их ждало? Но лебедей пока еще хоть что-то ждало. А дрофы вообще на этот раз не прилетели. Дроф в Крыму уже не было.

…Удивительно, как в нас уживаются сантименты при мысли о березках, лужайках и ручейках с безжалостным отношением к этим березкам. Поднимется ли у нормального человека рука на картину, пусть даже не бог весть какого мастера? Каждый понимает, что это варварство, вандализм. А сколько искалечено неповторимых, созданных самой природой пейзажей? То ли не замечают красоты, то ли не видят от нее пользы: а зачем нам она?

Тогда же, в феврале, когда возвращались, к нам подсели попутчики. Тут же стали жаловаться: подснежники в нынешнем году какие-то хилые. Нарвали, мол, а пока дошли до трассы, они увяли, пришлось выбросить.

«А рвать-то было зачем?»

Пожали в ответ плечами.

Под насмешливым взглядом Олега я удержался от проповеди о том, что в воскресные дни нас высыпает на природу столько, что сорви каждый по цветочку — ничего не останется.

«Но  з а ч е м  же они тогда растут?»

Я представляю себе ребенка, который, спрашивая это, сердито топает ножкой. Ребенку я сказал бы просто: «Чтобы ими могли любоваться все». Так ли это? Нет. Однако стоит ли говорить дитяти, что ответа на его вопрос не знает никто? Растут себе, и всё. И мы, разумнейшие, могущественнейшие, должны уважать суверенность былинок. Тем более что исторический опыт говорит: нам это выгодно; не для кого-нибудь, а для нас самих насущно необходимо, чтобы кудрявилась зеленью Земля.

…Да, конечно, не стоит излишне драматизировать… «Рубежная ступень»? А сколько их было уже, этих «рубежных ступеней»?..

Но не будем и упрощать. Жизнь-то все напряженней и стремительней. Одно дело, когда понесли лошади, и совсем другое, когда потерял управление реактивный самолет.

Сказал ли все это я или только подумал?

А возничий Ванечка сказал: «Поехали». Нетерпеливо и раздраженно сказал. Хотя какой он возничий? Сам себе хозяин-барин. И мы затряслись по щебенистой колее, которая могла бы помнить колесницы и арбы, легионы и орды, вьючных осликов, табуны и отары.

Эта дорога напоминала пергамент, с которого соскоблили древние письмена, чтобы поверх них нанести другой — свой — текст. Сейчас на ней были следы траков и резиновых шин. Но кое-где сохранилось и изначальное: узкая, глубокая колея, выбитая в известняке за века прежними деревянными колесами.

А рядом шли, прерываясь и радуя, молодые лесопосадки. Местами выделялись аккуратно огороженные жердочками муравейники. Кто-то, значит, позаботился огородить, и это тоже радовало. Из глубин памяти высвечивали слова: хвалимся и скорбями, ибо из скорби рождается опытность, а из опытности — надежда…

8

«— А тебе сколько лет?» — спросил Малыш, решив, что Карлсон ведет себя слишком уж ребячливо для взрослого дяди.

— Сколько мне лет? — переспросил Карлсон. — Я мужчина в самом расцвете сил, больше я тебе ничего не могу сказать.

Малыш в точности не понимал, что значит быть мужчиной в самом расцвете сил. Может быть, он тоже мужчина в самом расцвете сил, но только еще не знает об этом? Поэтому он осторожно спросил:

— А в каком возрасте бывает расцвет сил?

— В любом! — ответил Карлсон с довольной улыбкой. — В любом, во всяком случае, когда речь идет обо мне. Я красивый, умный и в меру упитанный мужчина в самом расцвете сил!»

Эту довольно пространную цитату Пастухов терпеливо выслушал от Дамы Треф. Перед этим она сказала:

— А я как раз думала о вас. — И, не давая ему обрадоваться, добавила: — Вот послушайте. Читала и думала о вас.

Ну а после прочитанного радоваться не было причины.

— Так, — сказал Пастухов. — Спасибо.

— За что? — очень естественно удивилась Дама Треф, и Пастухов подумал: «Какое это все-таки ни с чем не сравнимое удовольствие — безнаказанно сказать ближнему гадость…»

— За откровенность. — Он улыбнулся, потому что ничего другого не оставалось. Улыбка, однако, получилась натянутой. Сам это почувствовал. — Жаль, что вы не Малыш.

— Возраст не тот, — спокойно подтвердила она, как бы обезоруживая его, лишая возможности подпустить шпильку.

— И возраст тоже, — согласился Пастухов.

— А что еще? — удивилась Дама Треф — на этот раз искренне удивилась.

— Характер. Малыш, если помните, добрый, даже простодушный.

— Ах вот мы по чему истосковались!..

И тогда Пастухов спросил:

— За что вы меня так?

…Эта новая встреча с Елизаветой Степановной оказалась для Пастухова совершенно неожиданной. Не то чтобы он и думать о ней перестал, напротив — хотел спросить у Зои ее московские координаты, был уверен, что она уехала. И вот — пожалуйста. Даже подумал о Зое: «Ну, Заяц, погоди!» Хотя, собственно, ей-то чего «годить»? Она тут при чем? А при том, что предвидела эту встречу, но ничего не сказала. И в глазах этой Дамы все выглядит теперь так, будто он, Пастухов, тут же примчался в город вслед за нею.

Но ведь если бы знал, то, пожалуй, и в самом деле примчался, чтобы еще раз увидеть…

В конце пути по яйле Пастухов с Ванечкой попали в туман. Вернее, это было облако, которое обессилевший к концу дня бриз успел подогнать к кромке гор, но уже не смог перетащить через горы. Так оно и застряло, зацепившись за скалы и верхушки деревьев, а кое-где выплеснувшись все-таки на плоскогорье. Застряло до поры, пока наберет силу другой работник — ночной бриз и неторопливо, как бычка на выпас, погонит его лунной дорожкой опять на средину моря.

Со стороны это выглядело красиво: подсвеченное закатным, уже налившимся кровью солнцем облако и торчащие над ним червонно-золотые зубцы Ай-Петри. Но мотоцикл, нырнув в облако, сразу стал похож на муху, безнадежно бьющуюся в паутине. Похолодало. Машина покрылась испариной, и кожа сделалась липкой. И главное — пропало четкое представление о пространстве, а время словно замедлилось. Туман был густым и ограничивал видимость несколькими шагами. Еще хуже стало, когда, выбравшись на шоссе, начали спуск по знаменитому ай-петринскому серпантину, петли которого местами висят поистине над пропастью — если свалиться, костей не соберешь. Ванечка включил фару и сам подался вперед, двигаясь самым малым.

Шоссе к тому же не было пустынным. Время от времени появлялись встречные, тоже с зажженными, слезящимися фарами машины. А то вдруг обогнал внезапно сзади вынырнувший из тумана, как привидение, велосипедист. Сумасшедший! Его-то куда несет?!

Сосны в тумане казались заснеженными.

Все переменилось мгновенно. Треск мотоцикла поднялся на ноту выше и зазвучал явно веселей, распахнулся простор — бескрайний, но однообразный, морской и несравненно более богатый красками (от ярко-зеленого перед глазами до голубого и серовато-голубого на дальних мысах) простор побережий.

Полоса тумана осталась позади. И подумалось: как же все-таки прекрасно это до мелочей, до крохотных подробностей известное побережье! Можно, конечно, чертыхаться, ругать одно, другое, третье, но с чем сравнить эту гармонию моря, гор, неба и леса! Особенно в отдалении от человеческого жилья, на горной дороге и в такой предвечерний час, когда возвращается свежесть, начинается игра теней и все вокруг кажется светло печальным.

В город после гор всегда возвращаешься обновленным, будто не был здесь, внизу, бог весть сколько. Так было и на этот раз. Пастухов с невольным превосходством смотрел на разомлевших курортников, на очередь возле бочки с квасом, на переполненный встречный автобус. Что они видели?! Что они знают?! Это ли жизнь?!

С Ванечкой расстался коротко, но вполне дружественно. Подумал: мало ли из-за чего можно поспорить! Парень-то, в сущности, неплохой. Как говорится: друзья моих друзей — мои друзья.

К дому подходил, когда уже смеркалось. Их, Пастуховых, окна были темны: мама, как видно, на дежурстве. Но горел свет у Зои и Олега. Удивился. Несколько даже встревожился. Хозяев-то всего несколько часов как оставил наверху, в горах. Проходя мимо двери, постучался и спустя минуту-две после удивленных восклицаний слушал ту самую цитату из Малыша и Карлсона.

Любопытно, что его, Пастухова, вполне искреннее удивление от встречи выглядело (чувствовал сам) фальшиво, а ее, Елизаветы Степановны, явно наигранное (это он видел), усмешливое, казалось вполне естественным. Что поделать! Оставалось принять как должное всепобеждающее женское лукавое актерство. Не уходить же с обиженной миной. Это было бы совсем смешно.

Последний раз, когда Пастухов был здесь с Олегом, они оставили беспорядок, как всегда после поспешных сборов (внизу, на улице, их ждала машина). С Дамой Треф воцарился уют. Впрочем, может быть, это были только штрихи, намекающие на возможность уюта в тесной квартире: скатерть вместо обычной клеенки, розы, особенно пышные в это дождливое лето, собранные в стопки книги и журналы, убранная посуда, не без изящества уложенные в вазе фрукты и даже сияющая чистотой, пустая, вопреки обычному, пепельница.

Елизавета Степановна сидела в кресле за письменным столом, была в очках — это почему-то тоже удивило Пастухова. Вообще она выглядела совсем не так, как в горах. И дело даже не в одежде — там она была в брючках, кедах, в косынке поверх подобранных, заколотых волос — вид свойский и простецкий; назвав ее тогда Дамой Треф, он, похоже, скорее что-то угадал, нежели обозначил, а сейчас перед ним была точно Дама, которая держала дистанцию, а он, Пастухов, чего греха таить, терялся.

На столе перед нею лежали какие-то бумаги, и теперь она закрыла их папкой. Постаралась сделать это непринужденно и как бы случайно, но не вышло. Поняла это, заметив взгляд Пастухова, и словно бы рассердилась.

— Вы что же — так и будете стоять у порога? Проходите, садитесь.

Черт знает что! Давно он не чувствовал себя таким болваном, тем более в этой знакомой с детства комнате.

— А вы знаете — я здесь как дома…

— Знаю, Зоя мне говорила.

И опять получилось неловко. После смерти золовки и окончательного переезда сына в Москву мать уступила эту комнату Зое и Олегу — у них как раз родилась девочка. Вышло, будто Пастухов этим хвастает: вот-де мы какие. Хотя ничего особенного в том не было: комнату все равно отобрали бы, могли подселить кого-нибудь чужого, а так все вышло по-доброму, почти по-семейному.

— Зоя очень любит вас. Я даже удивляюсь — за что?

— А разве любят за что-нибудь? Это когда перестают любить, начинают выяснять причины.

Несмотря на бесцеремонность ее тона, он обрадовался приглашению пройти и сесть.

— Вы так и сыплете сентенциями… — сказала она. — Это всегда? — И тут же: — Сейчас поставлю чай.

Поднявшись, она показалась ему еще меньше ростом. Спросила:

— Чему вы улыбаетесь?

— Боюсь и говорить. Скажете: опять сентенция.

— А все-таки.

— Да вот подумал, что мужчине небольшого роста приходится самоутверждаться. Особенно в молодости. Маленький рост воспринимается как недостаток. «Недомерок». А женщина может чуть ли не бравировать этим…

— «Бравировать», наверное, не совсем то слово в данном случае?

— Наверное, — согласился он. — Тогда — «кокетничать»? Тоже не то…

— А что нового у нас наверху?

Разговор был пустой, но так не хотелось, чтобы он оборвался! Это бывало и раньше, но в молодости. Вдруг оказывалось самым важным даже не сказанное, не смысл, а то, что он длится, этот разговор, чреватый неожиданным всплеском, разрядкой, полный напряженности и ожидания. Случалось, правда, что ожидания были пустыми, а напряженность не взрывалась, а как бы увядала, вязла в словах…

— Собираются испытывать трубу, а потом засыпать траншею…

— Какая же это новость?..

— На несколько дней придется прервать раскопки и уйти. Зоя это переживает, по-моему, даже острей, чем разлуку с дочкой.

— Не злословьте, тем более что в этом вы ничего не понимаете. А вас что привело вниз?

И тут он неожиданно для самого себя сказал:

— Хотел повидать вас.

Прозвучало это совершенно нечаянно с каким-то фатовским, что ли, легкомыслием. Но вот интересно: если вначале Елизавета Степановна делала вид или на самом деле не поверила в случайность их нынешней встречи, то теперь скептически поморщилась, когда Пастухов сказал, что она не случайна и он специально приехал, чтобы повидать ее. Тоже не поверила. Поистине женская логика. Сюда бы этого свихнувшегося математика Сашу с его законом исключенного третьего. Пусть бы еще раз убедился, сколь зыбок этот мир… Вполне возможно, впрочем, что гримаска Дамы Треф означала и что-нибудь другое.

— Хорошая у вас мама… — Елизавета Степановна как бы подчеркнуто игнорировала его ответ. Но ясно стало, что с мамой познакомилась.

— И тоже любит меня. С чего бы это?

Елизавета Степановна оставила и это без внимания.

— Садитесь пить чай.

…Мама была и осталась прекрасным человеком. То, что отец прожил после войны столько лет, конечно же ее заслуга. Да и вся семья держалась на ней. Ее, простой женщины, чутье и ум оказались достаточно изощренными и тонкими, чтобы не возревновать к золовке. А поводы и основания были. Что говорить — мама есть мама. И все же тетя Женя в чем-то существенном, главном была Пастухову ближе. И сейчас, между прочим, приехал, чтобы основательнее порыться в теткиных бумагах. Однако вряд ли стоило говорить об этом кому-нибудь, той же Даме Треф…

— Долго вы будете здесь? — спросил Пастухов.

Она пожала плечами:

— Погода покажет. Сегодня первый день без дождя…

«Первый день без дождя» — хорошее название для рассказа», — подумал Пастухов. Это тоже с ним бывало, особенно в прежние времена. Приходили идеи, планы, названия, целые замыслы и подробности с деталями и характерами. Приходили, горячили, но в конце концов оказывались ненужными — и таяли, как мороженое в жаркий день, выдыхались, как шампанское в открытой бутылке (сравнения из того же приходившего на ум ряда). А что толку в растаявшем мороженом или выдохшемся шампанском! Их не восстановить, не вернуть — они, считай, умерли…

Все верно, толку нет, но прежняя привычка не оставляет. И думаешь невольно: а в чем причина? Почему дальше этого не пошло? «Быт задавил»? Смелости не хватило? Настойчивости, упорства? Или везения? Да нет же, однажды тихо ответил себе, — не хватило таланта. Потому что талант и есть умение преодолеть все, найти смелость, проявить упорство, почувствовать, когда ветер начинает наполнять паруса, и «поймать» этот ветер. Потому и стихотворство не только оставил, но и не любил, когда, случалось, напоминали о нем. Как не любят взрослые напоминаний о некоторых своих детских болезнях и слабостях.

Словом, «комплексы». Мысль о них не вызвала, однако, никаких особенных чувств, потому что с некоторых пор понял, что так называемые комплексы — не чья-то индивидуальная особенность, не признак ущербности, а всеобщая норма. Собственно, «комплексами» они становятся, когда ломают личность, причиняют страдания, а так — обычное, естественное недовольство собой. Поводов же для такого недовольства у каждого, даже самого преуспевающего, человека предостаточно. Другое дело, что иногда поводы бывают смешными, а то и просто глупыми (кстати говоря, чаще всего это случается с людьми, которые всячески демонстрируют благополучие и процветание, ведут себя наступательно, самоуверенно — у них недовольство собой принимает форму шумного недовольства окружающими), но бывает же здравая, нормальная неудовлетворенность какой-то стороной своей жизни… Впрочем, стоп. Тут лучше не утверждать безоговорочно, а спросить: бывает ли она вполне здравой, нормальной и безболезненной, несмотря на свою всеобщую распространенность?

Но Дама Треф, Дама Треф, милая Елизавета Степановна… Она-то почему решила, что он, Пастухов — этакий самодовольный Карлсон? Неужто дал повод? Ну что же — так тому и быть: «Я красивый, умный и в меру упитанный мужчина в самом расцвете сил!» Так ли уж это плохо?..

Им обоим случалось потом вспоминать этот первый (да, в сущности, первый) их разговор — не считать же разговором те фразы, которыми обменялись ночью, когда, проводив Ванечку, возвращались в лагерь!

Странным образом потом этот разговор стал казаться и напряженным, и волнующим, полным скрытого смысла. Елизавета Степановна, к примеру, напоминала:

«Вы заметили — ну конечно, заметили, я видела, — как я спрятала что-то на столе, закрыла папкой?.. Знаете, что это было?»

«Письмо, которое прятали от нескромных глаз?» — усмехнулся он, и теперь ему казалось, что действительно подумал тогда о таком письме, адресованном  к о м у - т о.

Она покачала головой, светясь от предвкушения того, что скажет ему, и слегка досадуя на его недогадливость.

«Какой-нибудь рисунок?» — пытался угадать Пастухов, не очень, однако, сказать по правде, любопытствуя.

«Нет! Вот это… — И она показала листочек. — Зоя сказала, где прячет папку, но предупредила, что вы не любите…»

Она не договорила, чего он не любит, но Пастухов уже понял: стихи. Опять эти его юношеские стихи…

Как объяснить, что ему действительно неприятен разговор о них! Не потому, что он их стыдится — стыдиться там как раз нечего. Но вот, скажем, мама с умилением разглядывает, а то и показывает кому-то чудом сохранившуюся сморщенную соску-пустышку, которую когда-то сосал ее Саня, и просветленно возвращается мыслями к далекому прежнему времени надежд и мечтании, когда сама она была молода, а ему, Александру Николаевичу Пастухову, ныне сорокалетнему, разведенному, жителю города Москвы, приехавшему сейчас в отпуск на милую родину и решившему по велению, так сказать, души заняться некоторыми разысканиями, эта соска не то что неинтересна — сам вид ее раздражает. Да и никому, кроме мамы, она не интересна. И думаешь: слава богу, что сохранилась соска, а не что-нибудь еще.

В этом случае было, конечно, не совсем так. Зоя — не мама, стихи — не соска. Зоя гордилась его сочинительством, все ждала (ей-богу, больше, чем сам он) каких-то результатов, но их нет и давно ясно, что не будет, — так хватит об этом! Хватит!

Однако что там извлечено на этот раз? Пастухов взял листок.

О порт Находка — он не за горами.

Лет двадцать, и не более, пройдет —

Кораблик мой бумажными бортами

Раздвинет холод этих серых вод.

Я наберу балласт черновиков —

Как тяжелы отброшенные строки! —

И налегке, как в лучший из миров,

Отправлюсь в установленные сроки.

Для плача есть причины и для смеха —

Бумажные властители морей!

Конечно, это сущая потеха.

Но я не знаю лучших кораблей…[3]

С трудом припоминалось: что стало поводом для написания этих стихов? Прошло-то с тех пор  б о л е е  двадцати лет…

Пастухов с любопытством рассматривал листок; его привлек почерк — его собственный неустоявшийся юношеский почерк. Написано чернилами — шариковые ручки были тогда в редкость. На этом же листке еще одни стихи:

«Осторожно, двери закрываются!» —

Каждый день я слышу голос строгий.

Он неодинаков, он меняется,

Этот глас невидимого бога.

Он бывает и мужским, и женским,

Но одно и то же повторяется

Грустно, озабоченно, небрежно:

«Осторожно, двери закрываются!»

Я умру, и ты умрешь наверное —

В мире все когда-нибудь кончается.

Но сквозь век проносится нетленное:

«Осторожно, двери закрываются!»

Люди суетятся и толкаются

И за безделушки, в общем, борются,

Потому что двери закрываются,

Кажется, вот-вот они закроются…[4]

Тут предыстория была яснее: он осваивал, постигал Москву. Этот листок Пастухов прислал Зое в ответ на обиды по поводу его молчания и обвинения, что он, как видно, совсем уже стал «московской штучкой». А до этого она как бы между прочим сообщила, что Любочка Якустиди вышла замуж. Переписка с самой Любочкой оборвалась еще раньше.

Господи! Если бы кто-нибудь знал, как он был тогда одинок! Надежды возлагались на родственников по маминой линии: они-де примут участие в мальчике. Такие обещания щедро давались, когда дядя — мамин двоюродный брат — был в гостях. Да, конечно, парню надо учиться в Москве! Где же еще, как не в Москве! На первых порах остановится у нас, поживет, осмотрится, а там — общежитие или снимете угол… У себя дома — на трезвую голову и в присутствии жены — дядя ни о чем таком не заикнулся.

Да ладно, что теперь вспоминать. В сущности, он был прав, этот дядя. Напрасно, конечно, болтал о московском гостеприимстве, разморенный южным солнцем и портвейном, а вообще был прав: какое там гостеприимство в коммуналке с тремя соседями!..

Да! Вот что: от того времени у Пастухова так и осталось представление о москвичах (к коим и себя теперь причислял) как о людях, воспринимающих свое проживание в столице как некую форму избранности. «Постоянка» (пришлось столкнуться с таким термином), постоянная московская прописка стала чем-то вроде грамоты о пожаловании потомственного дворянства.

Елизавета Степановна смотрела с ожиданием и любопытством, а Пастухов положил листок, исписанный таким знакомым, но теперь уже чужим почерком, и спросил:

— Вам это правда нравится?

Она как бы спрятала взгляд (слово «потупилась» явно не подходило ей, она была не из тех женщин, которые «потупляют взор»), но тут же снова глянула на Пастухова:

— Мне нравится человек, который мог это написать…

Вот так. Слова эти к тому времени ничего уже не решали — все было решено раньше, и все же…

А в тот вечер разговор в конце концов пошел, как чаще всего у нас бывает, о деле, которым последнее время занимались, об экспедиции, о том, «что там у нас наверху». Впрочем, не только там, но и здесь, внизу, столь многое неожиданно и прихотливо переплелось, а если не переплелось, то сблизилось, высветлилось, предстало в новом ракурсе… Возникла такая пестрота имен и событий, что впору было руками развести. Особенно Елизавете Степановне, которая многого все-таки не знала.

— Зоя говорила, что вы собираетесь написать книгу…

Странно. Не могла Зоя такого говорить, об этом разговора с ней не было. А может, могла? Предвосхищая, так сказать, намерения друга детства…

— Не знаю.

— О чем же?

И тут Пастухов, ступив на благодатную почву, почувствовал себя даже в ударе.

— Это наше место наверху — отличная наблюдательная вышка, с которой видно далеко во все стороны.

— Вы говорите о раскопках?

— О них. Это может стать даже приемом — связать в один узел ниточки, которые тянутся сюда со всех сторон…

Вообразите себе волшебный прожектор, настройку которого можно регулировать не только в пространстве, но и во времени, способный помочь заглянуть в прошлое, то в одну эпоху, то в другую, — как много открылось бы под лучом такого прожектора с этой наблюдательной вышки! Да, собственно, нужно ли придумывать какой-то инструмент, когда есть глаза и память. Только не надо пока разбрасываться: Гурзуф, Аю-Даг, Партенит, их ближайшие окрестности — вот сектор обзора. Иногда кажется, что история здесь сама сочится из пор земли, притом раствором густым, предельно насыщенным…

Что-то в этом роде говорил Пастухов. Не без выспренности, которую сам чувствовал и временами, как мог, смягчал, но вполне искренно.

Вот мы-де вспоминали в связи с раскопками античность, но позднейшие века оставили след еще заметнее. В трактате Прокопия Кесарийского «О постройках» (шестой, кажется, век) говорится, что император Юстиниан среди прочего построил крепость Горзувиты. Тут надо, конечно, не заблуждаясь, не пыжась, не выхватывая единственный факт, соотносить масштабы. Прокопий — из великих византийских историков, и этот Горзувит едва мелькает в его писаниях на широчайшем фоне, но все-таки мелькает… А потом — генуэзцы, татары, турки. Край называли то «капитанством Готия», то «Газарией», а ведь за этим все то же прихотливое переплетение истории…

О генуэзцах и сейчас напоминает название скалы Дженовез-Кая, остатки крепостных башен и стен рядом с артековской гостиницей…

— Гостиница — это модерновый такой дом, врезанный в скалу? — спросила Елизавета Степановна.

— Он. Это место любил Коровин. Вам, как художнице, должно быть интересно. Есть прекрасный пейзаж: коровинская дача, горы, берег с лодками… Вообще, если думать о книжке, то контрапунктом ее может быть переплетение нескольких линий: во-первых, история в самых неожиданных срезах. То есть для специалистов никакой неожиданности не будет — они все это знают, но тут расчет на широкую публику. Специалисты и об Эрмитаже все знают, а мы идем и идем… Помните разговор с Зоей о Партените? Партенит и Партенит — ныне поселок городского типа (п. г. т., как пишут в административных справочниках) Фрунзенское. А это  т о р ж и щ е  П а р т е н и т ы, очаг крупного восстания против хазар в восьмом веке. Руководил восстанием епископ Иоанн Готский, причисленный потом к лику святых. Он, кстати говоря, и родился и был похоронен в Партените. Любопытно? Хазарское нашествие, восстание против хазар — вот почему край называли «Газарией». А Иоанн — почему он «Готский»? Почему «капитанство Готия»?.. Или вот любопытный для нас срез: тверской купец Афанасий Никитин, его хождение за три моря в Персию, Индию, Африку — пятнадцатый век. Когда возвращался, корабль, на котором плыл, ветром прибило к Гурзуфу, и стояли здесь три дня. Словом, рассказывать и писать можно много — столько разного переплелось и смешалось. Мы удивились, когда увидели примитивное варварское святилище, нашпигованное монетами, статуэтками, другими греческими и римскими вещицами, а рядом оказался христианский храм, а еще рядом — крепость и недалеко могилы партизан, погибших в последнюю войну, а пересекает все это газопровод — примета сегодняшнего дня…

— Что ж тут удивительного? Так, наверное, везде. Ну конечно, с какими-то своими вариантами…

— Думаю, что далеко не везде. Такой плотности, насыщенности, такого многообразия нет, пожалуй, нигде. В разрезе вся история человечества, начиная с каменного века. Моя тетя Женя еще до войны находила в этих же местах каменные скребки и наконечники копий. Короче — история и встык с ней — современность. Такие вещи хорошо монтируются в кино… И все это в неповторимом природном окружении. Судьба природы — третья важная тема. «Счастливый край, где блещут воды, лаская пышные брега, и светлой роскошью природы озарены холмы, луга…» Или: «Одушевленные поля, холмы Тавриды, край прелестный, я снова посещаю вас, пью жадно воздух сладострастья, как будто слышу близкий глас давно затерянного счастья…» Александр Сергеевич Пушкин. Тут мы подошли к четвертой составляющей — литература и искусство. Я вспоминал Коровина и его дачу, а назвать (и не только назвать!) можно великое множество блистательных имен. Да что там — это же пушкинские места!..

Пастухов говорил с воодушевлением. О трех счастливейших гурзуфских неделях Пушкина — как и чем любовался, как мечтал вернуться сюда. Снова цитировал: «Оттоль, где вечный свет горит, где счастье вечно непреложно, мой дух к Юрзуфу прилетит…» Но от Пушкина, говорил он, тянутся свои ниточки. Тянутся, пересекаются, переплетаются. К семейству Раевских, с которым прибыл в Гурзуф. К приятелю — польскому поэту графу Густаву Олизару, который был влюблен в младшую Раевскую — Марию. Когда та отказала ему, Олизар поселился здесь, в своем имении в Артеке. К Адаму Мицкевичу, который навестил здесь Олизара, поднимался на Аю-Даг и написал прекрасные стихи об этом… Люди все замечательные, о каждом можно говорить и говорить. Забываем, к сожалению. Вот бывает поверхностное дыхание, поверхностный сон, а есть поверхностная память… Иначе, наверное, невозможно. А все-таки жаль. Вот, к примеру, из Раевских чаще всего вспоминают младшую дочь — княгиню Волконскую, декабристку, которая отправилась за мужем в Сибирь. Удивительная женщина! Но ей было в кого пойти. Старик отец Николай Николаевич был личностью не мельче. Герой Отечественной войны. Жуковский о нем балладу написал. Это он, Раевский, взял за руки малолетних сыновей и, давая пример дрогнувшим было солдатам, пошел вперед, под французские пули и ядра… А Олизар! Два великих поэта — Пушкин и Мицкевич — посвятили ему стихи. Словом, от каждого пошли свои круги. Олизар потом вспоминал соседку графиню де Гаше. А это знаете кто? Одна из знаменитейших авантюристок прошлого века, героиня романа Дюма «Ожерелье королевы»… Раевские же вообще обосновались здесь — только по другую сторону Медведь-горы, в Карасане. А там — новые переплетения и сложности. Да вот самой жизнью выстроенный сюжет. Соседями Раевских по имению были Бороздины. И у тех и у других общее несчастье: дочери замужем за декабристами — Волконским и Поджио. Но если Мария Волконская последовала за мужем в Сибирь, то сенатор Бороздин не отступился ни перед чем, чтобы развести дочь с бунтовщиком-мужем. Что он только для этого не делал!..

— Может, не хотел еще больших несчастий для дочери? — сказала Елизавета Степановна.

— Но они любили друг друга…

— Вы считаете это главным? Разве не бывают несчастными люди, которые любят друг друга?.. — Она говорила так, будто имела в виду отнюдь не только живших бог знает сколько лет назад декабристов и их жен. Ответа, впрочем, не стала дожидаться: — Извините, я перебила вас…

«Что-то часто у нас стали мелькать слова с этакой повышенной эмоциональной нагрузкой», — подумал Пастухов, а ей сказал:

— Как раз вовремя перебили. А то меня понесло и, как видно, не в ту сторону.

— Почему же?

— Пустой замысел. Бывает, знаете, человек разогнался, прыгнул и, уже прыгая, понял, что зря. Не перепрыгнуть. Лужа слишком велика.

— То есть?

— Все, что я наговорил, годится для путеводителя, для популярной книжки, а я имел в виду другое. Рассказать об этом крае так, чтобы  в л ю б и т ь  в него, заставить сердцем и умом почувствовать его неповторимость и драгоценность, чтобы ни у кого и никогда не поднялась рука на эту красоту…

— И что же?

— Да это просто невозможно. Прекраснодушные мечтания, идеалистический бред. Гармония рушится. Вот мы говорили о Пушкине. А знаете, что мне сказал один здешний деятель? Не будь тут Пушкина, говорит, снесли бы мы это старье — имеется в виду дом, где жили Раевские и Пушкин, — и построили бы водолечебницу. Уже и проект есть. Представляете уровень мышления? Что ему рассуждения об истории, культуре и красоте. Или эта гостиница, в р е з а н н а я, как вы изволили заметить, в Генуэзскую скалу…

— Что это вас на куртуазность потянуло?

— От злости. Они что — другого места для гостиницы не нашли? А они другого и не искали. Потому что лучше места не найдешь — вид на Гурзуфскую бухту, на скалы, на побережье просто сказочный. Есть чем любоваться гостям, особенно искушенным, повидавшим Италию, Испанию, Грецию… А то, что древнюю крепость пришлось потревожить, так это же ерунда. Подумаешь, какие-то развалины… Поговаривают, кстати, что пора снести весь Гурзуф и построить на месте  с т а р ь я, вместо этих домиков, лестничек, садиков с гранатовыми деревьями, смоквами и виноградными беседками, вместо этих улочек-террас, повторяющих средневековые улочки, н о в ы е  дома. Как в нынешнем Партените-Фрунзенском: микрорайоны блочных десятиэтажек и шестнадцатиэтажные башни на фоне Медведь-горы. Кое-что, конечно, оставят: пушкинский дом, чеховский — помните, там, на мысу, одноэтажный домишко? — коровинскую дачу… Их просто нельзя не оставить: писатели, художники, журналисты поднимут крик. Безответственный народ! Им лишь бы кричать. О Байкале, об Азовском море, о Крыме… Но приспособить под что-то и эти дома не забудут. Да уже приспособили.

— А что же вы предлагаете? Пусть все будет как есть?

— Если по совести, то я знаю только одно: здесь, у нас, не надо торопиться. Слишком легко при нынешней технике изгадить этот берег, и тогда ему конец. А другого такого у нас нет. Велика страна, а такого больше нет, как нет другого Байкала и другого Азовского моря. Извините, это я уже повторяюсь. Говорят, что движение необходимо. Пусть так. Но где черта, у которой нужно остановиться? Существует ли она? А если существует, сможем ли мы вовремя остановиться? Тем более что тревожные сигналы раздаются беспрерывно. Да вот один из них — пресная вода. Ее давно уже катастрофически не хватает. Поэт недаром сказал: «Сомненья брошены в утиль — да здравствует утилитарность!» А тут и здравой утилитарности не видно. Так и до варварства дойти можно. Да уже доходили. В восемнадцатом веке солдаты и поселяне ломали тогда еще стоявшую во всей красе Судакскую крепость, памятник мирового значения — строили казармы и сараи, а сейчас мы пытаемся сломанное восстанавливать. В девятнадцатом рвали порохом и долбили ломами курганы под Керчью (среди них знаменитый Золотой курган) — тоже понадобился камень для казармы, а теперь вздыхаем по этому поводу. А уничтоженное не воротишь!.. И здесь, на Аю-Даге, еще на моей памяти был карьер, и в Краснокаменке, на полпути между побережьем и нашим святилищем в горах, крушили взрывами скалы. Извлекали сиюминутную выгоду. Может, хватит? И ведь странное положение: в с е  вроде бы хотят добра, хотят делать все как можно лучше, а получается  х у ж е.

— Почему?

— Вы не могли бы спросить что-нибудь попроще, мой друг? Ответить я могу, но это будет не то, что вы ждете, и не то, что нужно.

— А что, по-вашему, я жду и что нужно?

— Вы идеальный партнер, — сказал Пастухов, сразу, однако, почувствовав некоторую вольность (нечаянную!) своего тона. Заметила ее и Елизавета Степановна.

— То есть? — холодновато-сдержанно спросила она. — Хотелось бы знать, что вы имеете в виду.

Вот ведь как получается: встретились двое, и один с первого мгновения начинает командовать. Как в детстве, когда мерились на палке и с самого иной раз начала было видно, кто возьмет верх.

— Не сердитесь, — примирительно улыбнулся Пастухов. — Не хватает только обращения — «милостивый государь»… Вас тоже потянуло на куртуазность? Я имею в виду своевременность и точность ваших реплик. Вы спрашиваете: «Почему?» — и ждете короткого, ясного ответа. А короткий и ясный не получается. Все мы сильны в критике — и то не так, и это… А что  д е л а т ь? Что? Да перестать бросаться из одной крайности в другую. А мы только этим и занимаемся. Как дети, раскачиваем лодку, а она уже черпает бортами воду… Нужны примеры? Их сколько угодно. Вот один — из наиболее мне близких, поскольку я, как вы знаете, работаю в некоем околонаучном журнале: сначала мы полностью отвергаем кибернетику как буржуазную лженауку, а потом хватаемся за нее, как за палочку-выручалочку. А она ни то, ни другое — ни порождение зла, ни панацея от всех неурядиц. Она просто инструмент мыслящего человека. К ней нужно относиться с вниманием, но спокойно. Если на завод вовремя не поступают комплектующие детали, то никакая автоматизированная система управления не поможет… А вот местный пример. Лет двадцать назад ударили во все колокола: превратим Крым в область сплошных садов, виноградников и парков. Директивное указание. Вроде бы хорошо? А хорошего получилось мало. Уже спустя несколько лет пришлось выкорчевывать десятки тысяч гектаров новых виноградников. Почему? Тут нужен отдельный разговор. Но это значит, что на ветер пустили десятки миллионов рублей. И если бы только это!.. А теперь, похоже, на подходе новая кампания — по застройке Южного берега и даже всего побережья. Проекты готовы, мощности растут — и уже теснят сады, виноградники, парки…

— И что же?

Помолчав, Пастухов сказал:

— Не знаю.

— Горячность-то, наверное, неспроста…

Это было сказано так, словно она старше Пастухова и годами, и опытом, и положением. Бог с ней. К этому было не привыкать. Спасибо, что не упрекнула, не попеняла, а просто отметила…

— Горячность! Вот я говорил: прощание с молодостью. Полусерьезно, полушутя, но больше все-таки всерьез. Потом подумал, что услышь я сам от кого-нибудь такое, тут же решил бы: какой кокет!.. В самом деле — ожидание, почти выпрашивание ответа: ну что вы, мол, — какое прощание! Рано вам еще прощаться…

— Зоя, если помните, так и сказала.

Пастухов помнил и это, и то, как снисходительно улыбнулась тогда сама Дама Треф.

— А между тем — пора. Рано или поздно с молодостью приходится прощаться каждому. А сейчас думаю: не пришло ли время сделать это всему человечеству? И если вернуться к нашему разговору, то где же, как не здесь, в Крыму, уместнее всего поразмыслить об этом?..

— Вот даже как…

Было ли в этом несогласие? Или недоверие к громким словам? В Ванечке оно раздражало, а сейчас странным образом казалось, что так и должно быть.

Елизавета Степановна сказала:

— Это пожелания и надежды, а бороться — нельзя?

Он ответил:

— Нужно.

9

— Есть будешь? — спросила мама. Я кивнул, и мы пошли на кухню.

Судя по всему, мама вернулась недавно.

— Трудное дежурство?

— Я же теперь не в хирургии… — ответила она, а я, честно говоря, и не знал. — Думала, ты раньше приедешь. Записку оставила…

О том, что я приеду именно сегодня, мы не договаривались, но на всякий случай я сказал, что не было машины.

— Ты что же — пешком? — встревоженно спросила она, и я заметил, что глаза ее потеплели. Впрочем, они остались такими же и когда я сказал о Ванечке и его мотоцикле.

— Ничего, на кладбище сходим завтра.

И тут я наконец понял и ее слова, и то, что на комоде под портретом отца стояли цветы. Отец! Он умер в такое же необычное для нас дождливое лето. Упрекай после этого других в короткой памяти…

Собирая на стол, мама спросила:

— Лизу позвать?

Вот даже как… Даму Треф здесь зовут Лизой. Очевидно, мама слышала мой голос из той комнаты. Пожал плечами, потом сказал:

— Может, посидим вдвоем? — И понял, что это было правильно.

Сама она почти не ела. Сидела напротив и молча смотрела на меня. Когда я поглядывал на нее, едва приметно и как-то отстраненно улыбалась краешками губ. То ли подбадривала, то ли успокаивала.

— Геннадий, значит, так и не приедет?..

Впрямую о моих семейных делах она не расспрашивала, только так вот обиняками, путем наводящих полувопросов. Внука, моего сына, называла полным именем.

Я промолчал, потому что уже раньше говорил: нет, не приедет.

— А сам ты его часто видишь?

Важный вопрос, который сразу должен прояснить положение. Но я опять пожал плечами. А что скажешь? Реже, чем мне хотелось бы, однако чаще, чем того хочет моя бывшая жена. Мама вздохнула. Она до сих пор не может понять, как это люди, имея детей, расходятся. Я и сам не могу понять, но вот тоже развелся. Впрочем, мог бы кое-что объяснить, рискуя, правда, при этом выглядеть не лучшим образом.

Веских причин для разрыва, в сущности, не было. Просто стали до невозможности, до вульгарных препирательств и скандалов раздражать друг друга. Наш развод, как это ни парадоксально звучит, оказался результатом положительных перемен в жизни общества: нет проблемы выживания, появилась бо́льшая обеспеченность и, так сказать, е с т ь  к у д а  д е в а т ь с я. Моя бывшая жена Светлана (она любит, чтобы ее называли Ланой), например, пока суд да дело (ожидались отклики на объявление о размене квартиры), ушла к своим родителям, еще не старым, работающим, вполне устроенным, довольно симпатичным и оборотистым, кстати говоря, людям. В свое время на замужестве дочери они провернули дельце: поскольку семья увеличилась, стали в очередь на трехкомнатную казенную квартиру и одновременно сумели всунуть дочь с зятем (то есть нас с Ланой) в кооператив.

Да на кой черт милой Лане нужен был я со своим занудством и протиранием штанов!.. Ей просто надо было «сбегать замуж», чтобы потом не испытывать никаких комплексов. Понимаю, что, говоря это, я далеко не во всем справедлив, что существует другая — ее — версия, но главное: нам — мне и моей бывшей — вообще не следовало встречаться. Хотя, впрочем (вот именно — «впрочем»), была же когда-то любовь или подобие любви…

У нее все подчинялось внезапным озарениям. «Мы сегодня идем на концерт в телестудию Останкино…» И попробуй не пойти! То, что я целую неделю перед тем старательно выгораживал, выкраивал этот субботний вечер, чтобы посидеть наконец над своей рукописью, попросту не имело значения. Все отходило на задний план перед тем, что откуда-то свалился шальной билет и появилась возможность повертеться в этой студии, увидеть живого Кобзона или душку Лещенко, а может, и самой мелькнуть среди зрителей на экране.

Конечно, это не причина для развода, но из таких мелочей складывалась жизнь. И ведь по натуре своей не зла. Неукротимый, вздорный характер, а по отношению ко мне последнее время проглядывала просто агрессивность. На работе — серенькая мышка, зато дома разворачивалась вовсю.

Да вот самый последний случай, уже после того как давным-давно разошлись. У меня билет лежал на послезавтра до Симферополя, когда вдруг позвонила она. У нее все и всегда — вдруг и, как правило, некстати. Есть такая категория людей: звонят, когда все сидят за обедом, приходят в гости, когда хозяева сами собираются в кино, и даже какую-нибудь жалкую трешку умудряются попросить в долг именно в тот момент, когда у тебя самого ни гроша.

Перед этим бог знает сколько не возникала и не объявлялась, мы без помех встречались с Генкой, как-то ездили с ним за город, и вдруг в самый канун отъезда…

«Я привезу к тебе Леди — мне надо на неделю слетать в Архангельск, а оставить ее не с кем…»

В первый момент ничего не понял. Какая Леди? При чем тут Архангельск? И, главное, я тут при чем?

Тоже особенность натуры: говорить о своих делах так, будто все о них во всех подробностях все знают. При этом хитра и скрытна. Собственно, это даже не особенность характера, а просто прием: взять нужного человека внезапным штурмом, врасплох, когда он, голенький, ничего не ожидает. Наверное, я несправедлив, но воровской, в сущности, прием.

Не сразу, но понял наконец («До чего же ты туп и бестолков!»), что Леди — псина, пудель (сейчас все помешаны на пуделях; если нет машины и дачи, должен быть хотя бы пудель), которого она недавно завела, а в Архангельск ей надо по делу, которое она не может и не намерена со мной обсуждать… Фу-ты ну-ты…

«Постой, а Генка?» — заикнулся я было о сыне.

«Папочка! Хорош! Я же говорила, что он в лагере».

Ничего она мне об этом не говорила. Больше того, по вздорности не отпустила Генку на лето в Крым к моей маме. То есть, может быть, она его в конце концов и отпустила бы, но надо было просить, убеждать (еще одна особенность: любит, обожает, чтобы ее уговаривали или отговаривали), и я эти разговоры отложил до последнего.

Решился напомнить:

«А этот твой?..»

С год назад у нее появился некто, отзывавшийся на телефонные звонки густым басом: «Да-да». Генка говорил о нем сдержанно: «Дядя Витя». Вот пусть бы дядя Витя и выгуливал Леди…

«Что ты все выдумываешь? Не было и нет никого…» — с излишней, право, горячностью возразила она. Уж не в расчете ли на то, что я начну что-то выяснять? Но мне это было незачем. Нет так нет.

«Жаль, — сказал я, — лучше бы кто-нибудь был, потому что мне возиться с твоей Леди некогда — послезавтра улетаю».

«А подождать твои . . . . . не могут?»

Вот такие слова пошли в ход. Что говорить, женская эмансипация за последние годы заметно продвинулась.

Доказывать что-либо было бесполезно, и я сказал: «А почему они, собственно, должны ждать?»

Моя мама и вообще не речиста, а со мною ей достаточно просто сидеть рядом и смотреть на меня. Впечатление такое, будто она листает, перелистывает, читает, перечитывает давно и до мельчайших подробностей известную, но не перестающую интересовать, не надоедающую книгу. Более того, будто всякий раз она находит в ней что-то для себя новое. Быть предметом такого внимания нелегко, но маме, как я понимаю, еще труднее. Вопросов она почти не задает и тем не менее все обо мне знает. Проницательность ее поразительна. Вот и теперь я понял, что мой интерес к Даме Треф мамой отмечен. Сама Елизавета Степановна, Лиза, ей симпатична, но этот мой интерес — неприятен. Делай выводы. Какие? Пока не знаю.

— Надо бы заняться книгами, — сказала мама, и я посмотрел на нее с тревогой. Разговор об этом однажды уже заходил. Собранные отцом и, главным образом, теткой книги были единственной ценностью в доме. Хотя собирались без мысли о том, что когда-нибудь старые издания будут в цене. Некоторые книги и даже целые собрания во время войны и сразу после нее надо было просто спасать, дать им крышу. Одни были брошены хозяевами, наскоро паковавшими узлы и котомки с самым необходимым перед дальней дорогой, другие за гроши продавались на толчке. Сама цена, которую за них просили, была оскорбительна, а то, как они, тяжелые тома, грудой лежали на земле рядом с разным хламом и рваньем, говорило об уготованной им участи — пойти на кулечки, на завертки в зависимости от сезона для семечек или вишен, хамсы или тюльки.

Тревогу же я испытал, потому что сказанное мамой часто имело второй, более важный смысл. Разобрать тетины и отцовы книги и бумаги надо — это само собой. Но было в маминых словах и грозное напоминание: «Поторопись. Я плоха и долго ли протяну — не знаю…» Не говоря об этом прямо, мама хотела, чтобы я не в послепохоронной суете, а при ней спокойно разобрался в этих пастуховских бумагах, записях, зарисовках, в испещренных пометками и переложенных закладками книгах. Впечатление было такое, будто она хочет видеть, как я приму наследство, оставленное Пастуховыми, проникнусь их духом, после чего ей можно будет тихо и незаметно уйти. Похоже, что она хотела оценить меня в этот момент. В какой-то степени предстоял экзамен.

В маме сочетались идеалист и прагматик. Молодая, крепкая, привлекательная женщина, окруженная, как большинство молодых женщин в госпиталях, повышенным вниманием, полюбила еле живого лейтенанта и вышла за него замуж, заведомо зная, что легкой, обеспеченной и даже просто сытой жизни с ним не будет. Так и получилось. Ничего особенного (и вообще и по тем временам) в этом не было, любящая женщина всегда являла нам примеры преданности, самоотверженности. Однако же, как я понял из домашних мимолетных полушутливых разговоров, были у нее и другие возможности, другие варианты. Опять-таки не будем ставить в заслугу, что она их отмела. Но отметали, подчинялись велению сердца не всегда и не все. Тем более что само понятие «веление сердца» поддается разным толкованиям, да и жизнь учит, что надо уметь устраиваться.

Любовь-нелюбовь — для нее это было важно. Но ведь тетю Женю не любила, а вместе прожили сорок лет. Сначала приняла ее как неизбежную и, увы, неотъемлемую часть своего мужа, но к концу произошло неожиданное, и сейчас, я вижу, все относящееся к тетке окружено пиететом. Не сказать, чтобы мама желала кому-нибудь тети Жениной нескладной судьбы, в которой, видимо, не было истинного счастья, но место «драной барыни» и «синего чулка» занял образ человека хоть и резкого, своенравного, непокладистого, но светлого, бескорыстного и глубоко порядочного. Я думаю, что в мамином отношении к тете Жене (не в обиду им обеим будет сказано) есть нечто от давнего простонародного отношения к убогому, к праведнику.

А мамин прагматизм сказывался в том, что на жизнь она никогда и никому не жаловалась. Понимала: бесполезно.

Странно так вот думать, судить, невольно — если даже нет охоты — оценивать людей, которые были для тебя всем, которые создали тебя. Однако никуда, как видно, от этого не денешься. Придет время, и судить, оценивать будут уже нас…

Оставшись один, я решил посмотреть Зоину работу. Это Дама Треф удивила меня под конец:

— Пришла Зоина публикация — хотите посмотреть?

Хочу ли я?! Или! — как говорит один мой старинный друг.

До этого я видел небольшую Зоину заметку в сборнике об археологических открытиях года. Но то был, так сказать, заявочный столб — я ждал, когда пойдут самородки.

Помнится, как-то сказал Олегу:

«Прелесть работы археолога в том, что он собирает двойной урожай…»

«То есть?»

«Первый — находки, второй — публикации».

«Тогда почему не тройной? Добавь к этому синяки и шишки. Без них тоже никогда не обходится».

И все-таки думаю, что я прав. О своих работах пишут и другие люди, но открытия археологов сразу вызывают всеобщий светлый и бескорыстный интерес. Никто не ждет от них никакой выгоды.

«Вызывают, — согласился Олег, — когда уже сделаны. Беда, что делаются они чаще всего из-под ковша экскаватора, в спешке и понукании…»

Итак, первый Зоин «самородок». Он был скромен: статья всего в две странички, причем большая часть одной из них занята рисунком. Журнал, однако, академический, а это что-нибудь да значит. Понравился тон публикации. Весьма достойный. Зоя сумела подать товар лицом.

«…Поза Девы не статична, а, напротив, полна экспрессии… Херсонесские статеры первого — второго веков нашей эры являются большой нумизматической редкостью и на протяжении многих лет находятся в центре внимания исследователей монетного дела античных городов Северного Причерноморья… Статеры Херсонеса наряду с некоторыми иными категориями херсонесских монет позволили представить, как изображали жители города главное и наиболее почитаемое ими божество, и послужили важным дополнительным источником для дискуссии о начале херсонесской эры… Публикуемый статер не только увеличивает число известных экземпляров, но и дает новый род чеканки. Подчеркнем, что данный статер чеканен штемпелями, неизвестными по шести предыдущим монетам этого типа… Ценность этой уникальной монеты, к тому же найденной в культурном слое конкретного археологического памятника (то есть имеющей паспорт), не вызывает сомнений…»

Очень хорошо!

И я подумал: дай бог тебе удачи, девочка! Хотя — какая девочка?! Зрелый, сложившийся человек. Отношение к ней других я видел. Даже бородач Саша становится мягче при ней. А Начальственная Дама! Никакая она, кстати, не «начальственная», а просто учительница-пенсионерка. Когда я спросил, что ее сюда привело, она заговорила о здешнем необыкновенно чистом и свежем воздухе. Он и вправду хорош. Но ночные холода, когда поверх спального мешка приходится набрасывать еще один, но ветры и туманы… Для ее ли это возраста? В пансионате на морском берегу, где-нибудь в Кастрополе или Мисхоре, право, было бы лучше. Пляж, старый парк, уютная палата с большой верандой… А воздух тоже чист и свеж. Я подумал было, что ее привела сюда боязнь одиночества, но курортная обстановка и в этом отношении лучше. Нет, тут что-то другое…

Или мальчик Володя, еще один из экспедиции, самый, может быть, тихий и незаметный. По комплекции взрослый, сильный мужчина, а щеки розовые, лоб чист, глаза бесхитростно ясны, лицо покрыто светлым пухом. Он добродушно возился с восьмилетней Зоиной дочерью Машей. Девчушке нравилось дружить с ним — таким большим, почти взрослым. Глядя на них, я узнавал наши детские отношения с Зоей, но я не был так терпелив и трогательно заботлив. Володя сказал, что пошел в экспедицию, чтобы заработать денег. Но в городе это можно было сделать проще — матросом-спасателем на пляже, разносчиком телеграмм, как я сам когда-то подрабатывал, рабочим в парке. Нет, пошел сюда.

А сам я! Меня что сюда привело? «Прощаться с молодостью» не обязательно на высоте полутора километров над уровнем моря. Сенсационность находок, которые пробуждают журналистский зуд? Нет. Но что же?

Как оказалась здесь и наверняка снова приедет на следующий год, когда начнутся раскопки, Елизавета Степановна — Дама Треф? Почему не рвется в мисхорский пансионат, где ей явно было бы уютней, старая учительница? Почему не бежит отсюда в поисках более легких рублей мальчик Володя? Почему именно это место выбрал для схваток с самим собой бородач Саша? Почему я, маясь своими заботами, знаю, что непременно вернусь сюда? Главная причина — Зоя.

Понял я это с удивлением. До чего же сильна в нас инерция уже отживших представлений о том или ином человеке! Особенно когда человека знаешь давно. Мою маму до сих пор беспокоит то, что когда-то, в далеком детстве, у меня в сердце прослушивались подозрительные шумы, а в характере наблюдались скверные замашки, упрямство и строптивость. Таким, с подозрительными шумами и тяжелым характером, я остался для нее и сегодня, хотя отслужил в армии, бывал в трудных командировках и, кажется, научился ладить с подавляющим большинством людей. Но мама — все-таки особь статья. Наш учитель-словесник Николай Иванович до сих пор не может примириться, что я, делавший ошибки в диктантах и наскоро списывавший домашние упражнения у Любочки Якустиди, ныне подвизаюсь на поприще отечественной журналистики. Он только хмыкает, когда Зоя при встречах, случается, говорит о каком-нибудь новом моем опусе.

Не помню уже, где приходилось читать, что новые истины побеждают вовсе не потому, что противники убеждаются в их правильности и прозревают, а лишь по той причине, что противники постепенно вымирают, а новое поколение усваивает эту истину буквально с молоком матери. Так и в отношениях между людьми. Человек изменился, вырос, стал другим, но только не для соседей, соучеников, сверстников. Ту же Зою эти соученики и сверстники помнят растерехой, неуклюжей девчонкой, которая так и не превратилась в очаровательную девицу (утенок не стал лебедем), забывчивой и рассеянной. В доме постоянно слышалось: «Зоя, не грызи ногти» или «Не грызи волосы — это еще что за манера…» И я ее помнил такой. Ценил за привязанность ко мне, отдавал должное смышлености, рад был, что хорошо училась, а сейчас вдруг увидел в совершенно новом качестве — как бы в центре круга, излучающей ровный и сильный свет.

Удивительное все-таки дело — пример человека. Сколько слов и призывов расходуются впустую, когда они не подкреплены образом жизни, собственными поступками. У Зои это вот наиболее важное совпадало.

В отличие от мужа она была немногословна. Олега нередко распирало желание высказаться. Нет, это не была суетная болтливость, ему в самом деле было что сказать, и он попросту не любил держать это в себе. По тому, как вела себя при этом Зоя, я думаю, что нередко он говорил за них двоих. И, может быть, даже в большей степени за нее, чем за себя.

В ней, Зое, беспрерывно шла работа мысли. И не только, так сказать, по нисходящей, вглубь, что совершенно естественно для археолога, который, оказавшись лицом к лицу с первым веком, хочет углубиться еще больше, докопаться до донышка, выбрать, выработать по возможности до конца рудоносную жилу. Боюсь, что эти мои рассуждения звучат совсем уж по-дилетантски, но археологию в этом отношении можно, наверное, сравнить с той частью ботаники (не знаю, существует ли такая часть), которая занимается изучением корней. Однако Зою интересовали также и стебли, и листья. Сужу об этом по нашему мельком возникшему разговору о Партените, по тому, как она, идя на раскоп, останавливалась иногда над каменным развалом, в котором увидела руины маленького средневекового храма, поставленного неведомо кем и когда.

Или вот пример: ее упоминание об Оммер де Гелль, когда разговор пошел о том же Партените. Не тогда ли впервые возникла у меня мысль о переплетении судеб-ниточек, о пестротканом ковре, вышитом историей по канве этих мест?..

Помнится, сначала я не понял, о чем речь. Оммер де Гелль? А потом — да-да-да!.. Томик из теткиной библиотеки, привлекший меня сначала, по правде говоря, только своей скабрезностью — дети в определенном возрасте непреодолимо тянутся к такого рода литературе. Я стыдился своего интереса и снова листал книгу, особенно некоторые наиболее пикантные ее места, пока однажды не попался с нею в руках на глаза тете Жене. Она и объяснила — суховато и с некоторой брезгливостью, — что эти якобы письма и записки странствующей по южной России француженки есть плод забав аристократических шалунов-мистификаторов прошлого, девятнадцатого, столетия. Подделка вполне в духе века. Не помню уже, кто были эти мистификаторы, сочинившие целый том от имени заезжей дамы, но розыгрыш им удался вполне, на него клюнул даже такой человек, как писатель Сергей Николаевич Сергеев-Ценский. Мудрено было, впрочем, не клюнуть. Поди знай, что «записки» поддельные, если такое солидное издательство, как «Academia», публикует их под рубрикой «Иностранные мемуары», снабдив соответствующим комментарием, предисловием и послесловием. И — главное! — в них говорилось о Лермонтове. О том, будто он тайно побывал в Крыму — в Ялте, Мисхоре и здесь, у подножия Аю-Дага. Сам Сергеев-Ценский жил неподалеку, и соблазн написать повесть о неизвестных страницах жизни Лермонтова оказался для него, увы, непреодолимым…

Когда я начал выстраивать канву, еще неосознанно протягивать ниточки, Зоя с усмешкой подбросила и это имя — Оммер де Гелль.

Она с особенным вниманием выслушивала возражения или сомнения по поводу Олеговых идей или предположений, будто примеряла, что сама может ответить на них. А иногда и отвечала — коротко, точно, отбрасывая неизбежно нараставшую вокруг таких споров шелуху. Ее, кажется, раздражила наша с Олегом попытка сравнивать Митридата Великого с Митридатом Третьим. Вот-де каким героем был один и слабаком — другой. Ее вообще раздражают попытки беллетризовать историю — слишком серьезно она относится к ней.

Когда кто-то из нас сказал, что Митридат Третий был выставлен в Риме на Форуме, она как бы между прочим заметила: «У ростр». Казалось бы, какая разница? Трибуна, украшенная рострами, носами трофейных кораблей, стояла-то на Форуме. И все-таки разница, уточнение есть. Митридат был выставлен на самом приметном месте. И о том, как он вел себя с императором Клавдием — дерзко, вызывающе, она тоже напомнила, словно говоря, что нельзя в угоду собственным построениям толковать историю так и сяк.

Вспомнив сейчас об этой ее строгости, о нелюбви к небольшим, извинительным, на мой взгляд, историческим вольностям, я подумал: а не роднит ли это ее с бородачом Сашей, который тоже восстает против «беллетристики» — но в математике? Правда, бородач раздражителен и владеет им одержимость, а Зоино состояние я бы определил другим словом — истовость. В нем и ревностность, высокая степень готовности совершить все, что человек считает своим призванием, и твердость, уверенность в себе. Уверенность высшего порядка. В том, что дело, которым она занимается, — наиглавнейшее из всех дел, выпавших на ее долю. Я даже позавидовал. А зависть, что бы там ни говорили, — великий раздражитель, если она не замыкается на самой себе, не сосет сердце, а пробуждает энергию, мысль, напоминает о том, что тобою еще не сделано.

(Кстати вспомнились пушкинские слова: «Зависть — сестра соревнования, следовательно, из хорошего роду». Вспомнились и вызвали усмешку: Александр Сергеевич написал ведь не только это, но и «Моцарта и Сальери»…)

На свете счастья нет, но есть покой и воля… Ни того, ни другого, как я понимаю, Зоя тоже не знала. Чего стоило хотя бы то, что дочь Машенька побыла с нею только неделю, а потом снова — на второй срок — пришлось отправить в оздоровительный лагерь: жизнь в продуваемой всеми ветрами палатке — не для ребенка. Перед отъездом девчушка потребовала устроить и ей «отвальную». Как всем. Сначала это вызвало всеобщее веселое изумление, а потом загорелись. И устроили. Был пирог — Маша пекла его вместе с Никой; был Володин сюрприз — собранная на лугах земляника; был букет цветов посреди стола, и рядом с ним стоял Гермесик. Пили чай, заваренный на горных травах, и пели песни — для всех и особо по Машиному заказу. Мило и трогательно. Но и грустно тоже. Какой уж тут покой!..

А чего стоили щипки коллег! Раскопки-то свалились как снег на голову. Никакими штатными расписаниями они не предусмотрены. А маленький городской музей — это вам не Эрмитаж, который снаряжает каждый год экспедиции.

Удачей считают, когда в нужный момент человек оказывается на нужном месте. Для Зои — и, значит, для Олега — тут все совпало. Ну а остальные, оставшиеся внизу, в конторе, люди? Та часть бумажных забот, которую раньше тянули эти двое, легла на них. А у каждого ведь тоже свои планы, свои амбиции, заботы и дети.

Ни покоя, ни воли не было, но Зоя, как мне кажется, скоро поняла, что их и не может быть. И это если не облегчило жизнь, то помогло осмыслить ее и неколебимо сосредоточиться на главном.

Любопытно, что наш строитель — влюбленный в Нику Ванечка, постоянно имея дело с Олегом, истинную хозяйку на раскопе и в лагере видел в Зое. И обращался соответственно: к нему — просто Олег, а к ней по имени-отчеству. Со мной он быстренько перешел на «ты», а к Зое неизменно обращался как к старшей и даже, более того, — как к стоящей на порядок выше в какой-то непонятной, необъяснимой, но тем не менее существующей неформальной иерархии. Кстати говоря, такое отношение (простых людей, начальство ее не жаловало) я в свое время видел и по отношению к тете Жене. Вообще, все чаще, думая о Зое, я вспоминал тетю Женю. Особенно в последние дни.

Их и в самом деле сближало многое. Тут можно, правда, добавить, что разделяло их еще больше, но это закономерно, естественно; с некоторых пор мне, грешным делом, при полном понимании необходимости различий между людьми гораздо более важным кажется то, что их соединяет или хотя бы сближает.

Тетка была резче, категоричнее. Хотел было добавить: независимее, но запнулся. Тетя Женя время от времени демонстрировала свою независимость, заявляла о ней. А сейчас я думаю, не было ли это всего лишь формой самозащиты, самосохранения личности? Вроде того, как дети: не получив желаемое, одни хнычут, а другие (и это моя тетка) говорят — ну и пусть! и не надо! и не больно хотелось! Я думаю, что тетя Женя не обиделась бы на такое сравнение.

Нужда в самозащите была. Жизнь оказалась по всем статьям трудной. Правда, бывают времена (это я невольно возражаю самому себе), когда почти невозможно представить чью-либо  л е г к у ю  жизнь. Но у тетки рушилось все. Ученая карьера, к примеру, не просто не задалась, но едва ее не раздавила, рухнув, будто каменная плита, из-под которой выбиты подпорки.

К сожалению, судить об этом я могу только по обрывочным разговорам, изредка возникавшим в доме. Вот их примерная канва.

Начало было обнадеживающим. Студенткой написала работу, которая называлась «Капитанство Готия». Имела успех. Работа была включена в сборник студенческих исследований. Публикация в столь юные годы сама по себе приятна, но еще приятнее было то, что ее заметил поэт, художник, чудак, в представлении окружающих, легендарная в наших краях личность — Максимилиан Александрович Волошин и пригласил мою тетю Женю к себе в Коктебель.

Как самую большую ценность хранила она до конца жизни подаренную ей тогда Максом (так она называла его) акварель — традиционный для Волошина восточнокрымский, одухотворенный, полный изящества пейзаж. Дорожила этой акварелью безмерно, справедливо, на мой взгляд, считала, что она — из лучших волошинских акварелей. Однако если кто-нибудь начинал хвалить ее (а это случалось нередко), тут же говорила: «Ах, Макс их написал несколько сот, если не тысяч, и дарил каждому, кто ему нравился…» Вместе с тем не выносила ни малейшей критики в его адрес. В этом она была вся. Кстати, после того визита тетя Женя сама пристрастилась к рисованию.

Понравилась же она Волошину будто бы еще и тем, что была похожа на столь любимую им  М а р и н у. Марину Цветаеву. Было ли в самом деле сходство? А какое это имеет значение? Худоба, острый профиль, короткая стрижка, папироса в зубах, независимость (опять эта независимость!) суждений и беспомощность перед мордастой, мускулистой и туповатой Жизнью…

Да простит меня тетя Женя, но мне кажется, что это действительное или воображаемое сходство льстило ей. Так или иначе всю жизнь она сохраняла обостренный интерес к Цветаевой («Где лебеди? А лебеди ушли. Где вороны? А вороны остались. Куда ушли? Куда и журавли. Зачем ушли? Чтоб крылья не достались…»), а портрет Марины Цветаевой (в профиль, разумеется, — это подчеркивало сходство) висел над теткиной кроватью.

Называя Волошина Максом, тетя Женя не фамильярничала, он в самом деле просил называть себя так. По воспоминаниям многих, он был удивительно прост с людьми, которые ему полюбились. И был в то же время кладезем горестной мудрости, высокой образованности. Это он ей сказал, что поскольку капитанство Готия значится главным образом на итальянских картах и в итальянских документах давно минувших веков, то, чтобы рыть глубже, девочке надо всерьез браться за итальянский, ехать в Геную («Да-да!») и глотать пыль в архивах банка святого Георгия, который, как известно, был истинным хозяином генуэзских колоний в Крыму. Галантные итальянцы не смогут отказать очаровательной синьорите в доступе к старым, изъеденным мышами бумагам…

Рассказывая, тетя Женя смеялась. Макс, по ее словам, тоже смеялся, хотя ничего смешного в этом не было. Просто оба понимали, что все это несбыточно.

«А почему бы вам, — будто бы сказал он, — не зарыться в таком случае еще глубже? «Капитанство Готия», в конце концов, всего лишь отголосок более древних времен. Уже в восьмом веке после хазарского нашествия само это название было анахронизмом, не говоря о веке тринадцатом, когда здесь появились господа из Генуи… Правда, — будто бы добавил он, — я не то где-то читал, не то слышал, что еще в конце восемнадцатого века, после присоединения Крыма к России, в глухих горных селах встречались люди, говорившие на одном из древнегерманских наречий… Словом, почему бы вам не взяться за самих готов? Работы на эту тему есть, пионером не будете, а все-таки интересно…»

Так возник замысел исследования «Готы в Крыму». Макс посоветовал и умер тогда же, в 1932 году. А синьорите пришлось хлебнуть с этим замыслом всякого. Были и такие, к примеру, разговоры:

«Готы в Крыму… Готы — это кто же? Немцы?» Какое-то представление о предмете собеседник все-таки имел.

«Да нет, древние германцы. Остготы, вестготы, король Аларих, который пошел завоевывать Рим…»

«Вот то-то и оно. Значит, предки современных немцев?»

«Да нельзя же так однозначно. Союз древних германских племен, вторгшихся в третьем веке в Северное Причерноморье. А если и предки, то что это меняет? Жили они в Крыму? Жили».

«Вот видите, как однобоко вы рассуждаете. И льете воду на мельницу фашистской геополитики».

Это было уже не предвестие грозы, а первые ее раскаты. Тетка, однако, упрямилась:

«При чем тут геополитика? Это история. Средневековье».

«Тем более. Несвоевременно. И не советую настаивать».

Почему «тем более»? Какой «своевременности» хотят от античной истории или медиевистики? А может, они вообще не нужны? Почему она, Евгения Пастухова, должна внимать каждому совету, когда у нее готова диссертация? Приходите на защиту и спорьте…

Внять между тем следовало. Более того, нельзя было допускать до того, чтобы ее уговаривали. Ведь это говорит о том, что человек  з а к о р е н е л. А с диссертацией все просто: сегодня она рекомендована — и, значит, готова, а завтра  н е  рекомендована — и, значит, н е  готова. Глядишь, и темы в плане нет, будто вообще никогда не бывало. И тебя самой, глядишь, нет ни на кафедре, ни на факультете, ни… До самого последнего «ни», к счастью, не дошло. Догадалась тихо и быстро уехать в родной свой маленький городишко, затеряться учительницей начальных классов в школе.

Много позже пришло понимание того, что легко отделалась, а тогда чувствовала себя пришибленной и несчастной. Наверное, это естественно: с высоты прожитого видишь, как наливались кровью тридцатые годы, пока не взорвались второй мировой войной, а «изнутри», в контексте, так сказать, самих этих лет все ли можно было понять и оценить?..

Любопытно, что эта история с готами еще несколько раз настигала ее. Когда стало ясно, что немцы придут в Крым, просилась в партизанский отряд: «Знаю окрестные горы и леса, изучала немецкий и итальянский — могу быть в разведке, могу переводчицей». «Да-да, — сказали ей. И полувопросительно: — Вы какую-то работу писали о немцах в Крыму…» — «Не о немцах, а о готах!» — «Какая разница! Ждите. Если понадобитесь, позовем».

Так и не позвали. И опять по свежим следам восприняла это как унижение и оскорбление недоверием. За что?! А в конечном счете это сохранило ей жизнь. Ведь переводчица наверняка была бы в роковой для отряда день 13 декабря при штабе и погибла бы вместе со всеми…

Отец, правда, говорил, что со временем ее непременно нашли бы и конечно же позвали бы, просто поначалу не до того было, а потом случилась эта катастрофа… Но отец был известный утешитель.

Зато немцы вызвали сразу. Сначала вместе со всеми учителями — в комендатуру, а потом отдельно — в СД. И не просто вызвали — прислали машину. Принимал вежливый господин в черном кителе. Даже привстал и улыбнулся, когда она зашла. Заговорил по-немецки, что рад-де столь неожиданной встрече с коллегой-германисткой, о которой был немало наслышан. Удивил. Не ожидала. В то, что наслышан, не поверила. Она боялась другого: что прикажут быть переводчицей. Однако теперь, после всех передряг, была настороже. Сказала по-русски, что немецкий, к сожалению, знает плохо и боится, что без переводчика многого не поймет. Тогда, продолжая улыбаться, он сам перешел на русский: «Скромность украшает. Но как же ваша работа о готах в Крыму?» Ответила сразу же: «По русским источникам. Да и можно ли считать серьезной работой студенческие упражнения?..» Однако он, как видно, не хотел принимать ее отговорки всерьез: «Говорят, что готы принесли вам неприятности. Их потомки могут все исправить. Крым со временем станет частью великой Германии и будет называться Готенланд. Вы слышите? Готенланд — страна Готов. Севастополь в честь короля Теодориха мы переименуем в Теодорихгафен. Так что есть смысл вернуться к теме…»

Последнюю фразу он сказал по-немецки, все еще дружески и ободряюще улыбаясь. Только что не подмигнул: нечего, мол, дурочка, бояться — с нами не пропадешь.

Это было ужасно. Фашист, негодяй, палач из СД (все они тут палачи) обращается к ней  к а к  к  с в о е й. Она по-настоящему, панически испугалась. Что, в сущности, есть у нее, кроме доброго имени? А сейчас покушались и на него.

Надо было взять себя в руки. Улыбнувшись в ответ, сказала, что наука не женское дело — это она поняла еще в молодости, когда, не зная ни языка, ни материала, полезла в высокие материи и получила щелчок за то, что перепутала этого самого Теодориха с кем-то еще. Нет уж, спасибо — это не для нас…

Маска любезности сошла с лица немца. Он посерьезнел и несколько секунд разглядывал (видимо, изучал, пытался понять, оценить) собеседницу. Потом поскучнел и пренебрежительно махнул не рукой даже, а одной кистью: убирайся.

Это был единственный, может быть, случай, когда унижение и пренебрежение обрадовали.

Отец посмеивался: «Выходит, прав был тот ваш деятель, который рассуждал о геополитике?» А тетка сердилась: «Занимались бы лучше делом — танками и самолетами, а не с тенями воевали…» Потом добавила: «Он был так же прав, как и те, кто запрещал в то время Есенина». «Извини, — говорил отец, — но не вижу связи…» — «А это потому, что близорук. Надень очки, подкорректируй зрение».

Конца у этой дискуссии никогда не было. Дальше разговор мог зайти о розовых и темных очках и соответствующем взгляде на жизнь; тетка могла вспомнить о зеленых — цвета надежды, а отец возразить, что зеленые прописывают, между прочим, больным глаукомой…

Ее особенно сердило, когда отец говорил, что не может понять, почему она так тогда испугалась.

«Ты не знаешь немцев. Тем, кто не видел их в оккупации — наглых, самоуверенных, абсолютно безжалостных, — этого не понять».

«Но мы, когда начали наступать, видели, что они наделали».

«Все равно не то. Одно дело мясо на прилавке, и совсем другое — видеть, как забивают скот…»

«Ну и сравнения у тебя…»

«Неудачно. Понимаю. Люди не скот. Сказала первое, что пришло в голову. Но я не могу думать об этом спокойно».

Однако готов тетя Женя оставила. Вернее, как сама говорила, не смогла к ним вернуться после войны. И произошло это на сей раз без всякого давления извне — по собственным, внутренним причинам. Внешними препятствиями можно было бы и пренебречь — мало ли на свете чудаков, которые в свободное от работы время занимаются полюбившимся делом! Беда в том, что само дело перестало быть таким, и тетя Женя уступила его кому-то следующему после себя, кто будет жить в более уравновешенное время (если оно когда-нибудь настанет), а сама «углубилась еще более, перешла на следующий горизонт, перебралась из средневековья и античности в безопасный и нейтральный каменный век», стала искать, и небезуспешно, стоянки неолитического человека. Это был жест. Никем, впрочем, не оцененный.

О Зое в связи с этим. В весьма относительной, конечно, связи. Внутренней, тихой, но упрямой, оберегающей себя независимости в ней не меньше. То, что обходится без деклараций и жестов, могло быть следствием и общей, так сказать, эволюции общества и особенностью характера.

Тетя Женя любила звонкую, парадоксальную фразу, любила вычленить, подчеркнуть необычное, странное, само по себе выделяющееся; ее, я бы сказал, больше интересовали крайности. Зоя, как мне кажется, старается искать равнодействующую. Не хочу судить, кто тут прав, тем более что правота, правда проявляют себя по-разному. Правы обе, вопреки Сашиному закону об исключенном третьем. По мне, важнее другое — их незаурядность, способность к состраданию, способность удивляться, глядя на этот уже старый мир.

Сразу, однако, оговорюсь: разрозненные записи тети Жени чаще всего ни о чем таком не свидетельствовали. Чтобы увидеть подтекст, второй план, надо было знать ее саму, события ее жизни. Вот, к примеру, ее «Тетрадь ботанических наблюдений». Что может быть бесстрастнее!

Открывается январем 1938 года.

24/I Chimonanthus — начало цветения.

27/I Миндаль — начало цветения.

Февраль.

7/II Кизил — начало цветения.

14/II Миндаль — полное цветение.

17/II Chimonanthus — полное цветение.

25/II Слива — начало цветения.

И так далее. Порывшись в памяти, я вспомнил, что химонантус — кустарник (он и сейчас растет в нашем дворе), который большую часть года не привлекает внимания, кажется совершенно невзрачным. Я упрямо называл его жимолостью, а надо бы — зимоцветом ранним. Невзрачен он и в разгар зимы, когда на нем, истерзанном ветрами, появляются вдруг кремовые с красной сердцевинкой мелкие цветочки. Но что за дивный и удивительно сильный аромат у этих невзрачных цветочков! Идешь мимо под зимним моросящим дождем — и вдруг на тебя пахнёт летней безмятежной прелестью…

Есть соблазн задать самому себе риторический вопрос: не такова ли была и моя тетка? Не о том, однако, сейчас речь.

Далее записи в тетради становятся все подробнее, и можно узнать, что начало цветения дикого винограда тетя Женя увидела 10 мая в ущелье Ай-Димитрий, неподалеку от едва сохранившихся развалин древней церкви святого Димитрия, где она нашла обломок верхнего края пифоса и кусок черепицы с клеймом, напоминающим букву «В», а гранат в полном цвету — 13 июня в городе, на Ломоносовском бульваре. Это уже не у себя во дворе, где под окнами растут и миндаль и жимолость. Значит, пришла в себя, начала выходить из дому, бродить по окрестностям…

Дело в том, что начаты записи, когда тетку посреди учебного года вышибли из аспирантуры, а закончены, о б о р в а н ы (хотя листы в тетради еще были) 20 августа, когда она увидела по дороге на Ай-Петри полностью созревший терн. В тот день она узнала, что принята на работу. И прощайте, ботанические наблюдения!.. Ее взяли учительницей в школу села Дерекой. Теперь и села этого нет — речная долина застроена блочными пятиэтажными домами, давно стала частью города.

Ботанические пристрастия, прикосновения к травам, цветам — к природе — были, как я понимаю, попыткой обрести устойчивость в жизни — может быть, даже неосознанным протестом против ее безумия. Обычная история: когда нет истинного дела, надо найти хотя бы его подобие.

С занятиями археологией получилось иначе. Тетя Женя пристрастилась к ним. Наверное, они изначально были ей ближе. Тогда же, весной тридцать восьмого, появляются первые карточки с записями о находках и наблюдениях. Эти карточки она заполняла до конца своих дней. Об устойчивости интереса говорит и то, что она снова и снова возвращалась на одно и то же место, что-то уточняла и проясняла для себя.

Сначала, к примеру, писала: «Стоянка доисторического человека на яйле возле горного татарского поселка Узенбашское Беш-Текне над спуском к родникам Беш-Текне». Стоянка! Потом это утверждение, как видно, показалось ей слишком смелым, и тетя Женя пишет осторожней: «Местонахождение кремней». Она была здесь несколько раз и собрала немало: ножевидные кремневые пластинки, обломки кремней, каменные ядра, черепки.

Уже на моей памяти тети Женины находки превращали жизнь аккуратистки мамы в кошмар, поскольку грозили заполонить всю квартиру. Но сейчас подумалось о другом: а ведь мы с Ванечкой сегодня были в местах, где когда-то находился тот горный поселок. Ни следа. Хотя для будущих археологов что-то, конечно, осталось…

Привлекут ли эти карточки кого-нибудь, кроме меня, интересующегося не столько сутью сказанного, открытого, найденного тетей Женей, сколько ею самой?..

Вскоре на карточках и на приложениях к ним появились рисунки, сделанные тушью, а то и акварелью. Сдержанно и строго. Никаких навеянных чувствами либо душевным состоянием экспрессии. К черту чувства и экспрессии! Фотографическая точность, и ничего более. Это напомнило мне виденную как-то выставку пейзажей некого человека, работавшего изыскателем на прокладке дорог. Инженер в этих пейзажах задавил художника. У тети Жени в рисунках пробивается все же почти задушенная лирическая струя — море, небо, облака, тени… без этого она не может.

В местности, именуемой Атбашское Беш-Текне (есть и такое, но это гораздо западнее, уже над Симеизом), мою строгую тетю занимают только следы и орудия доисторического человека. Прорывается, однако, и кое-что, к доисторическому человеку отношения не имеющее.

«Татары говорят, что здесь была церковь…»

«От подножия скалы вытекают два родника. Здесь находятся пять корыт, от которых местность получила свое название — Беш-Текне…»

«Правый вход в пещеру очень длинный, низкий и узкий, так что идти по нему можно только оглянувшись, а местами — ползти. Через несколько десятков метров пещера делается совершенно непроходимой от жидкой грязи, покрывающей ее пол…»

Ай да тетя Женя! Увлечения спелеологией я за ней не знал.

Не знал, впрочем, и другого. Составляя перечень своих находок и опись того, что отправлено в Институт антропологии в Москве, тетя Женя мельком упоминает, что небольшое количество кремневых орудий найдено ею и на Гурбет-богазе — в районе нынешних Зоиных раскопок. Протянулась еще одна ниточка…

Было около двух, когда я кончил листать первую папку. А их было еще десятка три — сверху и в обеих тумбах письменного стола, старого, тех времен, когда были столяры-краснодеревщики и у них хватало времени и терпения украсить свое изделие хотя бы незатейливой резьбой. Как лихо мы расправлялись с этими столами, комодами, шкафами лет двадцать назад!.. Дрова! Гробы! И у нас, я думаю, все это уцелело не от свойственного Пастуховым консерватизма, а просто потому, что не нашлось денег на современную, сверкающую лаком и вскоре разваливающуюся древесностружечную прелесть.

Ложиться спать? Но сна ни в одном глазу. Я разобрал стоявшую за шкафом постель, над которой по-прежнему висел в овальной, ручной работы рамке Маринин профиль, и вернулся.

За окном была вполне романтическая ночь: рваные облака, луна, возникавшая в разрывах, зубчатая стена кипарисов на этом фоне. Куинджи.

Дождь, как видно, давно перестал, потому что цикады пели во весь голос и время от времени прямо перед окном прочерчивала свой зигзаг летучая мышь.

Только теперь заметил на столе под стеклом закрытый ранее папками листок, исписанный стремительным тети Жениным почерком.

ВСТРЕЧА С ПУШКИНЫМ

Я подымаюсь по белой дороге,

Пыльной, звенящей, крутой.

Не устают мои легкие ноги

Выситься над высотой.

Слева — крутая спина Аю-Дага,

Синяя бездна — окрест.

Я вспоминаю курчавого мага

Этих лирических мест.

Вижу его на дороге и в гроте…

Смуглую руку у лба…

Точно стеклянная на повороте

Продребезжала арба…

Запах — из детства — какого-то дыма

Или каких-то племен…

Очарование прежнего Крыма

Пушкинских милых времен.

Написано в Ялте осенью 1913 года

Стихи не произвели на меня большого впечатления, хотя я и понял, кто автор. Разве что последние две строчки… Как жестоко расправляемся мы с этим очарованием! Будто мстим кому-то за что-то. Но кому? Не себе ли?

Интереснее всего были для меня собранные в несколько тетрадей тети Женины записки, но от них в конце концов пришлось отступиться. Сначала торопливый и малоразборчивый почерк меня не особенно смущал, я просто перескакивал через то, что не мог разобрать, и, вполне улавливая смысл, шел дальше.

«…На спуске с яйлы видели замечательный закат, какой не часто приходится видеть. Солнце заходило в полосу тумана и окрашивало деревья в кроваво-красный цвет. Буки казались раскаленными. Такую картину не скоро забудешь…»

Ничего вроде бы особенного, сама картина, поразившая тетю Женю, осталась, что ни говори, за кадром, а я растрогался, будто услышал ее голос, обращенный ко мне, маленькому. Так же трогательно было читать о Коле — моем отце, ее младшем — на шесть лет — брате. Или вот это — ее путешествие на гору Чучель.

«П. В. и я хотели найти там красную орхидею. Какую-то орхидею наподобие венерина башмачка, но чем-то отличающуюся от нее. П. В. сказал, что там такая есть».

А потом вдруг пошли совершенно непонятные строчки. Все тот же быстрый, размашистый почерк, и однако ничего не понять, будто на чужом языке. Только вкрапления двух этих букв «П. В.», «П. В.», снова и снова «П. В.». Я вначале подумал, что дело во мне — устали глаза, поздний час… А потом с удивлением понял, что это тайнопись. Не бог весть какая, что-то похожее на стенографическое письмо, которое и я, поднатужившись, смог бы, наверное, прочитать, но  н а д о  л и? Тетя Женя прятала что-то при жизни от нескромных глаз — прилично ли соваться в эту тайну после ее смерти?

Зашифрованные места были как островки в тексте. Потом шел рассказ о мальчике-татарчонке, который помогал им устраиваться на ночлег, о том, как они с П. В. поднимались на Большую и Малую Чучель, бродили в «лесных дебрях»… И снова островок. А в самом конце:

«Я написала этюд, выкопала несколько венериных башмачков и лиловых клематисов на Большой Чучели, чтобы посадить их дома, — и была бы совершенно счастлива, если бы была достигнута главная цель — красная орхидея…»

Милая тетя Женя! Значит, еще до моего появления на свет ей не давали покоя эти крымские орхидеи… И жизнь, оказывается, даже в те годы имела свою притягательность. Отложив эту папку и взявшись за следующую, я, однако, скоро увидел, что моя тетя Женя не только и не просто мила. Тоже заметки, но разрозненные, на отдельных листочках, и не об археологии, не о путешествиях — о другом. Но сначала приведу несколько суждений тети Жени. По-видимому, склонность к сентенциям — семейная слабость Пастуховых.

«Одна из особенностей людей, — пишет она, — почти обязательная их неожиданность. Хоть в чем-то. В детали биографии, в проявлении характера, в странности, добродетели, пороке, в личной или семейной тайне, которая скрывается. Забывать об этом или пренебрегать этим при общении с другими людьми бывает просто опасно».

«Я далека от мысли, что потрясения необходимы, — все-таки лучше без них. Однако именно они помогают разобраться в сути людей и явлений. Жизнь почти целиком состоит из цепи испытаний, но крайности, кризисные обстоятельства обнажают и проясняют главное».

А дальше — об оккупации. Тетю Женю разбередила недавно вышедшая книга о Ялте той поры. Жалела, что не встретилась с автором, «хотя живем в одном маленьком городке».

«Конечно, я ничего не совершила и не представляю интереса, только и делала, что читала напечатанные другими листовки. Но кое-что могла бы рассказать, и, думаю, подробности, детали той жизни были бы автору небезынтересны.

Оккупация была питательной средой подлости. Но, как всякая болезнь вызывает сопротивление организма, так и здесь предательство и подлость встречали отпор. Об этом в книге есть, и я не знаю, нужны ли еще примеры, но могла бы добавить кое-что. Да вот история двух женщин, с которыми моя жизнь непосредственно пересеклась…»

И дальше тетя Женя рассказывает о некой О. Т. Окончила в Москве гимназию и Высшие женские курсы, работала в конторе какой-то бельгийской фирмы — печатала на машинке по-французски, по-английски и по-немецки. В Ялте оказалась уже в тридцатые годы — и, как это часто бывало, из-за того, что заболел туберкулезом муж. Вскоре он, кстати говоря, умер. Тетя Женя познакомилась с ней, когда начала учительствовать, и поддерживала отношения, несмотря на разницу в годах — О. Т. была старше лет на пятнадцать, если не больше. Выглядела, однако, весьма молодо.

Не буду гадать, что их сблизило. О. Т., как пишет тетя Женя, была из тех, кого коробил малейший намек на vulgarité. Именно так, по-французски, и я вижу в этом иронию, у нее и написано. Сама тетя Женя тоже была немножко такой. Ну и был, видимо, общий интерес к языкам, истории, живописи…

А другой женщиной, которую вспомнила тетя Женя в своих записках, была некая Катя. Собственно, перед самой войной и в войну это была разбитная девчонка, каких немало. Катя училась в школе, где работали тетя Женя и О. Т., и была там, как я понимаю, одной из самых приметных личностей.

Такова экспозиция этой истории. А дальше было вот что.

Через несколько дней после того, как тетя Женя вырвалась от «коллеги-германиста» из СД, ей повстречалась в городе О. Т.

«Почему вы отказались, милочка? Это же я вас рекомендовала Хейнце».

«Кому?»

«Хейнце — начальнику СД. Он даже докладывал о вас генералу Цапу».

«Зачем?» — только и нашлась сказать тетя Женя. Пугала сама мысль, что ее могут снова потребовать туда.

«Вы что — хотите умереть с голоду? Раньше еле сводили концы с концами, а сейчас еще хуже. Чего вы их боитесь? Эти офицеры — вполне культурные люди. И потом, знаете, — О. Т. перешла на доверительный шепот, хотя рядом никого не было, — и там можно приносить пользу. Позавчера я переводила на допросе Рыбака…»

«Кого?» — не поняла тетя Женя.

«Вы что — не знаете Рыбака?»

«Да сколько их в городе, рыбаков!..»

«Я говорю о докторе Рыбаке. Не знали?»

Тетка пожала плечами. Она в самом деле не знала никакого доктора Рыбака.

«Так вот, когда Хейнце вышел из комнаты, я тихонько посоветовала Рыбаку называть фамилии уехавших из Ялты, а то и вовсе несуществующих людей. И что вы думаете — помогло. Хейнце отпустил Рыбака домой».

Спустя годы тете Жене почудится опасная настойчивость в этом вопросе: «Не знали?» И сам вопрос покажется не случайным. Может, и впрямь за ним стояло что-то? Уже когда прогнали немцев, стало известно, что оставленный в городе руководителем подполья доктор Рыбак был вскоре по доносу арестован и после жестоких пыток в СД расстрелян.

Далее у тети Жени:

«Поводом для этого мемуара была упомянутая выше книга о Ялте в оккупации, где мельком сказано о докторе Рыбаке, а еще ранее — полученное мною в 1960 году письмо О. Т. В нем она сообщала, что отбыла в Вологодской области 15-летний срок лишения свободы и теперь живет в доме инвалидов, но хотела бы вернуться в Ялту. Ко мне у нее просьба: похлопотать, чтобы портрет ее сына Гоши был повешен в школе среди портретов других бывших учеников, погибших на войне. Оказывается, Гоша, которого я тоже знала, погиб в бою 18 апреля 1945 года. И далее в письме была заключенная в скобки ссылка, которая меня почему-то потрясла своей деловитостью: «Основание: выписка из приказа ГУК МО № такой-то».

Помнится, я спросила у брата: «Что такое ГУК?» Он посмотрел письмо и сказал: «Главное управление кадров».

В нашей бывшей школе действительно в вестибюле висит стенд с такими портретами, и Гоша среди них должен быть. И там же портреты троих ребят, на допросах которых переводчицей в СД была его мама…»

О том, что она ответила О. Т., тетя Женя не написала.

Далее — история Кати. Девица, оказывается, училась с Гошей в одном классе и, судя по всему, была не подарок. А с точки зрения О. Т., — само воплощение vulgarité. И надо же — именно к ней Гоша был неравнодушен. О. Т. была даже рада, когда парень еще до войны, не закончив десятого класса (тогда это было можно), пошел в летное военное училище. Он уходил от нее, а она была рада: лишь бы подальше от этой ужасной особы…

Сама Катя последний раз появилась у тети Жени тоже году в шестидесятом. Выходит, письмо О. Т., о котором я тогда понятия не имел, и этот визит почти совпали. Я был мальчишкой и, конечно, не знал, да и знать не хотел, о чем они тогда с тетей Женей говорили. Просто видел грузную женщину лет сорока пяти (в действительности ей было гораздо меньше) со вздувшимися венами на ногах и мешками под глазами. Тетя сразу увела ее к себе, в эту вот комнату, где мне сейчас не спится.

Итак, о чем же они здесь говорили?

Оказывается, Катя пришла к Евгении Петровне извиниться.

«Да в чем?»

«Помните, я приходила к вам ночевать зимой в сорок третьем году?»

«Помню».

«Вы ни о чем не спросили, но, по-моему, удивились…»

«Да сколько с тех пор прошло! Нашла о чем вспоминать!..»

«Не говорите, Евгения Петровна! Вы же, я видела, обо всем догадались, а слова не сказали. А я вас под монастырь могла подвести».

«Не подвела же…»

«Я чего прибежала? Где-то спрятаться надо было. Я в ту ночь колючую проволоку перерезала на лесопилке, где наши пленные работали. Со стороны речки. Чтоб пленных было легче в лес увести. К партизанам. А домой мне через весь город — наверняка на патруль нарвешься. А вы живете рядом. Я и подумала: рискну…»

«Какой тут риск, — сказала тетя Женя. — Риск был, когда проволоку резала».

«Не говорите. Люди по-разному себя вели. К этой заразе, Гошиной матери, я бы и близко не подошла».

Тут только тетя заметила, что от гостьи пахнет.

«А ты знаешь, что с ним, с Гошей?»

«Знаю. Он лейтенантом, летчиком был. Сбили его ровно за три недели до конца войны. А в сорок четвертом, когда нас освободили, сразу письмо прислал. С фотокарточкой. Видный такой парень. В погонах и два ордена».

«Ответила?»

«Попросила свою маму написать, что меня нет и искать не надо».

«Почему?» — изумилась тетя Женя.

«А что мне было писать? Что его мамочка переводчицей в гестапо была?..»

«Но при чем тут Гоша?»

«Да вот и он так же. Через знакомых все выведал: и что я в городе, и что мамочку посадили…»

«А ты что же?»

«Эх, Евгения Петровна! Не хотелось мне говорить… Думала, забегу на минутку, и ладно… Я же не только проволоку резала и клеила листовки. И людей прятала, и насчет того, где у них батареи стоят и сколько пушек в каждой, узнавала. Только что сама не стреляла. Не пришлось. Потому, видать, и среди участников не значусь. Обо мне начальник всего этого подполья написал, что слышал о такой Кате не раз, но самолично заданий ей не давал, и в списках я у него нигде не числюсь…»

«То есть как это?»

«Да не нужно мне оно. И правда — заданий не давал, в глаза не видел, а то, что слышал, так мало ли что о ком говорят…»

«Но есть же свидетели…»

«Кто? Спиридон? Или Душан? Так оба убиты. А они мною больше всего командовали. «Катька, нужно оружие. Катюша, надо человека спасать…»

«Ну а те, кого вы прятали?»

«Что это, Евгения Петровна, со мной на «вы» перешли? А я еще не все сказала. Прятала я румын и хорватов, которые поняли, что песенка немцев в Крыму спета и пора к партизанам перебегать. Хорошие попадались ребята. Только чего это я буду их искать, если никто сам не потрудился меня найти? А может, и некому искать? Война-то еще долго тянулась…»

Тут она помолчала и попросила закурить, видя, что тетка курит.

«Вы же знаете, какой я была…»

«Да уж помню, — усмехнулась тетя Женя. — Гроза всей школы».

«Какая там гроза! Дура была набитая. Такой и осталась. Двор наш помните? Широкий, как базар. Немцы и румыны сразу его выбрали для остановок. Бывало, к вечеру и подводы стоят, и машины, и полевая кухня дымит… Я раз изловчилась и стащила с румынской подводы автомат. Отдала Спиридону. Румыны вообще беззаботней немцев были. И дисциплина у них не та. Потом как-то из квартиры утащила у румынского офицера пистолет… Рано или поздно — это теперь понимаю — должна была попасться. И попалась».

Дальше у тети Жени было:

«У меня сердце от ее слов сжалось. Хотела спросить, как же это случилось, и не смогла, не посмела. Ничтожными и мелкими показались все мои собственные прошлые и нынешние заботы и проблемы. А она опять помолчала и спросила вдруг:

«У вас выпить не найдется?»

Надо было бы ответить: «Нет». Нельзя все-таки допускать до развязности. Но не сумела. Подумала только: «Господи! Еще и это…» Вышла, принесла флакончик спирта, который держала для компрессов, достала рюмку… Она выпила, вытерла губы рукой, хакнула по-мужицки и по-мужицки же глубоко затянулась. Потом говорит:

«Не успела я даже толком спрятать пистолет, как заходит этот румын. Дверь за собою закрыл и спрашивает: «Где?» А я стою и дрожу.

«Лицом к стенке», — говорит.

Я повернулась.

«Подними руки».

Потом, видно, оглядел комнату и подошел ко мне. Ощупал и сразу нашел. Пистолет я за пояс юбки сунула, он только кофточкой и был прикрыт.

Вытащил пистолет, но меня не отпускает, шарит одной рукой по мне. Скотина… Не шарит уже, а лапает… Я было дернулась, а он говорит: «Если вызвать СД, всех перестреляют». И я знаю: перестреляют. Это им запросто. А у нас детишек полон двор.

«Ты все поняла?» А я как одеревенела. «Все поняла?» — говорит и крючки на юбке расстегивает…»

«Зачем ты мне все это рассказала?» — спросила тетя Женя.

«Это еще не все. Он же меня, скотина, триппером наградил…»

«Зачем ты мне это говоришь?»

«Так вы же возмущаетесь: почему Гоше не написала? А что мне ему было писать?! И чтоб не думали, что жизнь вся такая чистенькая, как у вас…»

Закончила тетя Женя несколько для меня неожиданно:

«Когда эта несчастная наконец ушла, я подумала: а такая ли у меня «чистенькая» жизнь, как ей кажется? И бывает ли она вообще у кого-нибудь «чистенькой»?..»

Оккупации были посвящены и другие записи этой папки.

На отдельном листке:

«28 ноября 1941 г. Вчера прочитала приказ о регистрации евреев и об обязательном ношении евреями на одежде шестиконечных звезд. А сегодня ко мне забежала Симочка Рейфер. Когда я открыла, она с порога защебетала: «Со звездочкой принимаете?» На груди и на спине у нее было нашито по звезде. Она даже повертелась передо мной, демонстрируя это украшение. И повторила: «Так принимаете со звездочкой?» У меня едва не сорвалось: оставь-де этот висельный юмор, но вовремя спохватилась — и правда ведь, под виселицей ходит. Да ее только на эти несколько слов и хватило. Разрыдалась и уткнулась мне в плечо.

Сегодня была регистрация евреев, вот Симочка и зашла по дороге ко мне.

Стыд и такое чувство, будто виновата в чем-то. Сама нацепила бы эти звезды, если б это помогло хоть кому-нибудь».

Еще одна запись.

«Из рассказа Варвары Николаевны, домработницы Рейферов.

Собственно, какая она домработница? Мамка, нянька. На ее руках выросло два поколения этой семьи, и теперь она доживала свой век вместе с парализованной хозяйкой — бабушкой Симочки. Варвара Николаевна вместе с Рейферами побывала в гетто.

Как я поняла из ее рассказа и рассказов других людей, у немцев была отработанная схема таких акций. Все было деловито продумано. Они учитывали нежелание людей верить самому худшему и всякий раз оставляли видимость надежды. Сперва повесили приказ о звездах и о создании еврейской общины («самоуправление»). Потом переселение в гетто: располагайтесь надолго. Разрешили стоматологам открыть кабинеты для обслуживания своих, разрешили работать в гетто портным и сапожникам. На ежедневные поверки требовали выходить только мужчин (в женщинах они вообще не видели никакой общественной силы). Люди, которые приходили с Украины, говорили, что там с евреями уже покончено, но здесь большинство не хотело этому верить. А если бы и верило, что они, собственно, могли изменить? В лес уйти не могли, партизаны в Крыму скоро сами оказались в бедственном положении.

Однажды приказали построиться на поверку всем и объявили, что евреи будут переселены в степной Крым и распределены в сельскохозяйственных общинах. Этому не то чтобы безоговорочно поверили, но сочли это возможным, тем более что было известно: в степном Крыму с довоенной поры существовали еврейские колхозы. Как там? что там сейчас? — здесь, на Южном берегу, никто пока не знал. Старик Рейфер даже рассчитывал найти приют у младшего брата, который работал в таком колхозе агрономом. А там уже всех евреев, кто не смог эвакуироваться, к тому времени расстреляли.

Да, до этого комендант гетто офицер-гестаповец намекнул, что от него-де немало зависит, и получил подношение. Люди цеплялись за тень надежды.

И вот однажды объявили о переселении. С узлами, вещами люди тронулись. И вдруг от ворот послышался вопль. Это поторопился кто-то из конвоя, стал отнимать вещи и бросать назад, в лагерь. Люди почувствовали неладное, но кругом жесткая охрана.

Варвара Николаевна осталась в помещении со своей парализованной хозяйкой. Остались и еще несколько человек, больных и старых. На следующий день пришли немцы, походили по опустевшему гетто, заглянули в барак, где оставались люди. Варвара Николаевна спросила одного в черной форме: «Нам-то что делать?» — «Ничего. Ждите. За вами приедут и отправят туда, где уже находятся остальные». — «Далеко это?» — «Нет, недалеко». Это и впрямь было совсем рядом. Расстреливали на массандровской свалке. Потом приехали на грузовике двое русских полицаев. Варвара Николаевна стала собираться вместе со своей старухой. Сама эта Варвара Николаевна чернява и горбоноса, но полицейский что-то заметил в ней и сказал:

— Паспорт!

Она дала. Полицейский посмотрел и сказал:

— Так ты русская? Значит, останешься, не поедешь.

— А как же она, парализованная?

— Ничего, обойдется.

Варвара Николаевна, все еще ничего не понимая, одела старуху. Ту вынесли и посадили в грузовик. Варвара Николаевна спохватилась, что не укутала ее пледом, и кинулась за ним в помещение, но полицейский остановил ее и повертел пальцем у виска: ты что, мол, совсем выжила из ума? На кой черт ей этот плед? И тут она все поняла, и полицейский это увидел. Крикнул:

— Чеши отсюда, пока жива! Бегом!

Она бежала вниз по Поликуровскому холму и все ждала выстрела в спину».

И наконец последняя запись такого рода.

«И до и после о Крыме было написано немало книг гораздо лучшего качества, но ни одна не пользовалась такой популярностью, как «Практический путеводитель по Крыму» Григория Москвича. Ничего, казалось бы, особенного, но дельные советы о маршрутах, информация о ценах, подробные карты и планы, которые и по сей день не потеряли практической, именно практической ценности, исторические сведения… А что еще нужно?

Как удивительно сегодня читать:

«Из Симферополя в Ялту отправляются или дилижансом, или в экипажах, или, наконец, на почтовых. Экипажи в тройку в Симферополе очень удобны, берут до Ялты 25 руб. и дороже (цена колеблется смотря по времени года). Извозчик едет без перепряжки и обыкновенно употребляет на проезд, с отдыхом и ночевкой в Алуште, одни сутки…»

Автор не лишен юмора. Приводя таксу извозного промысла, он пишет: «В Ялте существуют для извозчиков определенная такса и правила, которые всё предвидели, кроме способа, как именно заставить извозчиков возить по таксе».

А был еще у Москвича путеводитель по Кавказу, были издательство и книжная торговля…

Крымский путеводитель выходил до революции множество раз, уточнялся, совершенствовался, сменил «экипажи в тройку» на автомобиль — шел в ногу со временем. Фирма, по-видимому, процветала.

Я никогда специально не думала об этом Москвиче, но, попроси кто-нибудь, нарисовала бы, исходя из его же путеводителя, портрет шустрого, преуспевающего, ловкого, неунывающего и т. п. господина, который и в огне не горит, и в воде не тонет.

Куда он девался после революции? Право, не задумывалась. Он был для меня сродни явлениям из давнего прошлого, к которым мы большей частью испытываем лишь академический интерес.

Тень давно прошедшего — вот чем были для меня карманного формата книжечки его путеводителя, первые издания которого вышли еще в 80-е годы прошлого века.

А недавно нечаянно узнала, что Москвич глубоким и дряхлым стариком дожил в Ялте до второй мировой войны, жил здесь в оккупации и был расстрелян в конце 1943 года. Жил, голодал, пока кто-то не донес в полицию, что этот старик — еврей-выкрест».

Был то ли слишком поздний, то ли слишком ранний час. Во всяком случае, на улице послышалось шарканье метлы дворника.

То ли слишком поздно, то ли слишком рано… Надо бы все-таки прилечь, поспать, и не мог оторваться от теткиных папок. Ладно, эта будет последней на сегодня…

«Об Иоанне.

До чего же двусмысленно и невнятно его житие! Как, впрочем, и любые другие жития — не только христианские. Апологетические писания всегда вызывают сомнение. И немудрено: их цель — творить легенду, им не нужна обыденная проза. Однако совсем без фактов тоже нельзя — рассказ получится пустоватым. И тогда говорят о них, но уклончиво и как бы косвенным образом. Либо выдумывают факты.

В житии Иоанна вполне определенной представляется только первая фраза: «Сей преподобный отец наш Иоанн, сын Льва и Фотины, был епископом Готии при царях Константине и Льве, происходя из лежащей по ту сторону Понта земли тавро-скифов, принадлежащей стране Готов, из так называемого торжища Партенитов».

Род его происходит из «округи армениаков». Армяне, выброшенные в диаспору? Был же период, когда здесь, в Крыму, сложился один из центров армянской культуры.

Хороша фраза: «Сей преподобный муж, украшенный обильной благодатию за веру и дела, открывал и говорил по вдохновению от Бога и об отдаленном и о будущем». Удивительно! «И об отдаленном и о будущем…» Но что же он говорил? Дальше все, к сожалению, тонет в банальных житийных чудесах.

Значительнейшие события его жизни:

Во-первых, сопротивление иконоборчеству — «явился в царствующий град и, смело, с полною свободою побеседовав со всеми о почитании святых икон, снова возвратился к своим». Не будем преувеличивать во всем этом роль епископа маленькой, заморской епархии, ставшего к тому же епископом едва ли не явочным, говоря на современном языке, порядком. Но я о другом. Как смазывается, теряется со временем масштаб событий! Какие страсти кипели вокруг них когда-то! Сколько пролито крови в схватках тех же иконоборцев с иконопочитателями! А что мы знаем о них теперь? Кто они нам сейчас? Остроконечники и тупоконечники, спорящие, с какой стороны разбивать яйцо. Что осталось от них? Несколько строк в энциклопедическом словаре. Должно ли это быть уроком или утешением для последующих поколений? Не знаю. Да ведь и не станет, не стало уроком.

Другое важнейшее дело Иоанна — восстание против хазар, о котором мы мало что знаем. Возможно, первое и второе взаимно связано, однако в тексте об этом как-то глухо (см. «Житие», 2—3, 5).

Так, после упоминаний о Никейском соборе (787 г.) сразу же и как-то неожиданно: «А сей преподобный епископ Иоанн после этого вместе с самим народом был выдан начальникам хазаров, так как вместе с самим владетелем Готии, его начальниками и всем народом стоял за то, чтобы страною их не владели упомянутые хазары». Кем выдан?

И далее: «Преподобный же, заключенный под стражу, имел возможность спастись бегством и переправился морем в Амастриду…» Что за возможность?

И наконец кто-то порицал Иоанна, «будто бы он был виновником того, что укрепление Готии было передано кагану и некоторые несправедливо убиты». Серьезное обвинение, но в ответ на него вместо аргументов следует чудо: обвинявший «пал ниц и испустил дух».

А в общем вырисовывается интереснейшая фигура: армянин, византиец, бунтарь, святой, православный епископ в земле тавро-скифов, именуемой, однако, Готией…

И главный для меня вывод: святыми за одну только святость не становятся».

Главный тетушкин вывод заставил меня улыбнуться. А ведь верно: святым за одну только святость не станешь.

Дальше листал бумаги чисто машинально. Воспринимать что-либо был почти не в состоянии. И тут за окном, совсем рядом, раздался резкий крик сойки. Чего это она? Потревожили? В последнее время все больше этих красивых, но и нахальных птиц появляется в городе. К чему бы это? Раньше их не было, жили в лесах. А недавно довелось видеть, как пара соек атаковала сову, забившуюся на день в глубину густолиственного каштана рядом с набережной. Та птичья свара словно приоткрыла на миг кулисы, скрывающие таинственную жизнь существ, которые не в пример воробьям, голубям, кошкам или собакам редко попадаются нам на глаза. В самом деле, где я видел сову до этого последний раз? Не на экране ли телевизора?

Сойка раздраженно крикнула еще раз. А я устало долистывал содержимое папки. И вдруг будто споткнулся — увидел свое имя. Вот эти слова: «Я хотела, чтобы здесь побывал Саня».

Где это — здесь?

Пробежал глазами по листку, исписанному тети Жениным легким, летящим почерком, и нашел наконец зацепку:

КАЛЛИСТОН — ЗНАЧИТ «ПРЕКРАСНЕЙШИЙ»

Когда она это писала? Вскоре после войны. Мне было два или три года.

10

Собаку Пастухов заметил почти сразу, но как-то не придал ей значения, что ли. А она себе трусила и трусила рядом, чуть приотстав. На переходе через улицу забежала вперед, оглянулась, будто приглашая Пастухова поторопиться, а потом опять пристроилась слева и на полшага сзади. Получилось, словно они мельком, но внимательно какое-то мгновение разглядывали и оценивали друг друга. Что касается его самого, Пастухова, то ему пес, право, понравился. Довольно симпатичный пес. Что-то есть от спаниеля. Кудрявинка? Однако покрупнее спаниеля, хотя и не велик. Умные, грустные глаза. До чего же серьезными и печальными бывают глаза собак! Напоминает бродягу из  б ы в ш и х, у которого были когда-то свой дом, очаг и относительное благополучие. Но вот не стало. А привыкнуть к своему новому бездомному положению не успел и, может быть, вообще никогда не привыкнет. А это значит — пропадет. Скоро поймет это и тихо отчается. Но пока не понял. Еще не успел полностью запаршиветь, одичать, пока сохранились следы воспитанности и ухоженности.

Пастухов покосился на трусящего сзади пса — целая собачья биография получается. Но по каким признакам он углядел, выделил из толпы именно его, Пастухова? Что-то, значит, учуял. Как замечали в нем, Пастухове, какую-то слабину ханыги, бесцеремонно просившие, случалось: «Браток, дай двадцать копеек», как не раз останавливали ночные прохожие (иногда — совсем пацаны): «Дайте сигаретку». И все это — без всякого смущения, без «извините» и «пожалуйста», даже без «спасибо», когда двугривенный или сигарета были получены. Все это свидетельствовало — скажем так — о них, просивших, но в чем-то и о самом Пастухове тоже. Была, значит, некая печать.

Правда, однако же, и то, что именно к нему мог подойти какой-нибудь чудак и сказать, улыбаясь: «Жизнь-то, а? Солнышко светит…» И вот теперь бездомный пес выбрал, назначил его себе в хозяева… Авось, мол, что-нибудь из этого и выйдет. Скорее всего, попытка предпринимается не первый раз. А кто был самым первым и настоящим хозяином? Какой-нибудь старик, с которым прожита долгая и спокойная (а значит — счастливая) жизнь. А теперь хозяин умер, и пес на старости лет осиротел… Обычная история, каких тысячи, и случаются они отнюдь не только с собаками.

Вспомнилась московская соседка по лестничной площадке, которая подкармливает, а то и подбирает бродячих кошек и собак. Добрейшая душа, бессребреница, но завоняла весь подъезд, не говоря уже о собственной квартире, откуда, стоит открыть дверь, прямо-таки шибает скипидарным духом. Ее подопечные деловито гребутся, справив нужду, в песочнице возле дома. Но песочница-то сделана для детей.

Пастухов остановился у ларька купить пирожок и дать псу. Расплатился, глянул по сторонам, присвистнул даже, а собаки рядом уже не было. Как видно, что-то поняла и разуверилась. В очередной раз тихо, безропотно разуверилась в человеке и потрусила куда-то дальше навстречу горькой своей судьбе. Нерешительно свистнул еще раз и услышал вдруг:

— Пастухов! Санька! Ты ли?..

Это был Вася Диденко из параллельного класса. Последний раз виделись лет десять назад. Большими друзьями никогда не были, но одно время чувствовали взаимное, так сказать, влечение. А потом просто вместе гоняли мяч в баскетбольной команде школы. Тем более странно было, как бросились сейчас друг к другу. Нет, обошлось без объятий и похлопываний, был скорее внутренний, душевный порыв, но оба радостно осветились, просияли. Сами, правда, тут же почувствовали неловкость этого порыва и остановились, разглядывая один другого. Дальше пошли было обычные в таких случаях необязательные вопросы о том, как жизнь и дела (в двух словах не ответишь, а подробности, право, никому не интересны), когда Василий сказал:

— А что ты вечером делаешь? — И, не дожидаясь ответа: — Приходи ко мне. Адрес старый. — Когда Пастухов замялся, добавил понимающе: — Можешь с кем-нибудь. — Усмехнулся при этом. — Поджарим рыбку на шкаре, посидим, послушаем музыку. Подойдет еще кто-нибудь из наших. Мы по субботам иногда собираемся. Лады?

А почему бы и нет? Мама и в этот вечер дежурит, значит, можно отлучиться, не рискуя ее обидеть. Тут же подумал о Даме Треф: если согласится составить компанию, то опять будет вечер вместе…

— Хорошо, — сказал Пастухов. — Часиков в восемь-девять?

Елизавета Степановна приняла предложение неожиданно легко. Хотя почему, собственно, «неожиданно»? Не предлагал же он что-нибудь из ряда вон выходящее. Но отказ представлялся возможным (мало ли что у нее на уме) и был бы неприятен.

Она посмотрела уже знакомым дружески-насмешливым взглядом, в котором при желании можно было прочесть и поощрение (ну-ну…), и удивление (скорее всего, деланное). Пастухов ждал расспросов, куда это он ее зовет, но Елизавета Степановна сказала:

— Смотрите не ошибитесь во мне. Я человек не очень компанейский…

Он, однако, ошибиться не боялся, ответил:

— Считайте, что я хочу показать вам уголок старого города. Только и всего.

Но если говорить точнее, это был «не совсем город». Диденки жили в лабиринте улочек и переулков (поистине лабиринт с неожиданными поворотами, тупиками, лесенками, глухими стенами) выше Аутской церкви. А сама Аутка (позже переименованная в Чехово) еще на памяти Пастухова была отдельным, хотя и примыкавшим к городу вплотную селом, поселком с колхозом, виноградниками, табачными сараями и плантациями, садами. Сейчас ее теснили новой многоэтажной застройкой. Маленькие домишки, в том числе и чеховский Дом-музей, казались в этом окружении рыбой в сети, отарой овец, загнанных в кошару. Они были обречены. Все, кроме чеховского дома, которому, съежившись, предстояло жить в одиночестве среди крупнопанельного, стандартного многоэтажия, как золотой рыбке в аквариуме. Сомнительная честь, и все-таки честь.

У Диденок еще с довоенных времен был здесь свой дом.

Пастухов бывал у них и в школьные годы, и потом — и всякий раз чему-нибудь удивлялся. Осенью — необыкновенно красивой, сплошь усыпанной оранжевыми плодами хурмой. Когда облетали листья и обнажалась древесная плоть, хурма в отличие от других деревьев становилась еще красивее — до неправдоподобия. Казалась похожей на райское дерево. Зимой привлекали внимание цветущие прямо во дворе лесные подснежники, похожие на потупившихся гномиков, весной — корявый, колючий, казавшийся нелепым и ненужным, отжившим свое старый миндаль, который вдруг в одночасье празднично преображался, укрывшись бело-розовой пеной — в первый миг не понять было: то ли снега, то ли все-таки цветов. А всего лучше был сам двор — дворик южного, приморского городка, крохотный и в то же время имевший свои укромные уголки. В одном из них, у высокой подпорной стены, напоминавшей крепостную циклопической кладки стену, они и собирались мальчишками после удачной рыбалки поджарить на шкаре ставридку или луфаря.

Подражая взрослым, покуривали тайком и травили «за жизнь». Как давно это было!

— Налетай, критикуй, — добродушно говорил Василий. — В самом деле: тупые провинциалы. Им сокровище доверено, а они…

— Перестань ерничать, — сердился Пастухов. Не столько сердился, сколько запоздало досадовал: зачем поддался случайному порыву? Не надо было приходить — на шута ему этот визит к чужому, в сущности, человеку! И Лизу потащил с собой… Что он знает о Василии за эти последние десять лет? Да и раньше что их связывало?.. И не надо было ввязываться в разговор о местных, будь они неладны, проблемах. Кроме неловкости, ничего не получится. Хватит, поговорил с Ванечкой…

И добродушный тон Василия казался теперь притворством. Мы-де сермяжные, лапотные…

— А помнишь, как ты извинялся перед Филькой? — рассмеялся Василий, будто не замечая кислой мины Пастухова.

Пастухов помнил, но ничего не находил в том случае — когда это было! — и пожал плечами.

— Что за Филька? — спросила Елизавета Степановна.

Как это ни банально, но удивительная все-таки штука — человеческие отношения! Ведь не Филька ее интересует, а Пастухов: перед кем и по какому поводу извинялся? Почему это запомнилось?

— Моя собака.

— Вот эта?

Рядом лежал на земле, откинув лапы в сторону, здоровенный пес.

— Нет, это Филипп Второй, а то был Филька Первый. Умер. Мама говорила, что он вынянчил меня. Умнейший пес. В школу провожал и ждал, когда кончатся уроки. Когда первый раз отправились на рыбалку в лодке, а его не взяли, оставили на берегу, он бросился в море и поплыл следом. Представляете? Пришлось взять на борт.

— А при чем тут Александр Николаевич?

— Это было уже в другой раз. Санька нечаянно ударил его, и довольно сильно.

— И что?

— Ничего. Филька отскочил в сторону. Простил, все понял. Он был умнее нас, дураков. Это если б меня ударили, он не стерпел бы. И то научился различать, когда баловство, а когда драка.

— И что же?

— Да ничего. Санька начал извиняться: «Прости, — говорит, — Филька. Я нечаянно».

«Собачий день какой-то», — подумал Пастухов, вспомнив утреннюю встречу с бездомным псом, и сказал:

— А Филька говорит в ответ: «Ладно, чего уж там — прощаю…»

Елизавета Степановна развеселилась:

— Сколько же вам лет было?

— Да лет по восемь.

— А знаешь, — сказал Василий, — я тогда первый раз тебя по-настоящему заметил. Как сейчас помню: вот этот, думаю, будет моим другом…

— И что же?..

А Пастухов с необыкновенной ясностью вспомнил, как они тогда все переругались. Это было на Желтышевском, в те — теперь уже такие далекие — времена еще пустынном, диком пляже, куда они ходили купаться. Чуть дальше прямо к морю террасами спускались ливадийские виноградники, на которые они осенью совершали, случалось, набеги, а здесь берег был неприветлив, пляж узок и волны в шторм подтачивали крутые, поросшие грабинником и порослевым дубом шиферные склоны.

Началось с того, что все начали визжать и хохотать, когда он извинился перед Филькой. А Любочка Якустиди обозвала его дураком и собачьим подхалимом. Санька сделал это машинально, ни о чем особенно не думая (тетя Женя говорила, что, если неправ, извиниться нужно даже перед самой сопливой девчонкой), но Любочкины слова поразили в самое сердце, и он, чтобы быть как все, сказал: «Вы что — шуток не понимаете?» И даже начал для большей убедительности паясничать, стал на колени, молитвенно сложил руки, как герой недавно виденного индийского (или про Индию?) фильма, сказал: «Извините меня еще раз, Филипп Васильевич!» (Васильевичем назвал пса, паршивец.) Тут кто-то с визгом прыгнул на него сверху, кто-то еще сверху, и пошла куча мала. Филька, кстати, с удовольствием принимал в этом участие. И когда клубком, цепляясь друг за друга, все они скатились в воду, пес бегал по берегу и громко лаял.

А когда уже шли домой, Василий сказал вдруг: «Сами вы дураки. А Филька все понимает. И Санька правильно извинился. Я сам, когда обижу его, извиняюсь. Филька сразу понял, что Санька ударил его нечаянно. А попробуйте кто-нибудь специально, нарочно ударить! Хотел бы я посмотреть. Ну? Может, ты, Шкиля, если такая умная и не веришь?»

Шкилей дразнили Любочку за худобу — тонюсенькая была девочка. В «шкиле» было что-то и от скелета — «шкилета», и от кильки.

«Очень нужно мне, — надменно ответила Шкиля, — вас, дураков, проверять…»

Неужели Василий не помнит всего этого, запомнил только одно? Или не хочет помнить? Странно все-таки устроена наша память…

А Любочка умела быть надменной уже тогда… Что правда, то правда. Но какой беспомощной и несчастной она выглядела десять лет спустя, прощаясь со своим Саней! Будто знала, что прощается навсегда.

— А где сейчас Любочка? — спросил Пастухов.

Уже спрашивая, подумал, что вопрос и неожидан (о Любочке ведь речи не было), и, пожалуй, неуместен, но Василий подхватил его:

— Ха! Не знаешь? Неужели не знаешь?

Пастухов покачал головой. Как бы прислушался к себе — и не ощутил ни боли, ни острого ожидания ответа. Так, любопытство.

— Уехала! Вышла замуж за югослава и уехала.

— За какого югослава?

— Работал здесь на стройке.

— Постой, так она же была замужем…

В разговор вмешалась жена Василия — она вышла звать их к столу. Женщины всегда лучше знают такие подробности и с удовольствием говорят о них.

— Когда это было!.. Тот, первый ее, спился совсем. Сначала шофером был, потом грузчиком, а потом на подхвате возле базара. Вечно пьяный. Под конец почернел весь…

— Что значит — под конец?

Пастухов знал этого парня. Вернее, знал его парнем. Это он перехватил как-то Саньку Пастухова возле школы и велел отвалить от Любочки. Крепкий был парень и собой ничего, видный. Всего года на два старше Саньки, которому летом должно было исполниться семнадцать, но гораздо мужественней, крепче. Санька почти пацан, а этот уже парень. Навсегда запомнилось: с порезом от бритья на щеке (брился по-настоящему) и в тельняшке, что было высшим шиком в то еще доджинсовое время. Чуть в сторонке курили двое его дружков.

Второй раз они подловили Саньку месяц спустя, уже весной, когда, проводив Любочку, он поздно вечером легко сбегал тропками напрямик по крутому склону через санаторный парк. Выследили. Теперь разговоров не было, сразу взялись за дело. То есть без слов тоже не обошлось, но слова нужны были, пожалуй, им самим для самовозбуждения: человек, мол, в армию служить идет, а ты, козел, погань позорная, шустришь вокруг его девчонки, сбиваешь ее с пути истинного… Что-то в этом роде.

Могли бы и покалечить, потому что были выпивши, и тот парень, главное действующее лицо, все целил ногой в пах. Вполне могли бы искалечить, если бы, откуда ни возьмись, сверху с визгом не свалилась Любочка.

В тот же вечер позже она, прижавшись к нему и всхлипывая, шептала на ухо: «Я их заметила, еще когда мы наверх шли, но подумала, что обозналась. А потом: выйду, думаю. Не слышно ли чего? Прошла шагов пять и слышу, как они тебя… Что ж ты не кричал?! Я бы раньше прибежала. Да я бы их!..» Она была готова и чувствовала себя способной разнести весь мир. Но ведь и правда: услышав и увидев ее (вернее, не увидев, а только угадав, потому что тьма вокруг была кромешная), парни мигом разбежались, только кусты затрещали.

А не кричал он потому, что не мог, не мог позволить себе, не мог унизиться…

Но как же этот парень в тельняшке ошибся! Как непоправимо ошибся! Невольно толкнул их, Любочку и Саньку, к тому, на что сами они тогда вряд ли решились бы.

Ощупав Санькино лицо, она испуганно сказала: «Это что — кровь? Сможешь идти?» И потащила наверх, к себе.

В дощатом сарайчике, где они летом спали с сестрой, Люба завесила окно, зажгла свет и, увидев его лицо, застонала: «Как они тебя!..»

Уложив на свою кровать, набрала воды в таз и стала вытирать кровь. Ничего, кстати, страшного — расквасили нос и губы.

«Где еще болит?»

Он показал на низ живота, но тут же попросил: «Не надо…»

«Убери руки», — яростно прошипела Любочка и стала его раздевать. Она была не в себе. Увидев ссадины на животе и на ногах (они представлялись ей страшнее, чем стоили того), она затрясла головой (и рассыпались, закрыли лицо волосы): «У, гады…»

Санька положил ей руку на голову и привлек к себе: «Ничего страшного. И не болит почти. Могло быть хуже…»

Она выпрямилась, откинула рукой волосы, и Санька поразился тому, как сочетались на ее лице беспомощно, жалко дрожащие губы и сузившиеся в отчаянной решимости глаза. Любочка встала, заперла дверь на крючок, погасила свет и легла рядом. «Иди ко мне», — прошелестели ее пересохшие губы.

Любил ли он ее? Пустой вопрос. Тогда — любил. И женился бы, и никуда не поехал, захоти она этого. Что было бы потом? Вопрос еще более пустой и никчемный. (Сейчас, оглядываясь в прошлое, с уверенностью можно было сказать только одно: нарожали бы детей. У Любочки их, кстати, оказалось трое. «И этот югослав всех увез с собой?» — «Нет, старшая дочь к тому времени сама вышла замуж…»)

Любила ли она? Санька этим вопросом не задавался. Нужны ли еще доказательства?..

Однако дальше все пошло как-то не так. Он не думал о власти над нею, о праве на нее — Любочка сама вручила ему и власть и право, но при этом будто приглядывалась, как же он воспользуется ими.

Впрочем, это более позднее — совсем, может быть, даже недавнее — прозрение, осознание далекого уже прошлого. А тогда все шло само по себе. Или казалось, что идет само по себе. Хотя, может, и в самом деле все было именно так?..

Давно и каждому было ясно, что Санька Пастухов должен учиться в Москве. Как несомненно было и то, что мальчик в одиннадцать часов должен быть в постели. Единственный, кто мог все это поломать, был он сам. И поломал бы, е с л и  б ы  Л ю б о ч к а  з а х о т е л а. Таким образом, и власть и право возвращались — наподобие шарика от пинг-понга (стол с сеткой стоял в спортзале школы, но шарики и ракетки наиболее завзятые любители приносили с собой). Перебрасываться шариком можно долго, однако рано или поздно он все же выйдет из игры. На том и построена игра.

Если бы Любочка захотела… Да, господи, могла ли она  з а х о т е т ь, то есть потребовать чего-то? Чего, собственно? И за что? Как расплату?

Все представлялось несомненным: и то, что они должны быть вместе, и то, что он скоро уедет. И никто от этого раздвоения не сходил с ума. Но как она плакала в последний вечер, прощаясь с ним!

Что может быть банальнее! Но, по-видимому, каждая женщина должна через это пройти.

Они переписывались, строили планы, бывали вместе, когда он приезжал, и если бы Любочка захотела…

Они становились другими, их жизнь стала другой, и это было не остановить. Однажды он не смог (действительно не смог — послали в стройотряд) приехать на каникулы, а в другой раз приехал и не застал ее — послали на курсы товароведов, как сейчас помнится, в Донецк. А потом вернулся, отслужив в армии, тот парень.

Уже не вспомнить, как случилось, что в их переписку из-за какого-то пустяка неожиданно ворвалась раздраженная, вздорная нотка. Ничего удивительного. Рано или поздно это должно было произойти. Сама переписка оборвалась. Думалось — ненадолго. И вдруг Зоино письмо, где в самом конце и словно между прочим: Любочка вышла замуж.

Были ревность и ощущение удара, но и чувство облегчения тоже, признаться, было. Как сегодня утром, когда сбежал тот приблудный пес. А останься она, увяжись неотступно следом?..

Странное дело, но сейчас Пастухов чувствовал себя виноватым и перед Любочкой, и перед тем парнем. Хотя — в чем? Уж не в том ли, что этот ее муженек спился?.. И сама эта история — вполне, в сущности, житейская, обычная: мало ли ребят схлестываются из-за девчонок, мало ли девиц спешат расстаться со своим девством! — показалась почти трагической. Ведь все хотели счастья. Ан нет. Или просто гормоны разбушевались и привели в движение все остальное?

Не хотелось так думать, а думалось.

Не надо было Любочке выходить замуж за того парня, не надо. А за кого же? Уж не за тебя ли?

— Что значит — под конец? — переспросил Пастухов.

— Так он же умер ужасной смертью, — сказала жена Василия. Она явно ждала расспросов, и Пастухов, чуть помедлив, спросил:

— Что значит — ужасной?

— Однажды утром нашли в речке. Так и не выяснили: то ли сам пьяный упал, то ли его столкнули. Хотя кому он был нужен?..

«Вот даже как, — подумал Пастухов, — «кому он был нужен?..».

Елизавета Степановна слушала с любопытством и, заметив некоторую горячность Пастухова, время от времени на него поглядывала. Разговор, однако, оборвался с приходом новых гостей — мужчины и женщины, которые будто созданы были, чтобы олицетворять супружескую пару, тот ее вариант, когда верховодит жена. Мужчина — в легкой синей флотской курточке, вполне затрапезной, словно человек только что с вахты, но почти наверняка это было не так: курточка без погон, а человек по возрасту (он был ненамного моложе Пастухова и Василия) и по облику явно тянул на «чифа» — старпома или «деда» — старшего механика и на службу должен бы явиться одетым вполне по форме. Женщина же была при параде — в светлом брючном костюме, который подчеркивал ее несколько избыточные округлости; вряд ли ей стоило втискивать себя в брюки, но какая женщина устоит перед модой, а эта к тому же была не из тех, кому можно хотя бы только намекнуть на это.

— Ну вот, все и в сборе, — сказал Василий, предвкушающе потирая руки. — Прошу на веранду.

— Ты бы хоть познакомил людей, — напомнила его жена.

— А мы отчасти знакомы, — сказала дама в костюме, улыбаясь Пастухову. — Я даже бывала у вас в доме. Не помните? — И объяснила: — Я училась в одном классе с Зоей и даже бегала с нею по вашим делам… — Тут ее улыбка стала загадочной, намекающей, кокетливой и бог знает еще какой. — Вы даже не представляете, сколько шума наделала ваша история! Мы, девчонки, с вас и Любочки глаз не спускали… — Она вдруг спохватилась или сделала вид, что спохватилась: — Может, это секрет? — спросила, продолжая улыбаться и бросив взгляд на Елизавету Степановну. Однако остановиться все же не могла: — Хотя какой может быть секрет школьной, детской истории!.. Но мы-то ладно, а вот бедные учителя — каково было им!.. — И она поспешила разъяснить: — Ромео и Джульетта хороши в театре, а в школе — сами понимаете…

Жалости к учителям, если по совести, Пастухов ни тогда, ни сейчас не испытывал, сам вернувшийся к прежнему разговор показался ему вдруг неприятным, но женщину эту, так хотевшую, чтобы ее наконец вспомнили (ради этого и затеяла разговор), в самом деле вспомнил — словно проявилось что-то в памяти или увиделось резче: сквозь отделанное косметикой полноватое (вполне миловидное) лицо, обрамленное тщательно уложенными волосами, на миг проступила девчоночья розовая, пухлая, любопытствующая рожица и торчащий на затылке жиденький пук схваченных резинкой волос. Уже тогда на этой рожице было написано: хочу все знать. И было ясно, что этот неизбывный интерес направлен отнюдь не на науки.

Всезнающие женщины (а это четко очерченный тип) вызывали у Пастухова особую настороженность с тех пор, как заметил эту черту у собственной жены. Всезнание и осведомленность тут специфические: кто с кем, кто кого, кто кому и т. д. Раздражало стремление выплеснуть это знание, заявить о нем, показать свою информированность. А сейчас к тому же мелькнуло подозрение: уж не этой ли давней — скандальной, надо признать, с точки зрения школы, — историей он был интересен и Василию с его женой, и этой мадам Всезнайке с ее мужем? Уж не ради ли того затеян сам вечер, чтобы завтра можно было посудачить: «Помнишь Саньку Пастухова? Ну того, что с Любочкой Якустиди в десятом классе… Да-да. Он еще с фонарем и расквашенными губами явился в школу, а она, Любочка, от него ни на шаг… В учительской шорох и паника, что делать, не знают. Его спрашивают, что случилось, что, дескать, за вид, а он говорит, что завинчивал лампочку в подъезде и свалился с табуретки. Помнишь? Еще тетка его ненормальная приходила, будто между делом, будто нечаянно в школу: да-да, мол, все в порядке, просто мальчик вчера вечером оступился во дворе и упал на каменной лестнице… Смехота! Хотя бы о том, что врать, заранее договорились… Вчера этот Санька у нас был. Все такой же. Опять с какой-то новой дамочкой. О Любе, кстати, спрашивал. Посидели потрепались. Он еще говорил…»

Однако Василий, то ли почуяв настроение Пастухова, то ли просто хорошо зная, с кем имеет дело, взял власть в свои руки.

— Стоп, — сказал он. — Вечер воспоминаний, если будет охота, продолжим потом, а сейчас прошу на веранду, за стол.

И здесь, наливая «со свиданьицем», он тоже не выпустил бразды правления, увел разговор в сторону.

— А как в Москве с этим? — спросил, кивая на бутылку.

Пастухов пожал плечами:

— Как и здесь. Расслоились.

— То есть?

— За дешевым крепленым — за «градусами» — очередь. А сухое у нас, на окраине, можно практически купить свободно.

— А коньяк?

Неожиданно было то, что спросила мадам Всезнайка. Во-первых, сама должна бы знать, а во-вторых, зачем ей это?

— Коньяк кусается, — назидательно заметил Василий.

— Кому кусается, а кто и сам его кусает…

И тут впервые подал голос моряк:

— К чему, Тусенька, преувеличивать?

Ничего смешного, а все рассмеялись: попался, который кусался!..

— Несправедливо, — сказал Василий. — Получается и в самом деле расслоение. Можешь купить коньяк или шампанское — пей на здоровье. А за чем-нибудь рабоче-крестьянским изволь в очереди потолкаться.

— За сухим тоже очереди нет.

— Так в нем нет и градусов. А стоит, между тем, недешево. Пролетарию нужны градусы!

— Не только пролетарию, — со значением заметила Тусенька, и это опять вызвало оживление. Морячок, надо отдать ему должное, воспринял его с юмором. А Пастухов вспомнил, что Зоя в детстве называла подружку то Туськой, то Витуськой. Удивительно все-таки причудливы иной раз уменьшительные имена — не поймешь, от чего и происходят.

— Не будут спиваться — вот и вся справедливость. Разве этого недостаточно? — негромко и будто про себя сказала Елизавета Степановна.

— Прагматический подход? — усмехнулся Василий. — Тогда объясните: почему в восемнадцать лет погибать в Афганистане можно, а купить бутылку вина нельзя?

И повисло молчание, словно сказана бестактность, допущено неприличие. А еще-де хозяин!.. Положение поправил морячок.

— Но поскольку нам уже не восемнадцать, — сказал он, — то у нас проблем меньше…

— А посему, — подхватила жена Василия, — есть предложение: за встречу.

«Горе не заедают, — вспомнил пословицу Пастухов, — а запить можно. Да и заесть тоже. Было бы чем…»

Василий, однако, от Елизаветы Степановны не отстал — ему и прежде была свойственна эдакая незлая, но въедливая дотошность. Попадая иногда с нею впросак, разводил руками: ничего дурного не желал, просто хотел во всем до конца разобраться.

— Так как же, извиняюсь, мой вопрос?

Дама Треф ответила:

— Если отбросить крайности, то я бы сказала: служить в армии нужно, а пить совсем не обязательно.

Василий промолчал.

Разговор после этого растекся, расплылся, как пятно на скатерти, но, о чем бы ни говорили, Пастухов все время чувствовал интерес к Елизавете Степановне и к себе. К ней и к себе порознь и, так сказать, в сочетании. Особенно в сочетании. Мадам Хочу-Все-Знать со всех сторон подступалась к Елизавете Степановне и напоминала игрока, который в неуемном азарте стремится набирать очки, даже играя с самим собой, не имея соперника. Ее вопросы были невинны и наивны, политичны и тонки, им позавидовал бы любой следователь по особо важным делам; впрямую ни о чем не спрашивала, делала многозначительные мины, но стремление вычислить столичную штучку и понять ее появление здесь с Пастуховым спрятать было невозможно. Как и жестокое разочарование, когда из параллельного разговора Пастухова с Василием (к нему она тоже прислушивалась) стало ясно, что Пастухов и Лиза познакомились только недавно здесь, в Крыму, и, более того, — на раскопках, которые вела в горах Зоя и о которых она, мадам, оказывается, не имела понятия. Это надо же: она о них не имела понятия!

— Собираешься о чем-то писать? — спросил Василий.

Пастухов пожал плечами.

— Нет ничего интересного?

— Ну что ты! — возразил на этот раз Пастухов. — Возьми хотя бы Зоины раскопки — ничего интереснее не придумаешь.

— Тогда за чем дело?

Пастухов видел, что к их разговору прислушивается (а иначе было нельзя) не только мадам Всезнайка, но и сидящая рядом Лиза, и не спешил с ответом, потому что этот ответ предназначался не столько Василию, сколько все-таки ей, Лизе.

— Не знаю, как подступиться. Как связать прошлое и нынешние проблемы? И нужно ли связывать?

— А  ч т о  писать, знаешь?

Василий спрашивал с доброжелательным любопытством, и это подкупало. Было приятно опять ощутить ниточки взаимной приязни, услышать, как они, напрягшись, окрепнув, начинают вроде бы звучать. Не хотелось, однако, просто повторять то, что уже говорилось и Ванечке и Даме Треф, да те рассказы для Василия и не годились, в них, признаться, был все же некоторый наигрыш. И не хотелось отделываться пустыми словами.

— Какой-то  с в о й  интерес у тебя есть? — допытывался Василий.

Пастухов рассмеялся:

— Личный? Корыстный? Конечно.

— Так в чем он?

— Ты мне скажи сначала: слышал такое слово — Каллистон?

— Ха! — удивленно воскликнул Василий. — На ловца и зверь бежит. Как раз об этом читал недавно.

— Где и что именно?

— Дай бог памяти… Постой, сейчас вернусь. — Василий поднялся и пошел в дом.

Тем временем смерклось. Солнце уже ушло за Ай-Петри, и мнилось, что, перевалив горную гряду, оно присело где-то над степью в двух-трех пеших переходах отсюда. Мощь его, однако, была так велика, что и оттуда оно, играючи, дотягивалось до сгущавшихся на юго-западе над морем верховых облаков, окрашивало их в причудливые павлиньи тона. А может, думалось, дело не столько в мощи солнца, сколько в малости нашего шарика, о которой мы в последние годы так наслышаны от людей, вернувшихся с околоземных орбит? Вертится он в сонме других таких же или почти таких же, будто в рою толкунцов в погожий вечер вокруг лампы… Уже одно осознание этой малости человечеством стоит миллиардных затрат на все запуски ракет.

С наступлением сумерек облагородился, очистился от частностей пейзаж, ушли в темень стены домов, но высветились окна, и даже самый скучный дом стал похож на корабль, плывущий в океане.

— Нашел, — сказал, возвращаясь на веранду с книгой в руках, Василий. — Вот послушай. «Смутно вспоминалась глубокая зеленая чаша долины, в верховьях ее возносились в небо две высокие остроконечные горы, похожие как близнецы. Отец сказал, что между ними лежит древний перевал Каллистон, в переводе с греческого — «Прекраснейший». Я упросила его пройти на обратном пути через этот перевал. Пошли. Но заблудились. Приближался вечер, и отец почему-то свернул в сторону по первой попавшейся дороге. А я долго еще оглядывалась, чтобы запомнить и когда-нибудь вернуться. Не потому ли сейчас потянуло меня туда, к несбывшемуся? Теперь по вечерам я листала старый отцовский путеводитель, разыскивала на карте заветные места. Имя Прекраснейшего не встречалось нигде. Но я упорно продолжала поиски — ходила по библиотекам. Это было похоже на увлекательную игру, которая захватывала меня с каждым днем все сильнее. Каллистон стал моей мечтой, надеждой. Наконец нашла: одна из старых книг упоминала о моем перевале…»

Пастухов протянул руку, чтобы взять книгу, из которой Василий читал, но тот сказал:

— Погоди, это не все. — Он пролистал несколько страниц. — «Внизу смутно прорисовывалась глубокая впадина Каллистона. Я еще успела засечь по компасу направление спуска к перевалу, и видимость тут же полностью исчезла. Не было ничего: ни соседних гор, ни лесов, ни неба — одна только макушка скалы под моими ногами, как крошечный островок посреди сплошного тумана. А может быть, это не туман? Высота гор у Каллистона свыше тысячи метров. Они бывают окутаны тучами. Значит, и я сейчас в недрах тучи — там, где рождаются дожди и электрические заряды?..» Та-а-ак… Дальше тут эмоции и нагнетание всяческих страхов. А вот еще: «Тучи внезапно разорвались. Лучи солнца пронзили туман, и он устремился вверх, превращаясь на лету в легкие белые клочья. Последние капли дождя…» Ну и так далее… — Помолчав немного, Василий продолжил: — «Вот он, Каллистон, — зажатая двумя крутобокими вершинами седловина. Над плавным изгибом горного луга взбираются по склону могучие буки и останавливаются перед отвесным бастионом скал. Я невольно содрогнулась…» Дальше опять эмоции, и потом: «На дне седловины угадывалась слабая тропа. Кто положил ей начало? Может быть, здесь спускались с гор к морю еще люди каменного века?..» Очень может быть, — прокомментировал Василий; текст, как видно, местами его раздражал, и это вызвало улыбку Елизаветы Степановны. — «А позже проходили торговые караваны?..» Наверняка проходили. «Как должны были ликовать путники, достигнув перевала: опасный путь через глухие леса и ущелья оставался позади, а впереди, за обнаженными холмами цвета терракоты, туманно-синей стеной вставало море. Разве можно было дать перевалу лучшее название, чем Прекраснейший!..»

Пастухов взял наконец книгу, а Елизавета Степановна спросила:

— Это где же такая прелесть?

Василий усмехнулся:

— Вот видите, и не слышали. А считаете небось, что знаете Крым.

— Нет, я этого не считаю.

Василий обратился к Пастухову:

— А с чего ты вдруг вспомнил о Каллистоне?

— Листал теткины бумаги и встретил название.

— Просто название?

— Да нет. Как всегда, какие-то предположения насчет тавров, а потом упоминание — Каллистон. И в конце: «Я хотела, чтобы там побывал Саня». Знаешь, пока ты читал, я думал: неужели и это она написала?

Василий поморщился:

— Нет уж, текст Евгении Петровны я бы так не читал.

— А чем  э т о т  вам не нравится? — спросила Елизавета Степановна.

— Долго объяснять. Дело даже не в том, нравится или нет. По сути текст довольно точный. Тропа, правда, там не такая уж и слабая, особенно на южном склоне… Но я помню Евгению Петровну, — сказал он со значением. — А знаешь, — обратился к Пастухову, — ведь мы тоже там были.

— Это когда же?

— В юности, мой друг, в юности. Мы скользнули по этому Каллистону и ничего особенного не заметили.

— Что-то не помню.

— Не помнишь? — Он, казалось, обрадовался. — Тогда придется прибегнуть к старому испытанному способу. Закрой глаза, сосредоточься и слушай. Я буду говорить, а ты вспоминай…

«Это еще что такое?» — удивилась Елизавета Степановна, но, кажется, только она одна, потому что остальным уже приходилось видеть чудачества хозяина. А Пастухов уселся поудобней и действительно закрыл глаза. Перед этим он, правда, успел подмигнуть, то ли показывая, что все это не более чем шутка, то ли извиняясь, что приходится участвовать в игре. Это и впрямь было похоже на игру — привычную для обоих, но и несколько подзабытую обоими.

Пастухов закрыл глаза, Василий приблизился к нему и заговорил в странной, будто навязывающей себя манере, с какой говорят гипнотизеры и — вспомнилось! — дикторы, передающие — медленно, подчеркнуто внятно, с повторами — метеосводки для каких-то служебных надобностей. Обычно в этих сводках из-за множества цифр простому смертному ничего не понять, но когда во время раскопок в горах портилась погода, ими начинал интересоваться Зоин муж Олег. Слушал, слушал, потом чертыхался, говорил что-то о шаманстве и выключал приемничек.

Василий между тем возложил руки на голову Пастухова, потом убрал их. Именно  в о з л о ж и л, эдаким ритуальным жестом.

— Вспомни: Демерджи, Джур-Джур, Ай-Алексий…

Елизавета Степановна, слушая эти непонятные слова, подумала: «Что за чепуха? Заклинание?»

— Вспомни: дорога на Караби… — продолжал Василий. — Кошара у источника и непонятный старик чабан. Он оказался испанцем. Плохо говорил по-русски. Мы еще поразились: как он попал сюда? И услышали удивительную историю…

История и впрямь была удивительной: старик воевал в Испании, партизанил во Франции, сидел при Гитлере в немецкой каторжной тюрьме, был освобожден нашими войсками и нашел наконец покой здесь, на Караби, которая напоминала ему родные сьерры.

— Вспомни ночлег. А утром нас удивила собака. Самая умная из всех собак, каких я видел. Даже моему Фильке было далеко до нее. Филька все-таки дурачился, играл, а эта целый день работала, пасла овец, и понукать, как говорил старик, ее не приходилось. Но как ее звали? Как же ее звали?..

Елизавете Степановне казалось, что он ждет, как бы выманивает ответ у Пастухова. А тот молчал.

Собаку звали Джуля. Пастухов помнил ее. Но она удивила больше Василия. Сам же Пастухов просто подумал тогда, что у такого человека, как этот старик, все должно быть необыкновенным — что ж тут удивляться собаке?

Судьба — вот что поразило его. Необыкновенность судьбы. Потом по роду своей журналистской службы он встречал немало удивительных (даже еще более удивительных) судеб, но тот встретившийся в юности старик испанец был первым. И главное, как понял уже годы спустя, чем он поразил его: своим будничным, деятельным, бодрым и даже веселым отшельничеством. Наедине с овцами, своей собакой и горами. Повседневные заботы о выпасе, водопое и ночлеге. После такой жизни! Хотелось верить, что он понял в этом мире что-то такое, чего не знаем или что забыли мы. Несуетный человек.

— Вспомни: потом была метеостанция — единственное постоянное жилье в тех местах… Мы пили там молоко. Вспомни: еще удивлялись — как много человеку стало нужно! Когда-то — пещера, шкура, костер и копье с кремневым наконечником. А теперь — и эта метеостанция, и ее сообщения о силе и направлении ветра, о высоте облаков над Караби… Вспомни! И если помнишь, не открывая глаз, кивни головой…

Пастухов кивнул. При этом Елизавете Степановне показалось, что он улыбнулся.

Детские игры взрослых людей. Интересно, как они у них называются? А в розоволицем Василии и впрямь есть что-то от подростка. С каким усердием играет! Ведь роль же. Вспоминались московские (и не только московские) разговоры о современных радениях, о ясновидящих («Я позвонила своему ясновидящему, и он тут же, по телефону снял мне головную боль…»), о ставших модными экстрасенсах. Уж не провинциальный ли это и потому невольно пародийный вариант? Но Пастухову это зачем?

Не выдержал морячок:

— Может, прерветесь, мужики, пока женщины вышли?.. — Он повернулся к Елизавете Степановне: — Вы извините, я не хотел вас обидеть, просто считаю вполне своей. Собрались в кои веки вместе, такая закуска на столе, Тусенька вышла… Вы меня поняли? Пора освежиться. И по-быстрому.

Василий попытался было сохранить серьезность, но не выдержал, беззвучно рассмеялся:

— Вот так всегда. Не дают довести до конца эксперимент. А теперь этот тип будет говорить, что сам все вспомнил…

— Не буду, — улыбнулся Пастухов. — Все, что ты говорил, было. И еще пещеры. Помнишь? В одну чуть не свалились. Из-за тебя, ты первый полез.

— Вы что, мужики, вдвоем по этим горам бродили? — спросил, уже закусывая, морячок.

— А то как же…

— Спятили, что ли? На такие дела нужно идти как минимум втроем. И вообще втроем всегда лучше.

— Это точно. А при чем тут Каллистон?

— Объясню. Но теперь будет неинтересно. Я что хотел показать? Крым — как Эрмитаж. Пробежишь по залам и обалдеешь. Все смешается в голове. Нужно либо много раз обойти эти залы, либо побывать сегодня в одном, завтра в другом, а еще лучше — сегодня прийти к одной великой картине ну и попутно еще кой на что посмотреть, завтра — к другой… И даже лучше не сегодня и завтра, а с перерывами, чтобы было время увиденному отстояться. Так и здесь. Мы шли куда? На Караби-яйлу. Если Лиза, — вы разрешите я вас просто буду называть? — там не была, то пересказывать впечатления бесполезно. Нужно видеть. Я не хочу сказать, что это самое красивое место на земле — у каждого свой вкус, — но другого такого нет. А для меня оно самое красивое. Так вот мы пошли на Караби и обалдели. Я же самого главного не сказал. Сказка начинается, когда идешь вдоль южной кромки яйлы. Все, что я читал вам у той чудачки — «лучи солнца пронзали туман», «холмы цвета терракоты», «туманно-синей стеной вставало море» — все это правда. Но разве вы почувствовали то, что чувствовала она сама, милый и добрый, как видно, человек? Нет, конечно. А для человека достаточно одного слова, если он знает, что за этим словом стоит. «Байкал», «Ленинград», «шторм», «тайга», «Кавказ», «Караби» — я их видел, и каждое слово имеет для меня свой вкус и запах…

— Какого же вкуса эта Караби? — спросила Елизавета Степановна.

Василий запнулся, но только на мгновенье:

— Вкуса ледяной сосульки, которую я отломил в июне у края пещеры Бузлук.

— Извините, — сказала она.

— Да что там — я вас понимаю и не сержусь… Так вот эта южная кромка яйлы с нагромождениями скал, обрывами, с ущельем Чигенитра — а у него тоже свой запах, вкус и своя музыка, — с развалинами древних стен, а потом Большие ворота, Малые ворота, а внизу справа эти самые холмы цвета терракоты… Одной только прогулки по южной кромке Караби достаточно, чтобы нажраться впечатлений до отвала и высунуть от усталости язык. А потом из нагромождения скал попадаешь опять в лес. Хотел сказать — в прекрасный лес, но что добавит это слово «прекрасный»? Уж проще тогда сказать — «буковый». По крайней мере точнее. Караби осталась позади, а впереди крутобокая гора. На одних картах ее называют на татарский манер — Хырколь, на других — ближе к греческому: Хриколь. Пестрота старых названий вообще тут характерна. На некий неизвестный нам язык древних наслаивается что-то, и он начинает звучать то с греческим, то с тюркским, то с итальянским акцентом. Но не в этом дело. Огибаешь гору (тоже нагромождение скал, но среди леса) — и скатываешься на лужок. Слава богу, тропа идет вниз. Скатились на лужок, а там три копны сена… Это хотя бы ты помнишь?

Пастухов улыбаясь кивнул: в самом деле помнил.

— Упали в это сено. И пока еще нет ни сил, ни охоты хотя бы глянуть по сторонам — насмотрелись за длинный летний день. А потом поели чего-то, допили воду из фляжки и заглянули в карту, которую Санька захватил из дому. Старая, добрая карта… Цела ли она? — Пастухов в ответ пожал плечами. — Некоторые из нынешних дорог значатся еще как строящиеся или проектируемые, но тропы, села, даже заброшенные горные сторожки, источники — все до единого. С тех пор я не видел таких карт. А на этой к тому же были пометки и уточнения — как видно, Евгении Петровны. Глянули в карту, потертую, подклеенную на сгибах: до туристского приюта — он отмечен тетей Женей — еще с час ходьбы, и опять надо карабкаться в гору, а тут рядом должен быть родничок. Да на кой черт нам этот приют?! Вода есть, сено есть и даже есть старое, обложенное камнями кострище. Ночуем здесь. Там и заночевали. Помнишь? — Пастухов кивнул, а Василий улыбнулся мечтательно. — Спали плохо. Мерзли. Всю ночь перетягивали одеяло и жались друг к другу. А встали на рассвете свеженькими. Что значит горный воздух!

— Мерзли, значит? — снова напомнил о себе слегка уже осоловевший морячок. — И у меня что-то стали руки зябнуть, так не пора ли нам дерябнуть?..

— Налей себе сам, — сказал Василий.

— Не по-джентльменски. Только в компании.

До чего же по-разному сказывается на человеке выпитое! Морячок сделался вдруг церемонным. Ну прямо: «Только после вас» или «Только с вами». Но к графинчику потянулся. А сзади послышалось:

— И тут, как всегда не вовремя, появилась Тусенька… Это которую ты наливаешь? Посмотри на себя — руки трясутся. А кардиограмма? Выгонят с флота, куда денешься? До пенсии еще сколько?

— Все, все, все, — сказал, отстраняя руку, морячок.

— И что же? — как бы не замечая семейной сцены, вернула Василия к прежнему Елизавета Степановна.

— Да, в сущности, ничего, — сказал он. — Утром огляделись, посмотрели еще раз карту. На север — лесистое ущелье, а в нескольких километрах — деревня Ени-Сала, нынешняя Красноселовка. Недалеко от нее на карте пометка Евгении Петровны — «дольмены». Каменные ящики, таврские гробницы. На юг — побережье, эти самые холмы цвета терракоты…

— Дался тебе этот цвет терракоты…

— Понимаешь, не это в них главное.

— А что же? — спросила Елизавета Степановна.

— Вам это в самом деле интересно?

— Цвет — зримое, конкретное. И для художника главное.

— А холмы эти бывают разными. Голубыми, даже синими.

— Так что же в них главное?

— Строгость, суровость. Печать древности.

— Трудновато себе представить. «Цвет терракоты» все же конкретнее. И, кстати, включает в себя и строгость, и выжженность, и даже печать древности…

— Простите, — вмешался Пастухов, — но какое отношение имеет все это к Каллистону, с которого начался разговор?

— Ха! — воскликнул Василий. — И правда. Лужок с тремя копешками, где мы ночевали, помнишь?

— Ну.

— Это и есть Каллистон.

— Прекраснейший?

— Я же говорил, что мы его не заметили.

— Как же так?

— Я уже думал и понял, в чем дело: ракурс не тот.

— Что за чепуха!..

— Не говори. П р е к р а с н е й ш и м  он казался караванщикам, когда шли из степи. После долгого опасного пути. Самый доступный в тех местах перевал и самый приметный. С севера его верст за сорок видно, если не дальше. Гряда гор, а в ней два остроконечных зубца одинаковой высоты, каждый по километру, — гора Шуври и гора Хриколь. Не собьешься, верный ориентир. Между ними и лежит Каллистон. А мы шли сбоку, с запада. Да и не нужен нам был этот перевал…

Что правда, то правда — не нужен.

…Разговор и дальше шел вразброс. О Зоиных раскопках — кроме Пастухова и Лизы, никто там не бывал и понятия не имел об удивительных находках. Да и сейчас истинный интерес проявил только Василий. Его жена больше сокрушалась, как это Зоя и Олег устраиваются с дитем, а мадам Всезнайка любопытствовала (не без ревности, как показалось Пастухову), потянет ли Зоина работа на диссертацию. Говорили о небывало дождливом лете, о воскрешенной в очередной раз идее пробить транспортный тоннель сквозь крымские горы… Пастухову идея показалась стоящей, но он насторожился, когда Василий загорячился:

— Тут хитрость, хоть, может, и не осознанная. Старая схема. Вместо дела подсовывают  д у р о ч к у.

— Ну знаешь, — фыркнула Тусенька. — Если для тебя тоннель не дело, тогда не знаю, что вам и нужно.

— Да пойми ты: он ничего не решит, только создаст видимость бурной деятельности. И то за чужой счет. Строить-то приезжие дяди будут. А нашим деятелям останется только размахивать руками. Что нам стоит пригнать какой-нибудь освободившийся тоннельный отряд со всей техникой, к примеру, с БАМа. Страна богатая, можем себе позволить… Проблем накопилось выше носа. Нет воды, губим природу, и вдруг палочка-выручалочка — тоннель. А он  у с у г у б и т  проблемы.

— Зато в Симферополь или Бахчисарай можно будет смотаться за полчаса, — веселился морячок.

— Попить пивка? — поддела Тусенька.

— Можно и на рынок. Там картошка всегда на гривенник дешевле.

— Я вот спрашивал тебя о  л и ч н о м  и н т е р е с е. Ты не обиделся? — спросил Василий Пастухова. — Я ведь что имел в виду? Он нужен всем, этот интерес. Смотря как понимать его только. Распутин пишет о Байкале и Ангаре. Я считаю, из личного интереса, потому что не может мириться с тем, что там вытворяют. Или Короленко вмешался в дело Бейлиса — ему что, больше всех нужно было? Значит, нужно. Иначе совесть не позволяла. А сейчас воюют, чтобы не трогали северных рек — кому-то неймется, всё хотят повернуть их на юг. Или судьба этих двух разнесчастных морей — Азовского и особенно Аральского. Для кого-то она тоже — личный интерес. Так вот скажи: для тебя все эти болячки наши, о которых начинал говорить, пока на воспоминания о Любочке не съехали, для тебя они тоже личное, кровное дело или так, для бойкой статейки, каких было немало?

— А одно исключает другое?

— Не понял.

— Личный интерес, как ты его понимаешь, и бойкая статейка исключают друг друга?

— Ты прав. Но я что имел в виду: запал, тональность, страсть. Наличие или отсутствие таковых. Одно и то же по-разному можно сказать. Можно выложить аккуратненько, взвешенно, и все вроде бы ничего, ты по-прежнему свой человек. А можно таких дров наломать, таких врагов нажить… А факты, заметь, будут одни и те же.

— Дело в позиции.

— Не только. И в тональности тоже. Писать надо с болью и злостью, чтобы по-настоящему задеть. А с позицией все в порядке. Позиция — отношение к общественному строю. О реставрации власти помещиков и капиталистов никто не думает и не говорит. Орудия и средства производства, земля, ее недра, воды и так далее принадлежат народу в лице государства. А вот как мы распоряжаемся всем этим?..

Между тем небольшая застольная компания явственно разделилась. Жена Василия с Тусенькой шепотом горячо что-то обсуждали и даже уединялись иногда в комнатах. Что их так занимало? Зачем выходили? Хотя, бог ты мой, какое ему, Пастухову, дело до этого! Никакого. Но на этом фоне разыгралась мимолетная мизансцена. Один раз обе дамы отсутствовали довольно долго, и по некоторым деталям Пастухов с усмешкой подумал, что, кажется, жена Василия мерила Тусенькины импортные штаны. Раскраснелись обе.

Как раз в этот момент, точно все рассчитав, морячок с деланной неторопливостью снова наполнил рюмки и, ухмыльнувшись, чокнулся с недопитым бокалом своей жены. Ухмылка поразила Пастухова.

Морячок обособился, хотя и делал вид, что прислушивается к разговору оставшихся за столом, иногда даже вставлял в него свои междометия.

Несчастный человек! И пьяницей, сама того не понимая и не желая, сделала его эта жеманная дура. Нельзя же так помыкать человеком. Ведь наверняка даже любит его — будто делает одолжение. И старается при этом небось не унизить себя проявлением собственных ощущений. А может, у нее и нет при этом никаких положительных, черт бы их побрал, ощущений, и она тоже по-своему несчастный, обделенный судьбой человек? А у мужика (тертый калач!) наверняка в Жданове либо в Керчи (Азовское пароходство) есть баба, к которой всегда можно зайти во время стоянки в портах с бутылкой и заграничным презентом в виде колготок или кофточки. Плаваем-то на средиземноморской линии.

А Василий говорил:

— Ты понимаешь, как получилось с этой землей — никому до нее нет дела. Сюда приезжают отдыхать и всё видят в праздничном свете. Море, солнце! Считается, что все у нас о’кей. Было, есть и будет. Разве что кой-какие мелкие недочеты.

— А я помню серьезные статьи.

— Не такие уж и серьезные. А главное — они со стороны, а надо бы изнутри взять. У тебя получится. Тем более что время такое. За шиворот берут даже сановников, от которых многое зависит. Одни оказались бездельниками, другие дураками, а то и просто сукиными сынами. Надо пользоваться этим, разгребать кучу.

— Боишься, что потом поздно будет?

— Ты меня в бесплодные дискуссии не втягивай. А фактов могу дать сколько угодно. Особенно по тому, что знаю, — по родному Азово-Черноморскому бассейну. Как все мы его дружно и организованно довели до ручки. И продолжаем это делать с помощью нашей самой передовой науки.

— Я тебе расскажу, а ты напиши?

Пастухов сказал это негромко и будто между прочим, прозвучало, однако, неожиданно жестко.

— Это ты хорошо ему, — сразу отозвался морячок, оказавшийся, выходит, в куда лучшей форме, чем можно было ожидать. — За это не грех и выпить.

Улыбнулась и Лиза, пригубив бокал.

— Это что за вино? — спросила она.

— «Оксамит Украины», — сказал Василий. — По-моему, лучшее из наших красных сухих вин… За это можно, — согласился он с морячком. — Точно припечатал, за что и любил всегда Саньку Пастухова. Только поверьте, — это он Лизе, — что докладные мои записки обо всем этом с выкладками и цифирью разве что только у самого господа бога на столе не лежат…

— Прости, — сказал Пастухов.

Василий отмахнулся.

— Не думай, что науськиваю и подзуживаю — ты сам начал этот разговор. А уж я-то понимаю, что значит написать. Недаром говорят, что слово есть дело…

— Прости, я тебе сказал.

— Да в этом ли суть! Я-то знаю, как у нас любят, когда выносится сор из избы. Ах вы писаки, щелкоперы проклятые! До скрежета зубовного любят. И все это с призывами к критике и самокритике.

— Но сам же говорил, что положение меняется.

— Наверху! А до нас когда еще дойдет! Почитай газеты. Есть статьи, как сводки с поля боя. С непривычки оторопь берет. Долбят в одну точку. По десять раз об одном и том же. Да что — по десять! Без конца. А дело ни с места.

— Разбаловался народ, — подтвердила Тусенька. — При Сталине такого не было.

Пастухов улыбнулся, и это вдруг раззадорило морячка, ее любящего мужа:

— Это точно. Тусенька все помнит.

Попытка бунта была, однако, тут же подавлена:

— При чем тут — помнит? Все хотел бы старухой меня выставить… Пей больше. Тоже мне юморист нашелся. Люди говорят. И порядок был, и воровали меньше. Боялись потому что.

— Ты бы помолчала, мать, — сказал Василий. Он с Тусенькой не церемонился еще с прежних детских времен, и она странным образом даже теперь, став дамой, принимала это как должное. — Что ты смыслишь в этих делах? Кому уподобляешься? Стыдно слушать. Так вот, — продолжал он, обращаясь снова к Пастухову, — тут знаешь что — терпение нужно. Авгиевы конюшни субботником не очистишь…

— Как, как? — оживился Пастухов. — Это ты лихо сказал.

— Не я, а один старый, мудрый человек. И не сказал, а даже в книге написал. Авгиевы конюшни субботником не очистишь. Нужны терпение, настойчивость и доводы рассудка. Доводы рассудка! Почему мы ими пренебрегаем? На это можно, конечно, ответить ссылками на сложности мира, на насущную необходимость того или другого… Чепуха! Возьми хотя бы пример с тем же пьянством. Сколько раскачивались, какие постановления принимали! А пьянство расползалось как рак. Еще хуже, потому что калечило потомство. Не хватало смелости признать, что это стало народным бедствием. Нам не хватало смелости! Чего боялись? Правде взглянуть в глаза?

— И доигрались, — сказала Тусенька, похлопав мужа по плечу.

— Между прочим, царь с началом первой мировой войны вообще запретил продажу водки. Несмотря на все вопли министерства финансов.

— Правда? — удивилась Елизавета Степановна. — А как же «мои боевые сто грамм»?..

— Тоже отменили.

— Так ведь ничего из этого не вышло… — сказал Пастухов.

— Однако и после гражданской войны запрета придерживались. Как, скажем, придерживаются карантина при чуме, независимо от того, какая власть его ввела. А году в двадцать пятом отменили. Чуть ли не по инициативе самого товарища Сталина. Для мобилизации средств на индустриализацию страны. Разумно это? А ты говоришь — порядок…

— Любопытно у вас получается, — хмыкнула Тусенька. — Говорят о пьянстве, а на столе графинчик…

— Это ты справедливо заметила, — согласился Василий. — Делает честь твоей наблюдательности. Но народ консервативен и привержен привычкам. Потому и говорю о терпении и настойчивости. Это корабль можно одним движением положить на другой курс…

— Не сразу, не сразу, — опять оживился морячок. — Чем больше корабль, тем это сложнее. Циркуляция судна — это вам…

— Вот видишь, — сказал Василий. — Кстати говоря, на местах люди более консервативны, потому что на месте все видится конкретнее…

Пастухов не то чтобы возразил, но как бы не вполне согласился:

— Своя конкретность есть на любом уровне.

— Пожалуй. И все-таки. Вот тебе пример совсем из другой оперы. Чего только не собираются строить на этом маленьком Южном берегу! И тридцатиэтажные небоскребы, да каждый норовят поставить повыше, на холмах, чтобы со всех сторон было видно, и курортные городки на несколько тысяч мест каждый, а к этому добавь обслугу — тоже тысячи людей, и тоннель хотят пробивать… Ну прямо на аркане тащат нас к прогрессу. А мы, сермяжные да лапотные, упираемся или по крайней мере не выражаем восторга. Почему? Причин много, а слов еще больше. И слова-то все умные: экология, экономика, антропогенный фактор… А спроси какую-нибудь тетю Фросю, и она скажет проще: вы что — с ума сошли? На что рассчитываете? Воды-то нет. Питьевую воду уже сейчас подают в дома один-два часа в сутки. Даже в газетах писали, что мы обеспечены ею едва на сорок процентов.

А Пастухов, слушая его, припомнил тот давний случай на Караби. Они и вправду тогда чуть не влипли. Отправляясь на Караби, знали, что эта яйла особенно богата пещерами, и очень хотели увидеть (просто увидеть) хотя бы одну из них. Карстовая воронка, которая их привлекла, отличалась от других тем, что была чуть покруче и поглубже. Если другие были как блюдце, то эта — как пиала. Кустарник не позволял разглядеть дно. Спустились к кустарнику и увидели темный провал. Он не был отвесным, а уходил чуть в сторону. И Василию загорелось сунуться в него. Он и раньше, случалось, неожиданно проявлял прыть. То ли характер такой, то ли хотел показать, что он, толстоватый и медвежеватый, не хуже других. Но шло это у него почти всякий раз «на грани фола».

Уже потом поняли, что большей глупости невозможно было и нарочно придумать, а тогда Пастухов не возражал. Мальчишки! Собственно, они ни о чем не сговаривались, просто Василий полез первым. Поскольку спуск был крутенек, лезли ногами вперед. И проползли-то всего метра три-четыре, когда Василий хрипло крикнул: «Стой! Вишу!..» Смысл сказанного дошел не сразу, но Пастухов замер. Пытался разглядеть в полумраке, что там с Василием. Неужели повис над пропастью? Только теперь, остыв, оба почувствовали, каким леденящим холодом тянет снизу.

Пещеры на Караби бездонные, но им-то достаточно было и пустячного колодца, чтобы, провалившись, оттуда не выбраться. Не просто пропасть, а бесследно исчезнуть. Ведь никто не знал, куда их понесло. Дома наврали, что отправляются всем классом в турпоход с двумя ночевками. Идиоты! Даже простой веревки с собой не было…

Выбрались. Но что их ждало, что им грозило — так никогда и не узнали. Василий, правда, говорил, что камень, сорвавшийся у него из-под ног, летел долго-долго. Хотя могло и показаться.

Однако чего это вдруг вспомнилось? И почему опять поднялось раздражение?

— Все правильно, — сказал Пастухов. — Уговаривать не надо.

— Я уговариваю?.. Уговорить человека пишущего написать что-либо, по-моему, невозможно, как невозможно его остановить, если он что-то задумал. Разве не так?

— Думаю, что не совсем так. Нас, редакционных поденщиков, вызывают и дают задание…

— А если нет задания? Все равно интерес к событиям и фактам не может быть абсолютно бескорыстным. Наверное, всякий раз есть надежда: а вдруг это пригодится?

— Что есть, то есть.

— И думаешь, этого твоего интереса никто не видит?

— Да я его и не скрываю.

— Вот я говорил: терпение, настойчивость… А нужна и смелость. Речь-то не только о воде, камнях, деревьях — об отношениях людей.

— О них, — согласился Пастухов.

— А крымская проблема имеет одно табу. И вокруг него столько наворочено!

Неожиданно подала голос жена Василия.

— Опять ты об этом? — сказала предостерегающе. — Может, хватит?

— А почему бы и нет? Говорим же, что не должно быть запретных тем…

— Мало ли что где-то в Москве говорят, а тебе здесь жить и работать.

— Вот так всегда, — будто извиняясь, улыбнулся Василий.

— Хватит. Свою норму уже выговорил, с двух работ «ушли», и сейчас небось где-нибудь на заметке. Пусть другие пишут и говорят, если им неймется. — Она даже вышла в знак протеста, однако тут же вернулась. Из-за гостей. Чтоб не испортить вечер.

— А я только и хотел историю одну рассказать… — Василий испытывал неловкость, но потом крякнул и махнул рукой. — Оказался я как-то в Керчи. Застрял на субботу и воскресенье. Дел осталось пустяк — подписать пару бумажек и отметить командировку, а все равно торчи до понедельника. И я решил: не раздражаться и провести время с пользой…

Пастухов подумал: как это в духе Василия — приказал себе не раздражаться и провести время непременно с пользой. Будто это всякий раз только от нас зависит!

— И в этот же вечер надрался в «Бригантине», — забежал вперед морячок.

— Кому что, — вздохнула Тусенька.

Василий как бы отмахнулся от этих реплик улыбкой.

— И в субботу утром отправился катером на Тамань. Часа два он, по-моему, туда шлепает…

— С остановкой на Средней косе, — с деловитой серьезностью подвыпившего человека то ли подтвердил, то ли уточнил морячок.

— Такая прелесть, — расплылся вдруг мечтательной улыбкой Василий. — У нас летом на причалах толпа, бедлам, кавардак — спешат на пляж, на отдых, а сами толкаются, кричат, взмыленные, раздраженные. Как в московском метро в час пик. А тут и спокойнее, и степеннее. Одни с удочками — на рыбалку, другие с корзинами — на базар в Керчь приезжали. Перед самым отходом катера — уже сходню убрали — появилась вдруг бабуся на причале, так специально ради нее задержались, пока доковыляет, снова трап перебросили. Прелесть… Нормальная человеческая жизнь, когда люди позволяют себе быть даже добрыми друг к другу…

— А при чем тут какое-то твое табу? — пожала плечами Тусенька.

— Так отправился-то наш праведник за пользой, осетровый балык добывать или черную икорку… — опять забежал вперед ее муженек.

— Господи, что за балаган! — сказал Василий, обращаясь почему-то к Елизавете Степановне. Впрочем, он ее с самого начала выделил — то ли почувствовал расположение, то ли выказывал таким образом доброе отношение к Пастухову. — Какой балык? — пожал плечами. — При чем тут черная икра? Выдался свободный день, и решил человек посмотреть лермонтовский домик и раскопки Тмутаракани. Вы хоть слышали об этом домике? А я подумал: когда еще удастся? И рядом, и время есть… Домик и вообще весь музей — прелесть. Обязательно советую посмотреть. А памятник запорожцам! Казак со знаменем на пьедестале… Очень хорош. Текст на нем с хитринкой, с некоторой даже приниженностью перед матушкой-императрицей Екатериной Алексеевной, но куда денешься! Выслали людей с родной Украины к черту на рога, край был еще не замирённый, а все равно выстояли. Да вы же не знаете этой истории… А я даже почувствовал гордость за этих запорожцев, как за своих. Как это у Даля сказано: «Хохлацкий цеп на все стороны бьет…»

— Но табу, табу при чем?

«И верно», — подумал Пастухов.

— Да у меня там несколько встреч случилось. Сначала в станице, возле продмага каких-то чудны́х людей увидел.

— Что значит — чудны́х?

— Непривычных. Таких я тут раньше не видел. Подумал было: цыгане? Нет, не похожи. А спросить постеснялся. Потом в церкви побывал. Но это — отдельный разговор, церковь там интересная. Оттуда на раскопки пошел. Увидел парня и девушку. С этими разговорился, даже поспорили. Парень — ленинградец — студентом оказался. Я, конечно, про Тмутаракань, а он морщится: да была ли она здесь? То есть как, говорю, а знаменитый Тмутараканский камень, найденный здесь, с надписью про князя Глеба? А это, говорит, л а ж а (современный такой парень), которую граф Мусин-Пушкин специально хотел Екатерине подсунуть. Зачем? — спрашиваю. И это он мне популярно объяснил. Дескать, матушка Екатерина от рождения-то Софией Фредерикой Августой была, принцессой Ангальт-Цербстской. А люди такого рода, если бог их не обидел умом, оказавшись в положении Екатерины, делаются ба-а-льшими патриотами и ревнителями всяческой исконности. Да вот еще пример — Наполеон. И другие, говорит с намеком, примеры можно привести. Так что лажа очень кстати была. Тут я вздыбился, конечно, но не о том речь. Девочка меня заинтересовала.

— Ишь ты, шалун… — сказал морячок.

— Бесполезно, говорит она, спорить. Все уже было. Есть доводы за и против. А толку? Каждый остается при своем. Это, говорит, можно сравнить с любовью — либо она есть, либо ее нет. Доказательства тут бессильны… Лихо?

Василий оглядел остальных, ожидая какого-то впечатления, однако ничего на лицах не нашел. Лиза слушала серьезно, но и только. Тусенька шепталась с подругой, морячок ковырял вилкой рыбу, Пастухов вежливо улыбался, не понимая, к чему все это. В самом деле — к чему? Впрочем, бывает. Заинтриговал поначалу людей, а теперь сам не поймет, что тут интересного…

— Любопытно, — сказал Пастухов, чтобы помочь приятелю выпутаться.

— Да? — оживился Василий. — Я же в этом не профессионал. Мое дело — гидрология. Но не в этом суть. Спрашиваю: вы тоже студентка? Нет, говорит, не берут, анкета моя не нравится. С вызовом говорит и ожиданием — не полюбопытствую ли дальше. Хотя, может, мне и показалось. А я не стал любопытствовать, подумалось: зачем оно мне? Да и чем помогу? Можно ли помочь?.. Пропустил мимо ушей, попрощался, отправился на причал — скоро катер должен был прийти. А там — третья встреча…

— Долго ты запрягаешь, — сказал морячок и, явно чтобы подразнить жену, добавил: — И все посуху…

— А у этого одно на уме, — тут же завелась, клюнула на приманку Тусенька.

Похоже, Василий все-таки знал, к чему клонит.

— Долго запрягать, зато быстро ехать, — опять как бы поддержал его Пастухов.

— Ах, если бы! Если бы — быстро и, главное, знать — куда!.. Так вот, пришел я на причал — до катера еще полчаса. Рядом на закидушку пацан бычков ловит. Я по свойственной мне общительности полюбопытствовал, как, мол, клюет, хотя и так вижу, что на кукане всего три рыбешки. Вопрос задал, как сейчас понимаю, чтобы разрядку себе дать — какой-то осадок после предыдущего в душе остался. Девчонка эта… При чем тут анкета? Вроде бы не те времена… Врет небось, троечница несчастная. А на исторический факультет всегда конкурс. Какой-то феномен: в прекрасное Бауманское высшее техническое училище — гордость страны! — конкурса почти нет, а на истфак какого-нибудь занюханного провинциального пединститута не пробиться… Но, с другой стороны, девчонка с головой, да и на раскопках работает, — кого как не таких брать на исторический? Жаль, не спросил, где поступала, — не в Симферополе ли? А пацан на мой вопрос о клёве сперва плечами пожал, а потом сам спрашивает: в Крым собираетесь? В Керчь, говорю. Значит, в Крым, говорит пацан. А там как рыба ловится? Я даже рассмеялся: вот чудак! Смешной пацан. Да как она может там ловиться? Так же, как и здесь. Крым-то — вот он, рукой подать. Сматывай удочку, и поехали. Нельзя, говорит. Ну, думаю, молодец — послушный пацан, хотя лет пятнадцать уже, самый бедовый возраст. Родители, спрашиваю, не велят? Трясет башкой. Тогда — что же? Денег нет? Так это пустяк. Туда я билет тебе куплю, а на обратный путь вот бери рубль и не вздумай обижаться — я сам был пацаном и знаю, каково это. Считай, что даю тебе из солидарности…

Тусенька фыркнула, и на этот раз морячок ее поддержал:

— Вот так мы и портим молодежь…

Жена Василия наверняка знала эту историю и сейчас смотрела на него со снисходительной, усталой улыбкой доброй, терпеливой, хотя и раздражающейся иногда воспитательницы детсада. «Как жаль, — подумал Пастухов, — что у них нет детей…» Тут же, правда, спросил себя: а ты стал счастливее оттого, что имеешь сына? Спросил себя и сам же устыдился этого.

Василий ни улыбки, ни взгляда жены не замечал, по-прежнему обращаясь к Елизавете Степановне. А та была все так же серьезна. Ей явно понравился Василий, и Пастухов был рад этому.

— При чем тут — портим? — сказал Василий. — Ну как это: парню лет пятнадцать, живет здесь и ни разу, выходит, не был на том берегу. Да возможно ли? Дичь какая-то. Особенно если дело в рубле. А он опять башкой трясет. Ладно, говорю, это хорошо, что ты такой гордый и не хочешь брать. Тогда продай рыбу, которую поймал. Нет, говорит, нельзя. Что — нельзя? Н а м, говорит, н е л ь з я  в  К р ы м. — Василий помолчал и снова повторил, выделяя каждое слово: — Н а м  н е л ь з я  в  К р ы м… И тут я вдруг все понял и даже похолодел. Так ты… — говорю. И он закивал своей лохматой башкой: да-да, мол, ты правильно понял.

Василий опять оглядел их всех, будто дань взимал. Но брать было нечего.

— Чепуха какая-то, — раздражилась Тусенька. — Что ты понял?

Ответил ей муженек — с удовольствием и словно беря реванш:

— Умная ты моя… Тут и ежу все ясно: пацан-то татарчонком оказался.

— Простите, — сказала Лиза, — но и я ничего не пойму.

— А понимать нечего. Капитан прав. Мальчишка был татарчонок.

— И что же?

— Татары были выселены из Крыма в сорок четвертом, и жить в Крыму им запрещено.

— Так уж и запрещено! — возразила Тусенька. — Каждый год приезжают, ходят по Васильевке и Дерекою, разглядывают свои бывшие дома… Еще скандал пытались устроить, что их кладбище, видите ли, снесли…

— Это которое? — спросил Пастухов.

— Кладбище-то? Бывшее дерекойское. Там сейчас новый микрорайон, только кладбища нам под окнами не хватало… В общем, и приезжают, и гуляют. Так что ты, Васенька, или все выдумываешь, или пацан твой дурью мается — приехать ему в Крым никто не запретит…

— А жить там?

— Господи! — воскликнула Тусенька. — Нашел о чем говорить. Уж не вернуть ли их сюда?

— Конечно. Нельзя мириться с несправедливостью.

— Да ведь предатели. А предателям прощения нет.

— Этот пацан — предатель? Девчонка, которую в институт не берут? Старики, которых я за цыган принял? А принял потому, что я, уроженец Крыма, никогда не видел крымских татар. Родился через год после того, как их выслали да-а-леко на восток. Будто их здесь и не было никогда. Мальчишка-то, как я понял, не хотел ехать, чтоб не прокрадываться в родной дом воровски, оглядываясь…

— Ах-ах-ах!.. — сказала Тусенька.

— Когда это все у тебя было? — спросил Пастухов. Странное дело, подумал при этом, и впрямь: принимаем случившееся как непременную данность. Что бы ни случилось, принимаем так, будто по-другому и не могло и не должно быть…

— Лет десять назад.

— С тех пор многое переменилось…

— Переменилось, — согласился Василий. — Года два назад в одном степном колхозе опять встретил татар…

— Везет тебе на них, — иронически заметила Тусенька.

— …Удивился, хоть и слышал, что кой-куда они вернулись. Живут, дома даже купили, но не прописаны, официально не оформлены. Живут в подвешенном, так сказать, состоянии. Председатель мне сам говорил, как приходилось их отбивать, просить милицию закрыть глаза на то, что не прописаны. Но у председателя колхоза свой резон: работать некому. Пришел сезон стричь овец — некому. А татары умеют. Вот председатель и отстаивает свой интерес. Но вопрос-то сам по себе — глубже. Не только о том, кому стричь овец. Стыдно! Стыдно, что люди не могут жить там, где хотят, а тем более там, где их родина. А мы ухмыляемся: так им и надо. Неприлично. Мы же великий народ, а великому народу должно быть свойственно понимание страданий маленьких народов, широта души, милосердие. А мы делаем вид, что ничего вообще не произошло. Это и есть то табу, о котором я говорил…

— Очень трогательно, — сказала Тусенька. — Особенно про старичков, которых ты по близорукости за цыган принял. Только не всегда они были старичками. Ты бы с партизанами, которых выдавали татары, поговорил… А как зверствовали!

— Не горячись, мать. Хватит, в свое время погорячились — до сих пор расхлебать не можем. Не так все однозначно. Были татары, которые служили немцам, а были, которых немцы расстреливали. И у нас в городе тоже. Только о расстрелянных мы не вспоминаем. По той же причине — табу. Особенно почему-то не любим вспоминать здесь, на месте.

— В доме повешенного не говорят о веревке… — Пастухов бросил это как бы полувопросительно.

— Какие там повешенные! — фыркнула Тусенька. — Очень неплохо, между прочим, устроились. Я говорила с некоторыми. В Самарканде, говорят, вся торговля в их руках… Не пойму, чего и рыпаются.

— А ты, мать, и не поймешь. Не дано тебе понять. Вот когда у тебя самой крышу сорвет, и ты придешь в жэк, а там тебя слушать не захотят, — это ты поймешь. Тут ты потребуешь справедливости…

Вопреки ожиданиям, Тусенька промолчала, только поморщилась и ручкой махнула: что, мол, тебе доказывать!.. А Пастухов, глядя на нее, подумал, как причудливо и в то же время естественно переплетаются иной раз в человеке самоуверенность с готовностью, получив отпор, тут же стушеваться; хитрость, сметливость — с недалекостью; как прячется иной раз наше естество, наша суть за обманчивыми внешними проявлениями.

Мимикрия? Но тогда всему остальному живому далеко до человека… Экая современная женщина эта Тусенька — и решительна, и речиста, и цену себе знает, а присмотреться — курица. Окуни ее в воду, и сразу перестанет квохтать.

— Что ж до пословицы о доме повешенного и веревке, — продолжал Василий, — то она здесь не подходит. Дело не в боязни совершить бестактность. Бояться некого. Нас с тобой? Так мы же свои. По-моему, все проще: не желаю говорить и слышать об этом, и баста. Не желаю. Табу. Кстати, выслали не одних татар, а здесь, в Крыму, также армян, болгар, греков…

— Это правда? — удивилась Елизавета Степановна. — А греков и армян за что?

— Вот именно, — хмыкнул Василий. — «За что?» Итак, выслали. Потом разрешили вернуться всем, кроме крымских татар, хотя сам акт высылки признали неправильным, беззаконным. Есть специальный указ от шестьдесят седьмого года[5]. В здешних газетах, кстати говоря, опубликован так и не был. Почему? И почему, если выслали незаконно, нельзя вернуться? А теперь главное. Выслали-то не предателей, а весь народ. А что такое народ? Большинство любого народа составляют женщины, дети и старики. Теперь добавь к ним тех, кто был на фронте, в эвакуации, кто партизанил либо просто тихо сидел в оккупации…

— Вы говорите — вернуться, а куда? — спросила Елизавета Степановна. — Найдется ли после стольких лет место? В одних домах живут другие люди, а каких-то домов вообще нет…

Василий согласился:

— Не только домов — нет целых деревень. А место найдется. И дома можно построить. Главное — чтоб нашлись желание и воля решить вопрос. Я, как вы понимаете, отнюдь не зову во имя восстановления справедливости учинять новую несправедливость…

— А я предлагаю, — сказал морячок, — выпить за тех, кто в море. Не чокаться, — строго предупредил он, — и рюмку держать левой рукой…

На этот раз не стала возражать и Тусенька.

Возвращались не поздно, но город в этой окраинной своей части притих. Жизнь сгустилась на набережной, возле курзалов, клубов, танцплощадок, в ресторанах. Там были огни, музыка и движение. А здесь — почти пустынно. Изредка навстречу попадался автомобиль. Движение было односторонним. Улица выросла из протоптанной в незапамятные времена на горном склоне тропы, соединявшей прибрежные деревни. В 1820-м по ней ехал Пушкин, покидая Полуденный берег, а пятью годами позже — другой Александр Сергеевич, Грибоедов… Тропа расширилась в конце концов в проезжую дорогу, обстроилась домами, подпорными стенами, заборами, раскустилась переулками, но петляла, как и встарь, потому что спрямиться, раздаться сначала не было сил, а теперь просто было некуда. Узка проезжая часть, а тротуары и того уже — местами их просто не было. Была, однако, в улице своя прелесть. Думалось: почистить бы ее, освежить, снять печать неухоженности, трущобности, и, глядишь, заиграла бы, преобразилась, стала бы, чего доброго, в ряд достопримечательностей прославленного курорта. Но кому это нужно?

Небо затянуло дымкой, и звезд не было. Они словно остались вовне. Повисшая над отрогами гор и подсвеченная городскими огнями, эта дымка выглядела фантастическим перламутрово-розовым шатром — нет, скорее сводом. Казалось: подай сейчас трубный глас стоящий в порту корабль-левиафан, и твердь этого свода не просто отзовется, но и усилит его, как усиливают звучание органа своды храма.

— Вчерашней луны все-таки не хватает… — сказала Лиза.

Пастухов помнил вчерашнюю куинджевскую луну, но, по совести, так не считал. Да и подумал совсем о другом:

— Вы что — тоже не спали?

Нет, для луны сегодня места здесь не было, с луной было бы нечто совсем другое.

— Почему — тоже? Я всегда поздно ложусь. — И в свою очередь совсем о другом: — Знаете, чему я не перестаю удивляться? Нашей самонадеянности. Печемся о высших материях, об интересах чуть ли не всего человечества, а простейшие собственные дела не умеем уладить. Получится ли при этом что-нибудь?

Кого она имеет в виду и что это: упрек? намек? Уж не говорила ли она с мамой о его, Пастухова, делах?

— А это всегда было вопросом вопросов, проблемой проблем. И в то же время обычным делом.

— То есть?

— Да вы же сами говорите. Иной миллионами людей командует, судьбы народов вершит, а со стервецом сыном или собственной женой не справится. Как тут быть?

— А обязательно надо справляться?

Пастухов пожал плечами: опять что-то не так?..

11

Дался мне этот Каллистон! Я вдруг понял, что не прощу себе, если опять не побываю там. Именно теперь.

Блажь? Каприз? Да нет, пожалуй. Появились и мотивы. Когда еще вырвусь так вот вольным казаком, который куда хочет, туда и скачет? Оставалась все-таки надежда захватить с собой как-нибудь сына. А его на Каллистон пока не возьмешь — далековато. С ним разумнее быть ближе к дому. В лучшем случае поднимемся на яйлу, пересечем ее и спустимся к каньону. Я заранее начинал улыбаться при одной мысли, чем может стать для моего Генки эта прогулка. Увидеть отвесные пропасти с мысов каньона, затем пройти его весь, цепляясь местами за карнизы, переночевать на берегу горного ручья под звездами, приготовить похлебку на костре… А этот восторженный визг, с каким кидаются не то что дети, но и взрослые в естественные ванны-промоины каньона, заполненные обжигающе холодной водой… Сколько лет прошло, а я никогда не забуду собственную такую прогулку с отцом.

Этого с него пока хватит. Да еще, может быть, поднимемся по Шайтан-Мердвену, Чертовой лестнице, пройдем до Беш-Текне, где когда-то искала кремни тетя Женя, спустимся старыми тропами до наклонившейся в сторону моря гигантской Шаан-Каи и выйдем к Алупке.

Кроме сына, захвачу, пожалуй, еще каких-нибудь мальчишек.

А пока надо воспользоваться тем, что я один, и махнуть на Каллистон. В горы не следует ходить одному, это верно. Но туда можно. Я-то ведь не пойду прежним нашим с Василием путем через Караби, хотя и в том пути для человека знающего и аккуратного нет ничего особенного.

Василий прав: чтобы почувствовать Каллистон, надо идти с севера. Надо сперва увидеть издали два зубца — Шуври и Хриколь — и впадину, проход между ними.

Сначала доберусь до Симферополя, постою на обочине Феодосийского шоссе, проголосую, заберусь в кабину попутного грузовика, брошу рюкзак под ноги, и покатим на восток. А спустя час с небольшим выйду на развилке, накину, как встарь, свой рюкзачок одной лямкой на плечо и поверну в горы.

Да здравствуют одинокие путники! Нет над тобой никого, кроме памяти, воображения и ожиданий. Ты — всадник и ты же конь, который несет этого всадника — бодро поутру и устало к вечеру…

Сначала дорога будет скучна. Но я готов к этому, и даже более того — само однообразие первых километров поможет войти в ритм, позволит все время весело и с нетерпением поглядывать прямо и вверх — на сдвоенный клык Шуври-Хриколя и конечно же вправо — на милую моему сердцу Караби, где лет через семь-восемь, когда, даст бог, подрастет Генка, мы еще побываем.

Кстати. Услышь я от кого-нибудь такие чувствительные слова, окрашенные в розовое и голубое, в романтику и минор («одинокий путник»), наверняка поморщился бы. Посмеивался же над самим названием гриновской «феерии»: «Вялые паруса». А себе самому позволяю…

Был и другой мотив. Соглашаясь или не споря с Олегом о том, что касается дороги, которая, быть может, соединяла в древние времена посуху Херсонес с Пантикапеем, я думал, что наиболее важными и напряженными участками на ней были ее пересечения с местными перевальными путями. Тут-то, на перевалах, и завязывались узелки.

Не будем поддаваться излишним эмоциям и впадать в преувеличения. Это — не великий шелковый путь и не путь из варяг в греки. Если говорить нынешним языком, — дорога местного значения. Но что из того? И на них случаются открытия.

Я вовсе не рассчитывал что-нибудь найти, поскольку не обладал удачливостью Олега, просто хотел побродить, посмотреть. Побережье изрезано долинами, и из каждой тянулась ниточка в горы. И даже  з а  горы, в недалекий Карасубазар, само название которого («базар» — торжище) говорит, чем некогда был этот город, и дальше, дальше… Похоже, что некоторые ниточки переплетались на Каллистоне.

Было и личное побуждение, сродни тому, что заставило неизвестного мне автора читанных Василием отрывков сначала искать следы Каллистона в старых книгах, а потом стремиться увидеть его въяве.

Люблю Восточный Крым, а он начинается отсюда. Собственно, «люблю» — не то, пожалуй, слово. Надо бы скромнее. По-настоящему любили его Богаевский, Волошин, которые слились с ним под конец, сами стали одним из пластов трагической истории края. Здесь и духовная их родина (особенно для Богаевского), и почва, взрастившая (скажем так) их пейзажи, а у Волошина — и многие стихи. Я же любил бывать здесь. Предпочтительно в одиночестве. А может, просто так получалось — места эти, к счастью, лежат пока в стороне от популярных туристских маршрутов.

Мне всегда нравилась дорога от Алушты до Судака и особенно сопровождающая ее на всем почти протяжении прибрежная кордонная тропа. Пунктир этой тропы напоминает наши крымские речушки. Начинаясь от родника, иногда бьющего прямо из замшелой скалы, такая речушка может вдруг снова уйти под землю, спрятаться в собственные наносы, чтобы потом так же неожиданно где-нибудь опять явиться на белый свет. Нечто подобное происходит, кстати говоря, и с известной нам историей края. Она тоже то старательно прячет свои приметы, то вдруг выставляет их будто напоказ. Пряча — задает работу археологам, выставляя напоказ — нередко ставит перед ними загадки.

Да вот одна из таких загадок — Чабан-куле, Пастушья башня, руины замка на обрывистом прибрежном мысе. Некоторые историки считают, что здесь было феодальное гнездо генуэзцев братьев ди Гуаско, другие дипломатично отмалчиваются… Если спуститься с Каллистона к морю, то до этого разрушенного замка будет по берегу километров шесть-семь пути. Может, и там побываю?

Обо всем этом я начал думать еще у Василия. Тогда же подумал, что не суть важно, доберусь ли я до этой башни. В конце концов, ничего потрясающего в ней самой сейчас нет. Она привлекает тем, что будит воображение. Мыс, одинокая полуразрушенная каменная башня, стиснутая холмами долина без какого-либо человеческого жилья… А между тем неподалеку, помнится, раскопаны древние гончарные печи. Да и башня не стояла же сама по себе, наверняка была частью замка. И вообще вокруг на этой пустынной ныне земле кипела когда-то своя жизнь…

Среди выписок тети Жени, посвященных капитанству Готии, мне как-то попалась такая:

«На море, от Керсоны (Херсонеса) до устья Танаида (Керченский пролив), находятся высокие мысы, а между Керсоной и Солдайей (Судак) существуют сорок замков, почти каждый из них имел особый язык; среди них было много Готов, язык которых немецкий».

Это из «Путешествия в Восточные страны» Гильома де Рубрука. Тринадцатый век. Я отыскал книгу в нашей домашней библиотеке, и сама личность Рубрука, сподвижника Людовика IX и Бланки Кастильской, крестоносца и великого путешественника, пересекшего континент и добравшегося до Каракорума, поразила меня.

Выписка сопровождалась меланхолическими, но и полными внутренней энергии стихами Блока:

На небе зарево. Глухая ночь мертва.

Толпится вкруг меня лесных дерев громада.

Но явственно доносится молва

Далекого, неведомого града.

Ты различишь домов тяжелый ряд,

И башни, и зубцы бойниц его суровых,

И темный сад за камнями оград.

И стены гордые твердынь многовековых.

Так явственно из глубины веков

Пытливый ум готовит к возрожденью

Забытый гул погибших городов

И бытия возвратное движенье.

Тетя Женя находила, что последние две строфы, особенно третья, удивительно точно передают существо, содержание работы археолога.

Но не о том речь. Башня вполне могла быть одной из сорока, упомянутых Рубруком. К концу пятнадцатого века она могла сменить хозяев, стать пристанищем генуэзцев, эдаких рыцарей-разбойников ди Гуаско — бог с ней и с ними. Руины и уцелевшие крепостные стены, башни Судака и Феодосии куда величественнее. Для меня важнее было другое: вспомнил. И о Чабан-куле, и об этих ди Гуаско, и об усобице, сваре, которая раздирала прилегавшую к Каллистону округу в последние годы владычества генуэзцев, перед захватом побережья турками. Не забыл, не стал чужим, могу ходить, не спрашивая дороги… И от этого становилось светло на душе.

Мамы, когда мы пришли домой, еще не было, и я предложил Лизе зайти к нам попить чаю. Она, сомневаясь, помедлила, но все же согласилась. А я обрадовался и даже не стал этого скрывать. Лизу, по-моему, это позабавило. Хотя, пожалуй, не только позабавило. Но тут все ясно: кому из нас не льстит такого рода внимание — пусть даже в нем и нет нужды? Позволительно, правда, спросить: а бывает ли такое, что в нем  н е т  нужды?

Вместе с тем она, похоже, испытывала некоторую стесненность. Но и тут все понятно: поздний час, мой достаточно откровенный интерес к ее особе… Допускаю, что, согласившись посетить нашу скромную обитель, Лиза сразу же подумала, что проявила слабость, и, может быть, об этом пожалела. Но я был рад.

Мамина кухня, куда мы прошли, располагала к успокоению, однако некоторая скованность оставалась. Я это чувствовал. Не потому ли Елизавета Степановна и сказала, чтобы завязать разговор, разрядить напряженность, нечто, как ей, должно быть, казалось, необязательное, нейтральное: о том, что Василий любопытный-де человек.

«Любопытный?»

«А вы находите в этом что-нибудь обидное?»

Я пожал плечами. Пожалуй, и любопытный. В том смысле, что он занятный, интересный человек. Но это же пустое, так можно сказать о каждом пятом или десятом. Так говорят, когда нечего больше сказать. Что касается моего отношения, то для меня Василий — человек непредсказуемый. Вот и сегодня неожиданностью было то, что пришлось выслушивать от него мысли, столь близкие моим собственным. Признаться, странно себя чувствуешь при этом. Надо бы радоваться: не один ты так думаешь. Ан нет, и ревность тут как тут: выходит, не так уж они и оригинальны, эти твои мысли, если их высказывает еще кто-то. Но это — бог с ним. Главное другое: когда говорит кто-то, начинаешь видеть то, чему раньше не придавал или не хотел придавать значения. А Василий шел до упора, так что и резьбу можно сорвать.

«У Ибсена есть пьеса «Враг народа», — сказал я Лизе. — Главный герой — доктор Стокман. Можно подумать, что списан с Василия. И ему трудно — и с ним тяжело…»

Это мне опять вспомнилась история, которую хотел было рассказать Василию (и повод был), но так этого и не сделал. Может, и правильно.

Несколько лет назад мне пришлось брать интервью у некого профессора о нынешнем состоянии Азовского моря. Скверное, надо признать, состояние, но задание было четким: показать сдвиги в лучшую сторону.

Профессор, простоватый на первый взгляд мужик лет сорока с небольшим, мне понравился: все понял и принял правила игры. Приятно иметь дело с умным человеком. Сказал, где построены очистные сооружения, где введено замкнутое водоснабжение, назвал цифры, привел примеры, которые на публику действуют наверняка: бывший отстойник, в котором плавают лебеди, заводской пруд, где теперь разводят рыбу. Создана-де автоматизированная система контроля, которая позволяет то-то, разработана математическая модель, которая дает возможность прогнозировать то-то. Да, конечно, есть и недостатки, недоработки, просчеты. Сказали и о них. Но, как водится, аккуратно.

Встреча проходила в Москве, я поймал профессора в командировке. Он вообще, как я понял, много ездил. Когда текст интервью был вычитан и завизирован, поговорили о последней его поездке в Штаты и Канаду. Он с уважительным удивлением рассказал о чудаках из «Гринпис» — зеленых, которые на утлых суденышках выходят в океан, блокируют китобойные базы, рискуя собой, кидаются наперерез судам, преследующим китов, устраивают демонстрации. Наивные чудаки, спасая природу, пытаются устыдить людей, занятых  д е л о м… Но вот что самое удивительное: иногда, оказывается, устыжают, чего-то добиваются.

Мне было интересно, я бы поговорил еще, но он заторопился. С извиняющейся улыбкой объяснил, что хочет успеть на хоккейный матч. У них-де на юге хоккея нет, видел только по телевизору, а теперь решил посмотреть, так сказать, вживе. Меня растрогало простодушие, с каким он это сказал. Ведь мог же соврать, сослаться на занятость, придумать деловую встречу…

— А кто играет?

— ЦСКА — «Спартак».

— И за кого вы?

— За «Спартак», конечно.

— Почему — конечно?

— Не люблю любимчиков, которым всегда подсовывают лучший кусок, и не разделяю пиетета перед людьми в погонах.

— И какой прогноз? — спросил я, не испытывая, по совести говоря, большого интереса к этому прогнозу.

Все это, разумеется, с взаимными улыбками: взрослые дяди говорят о своих невинных и простительных слабостях. А он вдруг открылся:

— Прогноз? Да почти как в вашей статье. Что бы мы ни говорили, на что бы ни надеялись, а каждому ясно — «Спартак» проиграет.

И тогда я, не выдержав, пошел на «силовой прием»:

— Так какое же истинное положение Азовского моря?

— Нарушаете правила игры, — сказал он, но потом все же ответил: — Будто не знаете… Хреновое. Хуже не бывает.

Сказал зло, резко, даже брезгливо. На лице было выражение, с каким моют руки, убрав нечистоты. И пропало милое взаимное расположение двух людей, только что успешно закончивших общую работу и даже понравившихся друг другу. Будто нечаянно заметили и в самой работе да и друг в друге что-то неблаговидное. Догадывались (да что там — знали!) и раньше об этом неблаговидном, но делали вид, что все в порядке, как и должно быть, а теперь и вид делать нельзя. Гадко. Почувствовали себя как бы сообщниками не просто во вранье, а в заведомом обмане людей, которые должны — и так задумано — поверить, с одной стороны, почтенному профессору, а с другой — солидному журналу.

И стала отчетливой граница между мною — щелкопером в болоньевой стеганой куртке и им — господином в элегантном велюровом пальто. Он может сказать — «Хуже не бывает», зная, что я нигде этого не повторю. Он может и написать что-то подобное в акте какой-нибудь очередной закрытой госплановской экспертизы. Хотя теперь и в этом не было уверенности.

Но при чем тут Василий?

Уже в коридоре гостиницы я попытался вернуться к прежней непринужденности:

— В вашем институте, я знаю, работает Василий Диденко…

Ожидал реакции улыбчивой и доброжелательной — что еще может вызвать наш увалень? Думал этим смягчить возникшую неловкость. А профессор глянул еще отчужденней:

— Он и вам успел написать?..

Я ничего не понял.

— Да нет, — говорю, — я лет пять как потерял его из виду. Мы — земляки, в одной школе учились. Я ведь тоже южанин, из Крыма…

— Выгнали его, — сказал профессор. — Вернее, не прошел по конкурсу на очередной срок.

— Склочником он никогда не был… — осторожно заметил я.

— А я и не говорю об этом.

— Тогда творческая несостоятельность? — с той же осторожностью усомнился я.

— Или слишком большая состоятельность…

И пока шли по коридору, спускались в лифте, а потом я провожал профессора до метро, мне в самых общих чертах было сказано, что интервью нашему фиг цена (профессор выразился даже крепче), поскольку речь в нем о промышленном загрязнении Азовского моря, а сейчас на первое место выдвигается загрязнение сельскохозяйственное — гербицидами, инсектицидами, минеральными удобрениями, смываемыми с полей. Плюс к этому атомная электростанция.

— Ваша, — ткнул пальцем мне в грудь профессор, имея в виду, что станция строится в Крыму.

Станция эта — очередная дичь и глупость. Нет, речь даже не о боязни радиационного загрязнения — об этом не хочется и думать, — но предполагается сбрасывать отработанную воду в море, а это может сломать многовековой температурный режим. Увеличивается опасность распространения сине-зеленых водорослей. Кроме того, в этом районе зимуют осетровые… На этом мой друг Василий и свернул себе шею, воюя за безгербицидную технологию выращивания риса, за введение в сельском хозяйстве платы за пользование водой, за внедрение биологических методов борьбы с вредителями и т. д. и т. п. Словом, противопоставил себя прогрессу и труженикам рисовых полей края.

— Неглупый вроде мужик, — сказал профессор, — а полный болван. Восстановил против себя всех.

— И вас тоже?

— При чем тут я? Я что — хозяин края? министр? директор Азовского моря? Так у этого моря вообще нет хозяина. А было богатейшее море всей планеты… А я завлаб. Знаете, что это такое? Заведующий лабораторией, который тоже проходит по конкурсу и представляет отчеты.

— Так прав он был или неправ?

— Господи! При чем тут это? Если он прав, значит, кто-то неправ. А этот  к т о - т о  ездит не в метро, а в «Чайке» или, на худой конец, в черной «Волге» и не хочет, чтобы ему возражали. А ваш Диденко не просто возражал, а пер как танк, строчил во все инстанции. А письмишки его аккуратно возвращались к нам же. По закону всемирного тяготения…

— Не знал я, что Василий такое умеет…

— Вот именно — умеет. Умелец нашелся. А вы думаете, я знал? Такой спокойный на вид парень… Экстремист. Даже если прав на все сто процентов, умей выждать, выбрать момент, а не плюй против ветра.

Вот такая была история. Профессор еще сказал:

— Ваш Диденко — источник повышенной опасности. — И добавил то, что я сам теперь говорил Лизе: — И ему трудно, и с ним тяжело.

— А может, просто совестливый человек с обостренным чувством справедливости и долга? — хотел было возразить я, но время поджимало, мы уже спустились в вестибюль станции «Площадь Ногина», а моему собеседнику предстояла еще пересадка и неблизкий путь к стадиону…

…Я не очень верю в разговоры о человеческой проницательности. Особенно когда говорят о проницательности женщин в отношении мужчин. Много ли нужно проницательности, чтобы увидеть, чего он от нее хочет? И вообще вся проницательность одного построена на неумении или нежелании другого скрывать свои настроения, чувства и мысли либо на возможности просто арифметически вычислить ситуацию. Тут все дело в элементарной наблюдательности и любопытстве. Другое дело, что не каждый их проявляет, не каждому хочется напрягаться. Но уж если хочется, тогда держись — начинается захватывающая игра.

Я уверен, что интереснее всего нам с Лизой было бы говорить друг о друге. Прямо, бесхитростно, откровенно. Но, увы, и тут есть освященные веками правила, условности, предрассудки, приличия. А может, и не «увы»… Ведя сейчас разговор о Василии, Лиза, в сущности, расспрашивала меня обо мне самом. И я понимал, что как бы мне ни хотелось выглядеть в ее глазах лучше, чем я есть, это бесполезно: я буду таким, каким она захочет меня увидеть. Но понимать-то понимал, а выглядеть лучше хотелось. При этом глупо улыбался, думая о Каллистоне и оттого, что моя Дама Треф была рядом. Находит же на человека такое!

— А что вы скажете об этом табу? — спросила она.

— Ничего нового. Табу в нашей истории много.

— Но этот конкретный случай.

— Наследие прошлого, — буркнул я.

Она посмотрела удивленно, и пришлось добавить:

— Вы думаете, наследие — обязательно из глубины веков? Да оно наращивается ежесекундно, как человеческая биомасса. И разве это единственный узелок, который остался от войны?

— Вы меня не поняли. Я хотела спросить: прав ли Василий?

— Прав.

— Но тогда как же так?.. Цитируем Достоевского о невозможности счастья, если оно будет построено на крови хотя бы одного-единственного ребенка, а тут целый народ…

Каждый из нас, повторяю, хочет казаться умным, благородным, смелым, но что можно было сказать на это? Еще раз проблеять об ошибках прошлого? Однако сколько и доколе можно списывать на них? Прошлое прошлым, а где же сегодняшний день? И что же мы?

Как ни хорошо мне было с моей Дамой Треф, этот разговор был неприятен. Он словно уличал меня, лично меня, в равнодушии, жестокости, трусости. Я ловил себя даже на раздражении, подобном тому, какое вызывают те наивно-прямолинейные вопросы ребенка, что вгоняют нас в растерянность из-за невозможности ответить правду. Но там — усмешливая неловкость, раздражение, досада, а тут от правды веяло арктическим холодом.

— И почему — табу? — спрашивала она между тем.

— Вам идет горячность, — сказал я, — а она не каждому к лицу. Я, например, когда горячусь, выгляжу просто глупо…

— Это вы сами решили или кто-то говорил?

Вот так наш разговор вильнул и побежал совсем по другой стежке.

— Чему вы улыбаетесь? — спросила она.

— Причин целых две. Во-первых, вы рядом, и сейчас будем пить чай. А кроме того, я решил сходить на Каллистон.

— Но вы же были там…

— Ну и что? И потом, это не в счет — быть и не заметить.

— И сколько это займет?

— Если выехать в Симферополь пораньше, на рассвете, — два дня. К концу первого буду на Каллистоне. Заночую. Утром спущусь к морю, выкупаюсь — и назад. Пляж там совершенно пустынный… — зачем-то добавил я.

— А эта ваша, как ее?..

— Караби?

— Да.

— Она останется в стороне. Подождет. Василий прав: к Каллистону нужно идти с севера. А подъем совсем небольшой, так что будет просто приятная прогулка.

— Приятное прощание с молодостью? — напомнила наш первый разговор Лиза.

— А хотя бы и так.

— Многосерийный у вас получается фильм об этом прощании… А у меня такое чувство, будто вы изменяете этой своей Караби. Столько о ней говорили… Там в самом деле красивее, чем на раскопках у Зои?

— Я бы не стал сравнивать. Там просто другое.

— Любопытно.

Все у нее  л ю б о п ы т н о… Уже не первый раз она поглядывала на меня как-то оценивающе, испытующе, и это если не выбивало из колеи, то все же волновало, заставляло держаться настороже. Я ловил себя на суетливости, как замечаешь дрожанье рук и не можешь унять его. Вот и сейчас.

— Правда? — несколько неестественно возгорелся я. — У тети Жени я нашел заметки о Караби. Хотите посмотреть? Всего три-четыре странички…

Со снисходительностью женщины, сознающей свою власть, а может, просто чтобы не обидеть меня, она сказала:

— Интересно…

Странички о Караби лежали на теткином столе сверху. Это был то ли отрывок из чего-то задуманного ею, то ли очерк. Сама она назвала его  э т ю д о м, что заставило меня тоже снисходительно улыбнуться… Да-да, тут самое время поставить это многоточие. Господи! Да что же мы? Эстафета снисходительности, игра, и вместе с тем истинный ведь интерес друг к другу — и у меня к тетке, и у этой Дамы Треф (право! я же вижу, вижу!) ко мне…

Я вчера наткнулся на листочки, но не успел посмотреть. Тетя Женя, по-видимому, даже готовила их для печати, потому что в папке лежали два переписанных на машинке экземпляра. Я и захватил оба. Вместе с акварелью, сделанной скорее всего по памяти. Там были еще карандашные наброски, но их я оставил на столе.

Лиза взяла сначала акварель. Подержала в руках, потом прислонила к стенке и разглядывала, прихлебывая чай. А я углубился в листки. Может быть, несколько даже демонстративно.

— Остынет, — сказала она.

— А я пью холодный чай.

И опять она еле заметно усмехнулась, словно бросила в свою копилочку еще одну подробность, еще деталь.

«На Караби» и строкой ниже «этюд» тетя Женя написала от руки. Ясно, отчетливо, просто, но и несколько, я бы сказал, торжественно. Я вдруг подумал, что ее почерк в самом деле передавал характер. Раньше считал это чепухой. Торопливые, летящие письмена дневниковых записок, четкие, холодноватые записи ботанических наблюдений, а на этот раз строгая, без завитушек не красота, нет, но приподнятость, выразительность крупных букв — все это передавало какие-то тети Женины черточки. И не только характера — облика.

Я взял второй экземпляр. Он был слеповат, и подумалось: как всегда, было плохо с копиркой. Вечно чего-нибудь не хватает, но чего-то — периодами, а копирки, сколько помню себя, — всегда…

«Какой уж там табун! Гнедой жеребец, кобылица и рыжий — в маму — жеребенок. Вот и все. Они уходили от нас целый день. Нет, никто их не преследовал. У нас был свой путь. Мы опять открывали для себя Каратау — Черный лес Караби-яйлы. Впрочем, Каратау — не только великолепный буковый лес, но и горный массив, который возвышается в юго-западном углу холмистого нагорья, почти смыкаясь с другим массивом — Тырке.

На расстоянии оба они воспринимаются как единое целое, хотя с одной стороны их разделяет лесистый распадок, а с другой — великолепное, лучше не видела, тоже поросшее буком и грабом ущелье, по дну которого низвергается каскадом водопадов река.

Впервые мы заметили табунок, поднявшись на верхнее плато яйлы. Этих небольших верхних плато, по существу, несколько. Они представляют собой как бы плоскости, лежащие на разных уровнях и нередко под углом одна к другой. Зеленые, по-весеннему сочные поляны расчленены то островками леса, то осыпями, то скальными обрывами. Поскольку все они вознесены массивом Каратау над основным плоскогорьем, их и называют  в е р х н и м  плато…»

Так начинался тети Женин «этюд». Я поднял глаза: Лиза по-прежнему разглядывала акварель. Так же, мне показалось, как перед тем смотрела на меня. Внимательно и холодно. Я даже пожалел, что захватил с собой этот кусок старого картона. Нашел чем хвастать! А ведь хотел если не похвастать, то в некотором роде показать товар лицом: и нам-де не чужды изящные искусства. Эффект, судя по всему, получился прямо противоположный. Ну и бог с ним.

«…Родители паслись на одной из полян у сосновых посадок. Жеребец не только щипал травку, но и принюхивался к ветру, сторожко поглядывая по сторонам. Кобылица, по-видимому, полностью полагалась на него. Сотворив свое рыжее чадо, она теперь переключилась на выработку молока. Жеребенок — длинноногий ушастик, с казавшимся непропорционально коротким туловищем и хвостом-метелочкой — время от времени лениво поднимался с солнцепека, подходил к матери и тыкался ей в пах. Однако и тогда она не переставала пастись, будто стремилась тут же восстановить необходимые младенцу припасы.

Но вот жеребец унюхал что-то, скульптурно замер, вскинув голову в нашу сторону и оттопырив хвост, а мгновение спустя только мы и видели этих лошадок.

Ну и пусть. Жалко было, правда, их напрасной тревоги. Но, может, она нужна была отцу семейства для самоутверждения? Может быть, крохотность табуна рождала в нем какие-то «комплексы» или просто он жаждал деятельности? Уж больно идиллическим и пресным было это существование на уединенном от всего мира клочке земли…»

А мне после этих теткиных слов вспомнилось свое: виденный там же, на Караби, бой жеребцов. Какие красавцы были! Рыжий и вороной. Что за зрелище! Как они вставали друг перед другом на дыбы! Невозможно оторваться и больно смотреть.

«Давай разнимем, разгоним», — сказал Василий.

«Не ходите, — остановил старик испанец. — Затопчут. Они сейчас бешеные. Этот рыжий третий раз пришел драться…»

Больше всего, помнится, меня поразило безразличие к происходящему кобылиц. Одни стояли сгрудившись, равнодушно ожидая решения своей судьбы, а другие даже продолжали щипать травку. Я сказал об этом старику. Он промолчал.

Вороной и в этот раз одолел. Злобно храпя, погнал соперника за холм, но скоро вернулся, разгоряченно обежал табун, призывно заржал и повел его за собой. И тут послышалось тоненькое ржанье. На месте недавнего боя остались жеребенок с маткой. Кобылица упала на колени, попыталась подняться и рухнула. Жеребенок жалобно ржал. А табун уже скрылся.

«Что с ней?» — спросил я, когда подошли ближе.

Старик посмотрел на меня с не понятым мною в первый момент превосходством:

«Сердце. Как правильно по-русски сказать? У нее разорвалось сердце».

И за этим стояло: а ты говорил — безразличие. Да что вы понимаете в жизни?

«…Караби — крупнейшая из крымских яйл, и ее микрокосм содержит массу любопытных деталей, но при взгляде сверху, с Каратау, подробности сглаживаются, возникает образ цельный и законченный. Так из многоголосия, если оно организовано, подчинено высшей идее, рождается нечто гармонически единое.

Эта мысль о музыке не случайна. Ее порождает сама яйла ритмической четкостью рисунка, бесконечной песней жаворонка, к которой так привыкаешь, что начинаешь воспринимать ее как нечто живущее в тебе самой.

Под косыми лучами утреннего солнца (они делают мир объемнее, четче прорабатывают тени) видишь плавную волнистость яйлы, схожую с морской зыбью. Но пройдет несколько часов, и синеватые скалы будто выцветут, тени исчезнут, степь станет плоской. И тогда волнистые обнажения известковых пород сделаются похожими на борозды от исполинского плуга.

Итак, во-первых, сверху перед вами откроются все сто двадцать квадратных километров Караби. Вы увидите метеостанцию, обнаружите «маяки» — так чабаны называют поставленные на холмах треноги — знаки геодезистов, найдете по своим приметам гроты, кошары, места выхода пещер, ощутите замкнутость Караби, как некоего странного забытого мира. Вы увидите гряду пограничных утесов, ясно различите ломаную линию, за которой начинается крымская степь, угадаете в серо-голубом мареве Сиваш и Азовское море… Это — во-первых. А во-вторых?

Когда смотришь на запад, внимание привлекают прежде всего горы, однако стоит повернуться на восток, и взгляд уже не отрывается от моря. Даже не от самого моря, а от причудливо изрезанной прибрежной полосы с мысами Ай-Фока, Чикен, Алчак-Кая, Меганом. А за ними угадывается Черная гора — Карадаг, но отсюда он кажется совсем не черным, а тоже серо-голубым с лиловым.

Вертеть головой по сторонам можно до бесконечности, и все не надоест. Разве что прогонит с вершины зимою лютый мороз, весною или осенью туман, а летом — срывающийся иногда злой, ураганный ветер.

Караби лежит на стыке восточного и южного побережий. Горы становятся мельче, но придвигаются ближе к морю. Долины делаются аскетичней, строже, суше. Место сосны, кипариса, платана, земляничника занимают туя, можжевельник, грабинник, держидерево и маленький порослевый дуб…»

* * *

Как тут было не вспомнить недавний разговор о «холмах цвета терракоты» и мои собственные рассуждения… Я ждал, что вот тетя Женя упомянет «киммерийские» пейзажи Богаевского и Волошина, и она упомянула о них…

Лиза, когда я опять поднял глаза, небрежно, как мне показалось, просматривала листки. Ожидала большего либо просто показалось скучновато?..

«…Каратау обрывается мысом с уступчиком — эдаким ласточкиным гнездом. Под ногами пропасть в несколько сот метров и широченный простор. Просматриваются серпантин и перевалы Судакского шоссе, дорога, ведущая от побережья сюда, на яйлу. Видно, как пылит по ней пароконная мажара.

С запада вдруг надвинулись облака, и скалы покрылись испариной. Стало прохладно.

Внизу, у моря, беспощадно жжет солнце, только что оно и здесь палило, а теперь кружит туман, обдавая временами мельчайшей водяной пылью. За Каратау вечно цепляется что-нибудь, и начинается диковинный танец. Глядя снизу, мы говорим: клубятся облака. Здесь же это беспокойный, подвижный туман, который даже птиц заставляет примолкнуть. Туман то раздвинется, пропуская солнце, то вспыхнет мимолетной радугой и тут же сам погасит ее, то как-то неправдоподобно загустеет, а то начнет таять, постепенно возвращая подробности окружающего мира.

Послышалось тревожное ржанье. Туман, видимо, испугал жеребенка, потерявшего мать. Она коротко, успокаивающе отозвалась.

Не потревожить бы ненароком лошадей. А то бросятся от нас, а кругом обрывы, пропасти, осыпи. Далеко табунок или близко — сейчас не понять. Впрочем, все равно — в тумане хорошо слышно.

А вот и дождик зарядил. Надолго ли — непонятно. Под выступом скалы еще сухо, но надо бы уходить отсюда в более подходящее место. От сознания, что в двух шагах от тебя в этом клубящемся месиве пропасть, — делается неуютно.

Но налетел ветер, и все опять преобразилось. Облако осело, как опара в деже, и мы оказались будто на скалистом островке. На западе высилось еще несколько таких островов. Где-то утробно урчал гром. А в темных ущельях рождались новые облака. Туман легчайшей дымкой тянулся кверху, его перехватывал ветер, сминал, сбивал в белоснежную волнистую отару и гнал на выпас — на сочные травы весенней Караби».

Вот и весь «этюд»…

Закончив читать, я понял, что Лиза все это время за мной наблюдала, и захотелось рассмеяться, какое-то мальчишеское настроение нашло.

— Очень славная акварель, — сказала она, — хотя и чувствуется, что сделана любителем.

— В чем же это чувствуется?

— Профессионал может схитрить, изловчиться, лишь бы не показать свою слабость, беспомощность. У каждого свои приемы. А ваша тетя Женя упрямо стремилась к недостижимому. Хотела, чтобы мы чуть ли не физически ощутили пропасть, глубину… А это так же невозможно, как словами передать боль.

— Как же быть? — спросил я с нарочитой серьезностью.

Похоже, она приняла игру.

— С чем?

— С невозможностью передать боль.

— А ее и не нужно передавать. Надо уметь ее вызвать.

— Это вы сами придумали?

— Сама. Записки мне тоже понравились. И знаете чем? У меня такое чувство, будто я увидела истоки и ваши, и Зои, и Василия… — Она долго молчала, словно ждала чего-то, и, не дождавшись, сказала нечто ошеломившее меня: — Возьмете меня на Каллистон?

Хотя, подумав, я спросил себя: а так ли уж неожиданно это было?..

12

Единственное, что было во всем неприятное, — разговор с мамой. Поскольку из дому уходить нужно было вместе, пришлось преподнести это как совпадение: Елизавета Степановна уезжает совсем, а он, Пастухов, на пару дней отправляется в горы. Главным тут было именно это совпадение. В случайность мама, ясное дело, не поверила, но мама есть мама, она прежде всего спросила:

— Куда?

Ей не хотелось скалолазания и пещер, где всегда есть риск поломать руки-ноги. Все остальное перед этим отступало.

— Одно место под Белогорском. О нем тетя Женя в своих записках вспоминает.

Специально вспомнил о тете Жене и даже показал, будто между прочим, поразившее его самого место из теткиных записок.

— Один?

— Ну что ты! Небольшой компанией. Встретимся на автовокзале.

Побаивался вопроса о компании — не хотелось врать. Но мама спросила:

— Лизу проводишь?

— Вряд ли получится, — ответил как мог небрежно. — В тот же день надо добраться до Белогорска.

Тут тебе и правда и неправда, а все вместе — ерунда на постном масле. Сорокалетний мужик должен отчитываться в каждом своем шаге, как школьник.

Проще всего было сказать как есть, но Лиза сама этого не захотела. Как ни странно, но именно ее озаботило, что скажет Пастухов маме.

— Когда вернешься?

— Я же сказал: через пару дней.

— Сегодня среда…

Выехать собирались завтра рано утром.

— Значит, в субботу днем.

— Получается три дня.

— Два с половиной. Да не беспокойся ты. В субботу будем вместе обедать.

Видел же ее насквозь. Контрольный срок возвращения — это само собой, так было всегда. Но ведь чувствовала, что тут что-то не так, и связывала это с Лизой. Утешал себя тем, что если бы шел один, все равно пришлось бы врать о компании — чтобы не волновалась.

Но вот все это — дом, наскоро выпитый кофе, мама с ее грустной улыбкой, сомневающимся, осуждающим (почему?), нерешительным и т. д. взглядом — осталось позади, а остальное — не проблема. Автобус (удалось достать билеты на автобус, повезло) резво катил по еще пустынному утреннему шоссе, и уже промелькнули Гурзуф, Медведь-гора и Партенит.

Можно было, откинув кресло, добрать недоспанные утренние часы — предстоял длинный день. Однако же не спалось. Сидели то молча, то перебрасываясь какими-то необязательными словами. Перехватив один из его взглядов, Лиза, сдерживая смех, вдруг фыркнула, и он в ответ улыбнулся. Господи! Да по сколько же им лет?..

Хотелось прикоснуться хотя бы к ее руке, и Пастухов нашел, наконец, для этого повод: когда проезжали мимо Гурзуфа, привлек ее внимание к горам — на самой их кромке крохотным пятнышком белела ротонда Беседки ветров; сами горы были чисты от облаков, на раскопках у Зои тоже предстоял длинный погожий день.

Шофер включил приемник. Обозреватель международных событий с утра тревожился происками империалистов в Индийском океане, но недолго: «Маяк» начал эстрадную программу. Сидевшая сзади пара время от времени комментировала концерт. Пастухов сначала не обращал внимания, а потом разговор показался ему забавным. Это дало повод еще раз прикоснуться к Лизе: послушай-ка, что говорят сзади…

Он: «Пародисты стали не хуже основных исполнителей. Вполне вышли на их уровень. Ты не находишь?»

Она: «И это, кажется, не стоило им большого труда».

Он: «Да, конечно, особенно если учесть сам уровень…»

Она: «А то, что когда-то считалось пошлостью, сейчас вполне респектабельно проходит как ретро…»

И т. д.

Хотелось оглянуться и посмотреть: какие они? В сутолоке посадки было не до разглядывания соседей. Уж не та ли это престарелая чета, которая пыталась прогнать Пастухова и Лизу с их мест, а когда выяснилось недоразумение (сами все перепутали), отбыла, даже не извинившись, куда-то назад?

Привставать и глазеть было, однако, неловко, а просто оглянувшись, ничего не увидишь: спинки с подголовниками в автобусе были высокие.

За Алуштой во время затяжного подъема на перевал сон все-таки сморил Пастухова.

…Он ни разу не видел тетю Женю во сне, и вдруг это случилось. Тут же во сне удивился этому и понял причину сновидения: слишком часто вспоминал о тетке последние дни. Испытал неожиданное умиление и что-то похожее на предчувствие слез. При жизни ничего такого тетя Женя у него не вызывала.

А дальше было непонятное: то ли голос тети Жени, то ли ее мысли, то ли что-то написанное ею… И испуг: сейчас она заговорит с ним о Любочке. И понял, откуда этот страх: все время боялся встретить в ее записках что-нибудь об этом. Писала же она о других — так почему бы не написать о нем и Любочке?

При ее жизни об этом не было сказано ни слова, но чувствовал, что она считает его виноватым перед Любочкой и отчасти уже наказанным. Не пытался и не хотел в этом разбираться, но подспудно думал, что дело тут не только в нем и Любочке, но и в собственной тети Жениной незадавшейся жизни. Подозревал, что с ним, Санькой, были связаны надежды тети Жени и разочарования. Нет, она не ждала чего-либо для себя, просто очень надеялась, что молодые «будут счастливее и лучше нас». А надежду тетя Женя всегда подкрепляла действием, делом. И все равно — не вышло, не получилось.

Но разве не говорила она сама: в Москву! в Москву! Нужно ехать, нужно учиться!..

Ах, не надо об этом! Не надо!..

Он проснулся оттого, что закричал во сне. К счастью, это только показалось. Не кричал. Рядом откинулась с закрытыми глазами на подголовник Лиза, и пробивавшаяся в щель струйка воздуха шевелила прядку волос у ее виска. Очень мило. Спит? Дремлет?

Самому Пастухову показалось, что он провалился в небытие всего на какое-то мгновение, но автобус уже катился с перевала.

Опять закрыл глаза на тот случай, если Лиза вдруг проснется: говорить ни о чем сейчас не хотелось.

Накануне опять лег поздно. Уже расставшись с Лизой, Пастухов подсел к столу с теткиными бумагами.

Первый попавшийся на глаза листок был о шаровой молнии. Пастухов знал эту историю о том, как удивительно его тетке однажды повезло: увидела шаровую молнию. Как, казалось бы, интересно! И тетя Женя дорожила этим воспоминанием. Но Пастухов, если по совести, кроме самого упоминания о редком явлении, ничего особенного во всем этом не находил. И сейчас поначалу не нашел. Он был даже склонен думать об этом воспоминании как о невинной слабости: хранят же люди старые письма, у той же тети Жени встретился среди бумаг засушенный, ставший хрупким и ломким платановый лист, осенний синий крокус — чем-то, значит, были дороги…

Он и за собой с некоторых пор стал замечать склонность к чему-то подобному. Всеобщая, наверное, черта: каждый человек выгораживает (часто — даже не стремясь к этому) особый уголок в своей памяти, интересный ему одному и никому больше. У тети Жени в этом чуланчике вместе с листом платана, засушенным и до бледной голубизны выцветшим, вылинявшим осенним крокусом оказалось помимо прочего и воспоминание о шаровой молнии.

«Было это летом, в средине июля. Уже сварили варенье из вишни, отошел первый урожай инжира, цвела ленкоранская акация, а под вечер пробовали голоса цикады…»

Как это в стиле тети Жени! Житейская точность, подробности, но исподволь нет-нет, а возникает почти художественная деталь: близилась ранняя осень и уже «пробовали голоса цикады»…

«Перед тем несколько дней стояла страшная жара. Море прогрелось до двадцати пяти градусов. И в тот день с утра немилосердно палило, а под вечер небо подернулось дымкой (откуда она и взялась?), и в горах несколько раз почти подряд прогремел гром.

Тут она и влетела в окно. У нас все было нараспашку — окна, двери. Влетел шар величиною с кулак. Тускло мерцает, как расплавленное, подернутое пленочкой золото. Я никогда не видела расплавленного золота, но думаю, что оно выглядит именно так. Мне показалось даже, что шар слегка покачивается, медленно вращаясь вокруг своей оси.

Влетел в окно, проплыл, слегка покачиваясь, через комнату и вылетел в дверь. И всё. Ни удивиться, ни испугаться я не успела».

Этот рассказ Пастухов слышал от тети Жени не раз и даже с бо́льшими подробностями. Но дальше было нечто новое:

«…И всё. Будто ничего и не было. Только запах серы в комнате, однако и он скоро выветрился. Но ведь так просто это не проходит. Что-то потом должно случиться. Или совсем не обязательно? Зачем чему-то случаться?

Ну была гроза и был сквозняк. Но обошлось же. Даже радио не перестало работать. Симферополь как ни в чем не бывало передавал радиожурнал «На виноградниках и в садах Крыма». Там еще была веселая музыкальная заставочка.

Запах серы в одном случае и «аки обри, их же несть племени ни наследка» — не так ли задумано в другом?»

«К чему это она?» — подумал Пастухов.

«Перед опыливанием виноградников, — писала тетя Женя, — необходимо примешивать в серный концентрат одну треть извести-пушонки. В период цветения следует применять только чистую серу… Особое внимание надо обращать на Мускаты, Педро-Хименес, Токайские и Каберне… Господи!

Сады и виноградники остались, но как же люди? Неужто и впрямь «аки обри»?..»

На этот раз Пастухов не задавался вопросами — о чем это и зачем. Только поразился стечению обстоятельств: нужно же было, чтобы, вернувшись от Василия, он раскрыл именно эту папку, чтобы именно она оказалась наверху!

Ответ же на возможные вопросы был на следующей странице, исписанной незнакомым, чужим почерком.

«Я была в то время помощником секретаря горкома ВКП(б). Секретарем был Татарин, а председателем горисполкома — Грек. Фамилии называть не буду, они достаточно в наших краях известны.

Грек был командиром, а Татарин — комиссаром партизанского соединения. В лесу я с ними почти не сталкивалась, сказывалась разница в положении: они — большие начальники, а я была заброшена в Крым вместе с группой других рядовых функционеров всего месяца за полтора до освобождения.

Замечу попутно, что в силу сложившихся обстоятельств эти полтора месяца стали для всех нас в горах очень трудными. Как-то мне пришлось прочитать, что Семнадцатая немецкая армия оказалась весной сорок четвертого года в Крыму в положении загнанного зверя. Охотники — Четвертый Украинский фронт и Отдельная Приморская армия — должны были вот-вот нанести ей смертельный удар, а покамест мы кидались на этого зверя, выдирали у него клочья шерсти. Естественно, и нам крепко доставалось. Но не о том сейчас речь.

После освобождения меня сделали помощником первого секретаря. Должность неприметная, но требующая весьма большой степени доверия.

Однажды меня пригласил к себе Начальник управления НКВД. Я ему понадобилась для лучшего осуществления операции…»

Кто же это такая? — подумал Пастухов. Судя по всему, с теткой у нее были достаточно доверительные отношения. Записка-то никому не адресована, значит, написана для нее, тети Жени…

«Уже потом, размышляя и сопоставляя факты, — читал Пастухов дальше, — я вспомнила, что Грек — председатель исполкома — незадолго до того исчез, куда-то уехал. Это было, конечно, неспроста. Позже мне говорили, что он был предупрежден. Думаю, что кем-то вроде меня, узнавшем об операции. Вскоре он, кстати, вернулся в Крым. К грекам относились сравнительно либерально. Хотя последовательности, логики в этом не было. Многие греки были высланы, а тех из них, кто участвовал в подполье, тот же Начальник запретил вносить в списки подпольщиков и партизан. Вообще по нашему городу из этих списков велено было вычеркнуть всех высланных, будто их никогда здесь и не было.

Предполагалось провести объединенное заседание бюро горкома и райкома партии. На нем должны были присутствовать люди Начальника, и моей задачей было рассадить их среди татар, составлявших часть членов бюро, наилучшим образом.

О повестке дня заседания было сказано: выселение проституток из города.

Итак, я знала об операции, о ее истинном содержании и даже улавливала усмешливый подтекст в том, как сформулирована повестка дня. Чувствовала себя гадко. Во-первых, потому что относилась к самому Татарину, своему непосредственному начальнику, уважительно. А во-вторых, видела, хотя и не решалась самой себе в этом признаться, в происходящем обман, фарс, неприличие. С трудом верилось, что это делается по личному, как говорил Начальник, приказу товарища Сталина. Допустимо ли партийной этикой, нашими нормами скрывать, держать в тайне от первого секретаря, первого человека города, то, что в городе должно произойти? Дальше этого мои сомнения в то время не шли, но и этого было достаточно. Я привыкла и хотела считать себя честной партийкой».

Тут Пастухов невольно усмехнулся.

«Словом, я, помощник секретаря, все знала, а он, первый секретарь, ничего не знал. Но, по-моему, томился какими-то сомнениями или предчувствиями. Накануне спросил меня: «Вы не знаете, сколько проституток в городе?» Я пожала плечами, а он: «Неужели так много? Посмотрите, сколько пригнали машин…»

Машин было действительно много. На окраинах ими были забиты улицы.

Полагаю, что его могло насторожить составление списков. Хотя на первом этапе все было обычно, списки составляли так же — по домам, по дворам, по квартирам, — как и при подготовке к выборам. Но потом была выборка по национальному признаку, выборка подлежащих высылке.

Впрочем, давно известно: если человек не хочет чего-либо знать, то и не узнает, несмотря на всю очевидность. А тут и очевидности не было.

Бюро проходило вечером. Горком партии находился тогда в особняке на Пушкинской, где был потом Дом пионеров.

Я рассаживала людей Начальника среди членов бюро. Открыл заседание Татарин и предоставил слово Начальнику.

Я знала, что будет дальше, и все-таки испытала потрясение, а что же говорить о тех, кто ничего не знал!

Начальник встал и зачитал постановление о выселении татар и прочих.

Была минута смятения, но, похоже, участники заседания не отнесли это постановление к себе, не поняли, что оно распространяется и на них, что и они с этой минуты изгои. За что?! Но раздалась команда: «Сдать оружие!» Пистолеты были почти у всех. Тут я поняла, зачем между членами бюро устроились люди Начальника: надо было быстро разоружить эту публику, не допуская эксцессов…»

Из дальнейшего Пастухов узнал, что эксцессов, к счастью, не было.

Запись кончалась тем, что Татарин уже после смерти Сталина навещал родные места, встречался кое с кем, но с бывшей помощницей так и не повидался. Как она сама считала: не смог простить. В том, как это было сказано, Пастухову почудилась горечь.

Странно, что дома при нем обо всем этом никогда не говорили. Тоже табу? Интересно бы знать, что думал об этом отец… Впрочем, так ли уж интересно?

Открыв глаза, Пастухов наткнулся на насмешливый Лизин взгляд. Подъезжали к Симферополю. Приподнявшись, чтобы размяться, Пастухов глянул назад. Сзади сидели парень с девочкой-очкариком. Скорее всего студенты. Они тоже спали.

13

Все пока складывалось хорошо, и Пастухов старался не потерять темп, не сбиться с ритма. А успеть надо было многое: забросить большую часть Лизиных вещей в камеру хранения аэропорта (билет до Москвы был на субботу), вернуться на автовокзал (Симферополь хоть и невелик, но это все — концы), устроиться в один из автобусов, следующих через Белогорск, — рейсов немало, однако и народу в разгар сезона полно… Слава богу, Лиза не возникала с вопросами, сомнениями и советами. Как в добрые старые времена, положилась во всем на мужчину. Даже не верилось, что такое возможно.

Правда, по-прежнему сопутствовала удача: в аэропорту подвернулось такси, а на забитом людьми автовокзале Пастухова безошибочно выудил из толпы «левак» — водитель шального «рафика», искавший попутных пассажиров. Словом, в девять они уже катили по Феодосийскому шоссе, и Пастухов подумал, что лучше, быстрее проделать все это не смог бы и сам Олег, несомненный баловень фортуны.

В отдалении, справа, ровной грядой, параллельной дороге, шли горы. Пастухов не уловил момент, когда стал виден разрыв, и в нем четко вырисовались два остроконечных зубца — Хриколь и Шуври, но, увидев, наклонился к Лизе:

— Вот — смотрите! Туда мы пойдем.

И вскоре они действительно шли по ведущей в горы дороге. И здесь повезло — догнал грузовик. Пастухов поднял руку.

— До Красноселовки подбросишь?

— Лезайте.

Будь он один или хотя бы будь дорога поинтересней, право, не стал бы проситься, но не хотелось заставлять Лизу мерить километры по асфальту в безлесных предгорьях и к тому же в разгар набирающей силу жары. Да и сам хотел быстрее добраться до гор, до леса, засветло попасть на перевал.

В Красноселовке (на тети Жениной карте она именовалась как Ени-Сала) асфальт не кончался, но Пастухову дальше с асфальтом было не по пути. Расстался без сожаления, и расставание было простым — сбежали по тропе к речке.

Окраинные огороды, кусты бузины, несколько домиков… В огороде копалась женщина, и Пастухов окликнул ее.

Само слово «Каллистон» ничего ей не сказало, но этому Пастухов не удивился: только ли оно забыто? Не знала она и названий гор — Шуври и Хриколь; пришлось объяснить — поняла, о чем речь, оживилась.

Итак: по дороге (но не скоро, не скоро) им должен попасться родничок, за ним — поляна, откуда откроются обе горы, там надо опять спуститься к речке, оглядеться и самому решить, какая из троп — твоя.

Неспешного пути впереди было от силы часа на четыре. От солнца спрятались в лесу. Куда спешить? И не пора ли перекусить? Первый — романтический — этап путешествия окончен…

— Почему — романтический? — спросила Лиза.

— Потому что до сих пор были ожидание, мечты, игра в слова, воскрешение прошлого, а теперь придется попотеть — путь хоть и не трудный, но все в гору. Это — будничный, трудовой этап.

— А третий?

— Элегический. Светлые и чуточку печальные воспоминания. Это, если хотите, как утро, день и вечер.

Оба не прочь были поболтать, однако, перекусив, сразу тронулись дальше. Лучше уж по-настоящему расслабиться наверху.

Не сказать, чтобы это ущелье было красивее какого-либо другого. У каждого из них своя прелесть. Но здесь тоже было хорошо.

Справа, за грядой утесов — пустынная и голая Караби с ее вольными лошадками. Мельком подумалось: жив ли старик испанец? Вряд ли… Слева — рассеченные долинами горы, и в каждой долине село, уходящее корнями в немыслимую древность. Какая-нибудь Алексеевка (в часе ходьбы, за горой) вдруг оказывается поселением Sancti Erigni, известным с четырнадцатого века, а существовавшим наверняка задолго до того. Но тут, в верховьях горной речушки, безлюдье и покой. Безлюдье и покой. Безлюдье и покой…

Дорога в гору отупляет. Даже если она не трудна. Сужается не только угол зрения, но и диапазон мыслей. Немудрено: путь в гору — та же работа. А работа не терпит отвлечений. Зато как легко становится, какая свобода и раскованность появляются, когда ты наверху и сброшен рюкзак!..

…Перевалом оказался покатый лужок, седловинка, зажатая обрывами и скалами. Действительно ли он  п р е к р а с н е й ш и й? Не было ли в этом преувеличения? Может, и было, но никого не хотелось в нем упрекать. Есть же  В е л и к и й  Устюг и Ростов  В е л и к и й, а что в них, нынешних заштатных городках, великого? Значит, было что-то. Да и сейчас есть: великая история. Так и здесь. Для тех, кто шел из степи и видел перевал издали, он, несомненно, казался прекраснейшим. Их можно понять. Тут все зависит от настроения и воображения.

Посреди лужка, как и четверть почти века назад, стояли копны сена — на этот раз их было две. А внизу, в прибрежной стороне, внимание привлекали холмы, которые волнистыми грядами отступали на восток. Солнце, еще высокое, но давно миновавшее зенит, подсвечивало ближние гряды в розовато-рыжие тона. Это и впрямь был цвет терракоты — «обожженной земли». Та восторженная женщина, которую цитировал (не соглашаясь с ней) Василий, была права. Но прав был, как ни удивительно, и Василий: рыжеватые тона холмов в отдалении, за второй-третьей грядой выцветали, выхолаживались, становились сиреневыми, лиловыми с прозеленью. Впрочем, ничего удивительного — закон природы.

— Библейские холмы, — сказала Лиза, и Пастухов, подумав, согласился с нею.

Начали устраивать бивак, и Пастухов поймал себя на том, что делает это тщательнее обычного, будто предстоит здесь задержаться, а не провести всего одну ночь. Готовил ночлег не столько для себя, сколько для Лизы — сам просто закутался бы в одеяло возле костра. Подумал, как лучше поставить палатку на случай дождя (погода в горах может сломаться в любое время), прикинул, откуда дует ветер, притащил несколько охапок сена. И все это с подчеркнутой деловитостью, которой старался прикрыть раздражавшее его самого смущение. Ничего необычного в этих заботах и хлопотах не было, но, занимаясь ими, невольно представлял себе ухмыляющуюся физиономию Олега: «Готовим гнездышко? Голубок и горлица…» Почему-то думалось именно о нем, Олеге.

Лиза собирала сушняк для костра, но, чтобы натянуть палатку, пришлось позвать ее на помощь. «Голубок и горлица…»

— Чему вы смеетесь? — спросила она.

Сказать правду не решился и понес какую-то чепуху: о том, как кассирша в универсаме навязала ему, Пастухову, лотерейный билет, и, проверяя его по таблице, он, Пастухов, обнаружил, что организаторы наших денежно-вещевых лотерей не иначе как завзятые театралы — чем еще объяснить, что едва ли не самый распространенный выигрыш в этих лотереях — театральный бинокль?.. Лиза в его объяснении ничего, похоже, не поняла и только посмотрела недоверчиво, пожала плечами.

«Голубок и горлица…» Хотелось бы знать, что копошится сейчас в головке у этой горлицы? Выглядела спокойно и даже бесстрастно.

Поставили палатку, разобрали вещи, разожгли костер. Простая походная еда показалась удивительно вкусной. А потом Пастухов заварил в котелке чай…

День все еще длился. И к концу своему отнюдь не поблек (золота даже прибавилось), а только становился все мягче, спокойнее, будто кто-то полегоньку укорачивал в светильнике фитиль. Закат был бы красочнее, эффектнее, если бы солнце садилось в море, но здесь оно уходило за горы, за выдававшийся уступом массив Караби.

Все было так зыбко, так хрупко… Почти немыслимая, невообразимая тишина настала вокруг. Еле слышное потрескивание, шипение выгоравшего костра не нарушало, а только оттеняло эту тишину, как не тревожит, а лишь умиротворяет родителей лепет младенца в колыбели.

Казалось, что неосторожное слово может все разрушить. Воистину все. Не только этот покой, но и нечто возникшее и упрямо нараставшее в отношениях этих двоих — Пастухова и его Дамы Треф. Но этого боялся, как видно, один Пастухов, потому что Лиза спросила:

— О чем же мы будем молчать?

Прозвучало резковато (хотя, может, и без умысла), не нужно бы так, но ей — можно.

— Я думал об этом мальчике — моем тезке, о Саше.

— У вас нелюбовь с первого взгляда?

Опять нарочитость, и снова он обошел, как бы не заметил ее:

— Похоже на то. У нас с ним был нелепый разговор. Каждый доказывал что-то свое, был и прав и неправ, а в результате…

— Как с Василием?

— Василий — правдоискатель в житейских делах, а этот терзается в поисках гармонии.

— Но это же прекрасно, — сказала Лиза полувопрошающе.

— Прекрасно, когда нет раздраженности.

— А можно терзаться, не раздражаясь?

— Но раздражение плохой помощник в поисках гармонии.

— А может, все проще, и вы ревнуете Зою к нему?

— Это в каком смысле?

— Друзья тоже бывают ревнивы.

Пастухов рассмеялся:

— Может, и так.

Все это не настолько занимало его, чтобы возражать или спорить.

Между тем порядком смерклось, и сразу посвежело.

— Хотите умыться перед сном?

— Если составите компанию. Одна я боюсь темноты.

Сказала просто, без жеманства, но Пастухов почему-то такому признанию удивился.

Источник был ниже по тропе. В сгустившейся под деревьями темени его не было видно, но еще издали явственно послышалось бормотание, бульканье воды, днем не привлекавшее внимания. Можно было подумать, что темнота усиливает звуки или что этот ключ сродни тем существам, которые оживляются с наступлением ночи.

Пастухов попробовал было подсвечивать дорогу фонариком, но Лиза попросила:

— Не надо.

— Темно же.

— У меня такое чувство, будто свет привлекает внимание…

— Чье? — хмыкнув, сказал Пастухов и добавил успокаивающе: — Не фантазируйте.

На обратном пути она попросила:

— Дайте руку. Ничего не вижу.

Сказала спокойно, но прохладная от родниковой воды рука слегка дрожала.

Пастухов остановился и легонько привлек Лизу к себе. Она не противилась, но и не сделала сама никакого ответного движения. Это и сковало. Неудержимо хотелось крепче прижать ее к себе, обнять или хотя бы погладить по голове, но отвратительна была сама мысль, что вот-де дождался наконец своего, воспользовался минутной слабостью и беззащитностью женщины.

Продолжалось это считанные мгновения. Ни слова не говоря, Пастухов медленно повел ее за руку дальше.

Пройдет совсем немного, и он будет вспоминать эти мгновения как щемяще-сладостные. А тогда шел, томясь, проклиная и свой порыв, которому поддался, и проявленную при этом робость. Наклонись он к ней, отыщи губами губы, и все мучительное, необходимое было бы без слов сказано. Губы или, черт бы их побрал, уста — мягкие, расслабленные либо упрямо сжатые — сами по себе так красноречивы, даже когда их сковывает, выражаясь изящным стилем, немота…

То ли угадывая его состояние, то ли просто разряжая молчание, Лиза сказала:

— Вы ведете меня как овцу…

Ему послышался в этом смешок. Ответил:

— Фамилия такая…

Костер, когда вернулись к нему, окончательно притих, и только время от времени порыв зарождавшегося уже ночного бриза вызывал в нем словно бы судорогу.

Надо было взять себя в руки, отринуть вздорные мысли, не позволить себе показаться смешным…

— Лезайте, устраивайтесь, — сказал ей. Палатка была мала, вдвоем они только мешали бы друг другу. Добавил: — Возьмите себе спальный мешок.

Сам присел у костра. Стало холодно. К утру наверняка выпадет роса. Пастухов всегда удивлялся: откуда она берется при такой суши?

В палатку хотел залезть, когда Лиза окончательно устроится, но она позвала его почти сразу.

— Эй! Идите сюда, — сказала громким шепотом.

— Что случилось?

— Спальный мешок только один…

— И что же?

— А вы?

Ему стало вдруг весело:

— Завернусь в одеяло и буду стеречь ваш сон.

— Оставьте шутки для кого-нибудь. Я придумала: одеяло можно постелить, а мешком укрыться — он легонький и теплый. Я только не умею его расстегнуть…

Она не умеет… Еще бы! Японский пуховый мешок на молниях и кнопках был гордостью Пастухова. Расстегнув, его в самом деле можно превратить в одеяло.

— Почему вы говорите шепотом? — рассмеялся он.

— А вы тоже не басите, — сказала она обиженно.

Как бы хотелось Пастухову увидеть в этот миг ее лицо! Лиза не переставала удивлять его. Подумал: а они ведь ни разу еще не назвали друг друга по имени, хотя она для него давно уже (так ли давно? — тут же спросил себя), давно уже — просто Лиза.

Когда Пастухов залез в палатку, она объяснила — не шепотом, но тоже приглушенно:

— Мне кажется, что кто-то все время смотрит на меня. И прислушивается. Можете это понять?

«Боишься, голубушка, ночи, леса, гор… Чувствуешь себя не в своей тарелке… Вот и слетела спесь…» — подумал он, но ответил просто:

— Могу.

Он избегал прикасаться к ней, но иногда их руки нечаянно сталкивались. Ее руки были теплы, легки и быстры.

Устроив все как нужно и вполне буднично пожелав ему спокойной ночи (Пастухову почуялось в этом предостережение), Лиза легла на правый бок лицом к стенке, повернувшись к нему спиной, и затихла.

«Ну и пусть, — подумал он, — ну и пусть…»

Он словно наблюдал за собой, потешаясь, со стороны и как бы давал самому себе советы. Лучше всего было побыстрее заснуть. Из каких-то глубин всплыло: «И не введи в искушение…» Это вдруг показалось так смешно, что едва не расхохотался. «Вот и славно, — подумал. — Вот и молодец, что не теряешь чувства юмора…»

Ну что ж, он ляжет на левый бок, придвинется к ней спиной, чтобы было теплее, и начнет считать до трех тысяч — когда-то при бессонницах это помогало… Но перед этим надо надеть еще один свитер — ночь с самого начала обещала быть холодной. Не успел.

Крик был поистине жуткий. От такого волосы встают дыбом. Мертвенный, холодный, не выражающий никаких чувств и, может быть, поэтому особенно страшный. Ошеломительной была его неожиданность после сосредоточенной, но мирной тишины. Он раздался совсем рядом — так, во всяком случае, показалось. И Лиза, приподнявшись, отшатнулась назад, прижалась в ужасе к сидевшему рядом Пастухову. Он сам был в первый момент ошеломлен. Но потом взял ее за плечо, за голову, наклонился и шепнул на ухо:

— Испугалась? Не бойся. Все пугаются. А это птица. Так и называется — пу́гач. Филин. Ничего страшного…

И поцеловал ее в ухо. А Лиза медленно, будто все еще приходя в себя, повернулась к нему, сказала обиженно, едва ли не по-детски:

— Филин? Птица? Как же она может так?..

Ее лицо светлело совсем рядом, он слышал ее дыхание, вдыхал аромат ее волос. Пастухов прижался щекой к ее щеке и ощутил у себя на затылке ее неспокойную, судорожно сжимающуюся ладонь. Отыскал ее губы, сперва легонько прикоснулся, а потом жадно, как изголодавшийся ребенок к материнской груди, припал к ним и больше уже не смог от Лизы оторваться.

Лиза, прижавшись к нему, в конце концов заснула, самому же Пастухову удалось лишь время от времени задремывать. В этой своей дремоте он слышал и шум ветра в ветвях, и полоскание плохо натянутой палатки, и похожий на всхлип дальний крик ночной птицы, и осторожный шорох какого-то грызуна рядом с палаткой. И все время чувствовал легкое, ритмичное движение Лизиной груди. Несколько раз она глубоко, но как бы с облегчением вздыхала во сне и всякий раз после этого прижималась к нему еще крепче, будто искала защиты. Иногда ему казалось, что Лиза тоже не спит, но нет — спала. Когда проснулся, Лизы в палатке не было.

Он увидел ее на тропе, возвращавшейся от родника. Лиза была уже умыта, причесана, в пестрой косынке — точно такая же, как сутки назад на пороге Зоиной комнаты. Только глаза сияли по-новому да губы подрагивали от сдерживаемой улыбки.

В костре потрескивали сучья, и над ним висел котелок с водой.

Солнце еще не взошло, и было холодно. Пастухов сделал несколько движений, чтобы согреться, и пошел навстречу Лизе. Приблизившись, приподнял и закружил ее. Снова очутившись на земле, она спросила с уже знакомой ему дружеской насмешливостью, которая теперь его, однако, не задевала:

— Это тоже вместо гимнастики?

— Нет, от избытка чувств.

И побежал умываться. Радостно было чувствовать себя молодым, способным бежать, взять женщину на руки.

Словно возмещая себя за вчерашний скромный уход с небосвода, солнце восходило с пышностью. Павлиний (или фазаний?) хвост космических, соответственно, размеров был распущен на востоке. Стоило пожалеть, что любуются этим зрелищем только немногие. А дальше все вошло в будничную колею. Яркие краски оплыли, стекли в море, солнце напряглось, сжалось и взялось за привычное дело по-настоящему. День опять обещал быть жарким, будто и лето в целом стремилось реабилитировать себя за слишком частые в нынешнем году дожди.

— Чему вы смеетесь? — не в первый уже раз спросила она.

— Боюсь признаться.

— Так уж и боитесь?

— Может, лучше соврать? — сказал Пастухов с деланным простодушием.

Лиза ответила в тон:

— У вас это плохо получится. Даже маму не обманули. Она уверена, что вы утащили меня в горы. И думает, что сам этот поход затеяли, чтобы умыкнуть меня, бедную…

— Семь бед — один ответ, — отмахнулся Пастухов. — А почему вы так решили?

— Вы просто не видели, как она посмотрела нам вслед.

— А вы, значит, оглянулись?.. Придется объяснить, что вы-то меня и завлекли. Маме это будет больше по вкусу.

— То есть как это?

— Как у классика. Помните: «Зачем меня надеждой завлекли?»

— Нет такого у классиков. Сами небось на ходу выдумали.

— Грибоедов. «Горе от ума».

— Да, опасный вы человек…

— Есть немножко, — скромно согласился Пастухов.

— А теперь выкладывайте то, что хотели утаить.

— Если поклянетесь, что не будете обо мне думать хуже, чем хотя бы сейчас.

— Успокойтесь. Это невозможно.

— Даже так? Ладно… Во-первых, я не смеялся, а только улыбался…

— Но довольно коварно.

— Это вам показалось. А улыбался, потому что собезьянничал одну строчку в популярной песне…

— Что значит — собезьянничал?

— Переделал по-своему.

— Зачем?

— Так получилось.

— Интересно.

— Совсем не интересно.

— Тем более. Давайте эту строчку.

— Если поклянетесь…

— Но я же сказала.

— Ладно, вот она: «Спасибо, филин, спасибо, птица…»

— И все?

— Да, все.

— «Спасибо, филин, спасибо, птица…» — повторила Лиза. — Уж не хотите ли вы сказать…

— Хочу.

— Значит, если бы не он…

— Не знаю.

Вот такой вдруг получился разговор.

— Есть предложение, — переменила тему Лиза. — Давайте поднимемся на эту гору. — Она показала на высившийся рядом Хриколь. — Хочу увидеть хотя бы краешек вашей Караби…

У Пастухова, признаться, были другие планы. Лучше бы по утренней прохладе спуститься к морю. Безлесные холмы «цвета терракоты» красивы на расстоянии да еще в живописи, а путь по ним — даже вниз — в разгар полуденной жары утомителен и безрадостен. Но, с другой стороны, если Лиза так хочет… Да и сам он — когда еще удастся выбраться в эти края?..

— Тогда не будем терять время — идти наверх лучше по холодку.

— А это? — Она кивнула на палатку и рюкзаки.

— Костер зальем, а вещи пусть остаются. Все равно никого здесь нет. Часа через два вернемся.

Двинулись налегке.

Подъем был нетрудный — прогулка, а не работа, поэтому можно было и поговорить и полюбоваться панорамой, которая разворачивалась все шире, подивиться причудливости скал и разительному контрасту северного и южного склонов — праздничная зелень с одной стороны и полупустыня — с другой. Тем неожиданнее были сочные пятна виноградников и сосновых посадок кое-где на прибрежных холмах. Они радовали: дело рук человеческих.

Говорили о разном, и поначалу она спрашивала — об окрестностях, о деревьях и травах, а он отвечал, стараясь побороть возникшую вдруг в душе неловкость от давешнего разговора. Черт дернул вспомнить об этом филине! Как-то неприлично, чуть ли не залихватски получилось. Вообще-то сам понимал, что это вздор, что мучает его собственная мнительность (Лиза вела себя как ни в чем не бывало), а досада, недовольство собой не отпускали.

Ведь что хотел сказать? О томлении и робости, перед которыми был бессилен и которые стали казаться после случившегося едва ли не стыдными, глупыми для сорокалетнего человека. «Шепот, робкое дыханье…» — какая ерунда! Но ерунда ли, если все это действительно было? Сколько наговорил, нашептал за ночь в палатке! И нисколько не сожалел об этом — говорил, что чувствовал. Только не нужно было возвращаться к этому при свете дня. И более того — давно ведь понимал: не все надо говорить даже самому близкому человеку. Никакого обмана в таком умолчании нет. Потому что при самом сильном тяготении друг к другу каждый человек все-таки сам по себе. Как Земля и Луна.

…Лиза просила показать ей  н е о п а л и м у ю  к у п и н у, в огне которой бог будто бы явился Моисею. Пастухов пытался объяснить: хотя крымский ясенец тоже «горит, не сгорая», но он и библейская неопалимая купина — разные, судя по всему, растения. «Ах, — махнула она ручкой, — все равно…»

Ясенец, однако, не попадался. Жаль. Именно в это время он выбрасывает свои крупные светло-лиловые кисти-соцветия. А в такой жаркий день, как сегодня, можно было бы и проделать опыт: поднести горящую спичку, и ясенец на мгновение окутался бы синеватым, напоминающим горящий спирт пламенем. Возгорелся бы, окутался пламенем и предстал спустя мгновение в прежнем виде, словно ничего не случилось. Не так ли, подумалось, и мы, люди? Не то же ли самое произошло с нами? Посмотрел бы сейчас кто-нибудь на нас — нашел ли бы следы еще недавно снедавшего огня?..

Оказывается, неопалимую купину (уверенные, правда, что это «та самая») они с Никой и бородачом Сашей искали и во время раскопок. «Завел» их на это, ясное дело, бородач. И опять заговорили о нем. Заговорила, собственно, Лиза.

— Несчастный мальчик — разочарован в том, что считал делом жизни.

— А не поза ли это?

— Ну почему вы так? — упрекнула она.

— А вы можете понять — кто он? Если «разочарованный юноша», то годы не те. Поп-расстрига? В переносном, разумеется, смысле…

— При чем тут это?

— Люди, которые «разбивают свои алтари», кричат об этом особенно громко. А нужно ли кричать? И обязательно ли разбивать? В конце концов, если разуверился, можно просто отвернуться. Но, оказывается, есть фанатизм веры и есть фанатизм безверия. Вчерашние адепты находят особенно изощренные доводы  п р о т и в. А нужны ли тут доводы? Вера или неверие — это состояние души. Как любовь. Она есть или ее нет. Любишь либо не любишь. Тут доводы рассудка бессильны… Что вы смотрите на меня так? — Она и впрямь смотрела на него как-то по-новому — с напряженным интересом и вниманием, без тени прежней усмешливости. Уже потом понял, что к бородачу и к этому разговору ее строгий взгляд никакого отношения не имел. Она вряд ли слушала и слышала, что он говорит, ее занимало другое — он сам, Пастухов. Как все случилось? Как получилось? Не совершена ли еще одна ошибка? — Ваш бородач, — продолжал между тем Пастухов, — обманулся не в математике, а в себе самом… — Эта мысль ему так понравилась, что пошел дальше: — Помнится, Фолкнер в одном месте хоть и косвенно, но сводит музыку с математикой. Сначала говорит о ни с чем не сравнимой силе музыки (и это правда), а потом пишет: это нечто столь же совершенное, как математика…

До самой вершины они не добрались, остановились перед скалами. В какой-то момент Пастухов понял, что Лиза потеряла интерес к этому предприятию. Но краешек Караби увидели. Правда, это было все равно что смотреть на город, находясь вне крепостных стен, видя только эти стены, башни да высящиеся над ними колокольни и шпили. Много ли так увидишь?..

Солнце припекало все жарче, и Пастухов протянул Лизе флягу. Пить она не стала, только смочила лицо. Беря флягу назад, Пастухов задержал ее руку.

Возвращались не спеша, молча, словно пребывали в раздумье. Да так оно, собственно, и было. То, что не было легкости в их отношениях, — бог с ней. К этому и не стремились. Однако появилось чувство, будто оба приняли на себя новый, неведомо откуда взявшийся груз, о котором можно, конечно, сказать, что своя ноша не тянет, да вот беда: нет уверенности, что это в самом деле так. При этом никто от груза отказываться не собирался. И сожаления о том, что вот он появился нежданно-негаданно, не было. Но нарастала тревожность.

Объяснение всему было простым — печаль. Не далее как завтра предстояло расстаться. А кто мог с уверенностью сказать, когда и какой будет новая встреча? И будет ли она вообще?

Миновав лес, вышли на покатый склон, который ниспадал к Каллистону — Прекраснейшему. И тут Пастухов озадаченно остановился. Внизу, на лужку с копнами, метались, приседали, падали, прыгали три фигуры.

— Кто это? — удивилась Лиза.

Если бы Пастухов знал!

— Что они делают?

Пастухов пожал плечами, хотя уже понял: они «играли в футбол», пинали ногами пластмассовую бутыль, которую Пастухов оставил возле залитого костра. Но что это за люди и что им надо?

Увлеченные игрой «футболисты» не сразу заметили возвращавшихся хозяев.

— Оставайтесь здесь, — сказал Пастухов Лизе, — а я спущусь…

Она приотстала, но все-таки медленно шла за ним. Тут их и увидели.

— Я же говорил: мужик и баба! — закричал рыжеватый малый в синих тренировочных штанах, плотно обтягивавших коротковатые мускулистые ноги.

— Где? — высоким мальчишеским голосом отозвался другой, худой и большеротый. Этот выделялся гривой растрепанных темных с кудрявинкой волос.

А третий ловко наподдал носком ботинка бутыль, так что она свечой взлетела вверх, и заметил:

— Далеко забрались. Не иначе как полюбовники. А бабец ничего. С такой бы я покувыркался…

— Да ты что? Старуха! — с некоторым подвизгиванием крикнул большеротый.

— Много ты понимаешь, салага, — сказал третий. Он был постарше остальных. — Тебе что — жениться на ней? А так — самый цимес.

Пастухова будто и не было. Не замечали. А он почувствовал поганую дрожь в руках. Покосился в сторону палатки: она висела на одном колу, была грубо задрана, так что обнажилась (напрашивалось именно это слово) внутренность. Содержимое рюкзаков было разбросано.

За спиной стояла Лиза, и он слышал ее тяжелое дыхание.

Что делать?

Неужели это всерьез? Вот гады… А может, просто издеваются, пугают?

— А с этим хмырем что? — напомнил все-таки о Пастухове большеротый. Но Пастухову в этом почудилось несогласие, нежелание, и он сказал:

— Вы что, ребята?

Получилось паршиво — увещевающе, растерянно, нетвердо.

— Ты смотри, а я думал — немой! — хохотнул рыжеватый.

Он подошел к Пастухову почти вплотную, держа руки в боки и выставив вперед чресла с их угрожающим рельефным украшением.

Лет восемнадцать, не больше. Обыкновенное курносое лицо с веснушками. Может быть добродушным, а может и злым. Светло-карие глаза. Желтые, крепкие зубы. (В поликлинике как-то пришлось слышать: «Желтые зубы — самые крепкие».) И сам крепок. Эдакий бычок. Главная ударная сила этой троицы. Он и ощущал себя таким. Улыбался. Тот, что постарше, по-видимому, больше науськивал, а сам был мелковат, однако Пастухову показалось, что именно он у них главный, лидер. Большеротый пока вообще не в счет…

— Ишь как глазами шныряет! А штаны мокрые! — крикнул большеротый.

Приходилось молчать. Но до чего же он, выходит, жалко выглядит, если с ним говорят так…

Похоже, что троица не первый раз на таком деле, но опыта маловато. Не профессионалы. Взвинчивают себя, базарят, самовозбуждаются. Сволочи, шпана, подонки… Но не отступятся, не усовестятся. Теперь уже ясно — нет. Уверены в себе. Слишком легкой кажется добыча. Что же делать? Такое одиночество! Такая тоска и безысходность! Так пусто в душе! И — ненависть. Бессилие и ненависть.

— Хиляй отсюда, хмырь. По-быстрому, — приказал рыжеватый Пастухову, ощерясь.

— А бабу не пускай, бабу в кусты! — мельтешил на заднем плане большеротый.

«Господи! — подумал Пастухов. — Как же я в их глазах должен быть мерзок и подл, если мне можно сказать это… Или у них уже бывало такое?»

— А может, он хочет четвертым? — то ли с издевкой, то ли всерьез сказал тот, что постарше.

— Да ты что! — крикнул большеротый. — Ты глянь на него! Круги под глазами. Он и так как паук…

— Заткнись, а то сам будешь четвертым.

— А вот вам! — сделал выразительный жест большеротый. — Вот вам! Вот!

Обостренно все замечая, Пастухов видел, как этот, их главный, легонько пиная бутыль, постепенно и как бы незаметно приближается к ним. Неспроста. Выбирает позицию. А потом либо кинется первым, а скорее — даст знак. И это втроем на одного…

Вот он наклонился, чтобы взять бутыль. Сейчас, представилось, резко разогнется и, ошарашивая, швырнет эту бутыль ему, Пастухову, в лицо. Пастухов невольно отшатнется или закроется рукой… Это и будет знак.

Сейчас, сейчас он рывком выпрямится, разогнется…

И будто бросаясь в пропасть, неожиданно для себя самого Пастухов ударил ногой рыжеватого.

— Беги! — отчаянно крикнул Лизе. — Беги!

Рыжеватый взвыл, но устоял. «Омлет не получился…» — с юмором нераскаявшегося висельника успел подумать Пастухов — не смог отказать себе в этом. А дальше все ужасающе завертелось. Единственное, что четко запомнил и что ввергло в отчаяние: Лиза как прикипела на месте.

Драться Пастухов, увы, не умел и знал за собой это…

— Беги! — хрипел он, увертываясь от ударов, когда навалились на него. — Беги!

Господи! Как не понять, что, уйди она, ему было бы легче?..

И большеротый визжит:

— Бабу, бабу держи!

А кому держать, когда все они скопом, мешая друг другу, набросились на Пастухова? «Уходи, уходи», — мычал он сквозь зубы. Мелькали потные рожи, и одна — веснушчатая, курносая, искаженная болью — была особенно страшна. Рыжеватый жаждал сполна расплатиться.

Наконец они сбили его. Пастухов попытался подняться, но опять был сбит. Сжавшись, спрятал голову, однако рыжеватый зажал ее одной рукой и большим пальцем другой тыкал в лицо, стараясь попасть в глаз. Это было ужасно. Пастухову удалось схватить палец зубами.

И тут послышался визг. Пастухов подумал было, что они принялись за Лизу, но она сама набросилась на них, крича:

— Что вы делаете?! Что вы делаете?! Вы же убьете его!

И убили бы или, что уж точно, покалечили бы, но откуда-то ворвался, налетел все заглушивший грохот. Пастухов сначала ничего не понял. Рыжеватый, не щадя себя, пытался то ли выломать ему челюсть, то ли просто освободить руку. Однако бычок был уже явно не тот, что вначале, — ему сегодня не везло. Пастухов же, слабея, продолжал извиваться, размахивать руками и ногами. В этом было единственное спасение, если только оно возможно. Нужно было не дать себя просто пинать, как ту пластмассовую бутыль, не превратиться в кусок мяса, который отбивают ногами.

А грохот висел уже над самой головой и все нарастал.

— Атас! — взвизгнул большеротый. — Атас!

Теперь уже они сами оторвали рыжеватого от Пастухова и бросились бежать.

Над Прекраснейшим, между Хриколем и Шуври, завис вертолет. Потом с грохотом и свистом заскользил, снижаясь, в ту сторону, где скрылись эти трое.

Вертолет преследовал их довольно долго, временами опять зависая. А потом то ли потерял в лесу, то ли просто двинулся дальше по своему маршруту. Грохот, отдаляясь, стал стрекотаньем, а затем и вовсе стало тихо-тихо.

Пастухов приподнялся с травы, на которой лежал ничком, и сразу почувствовал, как саднит во рту, как болит рассеченный о камень затылок и ноет бок — кто-то от души ударил ногой по ребрам. И это еще не все, просыпались новые и новые боли. Терпеть, однако, можно. Руки-ноги целы. Мужички старались, но времени и сноровки не хватило. Случись такое в Москве, попади он, Пастухов, на зуб столичным умельцам где-нибудь в лесопосадках Химок-Ховрина, Ленина-Дачного или Чертанова, те, поднаторевшие кой в чем из каратэ и кетча, отделали бы прицельнее. А эти — деревенщина.

Хотелось пить.

Лиза сидела рядом, съежившись и судорожно всхлипывая. Не представлял ее себе плачущей, но такой уж выдался день. Следов сражения на ней, к счастью, никаких не было — разве что волосы растрепались. И то, заметив взгляд Пастухова, тут же начала их поправлять. Какая прелесть! Как не улыбнуться, хотя и улыбаться нельзя: этот рыжий гад надорвал, как видно, уголок рта, вырывая свой изжеванный (тьфу!) палец.

Безмятежно светило солнце. На корявый, низкорослый дуб по соседству присела, любопытствуя, пестро разодетая сойка. Муравей полз по рукаву рубашки. Другой рукав оторван. Хорошая была рубашка — в скромную, но элегантную клетку. Никто не верил, что отечественного производства…

А ведь произошло чудо. Только сейчас это по-настоящему осознал. Чудо. Еще немного, и эти трое размазали бы их.

— Deus ex machina, — пробормотал Пастухов. — Бог из машины.

— Что вы говорите? — спросила Лиза, все еще всхлипывая.

Хотел было объяснить, что получилось как в античной трагедии: когда все запутывалось и выхода не было, сверху появлялся бог. Но было не до того. Трагедия ли это? Паскудство. Мерзость. Надо было встряхнуть ее, и он сказал:

— Не рыдайте так горько над ним — хорошо умереть молодым…

Шутка, однако, не получилась, Лиза просто не поняла ее, бросилась к Пастухову:

— Милый! Родной! Ради бога… Что они с тобой сделали!..

Она причиняла боль, тиская, ощупывая его, помогая, хотя нужды в этом не было, ему подняться, но надо было и сладостно было терпеть, потому что произошло еще одно чудо: он услышал  т о т  ж е  голос, т е  ж е  слова. И показалось, что вернул, нашел то, что считал давно и навсегда утраченным, мысль о чем все эти годы сосала сердце. То же самое говорила когда-то Любочка.

Знал, что вернуть и найти невозможно, что у времени нет ни обратного хода, ни объездных путей — оно прямолинейно и безжалостно, хотя поэт и сказал однажды, что время-де цветет, как черемуха. Знал. Однако почувствовал себя странником, вернувшимся через много лет, после столького разного к той единственной, дороже и слаще которой нет. Знал, что никогда об этом не скажет, потому что в натуре человеческой желать, чтобы любили тебя и только тебя, а не еще чью-то тень или чей-то отблеск, который по прихоти воображения вдруг будто бы упал на тебя. Но Любочка, именно Любочка в тот миг перелилась в эту женщину и в ее облике была рядом.

Досадуя на собственную слабость и чувствительность, Пастухов отвернулся:

— Вы и в самом деле убиваетесь, как Андромаха над Гектором… Гордиться надо, что в вашу честь четверо мужиков устроили такое ристалище…

Эти слова возымели действие. Когда повернулся, перед ним была почти прежняя Дама Треф.

— Извините, — сказала она, — я забыла, что вы не первый раз получаете трепку из-за женщин.

Нашелся, ответил, как самому показалось, достойно:

— Женщины стоили того.

Сам, правда, почти сразу почувствовал некоторую двусмысленность этих слов, но бог с ними, словами…

Ничего из вещей не было украдено — уже хорошо, начали запихивать их в рюкзаки, сняли палатку, и тут Лиза заторопилась, стала тревожно оглядываться по сторонам.

— Не бойтесь, — пытался успокоить ее, — они не вернутся.

— Так я вам теперь и поверила…

Тогда он достал охотничий нож, который брал в такие походы, раскрыл его и положил рядом.

— Успокойтесь, вот оружие.

— Но их трое…

И в этот момент снова послышался стрекот вертолета. Он возвращался прежним путем. Сделал широкий круг над Прекраснейшим, огибая Шуври и Хриколь. Над полянкой крикнул из поднебесья:

— Граждане отдыхающие и жители Крыма! Ввиду высокой пожарной опасности наши леса закрыты для посещения. Приказываю вам немедленно покинуть лес…

— Вот видите, — сказала Лиза.

— Что?

— По-моему, он дает нам понять, что  э т и  где-то рядом…

Она боялась, и Пастухов не стал спорить. Медлить, искушать судьбу и в самом деле не стоило. Они двинулись вниз, к морю, срезая петли лесной дороги, сокращая путь к терракотовым холмам.

Уже внизу, на подходе к селу, Лиза сказала:

— Не могу я все-таки понять этих… не знаю, как их назвать.

— А у них один расчет: никто не захочет рассказывать о своем позоре. Для них важна только собственная безнаказанность. Остальное не имеет значения. Нелюди.

— А вы не боялись? — вдруг спросила она. Нечестный, в сущности, — нет, просто неправомерный — вопрос, хотя и дает возможность задним числом выставить себя храбрецом. Может, этого она и ждет, хочет? Но разве в этом суть и это важно?

Какой он храбрец? Просто не мог иначе, должен был лечь костьми, но не дать ее на поругание, хотя будь тут любая другая женщина, вел бы себя так же. Да что говорить! Пастухов ответил:

— Боялся. Сраму.

В селе, совсем «не южнобережном», неуютном и пыльном, несмотря на свое нынешнее название — Приветное, — задерживаться не стали. Заторопились к морю — оно было километрах в полутора-двух.

Купание освежило и как-то разом отодвинуло в прошлое недавние события, хотя царапины и ссадины по-прежнему щемили, а на боку багровел кровоподтек. К счастью, физиономия почти не попорчена — это Пастухов думал уже о будущем, о встрече с мамой, Зоей и Олегом. Вдаваться с ними в объяснения не хотелось.

Потом пришлось долгонько ждать попутной машины в тени чахлых деревьев. Их подхватил полупустой автобус. Устроились на заднем сиденье, и скоро Лиза опять дремала у него на плече. Жаль было, что она не увидит здешних окрестностей, причудливо-извилистой горной дороги — таких почти не осталось в Крыму, но жаль было и тормошить ее — досталось бедняге. Да и прелесть этих скупых, засушливых мест с серыми шиферными обнажениями, покрытыми кое-где клочковатой травой, с колючками терна, шиповника и держидерева, с жалкими деревцами порослевого дуба по сердцу далеко не каждому, а только человеку своему, знающему, любящему…

Автобус подбросил их к старой части Алушты, к рынку. Давно Пастухов не был здесь. Когда-то эти маленькие, приземистые домишки из камня-дикаря, бывшие торговые ряды, закоулки, дворики, узкие, кривые улочки казались провинциальными, жалкими, неинтересными, скучными, потому что были с детства привычны. А сейчас и в них, остатках древнего города, лепящихся вокруг башен времен Юстиниана, нашел свою прелесть. И уже думалось: жаль, если на них когда-нибудь поднимется чья-то рука. А ведь поднимется. И стекляшка современного универмага, построенного здесь, была зримым тому подтверждением.

Впрочем, универмаг оказался кстати. Зашли купить Пастухову рубашку — не ходить же по городу-курорту в майке (неприлично) или в свитере (явно не по сезону). Поскольку положение было безвыходным (хоть чем-нибудь, а прикрыть наготу надо), то и настроились соответственно — на юмористическую, сколь это возможно, волну. А в результате пережили, выбирая покупку, несколько забавных минут, и Пастухов вышел в новой рубахе без всяких дурных чувств, справедливо полагая, что здесь его все равно никто не знает, поэтому можно надеть что угодно.

Время шло к шести. Пора было поесть и подумать о ночлеге. Переполненные общепитовские точки отнюдь не привлекали — решили обойтись остатками походных припасов, подкупив кое-что на рынке. Получился роскошный натюрморт. Помидоры Лиза выбрала какого-то экзотического лилового сорта. Они были плоские, разлапистые, легко ломались и на изломе казались покрытыми изморозью, перцы были один другого ярче, поистине красавцы перцы, лук — сочный, крупный, но без стрелки, соленые огурчики — маленькие, упругие, хрустящие и ароматные…

Устроились на скамейке в тенистом, укромном уголке, который удалось найти не сразу. Однако уже вскоре появился молоденький милиционер, с деланным равнодушием прошел мимо.

— Не распиваем, — негромко, но внятно сказал ему вслед Пастухов.

— Опять задираетесь… — усмешливо заметила Лиза немного погодя.

— Наоборот, облегчаю человеку жизнь и службу… Тем более что нездоровый интерес вызываете у него вы, а не я.

— Я? — переспросила Лиза.

До чего приятно было так вот болтать за совместной трапезой, безобидно поддразнивая друг друга.

— Да. Есть в вас что-то опасное, будоражащее воображение…

— Однако…

— И все-таки. Я в своей пролетарской робе вне всяких подозрений. Сразу видно: ни чеков, ни бон, ни тем более валюты. Скромный труженик пера…

Ночлег нашли недалеко от троллейбусной станции. Квартирная хозяйка проявила было желание пообщаться. Полистав паспорта, спросила:

— Вы что — нерасписанные? И живете врозь?.. Вот и у меня дочка. Сколько ни говорю — как горохом о стенку. Ничего, мол, мать, в современной жизни не понимаешь. А что понимать, когда третий аборт делает… У вас, конечно, другое дело — люди в возрасте, а она у меня молоденькая, двадцати еще нет…

— Извините, — сказал Пастухов, — мы устали. Спать будем.

— Где ж это вы бродили? Нет чтобы пожалеть себя. Не сидится людям…

— Извините. — Пастухов постарался придать голосу твердость. — Нам завтра вставать в половине шестого.

— Да я каждый день в пять встаю…

— Извините. Спокойной ночи.

— Какая ночь, когда программа «Время» еще не кончилась…

Однако ушла. Ушла, оставив после себя, как отраву в стоячей воде, неприкаянность.

— Зачем вы ее так? — упрекнула Лиза.

— Не смог иначе. — И вдруг взорвался: — Не переношу душевной глупости, именно глупости, юродства, выставления напоказ своих несчастий. Кто мы ей, чтобы говорить об абортах дочери?

— Может, потому и говорит, что чужие, завтра уедем, и можно не бояться пересудов.

— Тогда зачем сует нос в чужие дела? Или это входит в сервис? Полотенца бы лучше поменяла…

— Погаси свет, — остановила его Лиза и стала раздеваться.

14

С той женщиной, квартирной хозяйкой, я готов признать свою неправоту: заподозрил, что за червонец, который она вполне бессовестно содрала с нас, глядя на надвигавшуюся ночь и грозившие дождем тучи, она хотела не только дать нам пристанище, но и навязать в порядке принудительного, так сказать, ассортимента свои откровения. Умысла не было, получилось случайно. Одиночество, неприкаянность плюс толчок, который дало изучение наших паспортов…

Натруженные руки, варикозные ноги, морщинистое, темное лицо, дряблая шея этой женщины говорили о нелегкой жизни, вызывали сочувствие. Она была всего лет на пять старше меня, а выглядела старухой. Хотя, с другой стороны… Стоп. Не будем об этой другой стороне.

Так примерно говорил я Лизе. В сущности, оправдывался, потому что почуял отчуждение и хотел преодолеть его. Обычные игры, когда ты послушно признаешь себя виноватым, если даже не виноват. Она слушала, как тогда же показалось, рассеянно, да и слушала ли вообще? А когда я несколько приободрился и осмелел, неожиданно сказала:

— Тебе надо вернуться к сыну…

Вот так. Сказать, что я был ошеломлен, значит ничего не сказать. Сначала просто ничего не понял. Откуда это у нее взялось? Почему? И ведь, как видно, зрело. Пока я упражнялся в диалектике, думала об этом.

Я давно смирился с тем, что женщины, которые мне нравились, которые были близки мне, оказывались проницательнее, дальновиднее, умнее, а в случае с бывшей женой просто хитрее меня. Более того: я признаю, что женщине, матери, хранительнице очага и продолжательнице рода, н е о б х о д и м о  быть по-своему умнее, дальновиднее, проницательнее нас. С женой не повезло — эрзацем этих качеств у нее оказалась хитрость. Но, может, допускаю, и  е й  не повезло со мной, кто-то другой сумел бы, может быть, найти или пробудить в ней еще что-то.

Я чувствовал себя иногда как тот пес, который пытался обрести в моем лице хозяина. Чудак! бедняга! — мне самому нужен кто-то, кто гладил бы меня, почесывал за ушами и позволял преданно себе служить… Однако к чему эти слова? Когда Лиза положила мне ладонь на губы, я понял: она знает все, что я скажу или могу сказать, — ей нужно высказать нечто свое.

— Ты просто не понимаешь, какое это счастье иметь ребенка…

Благословляю темноту. Почему в темноте мы становимся раскованнее, искреннее?

Она сказала, что любит меня и с болью думает о расставании, но оно необходимо: я должен вернуться к сыну. Мы с женой, говорила она, не ведаем, что творим. Но у жены остается сын, а я, в сущности, обкрадываю и сына и себя.

Я пробовал объяснить, что рад бы взять Генку и быть с ним, но  в е р н у т ь с я  к нему означает вернуться к жене, которая давно уже мне не жена и ничего доброго, хорошего во мне не вызывает. Даже короткое общение приводит к взаимному раздражению и неприязни.

— Господи! Какая дичь, какая чепуха! — говорила она. — Разве есть что-нибудь, что нельзя сделать ради ребенка? Ты вспомни, какой он сейчас у тебя. С петушиными ногами, царапинами на коленках, с миллионом вопросов… Какая радость купать его, чувствовать каждую косточку… И все это проходит мимо тебя, без тебя. А в конце концов вырастет чужой тебе человек…

Это я уже слышал от своей мамы, но почуялось и что-то личное, идущее от самой Лизы. Понял и то, что она совершенно искренна. Можно было, конечно, сказать, что чужой человек вырастает и при самом тесном, самом дружеском общении с родителями. Примеров сколько угодно. Случаи, когда близость детей и родителей с годами сохраняется или крепнет, стали, увы, исключением. Но в этом ли дело? Во мне шевельнулось нечто похожее на догадку. Не знал только, как подступиться и вообще — нужно ли о ней говорить? А потом не сразу, но все же решился:

— Ты потеряла ребенка?

Ее голова лежала у меня на плече. Я почувствовал, что она кивнула.

«Давно?» Нет, этого я не спросил, хотя вопрос висел на кончике языка. Спохватился. Вспомнил давнее свое правило: не выспрашивать ни о чем, пусть человек сам говорит о себе, что хочет. И она сказала: давно, десять лет назад. Сначала потеряла сына (я не допытывался, что там произошло), а потом ушел муж. Мужа всячески оправдывала: очень хотел детей, а у нее больше не получалось, «хотя мы очень, — говорила Лиза, — старались…».

Каково мне было это слышать! Она и себя не жалела:

— Я оказалась порченой, порченой… — Это было сказано с каким-то ожесточением даже. — А у него нашлась женщина на стороне, с которой прижил ребенка. Может, и не стал бы искать, но я сама виновата — сделалась невыносимой. Это теперь понимаю, а тогда не могла сдержать себя. А мужчине нужны уют, забота, ласка. Разве не так?..

Я молча гладил ей голову. Слушал ее и слушал, как по окнам начал барабанить дождь. Думал о неистребимом в человеке стремлении к исповеди. Выговориться — как выплакаться. Становится легче. (Нашей хозяйке — опять вспомнил о ней — определенно стало бы легче.) Но, право, не только в этом дело. Не думаю, чтобы Лизе полегчало. Может, даже стало труднее. Сама разрушила такой «удобный» (я и мысленно беру это слово в кавычки) образ уверенной в себе, слегка насмешливой, вполне благополучной и несколько загадочной дамы. Недаром же я с первого взгляда окрестил ее Дамой Треф.

Много раз убеждался, что человек гораздо неожиданнее всего, что мы можем, способны подумать, сказать или написать о нем. Всегда остается какой-то слой или пласт в сознании, в душе (называть можно как угодно), о котором даже самые близкие не подозревают, пока он не даст выброс, подобно внезапным катастрофическим выбросам метана из угольных пластов в шахтах. Понимаю, что сравнение получилось тяжеловесным, но ничего другого на ум не пришло. На поверхности тишь и благодать, светит солнышко, поют птички, шелестят листвой деревья, а где-то на километровой глубине, в «подсознании Земли», уже произошла катастрофа и, может быть, бушует пламя.

Не всегда, конечно, это происходит так драматично, и на сей раз до чего-либо подобного не дошло, но удивился я очень. А потом, кажется, понял, в чем тут суть. Я имею в виду Лизу. Стремление к искренности. Отнюдь не легкая, не безобидная, как может показаться, черта. Понимаю, что это не нарочно, иногда даже неуправляемо. Трудно не только для субъекта (скажем так), но и для тех, с кем он общается. Для тех, с кем он общается, иногда даже труднее. Потому что он, субъект, черт бы его побрал, непроизвольно самовыражается, а нас коробит от услышанного, нам почти невыносим этот прямой взгляд, он будто выковыривает со дна души то, о чем хотелось бы забыть, не помнить, нам трудно, мы бываем вынуждены (и чаще всего — не хотим этого) подстраиваться. И все же прекрасная это черта — искренность. Выше ее я ставлю только одно: благородную, непринужденную простоту. Она встречается еще реже.

А потом мы заснули. И настало туманное утро. Невозможно было понять — парит ли это напитанная влагой земля или дышит туманом море. Так или иначе, начало дня для курортной публики было испорчено. Впрочем, продрав глаза, она тут же снова с облегчением закрыла их: не нужно затемно вскакивать и бежать на пляж, чтобы захватить местечко поудобней.

Мы шли к троллейбусной станции по пустынному и почти невидимому городу. И сама тускло освещенная станция открылась как маленький обитаемый островок в тихом, туманном море. Под навесом две мамы опекали выводок детишек. Не перестаю удивляться: мал мала меньше, а у каждого свой характер — один хнычет спросонок, другой молча нахохлился под махровым полотенцем, а эта весело стреляет глазами по сторонам, ей все интересно.

Компания туристов — два парня и две девушки; одна из девушек, несмотря на облупившийся нос, прехорошенькая…

Женщина моих лет с сыном — сержантом-десантником. Китель то ли отглажен, то ли застегнут так, чтобы как можно больше была видна тельняшка — видимо, это у них считается шиком. Лихо сдвинут голубой берет, на парней-туристов поглядывает с превосходством. Впрочем, мне ли судить этого мальчика с желтой нашивкой за ранение и медалью «За отвагу»?.. Краткосрочный отпуск, и теперь назад. Мать жалко, на нее смотреть невозможно…

— Я тоже поеду в аэропорт, — сказал я.

— Не надо. Простимся здесь. Как ты сказал? «Спасибо, филин, спасибо, птица…» Повеселее птицы на нашу долю не нашлось. А знаешь, какая там следующая строчка?

Я пожал плечами.

— «Так и должно было случиться». Вот какая.

Подошел троллейбус со слезящимися окнами, и я обнял Лизу.

— Никуда ты от меня не денешься. Я найду тебя, — сказал ей на прощанье.

И она, кажется, чуть-чуть оттаяла.

А спустя несколько минут я тоже ехал — в Ялту.

Туман кончился, едва троллейбус выбрался наверх из Алуштинской долины, и дальше мы катили по шоссе, залитому утренним солнцем. А туман был внизу. Он закрывал море и оторочивал все видимое побережье. Прибрежные горы — Кастель и Аю-Даг — стояли по колени в тумане.

Подъезжая к Гурзуфу, я глянул на скалистую кромку яйлы и нашел беленькое пятнышко ротонды Беседки ветров. Зоя с Олегом должны быть довольны — погода и сегодня им благоприятствовала.

Интересно, нашли что-нибудь в ямке, которую я начал раскапывать?.. Вот был бы номер, если бы после моего с Ванечкой отъезда кто-нибудь копнул раз-другой и наткнулся… На что? На статуэтку? На редкую монету? И получилось бы как в хоккее: с подачи Александра Пастухова гол забил его тезка бородач Саша… Но забил все-таки он, даже если твоя подача все фактически обеспечила. Я, странным образом, частенько об этом думаю. О забивающих голы с чужих подач, о людях, которые умеют, обладают удивительной способностью в последний момент оказаться там, где нужно, и просто подставляющих ногу или клюшку после того, как кто-то сделал главное. Или, может быть, все-таки главное — вовремя подставить ногу или клюшку?..

Мысли шли вразброс. Тут же подумалось о Лизе: подъезжает сейчас к перевалу… Как она? О чем думает? Что ждет нас дальше?.. Почему-то вспомнилось, что перевал называется Ангарским — по крохотной речушке Ангаре, берущей начало от Чатыр-Дага. Крохотная, а все же речка, даже на некоторых картах отмечена, и потом, все-таки — Ангара. Случайная и незаметная однофамилица знатной дамы. Разные заботы, несравнима известность — об одной то и дело слышишь, а назови другую — само ее имя воспринимается как курьез, а главная проблема у обеих одна: выжить бы в этом неспокойном и непредсказуемом мире. Впрочем, не их это проблема — им все равно, — а наша. Только вот вопрос: нас она, если по совести, если отбросить словесную шелуху, до которой мы стали великие мастера, нас она по-настоящему тревожит? Тревожит ли? Как получилось, что все чаще и на  т о й  Ангаре и на  э т о й  мы будто не ведаем, что творим?..

Вот и прекрасный Гурзуфский амфитеатр — один из классических со времен Пушкина и известнейших пейзажей Отечества — стал похож на драгоценный старинный ковер, попавший в небрежные руки, и уже один его угол подпален, другой — облысел, вытерт, там — пятно, здесь и вовсе дыра… Грустно. Но ведь правда, правда. Не слишком ли много воли даем мы своим рукам?..

Ялтинская долина была свободна от облаков, но ночью здесь тоже прошел дождь, и сейчас под веселым утренним солнцем все празднично сверкало.

Троллейбус скользнул по массандровским склонам, описал петлю вокруг автовокзала и остановился. Было еще рано, было свежо, вернуться я обещал только к обеду, а потому решил не торопиться, пройтись пешком. Мама должна была прийти с ночного дежурства — не разбудить бы. Но ведь наверняка услышит, проснется… Заходил в дом с осторожностью, а квартира оказалась пустой. Ну что ж, это даже к лучшему — успею привести себя в порядок. Не успел. Позвонили. Кого несет? Мама открыла бы сама… Отворил дверь и увидел… Нику. От неожиданности расплылся улыбкой, а она сказала:

— У нас несчастье — Олег в больнице.

— Что? — поразился я. — Что случилось?

— Если быстро соберетесь, я подожду. Надо подменить Зою.

— А где она?

— Да там же, там!

Я наконец понял.

— А мама?

— Тоже в больнице.

— Но что случилось?

— Быстрей собирайтесь — я жду внизу.

«Безжалостная девчонка!» — подумал я в сердцах, однако заторопился.

Когда выяснилось, что к Олегу можно пройти, у меня несколько отлегло — к тяжелым больным не пускают.

— Подождите, — сказала Ника у дверей палаты, — я посмотрю, что там.

Немного погодя вышла с уставшей, осунувшейся Зоей.

— Зайди, — сказала Зоя. — Он тебя зовет. Только не волнуй его расспросами.

Я спросил о маме и узнал, что мы с ней разминулись — она тоже была здесь.

В палате было четверо. Олег лежал справа у окна. Выглядел скверно, был непривычно бледен, казался каким-то пришибленным — никогда не видел его таким. Однако попытался хохмить:

— Ты будешь смеяться, но это — я…

Смеяться не хотелось, пришлось выдавить, изобразить улыбку. Я понимал его — сам не умею болеть.

— Тебе уже все рассказали… — сказал он полувопросительно. Я сделал неопределенную мину, которую можно было понять и как «да» и как «нет». — Представляешь, было даже предзнаменование. — Говорил он затруднительно, будто с кашей во рту. — Перед этим возле лагеря нашли оленя-подранка… Эти болваны, ну ты знаешь, о ком я говорю, даже стрелять толком не умеют. Охотнички… Если они и всем остальным так занимаются, то… — Олег вяло махнул кистью — поднять руку, как видно, не было сил.

А я вспомнил оленя с огненными глазами, которого мы увидели у лагеря, провожая вечером Ванечку. Еще тогда показалось, что олень не так уж и испугался, уходил от нас просто потому, что зверю при встрече с людьми положено уходить. Неужто поплатился за свою доверчивость во время охоты? И, раненный, приковылял к лагерю помирать.

Должен сказать, что мне противна сама идея спортивной охоты, охоты как развлечения. Вполне понимаю людей, которые занимаются этим, чтобы прожить, обеспечить своим семьям существование. Вегетарианство вообще не по мне, но убивать зверей от нечего делать… По-моему, это извращенность.

— Володя, пацан наш, заметил его после завтрака прямо возле раскопок… Олень подпустил к себе. Попытался встать и опять рухнул. Это через день было, как ты с этим типом уехал… Он тебе по дороге ничего не говорил?

Я вспомнил наш разговор с Ванечкой.

— Спорили о разном. Показался каким-то взъерошенным и оголтелым…

— Вот именно, — хмыкнул Олег. — Оголтелый. Это ты верно сказал. Подлый он, подлый!! — внезапно крикнул Олег, так что сосед по койке, который, уткнувшись в газету, деликатно делал вид, что не слушает наш разговор, вздрогнул и тут же нажал кнопку вызова на стене. Поскольку никто не приходил, он нажимал ее снова и снова.

— Предатель он, вот кто!.. — крикнул Олег.

Я испугался разительной и мгновенной перемене — лицо побагровело, покрылось потом.

Наконец в палату торопливо вошла медсестра, и вслед за ней ворвалась Зоя.

— Я же просила тебя ни о чем с ним не говорить!..

Оправдываться было бесполезно.

— Всех посторонних попрошу выйти, — сказала сестра и добавила то ли для нас, то ли для Олега: — Ничего страшного… Сейчас мы сделаем укольчик — и сразу станет легче…

— Не уходи! — крикнул мне вслед Олег. — Не уходи!..

Он плакал.

— Успокойся, — сказал я. — Я подожду в коридоре.

Он плакал, стыдясь своих слез и не умея их сдержать, — от беспомощности, бессилия.

Дело было не в олене. Из-за этого не то что Олег, но и какая-нибудь кисейная барышня в наше время с сердечным приступом в больницу не попадет. Если не в жизни, то в кино, по телевизору и не такое видели. Эка важность — подстреленный олень! Да не будь всего остального, о нем сейчас никто, кроме пожирающих падаль черных грифов, и не вспомнил бы. И они, обглодав косточки, уже успели бы забыть. Но вот будто вынырнуло что-то из глубин души детей электронно-прагматического века, и олень-подранок, который пришел к ним помирать, виделся как дурное предзнаменование.

А дело было совсем в другом. И причина всего происшедшего сводилась к банальнейшей цифири. Что у нас сегодня? Суббота, 29 июня. Значит, вчера, когда все это случилось, был последний рабочий день месяца, квартала и даже полугодия.

— Опять  е г о  ругал? — спросила Ника.

— Ванечку, — сказал я.

— Какой он Ванечка! — воскликнула Ника с отвращением. — Вы вспомните его глаза!..

«Ну и ну, — подумал я. — Поистине от любви до ненависти один шаг».

— Какие же у него глаза?

— О т м о р о ж е н н ы е, — сказала Ника.

Итак, Ванечка приехал в четверг, в тот самый день, когда мы с Лизой отправились в поход, и сообщил, что начальство приняло решение срочно испытать трубу под давлением.

— Что значит — срочно? — спросил Олег.

— Завтра.

— Но мы же договаривались… — сказал Олег с досадой.

Его можно понять. Они с Зоей так дорожили обещанными ранее еще двумя неделями. Погода только-только наладилась, сезон в горах так короток, к тому же начали вскрывать новую многообещавшую площадь, и уже пошли находки. Ребята сами предложили работать пока без выходных, по очереди ездить в город, чтобы помыться. И вот — опять вынужденный перерыв.

— И быстро вы это сделаете?

— В понедельник вернетесь — нас уже не будет. Это я с запасом беру на случай всяких непредвиденных обстоятельств. А так все будет быстрее.

— И сразу засыплете траншею?

— Конечно.

— А может, не стоит нам уезжать? Отсидимся в лагере, мешать вам не будем, а когда вы кончите, сразу за работу…

— Нельзя. Техника безопасности. С меня шкуру снимут. А вдруг труба взорвется?

— Чтоб у такого парня да взорвалась труба… — начал было новый заход Олег, но посмотрел на Ванечку и махнул рукой. — Непробиваем. А где грунт будешь брать для засыпки траншеи?

— Это уж моя забота.

— Извини, но и моя тоже, — возразил Олег.

Это было важно. Землю для засыпки траншеи надо было привезти со стороны — это не раз втолковывал Олег. Газопровод-то идет по живому телу памятника, по самому святилищу, хотя и с краю; вынутый еще до прихода археологов экскаватором грунт пока не обследован, а его нужно перебрать до последней щепотки — возможны находки. Словом, сыпать эту землю назад в траншею нельзя — нужно откуда-то привозить…

— Да помню я, — сказал Ванечка. — Пять самосвалов заказал. Из города со стройки грунт будут возить. Ты лучше времени не теряй. В ваших же интересах. Начинайте паковать манатки, вам сегодня уехать надо, чтобы завтра с утра мы могли приступить к испытаниям.

На том и разошлись. К вечеру лагерь опустел. Спустились в город. У Зои с Олегом места для всех не хватило, и кое-кого моя мама взяла ночевать к себе. Мы с Лизой, подумал я, убрались вовремя.

Однако Олег не был бы Олегом, если бы на том успокоился. В средине следующего дня — а это уже пятница 28 июня — позвонил на кордон, спросил, не проходили ли самосвалы. Нет, не проходили. Но это не единственный путь, каким они могли ехать…

Через час позвонил опять. Нет, все по-прежнему… Его снедало беспокойство. Но, с другой стороны, знал за собой этот грех — был суетлив. И все же не выдержал, вызвал машину и ринулся  т у д а. С ним увязался бородач.

Приготовился выслушать Ванечкины упреки («Вот черти принесли…»), но и ответ был готов: если сегодня все у вас закончено, то завтра мы вернемся — зачем время терять! Дело не терпит.

Приняв решение, оказавшись в машине, он был — я знаю Олега — весел и нетерпелив, как новосел или как влюбленный. В конце концов, ему нечего терять. Ну боднет его Ванечка за настырность — к этому ли привыкать! Все и так знают, что он, Олег, настырный. А как иначе? Да ты пойми, мил человек, что нам просто невозможно по-другому. Ведь кто у нас самый бедный? Минпрос, Минздрав и мы, министерство культуры. Это вы, скажет он Ванечке, ухари-купцы да подрядчики, ворочаете бессчетной почти деньгой, машинами и фондами, и нам иногда от ваших, благодетели, меценатских щедрот перепадает, но без настырности нашему брату не обойтись…

Сколько раз я слышал от него эти рацеи! Меценатство, говорил он, оскорбительно, откуда бы ни шло, потому что зависимость невольно рождает чувство неполноценности. Что-то в этом есть…

Вот так и ехали по прекраснейшей своими видами, всегда ухоженной благодаря охотникам лесной дороге, не замечая в этот раз ее красот. И наконец вырвались на яйлу.

Все остальное, что произошло, было под стать самой яйле, под стать загадочному древнему святилищу — непостижимо и в то же время примитивно просто.

Притормозили у пересечения газопровода с асфальтом, аккуратненько свернули вправо на грунтовку и, переключив скорость, стали карабкаться на бугор, откуда открывается вид на раскопки.

На бугре предусмотрительно остановились. Техника безопасности! А ну как с Ванечки начнут шкуру снимать!..

Однако ни Ванечки, ни его мотоцикла не было видно. И вообще людей здесь не было. Только рычал экскаватор.

Как Олег сам мне потом говорил, первая мысль была: «Ура! Завтра можно возвращаться». Траншея была почти засыпана.

Но откуда они все-таки возили землю? На кордоне не видели самосвалов. Да и здесь никаких следов. Как могли так быстро управиться? Машинам-то надо было сделать по несколько дальних ходок… И вдруг увидел, что экскаватор черпает землю для засыпки траншеи с еще не тронутой, не раскопанной части святилища. Не из отвала даже, а с самого святилища! И бросился вперед, вопия: «Что вы делаете?! Что вы делаете?!»

Но чего, собственно, кричать, когда дело сделано, если никого там нет, а экскаваторщик за грохотом мотора все равно ничего не услышит?.. Олег кинулся к ковшу и ухватился за него. А что было дальше, почти не помнит.

Когда Зоя снова позвала меня к Олегу, он уже размяк, отошел; с причесанными любящей жениной рукой длинными власами и бородой выглядел даже благообразно. Отец благочинный. А что? — по возрасту вполне мог бы и быть. Горяч и суетлив, правда.

Зоя с Никой вышли, а я присел рядом с кроватью. Молчали. У Олега не было сил, а у меня охоты вести разговор. О чем говорить? О том, какой подлец Ванечка? Но мне казалось, что не так уж он и виноват. То есть виноват, конечно, но не в нем дело. Его, скорее всего, сломали, смяли. Обычный прием: тут план горит, коллектив без премии остается, у людей семьи, дети, а он чикается!.. Нет самосвалов, нет! Понимаешь? Ну и что, что заказывал? Значит, в другом месте оказались нужнее. Конец месяца, квартала и полугодия, процентовки надо закрывать — ежу ясно, а этот все не поймет…

А может, и ломать не пришлось — просто с глаз прогнали. Послали. Подальше.

Словом, мог бы я сказать Олегу, под цифру ты попал, милый, под последнее число месяца-квартала-полугодия, как под заднее колесо автомобиля. Кстати, многие почему-то попадают именно под заднее колесо.

Но этого говорить не следовало. Это пустое, это вчерашний день, а нужно думать о завтрашнем. О жизни и работе, о надежде. Банальнейшие в сущности слова, но иногда именно они, бесхитростные, необходимы. Будешь жить — значит, надо надеяться и необходимо работать. Не падать духом, а воспарить к надежде.

Смешно? Ну и посмейся.

Что в людях живет, то и нас не минет.

Вернулись Зоя с Никой, и Зоя сказала: а что тебе здесь сидеть? Иди домой. И Олег сказал: иди.

«А ты?» — спросил я Зою, но она только улыбнулась, и стало ясно, что с нею равняться не следует, у нее другие и права и обязанности. Мягко, но отстранила. Никогда прежде этого не было.

И я подумал: а ведь и впрямь пора. Не идти, а ехать. Поживу еще несколько дней, разберусь до конца в бумагах, дождусь, когда чуть оклемается Олег, и в путь. Домой, к работе, к Лизе.

На выходе в вестибюле мыла пол старуха. Я старался пройти посуху, когда она окликнула:

— Молодой человек!

Я не сразу отнес это к себе. А она:

— Молодой человек, ты случайно не Санька — Маши Пастуховой сын?

Я развеселился и подумал: жаль, что никого нет рядом. Справку бы тебя, бабуля, заставить написать и заверить ее печатью. Оказывается, есть еще люди, для которых я — Санька и молодой человек, а моя мама — Маша Пастухова.

— Случайно это я — Санька Пастухов. А вы как узнали?

— Так у тебя с отцом одно лицо. Я еще когда Маше говорила: что ты в нем нашла, черном да носатом?

— И я, значит, такой же?

— Никак обиделся? — встревожилась, а скорее только сделала вид, будто встревожилась, старуха.

— Ну что вы! Какая же обида, если похож на отца?..

— Вот и я так думаю. Я их еще в госпитале знала. Я сперва раненой в том госпитале была, а потом вылечилась и осталась. На фронт, сказали, больше не гожусь, главной над всеми сестрами и санитарками поставили. Меня даже офицеры боялись. Всё их гоняла. И Маше — смотри, говорю, девка, допляшешься… Только он ничего, как раз порядочным человеком оказался…

Не часто услышишь такое о родителях. Прелесть!

— Сколько же вам лет?

— А семьдесят пять.

— И все работаете?

— С перерывами. Рожать пришлось и внуков нянчить. Сейчас опять пошла. На людях веселее. Да и детям помогать надо…

Ну что ж, думал я, идя по тропке через лес, в котором построена больница, старики свой крест вынесли — неужели мы не сдюжим?

ПОИСКИ КИММЕРИИ

Рассказы

И ВСЕ ОСТАНЕТСЯ КАК БЫЛО

До чего же это нудно — ждать. Сначала не давали машину. Потом где-то сгинул кассир, а без него кто же выдаст командировочные? Затем взбунтовался шофер. Ему не хотелось ехать на чужой машине черт знает куда, да еще и надолго, но он почему-то не говорил об этом прямо, а только мрачно задавал завгару чисто риторические вопросы:

— Ты со своей женой спишь? Ну скажи. А с моей кто будет спать? Ты будешь?

Маленький завгар ежился, его эта демагогия пробирала до костей, и неизвестно, чем бы все кончилось, не появись наш Самый Главный — Костя, который бодро гаркнул:

— Будет! Пиши доверенность. Эх, Митя! Ешь сало с маслом, мажь боты дегтем и будь здоров. Поехали, братцы!

Шофер неожиданно безропотно сел за руль, дернул ручку стартера, и мы поехали.

Все остальное было сделано со строжайшим соблюдением правил. У ворот дали протяжный и пронзительный гудок, от которого испуганно взмыли в небо все окрестные голуби и вороны. На выезде из города дружно покинули автобус и рысцой ринулись в «гадючник» дяди Васи:

— За Киммерию!

Словно принося жертву, каждый отплеснул какую-то малость из своего стакана на пол. Вообще-то все эти «жертвоприношения» — пижонство, ну да ладно уж.

Нет ничего лучше сухого вина с нарезанной крупными ломтями брынзой.

— Будем!

Шофер Митя мрачно пил томатный сок, и мы, радуясь, чувствовали себя перед ним виноватыми. Но древние киммерийские боги теперь должны были горой стоять за нас.

А несколько минут спустя наш микроавтобусик бодро устремился на восток.

Конечная цель — Керчь, где со дня на день должна начаться осенняя хамсовая путина, но по дороге следовало побывать на строительстве Северо-Крымского канала, хотя бы ненадолго заскочить к дяде Мигуэлю Мартынову на Караби-яйлу и, наконец, заехать к буровикам, которые ищут нефть и газ в степи за Акмонайским перешейком. Шоферу Мите и машине предстояло показать, на что они способны.

И вот первое распутье в «райском» городке (райунивермаг, райбольница, райцентр, райисполком и т. д.) на скрещении четырех или пяти дорог.

Где овцы — отогнаны в долины или все еще пасутся в горах? (Дядя Мигуэль должен быть с отарой.) Ответа не добьешься. С метеостанцией — единственным местом, где на яйле постоянно живут люди, — можно связаться только по радио. Говорят, правда, что там, наверху, уже выпадал снег. Просто не верится. Здесь, в долинах, совсем недавно кончили убирать виноград, а поздние яблоки и айва не сняты с деревьев. Лозы еще не начали терять лист, он пожух и побагровел; огромные тополи чуть тронулись желтизной. Обильные ночные росы вызвали привычное и все-таки не перестающее удивлять чудо: накануне вечером мертво черневшие озимые поля утром вдруг дружно зазеленели.

Так застанем мы дядю Мигуэля в его кошаре на западном краю яйлы у границы букового леса или он уже откочевал со своими овцами на теплые склоны, поближе к морю?

Была не была! Чем мы рискуем?

Эй, Самый Главный, Костя, беги в раймаг! Мигуэль Мартынов — трезвенник, но стаканчик выдержанного сухого (с виноградников Солнечной долины) пригубить, сидя вечером у костра, и он не откажется. Если бы вы знали, что за человек дядя Мигуэль!

Эй, Митя! Сигналь «по коням» и крути вправо. Дорога известна: сначала одно маленькое сельцо, знаменитое на всю округу больницей, в которой лечат алкоголиков, затем другое, ничем не примечательное селеньице, а дальше — все вверх и вверх, пока не закипит вода в радиаторе и не заложит уши от высоты.

Вряд ли в природе есть что-нибудь неожиданнее крымской яйлы. Я говорил это уже не раз, но, что поделаешь, приходится повторять: точнее не придумаешь.

Когда смотришь с юга, со стороны моря, на каменные осыпи и отвесные обрывы гор, то кажется, что и там, за видимой тобою кромкой, громоздятся скалы и остроконечные пики. Но поднимаешься наверх, выходишь из-за последнего поворота — и вместо ожидаемого нагромождения утесов видишь тихую до звона в ушах, раскинувшуюся до самого горизонта слегка всхолмленную степь. Типчак, таволга, чебрец, клевер, зверобой, нежно-лиловые звездочки цветущих и весной и осенью до самых морозов крокусов…

Затерянный мир с табуном полуодичавших лошадей, с пахнущими сыростью провалами карстовых пещер (в их подземных залах, галереях, узких лабиринтах текут бесшумные ручьи, голубеет под лучом фонарика лед, неслышно растут диковинные заросли гипсовых сталактитов и сталагмитов); с островками букового леса, самого, наверное, жестокого из всех лесов — здесь нет молодой поросли, подлеска, столетние старики дружно сомкнули кроны, закрыли небо — земля и солнце только для них; с изломами и обнажениями древних известняков, которым там и не посчастливилось стать мрамором; с тысячами, десятками тысяч птиц, которые дважды в году собираются здесь — весной перед броском на север и осенью перед прыжком через море и дальше на юг[6].

На яйле рано ложится и поздно задерживается снег, часты туманы и нередки ураганные ветры. Отсюда время от времени на побережье и море срывается бора, которая ломает деревья и уносит крыши, ее предвестник — неподвижная, плотная гряда облаков, висящая над самым горным обрывом.

Яйла — это емкий, многообразный и противоречивый мир. Сначала удивит, а потом в чем-то покажется родной и близкой. Невмоготу, скажем, стали человеку южнобережные райские кущи — пыльные лавры и тощие смоковницы, магнолии и мушмула — поднимись в горы, выйди на открытые северным ветрам склоны и отдохнешь душой среди рябин, дубов, кленов да изредка встречающихся берез.

Яйла поразит первозданным покоем и непременно настроит на тревожный лад. В чем причина этой тревожности? Кто ее знает. Но она плотно насыщает попавшего сюда человека, как влага пористый камень. Непонятное беспокойство и ожидание чего-то необычного. От них не уйти. Здесь чувствуешь себя невероятно далеко от всего остального шумного мира, хотя в то же время знаешь, что он рядом. А для нас самим олицетворением этого мира был жалобно воющий на второй, а то и на первой скорости автомобиль. Как трудно ему, бедняге, давался подъем! Он использовал каждую возможность взять разгон, запастись движением и отчаянно кидался в петли щебенистой дороги. Все время казалось: если запалится, станет — дальше не пойдет, не сможет. Хотелось помочь ему, невольно напрягались мускулы, а тело подавалось вперед. Но автобусик пока со всем справлялся сам. Наконец он выскочил на яйлу.

Овец не оказалось. Правда, снега тоже не было. Да он, наверное, еще и не выпадал. Просто накануне на все окрест легла густая и тяжелая изморозь. А когда пригрело солнце, она, стеклянно звеня, осы́палась и изошла, растаяла.

Поднявшись выше, мы увидели покрытый инеем лес. Ветра не было, солнца на всех не хватало, и нижние ветки грузно провисали, а верхние, освободившись ото льда, сами по себе слегка пошевеливались, испытывая видимое облегчение.

Но овец не было, и значит, дядю Мигуэля нам в этот раз не видать. Такая жалость! А я уже настроился на встречу с ним, ждал, когда к нам кинется и весело нас облает Джулька, а барашки будут звенеть своими разноголосыми колокольцами. Ни у кого на всей Караби (а может, и не только на ней) нет такой отары. Овечки чистые, беленькие, и десятки разноголосых колокольчиков. Каждую овцу Мигуэль Мартынов знает, холит, на каждую смотрит с нежностью, и, наверное, поэтому противоестественной кажется сама мысль о том, что вот он сейчас встанет, ласково поманит одну из них, а потом зарежет, чтобы приготовить шашлык к вину, которое привезли гости. Но так бывало и будет. А затем — разговор о воде, об овцах, об умнице Джуле, которая и без чабана пригонит овец к кошаре и собьет в кучу, о холодных туманах, когда в шаге ничего не видно и бьют в рельс на метеостанции, чтобы ты мог сообразить, где находишься и куда идти (нет ничего тоскливее этого лязга), о яйле, о детях, о жизни. Старик говорит быстро и патетически, мешая русские слова с испанскими. Жаль, что мы не все поймем, однако станет ясно, почему Мигуэль Мартинес, республиканец и участник французского Сопротивления, сейчас здесь, на этой яйле: она хоть чем-то — колоритом, пейзажем, жесткостью — приближает к дому, который он, старик, покинул еще сравнительно молодым человеком.

Увы, но на этот раз мы не посидим вечером у костра с дядей Мигуэлем.

— Мартынов? — переспросил паренек с метеостанции, лихой мотоциклист (всадников давно заменили мотоциклисты, и лошади забыли о шпорах). — Это который нерусский? Угнал. Уже угнал…

На стоянке Мигуэля Мартынова темнело обложенное камнями кострище. Из родника рядом бесшумно сочилась вода.

— Ну и что дальше? — спросил я: вот, мол, проваландались бог знает сколько, а теперь попали в пустой след.

— Ничего, — бодро отозвался Самый Главный. — Раз мы здесь, надо осмотреться. Чтоб не приезжать на разведку второй раз. А может, кое-что и сегодня сделаем. — Потом глянул на нас, все-таки помрачневших, и внушительно добавил: — В группе должен быть смех. Если нет смеха, будет уныние.

— Гы-гы-гы, — изобразил веселье шофер Митя и стал разворачивать машину. Как ни упирался автобусик, как ни взбрыкивал колесами, разбрасывая грязь, Митя загнал его задом на бугорок, чтобы потом можно было завести мотор с разгона.

Мы полезли пешком на гору. Подниматься было нелегко, но вид открылся великолепный. Глянешь на юг — отвесной стеной вздымается море; горизонта нет, вода сливается с голубовато-серым осенним небом. На запад, к склонам Демерджи, несколькими застывшими волнами уходит лесной массив, смягчая и облагораживая, как это может сделать один только лес, неровности земли. На севере яйла переходит в мощный широкий увал, который словно бы низвергается в таврическую степь. На восток до самой Феодосии неровными грядами протянулись горы. И все это подернуто дымкой, сдержанно высвечено солнцем, так что рельеф «работает», мир не кажется плоским, определенно, но не навязчиво выделяется каждый план.

А милые подробности ближайших окрестностей! Повернешься и ненароком вдруг увидишь среди древних голубых камней недавно родившийся шампиньон. Какая нелегкая вывела его в этот мир в канун снегопадов и морозов? Ведь пропадет, если уже не пропал. Ни дать ни взять — младенец, появившийся на свет перед самой войной. А рядом, на юру, ветровой бук, корявый, изломанный, кряжистый. Ничего в нем нет от спокойной мощи и степенности буков — лесных великанов, которые, однако, и растут такими дебелыми да гладкими потому, что прячутся за спины гор или просто селятся чуть пониже. Я понимаю, что деревья не сами выбирают себе жилье и прописку, но все-таки… И вот что любопытно. Если тот могучий лес, по существу, мертв, на земле стелются только мох или опавшие листья, то к корням этого расхристанного и, казалось бы, несчастного бука, глядишь, лепятся и солнцецвет, и молочай, а то и знаменитый эдельвейс-ясколка. Для всех хватает места, солнца, ветра.

Смотреть было на что. И смотрели бы. И каждый, наверное, видел бы свое, думал о своем. Но, опоздав однажды, следовало помнить, что через несколько дней в Керчи начнется осенняя путина, а нам еще нужно побывать на канале, заглянуть на буровые к нефтеразведчикам и, может быть, заехать на Казантип… Поплелись вниз, скользя на толстой подстилке из темно-бронзовых плотных листьев.

Шофер отпустил тормоза, и автобус покатился. Потом Митя «воткнул» скорость, чтобы завести мотор, но не тут-то было. Мотор несколько раз чихнул, а заводиться не спешил. Бугорок между тем кончился. Мы стали. Сначала на это никто не обратил внимания, галдеж в машине продолжался. Митя дернул ручку стартера, он коротко взвизгнул и тут же замолк. Митя, шепотом выругавшись, выпрыгнул из кабины, откинул сиденье и сорвал клеммы аккумулятора.

— Замыкает, зараза, — сказал он, и это было понято как сигнал тревоги.

Крутили ручку. Не помогло. Толкали, стараясь разогнать машину. Тоже впустую. Загнали под конец автобусик туда, откуда сами уже не могли вытащить снова на дорогу. Опять начали крутить ручку…

Чтобы приободрить общественность, наш Самый-Самый, Костя, несколько раз повторил:

— Для физкультурника главное — пропотеть.

Поскольку эта цель была давно достигнута, кто-то не выдержал и попросил его заткнуться.

На небе появилась первая, похожая на кристалл с острыми краями звездочка. Воздух сделался заметно жестче. Похолодало.

Яйла стала сосредоточенно, угрожающе тихой. Далеко, на гребне холма, возник и тут же пропал небольшой табун лошадей.

То ли для того чтобы показать эрудицию, то ли чтобы скрыть растерянность, Костя говорил об аккумуляторе, который, по-видимому, «сел», о свечах, которые, наверное, «забросало», о карбюраторе — он, кажется, «засосался». Митя угрюмо отмалчивался.

Я в технике ничего не смыслю и потому был уверен в другом: наш похожий на ишачка автобус попросту заупрямился, и сегодня мы, судя по всему, с места его не сдвинем. А раз так, то, пока еще окончательно не стемнело, самое время позаботиться о сушняке для костра. Главное — не стервениться от неприятностей, расслабиться после сумбурного дня, не терять чувства юмора и помнить, что утро вечера мудренее.

Костер всегда прекрасен. А я давным-давно не сидел возле него так вот по-настоящему, когда огонь разведен не ради баловства или туристской экзотики, а потому, что в нем есть истинная нужда, и теперь наслаждался. Остальные, видимо, испытывали то же.

Алюминиевая кружка обошла два круга, от буханки хлеба остались на газете одни крошки, опустели жестянки из-под баклажанной икры и бычков в томате[7] — настало самое время перекурить. Мой сосед Саня, милый, белобрысый паренек (он разок передернул, и кружка, сделав зигзаг, направилась прямо ко мне), не стал даже доставать свою цацку — зажигалку в форме пистолета, а прикурил от головешки. Я в этом увидел признак благостного настроения. И Митя против обыкновения не хрондучал (но этот, может быть, от сознания собственной вины). Больше того, Митя попытался приободрить остальных, хотя нужды в этом и не было. Он сказал:

— Это еще что! И выпивка и закуска. Рай. Вот в сорок шестом голодали так, что задница паутиной заросла.

Повеселевший Саня повернулся ко мне:

— Это не мешало бы и записать.

Я кивнул. Чудный парень. Когда вертели ручку и толкали машину, ему досталось больше всех. Костя подначивал:

— А ну, боксер, покажи себя!

Я сперва не понял, что «боксер» это и есть Саня. Бывают же такие ребята: в одежде кажется худым и хрупким, как сухарь, а разденется — ну и ну… Широкая, мощная грудь, бугры мышц на плечах, крепкая шея. Таким был и этот мальчик, без пяти минут солдат — он знал, что еще в нынешнем году пойдет служить.

Да, Митя выдает перлы. Прямо своей широкой, промасленной ладонью черпает из родника народной мудрости. Но Самый Главный, Костя, был не таков, чтобы кого-то при нем отличали, а он сам оставался без внимания.

— Записать, конечно, можно, — сначала согласился он, а потом возразил: — Только это пустяк. Подумаешь, присказка! Я их миллион знаю. Мне вот историю один чудак недавно рассказал…

Мы расположились поудобней: почему бы и не послушать?

— …Живет мужик в Керчи — фамилию, правда, не помню, а врать не хочу. Совершенно потрясный мужик. О нем даже в газете писали. Сам не читал, а говорят, здорово написано. Про то, как этот мужик в десантах высаживался, как немцев бил. Герой! Он ротой морской пехоты командовал. Ну а что такое морская пехота, каждый знает. Ребята — оторви и выбрось. Сила. Так он даже среди них отличался. Когда высаживались в Эльтигене, ранили его. Не то мина рядом разорвалась, не то очередью срезали — врать не хочу, — только посекли его здорово, весь оказался в дырках. Так матросы его — на плащ-палатку и с собой в атаку потащили. А он лежит на плащ-палатке, кровища хлещет, а духом не падает — пистолетом размахивает и еще командует. «Полундра! — кричит. — Бей фрицев!» Сила. Ну и разное там другое про подвиги. Он еще немало чего натворил. А что вы думаете — мужик здоровый, отчаянный… И кончалась статейка призывом: где, мол, ты, позабытый герой? Откликнись, старик! Он взял и откликнулся. Про это тоже написали. А керчане — они молодцы в этом отношении — пригласили его к себе, с ходу дали приличную квартиру, устроили на работу. Там он теперь и живет.

Думая, что история закончена, Алик вежливо согласился:

— Любопытно.

Я до сих пор ничего не сказал об Алике, а ведь это он, по сути, был у нас самым главным. Костю только называли так — он все шумел по административно-хозяйственной части, а удача или неуспех дела, ради которого мы ехали, зависели от Алика. Это понимали все и потому даже перестали хохмить по поводу эспаньолки, которую Алик отрастил, как я думаю, не из простого пижонства, а для солидности. Бородка, обручальное кольцо, тихий и неторопливый говор, привлекавший, однако, внимание, — в этом была какая-то законченность.

Саня (тень Алика) тоже кивнул головой.

Но неожиданно возревновал Митя:

— Знаем мы эти газеты. Им абы гроши да харчи хороши — что хотишь напишут. Ты такое, чтоб никто не знал, расскажи. Вот, помню, лежал я в больнице, отощал совсем. «Сестра», — зову. А она: «Что такое?» «Закрой, — говорю, — сестрица, форточку, а то меня уже три раза сквозняком сдувало…»

— Тоже, пожалуй, можно записать, — улыбнулся Саня.

Записывать, ясное дело, должен был я.

— Темные люди, — отмахнулся Костя. — Я только половину рассказал. Слушайте дальше. То, что в газете написано, — цветики. Ягодки потом были. Ранили его когда? При высадке. А они в Эльтигене сорок дней держались. За это время серьезная рана не заживет. После аппендицита и то бюллетень на месяц дают, а аппендицит это же — тьфу! А десанту полная хана пришла, решили прорываться в Керчь. Что делать с ранеными? С собой не возьмешь. Бросили их. А немцы, когда взяли Эльтиген, были злые, как собаки. Выволокли наших раненых, покидали у дороги — видно, пострелять хотели. Как вдруг появился ихний генерал. Остановил машину, вылез на дорогу, глянул на раненых и говорит своим немцам: «Эх вы, — говорит, — лопухи. Только и умеете, что раненых добивать. Если бы вы были такими солдатами, как эти русские, то фюрер давно бы уже в Москве был и война закончилась». Потом еще матюкнулся пару раз, сел в машину и уехал. В общем, не стали раненых расстреливать…

Костя обвел нас взглядом — слушаем ли? Мы слушали.

— …И началась жизнь в плену. Дело известное: голод, чуть что — прикладом в зубы, а то и к стенке…

Он говорил как по писаному, и я подумал, что так вот бойко, будто по писаному, мы говорим обычно о вещах, которых на собственной шкуре испытать не пришлось. Знал бы наш Самый Главный, как это «чуть что — прикладом в зубы»!.. Я даже улыбнулся: «дело известное…» Откуда оно тебе известно?

— …Ясное дело, — с той же легкостью продолжал Костя, — этот морской пехотинец, когда стал немного на ноги, решил бежать…

«С какой простотой, — думал я, — мы сегодня говорим об этом!..» Я ведь тоже бежал, и должен сказать, что это было самое отчаянное решение в моей жизни. Не знаю, смог ли бы я теперь решиться на это. А Костя рассказывал:

— Поймали его, избили и опять в лагерь. Через какое-то время он снова бежал. Поймали, сунули в штрафной лагерь. Еще повезло — запросто могли шлепнуть. А он по новой бежал. Решил идти до конца — такой это мужик, старший лейтенант, между прочим. Или убьют, мол, или удеру. Конец войны застал его не то в тюрьме, не то в лагере смерти — точно не знаю, а врать не хочу. Когда наши освободили, от него оставались кожа да кости. Первым делом заключенных наши подлечили и подкормили. А потом начали расспрашивать, что и как. Ну старший лейтенант и выложил, как воевал, где попал в плен, сколько раз бежал. Следователь видит — не жизнь у человека, а фантастический роман. И в воду он первым с катера прыгнул, и дот гранатами забросал, и ранен не то в пятнадцати, не то в двадцати местах, и ротой командовал с плащ-палатки, которую матросы с собой в атаку волокли, и генерал немецкий о нем какие-то слова говорил, а из плена пытался бежать вообще несчетное число раз… И — пожалуйста! — остался живой и даже вроде бы здоровый. И подумал следователь: а мыслимое ли это дело? Может такое быть? Нет, решил, не может. Одним словом, отправили этого морского пехотинца с другими такими же далеко на восток — в телячьем вагоне и под охраной. А старший лейтенант этот был ужасно самолюбивый — сами знаете, каких ребят туда отбирают. Он и сейчас, говорят, такой. Как увидит несправедливость, аж трясется весь, а вообще в жизни, если по-хорошему, человек легкий и веселый. Представляете, что он должен был чувствовать, когда ему не поверили? Как вы со мной, думает, так и я с вами. Отчаялся и озлобился. Не верите, что от немцев убегал? А я и от вас убегу. Представляете? И убежал. Сила. Только не так просто это получилось. Напоролся на часового. Что делать? Обойти нельзя, некуда обходить. А заметит часовой — чикаться не станет, убьет. И он свернул шею часовому. «Языков»-то, случалось, на фронте и голыми руками брал…

— Так то же немец, враг, а это свой! — воскликнул Саня. — Свой!

— А что было делать? — неожиданно поддержал Костю шофер.

Саня, будто за поддержкой, повернулся к Алику. Тот машинально теребил двумя пальцами бородку, к которой не успел привыкнуть.

— А в самом деле, что делать? — негромко сказал Алик. — Кто прав, кто виноват? Двух правд, говорят, не бывает. Не знаю… В природе проще: прав волк, прав заяц, и все это называется борьбой за существование… А представь себя на месте часового… Тебе, кстати, в каких войсках служить?

— Флот, — буркнул Саня.

— Ты представь себя на месте часового. Он обязан стрелять, чтобы не допустить побег. В этом его долг. Он не знает, кто бежит. Может, это шпион. А теперь поставь себя в положение этого морского пехотинца…

— Пятнадцать лет ему, говорят, дали, — подсказал Костя.

— Да, — кивнул Алик. — А за что? Я слышал эту историю. Один умник мне говорил: лес рубят — щепки летят. Так чего ж ты сам не хочешь быть щепкой? В лесорубы лезет. И старшего лейтенанта мне показывали. Такой проситься не станет, все возьмет на себя.

— Но часовой-то — свой человек, наш солдат. Он не враг. При чем тут часовой?

— Да, часовой тоже не виноват. Трагедия.

— Надо было писать, жаловаться…

Вмешался я:

— Кому? Обычного суда в таких случаях не было. И жаловаться тоже было некому.

Бедный Саня был похож на зайца, который куда ни кинется, везде натыкается на оскаленные пасти хортов. Это ощущение свалилось на него так сразу, было таким непривычным, что парень вдруг встал и пошел в лес, который теперь уже не был пустым — его плотно заполнила темнота.

Я поднялся следом:

— А это, пожалуй, правильно — дров до утра не хватит. Пошли за хворостом.

— Ну вот, — сказал Костя, — а вы говорите — газета. Такое ни в какой газете не напечатают. Слабо.

Я промолчал.

— А что ему за квартиру дали? — поинтересовался Митя.

На этот раз не выдержал Алик:

— Боже мой! Да разве в этом дело? При чем тут квартира?

— Ишь, шустрый какой! — отозвался из темноты Митя. — «При чем тут квартира»… Кооператив построил, и теперь ему хоть трава не расти. «При чем тут квартира»… А меня это, представь себе, очень даже интересует.

Алик только махнул рукой.

…Костер грел, радовал, тянул к себе. От него не хотелось отрываться. Издали он напоминал маленькое солнце — таким оно, наверное, видится из космоса сквозь россыпь время от времени закрывающих его комет, болидов, планет. На расстоянии отдельные языки пламени скрадывались, глазам представал лишь сгусток плазмы, источник тепла и света.

Поиски хвороста в темноте — занятие не из самых увлекательных, чем-то оно напоминает ловлю последней, ускользающей фасолины в похлебке. Однако прошло немного времени, и у нас опять были дрова. Снова загрузили костер, и он притих, засопел, помрачнел, будто собираясь с силами. В ту ночь наш костер был единственным на Караби-яйле и его, должно быть, хорошо видели с пролетавших мимо самолетов.

Разобрали спальные мешки, но ложиться никому не хотелось. Последний раз пустили по рукам кружку.

— За аса крымских дорог, неутомимого рационализатора и общественного автоинспектора товарища Митю, — предложил Костя.

— Я, выходит, и виноват, — пробурчал Митя. — Что я — напрашивался? Заставили ехать на чужой машине…

— Полез в пузырь, — констатировал Костя. — Никто к тебе ничего не имеет… Слушайте, граждане, — вдруг оживился он, — московское время — двадцать часов, светает не раньше половины седьмого. Времени впереди навалом. Что будем делать?

Мы молчали.

— Задаю наводящий вопрос, — сказал Костя. — Что делают сейчас остальные цивилизованные люди?

— Смотрят телевизор.

(Наверное. Хоккей или КВН. Сидят, уставившись в экран, как когда-то их предки сидели в семейной пещере и смотрели на огонь, а потом, когда наступало время, зевали, отходили ненадолго в сторонку, возвращались и укладывались спать.)

— Еще рано.

(Точно. Сейчас они спешат домой после занятий. Сегодня день политучебы. Семинар на тему «Историческое значение…»)

— А я бы уже был в пивной, — сказал Митя.

(Тоже верно. Своеобразный шоферский рефлекс. Целый день милиция нюхает шофера, как розу, разглядывает, как призовую красавицу, подозревает в разных грехах, как ревнивая жена, зато вечером шофер сам себе хозяин. Группки сосредоточенных людей возле бочек и ларьков. Ручных насосов нет — все механизировано. Застоявшийся кислый запах перемешался в подвальчиках и винных магазинах с запахом сырых опилок. Сиплый голос продавщицы: «Кто там опять курит?» — и цигарка втягивается в рукав.)

— Теперь подобьем дебет-кредит, пока Митя не заговорил про любовь. Телевизора мы не захватили, даже транзистора нет. Так пускай каждый выложит одну киммерийскую историю. — Костя повернулся ко мне: — Как ты писал? «Мы вам расскажем о молодости этого древнего края…» Валяйте рассказывайте.

— Декамерон? — спросил Алик.

— Нет, давайте без пошлостей, — поморщился Костя, и в выражении его глаз, в складке губ появились брюзгливость и чопорность. Ах, какой респектабельный, какой интеллигентный человек, какой примерный член месткома, наш Самый Главный. И притом, оказывается, он не только административно-хозяйственный маг, но и массовик-затейник!

— С тебя и начнем?

— Я свое рассказал. Давайте по кругу. Следующий Алик.

Алик не стал упираться. Только подергал бородку и спросил:

— А что значит «киммерийская» история? Об этих местах? — Костя кивнул. — Тогда я о своем знакомом. Есть у меня в Феодосии знакомый таксист — назовем его дядей Федей. По-моему, грек, но пишется, наверное, русским, — в сорок четвертом году их семью не тронули, не выселили. Город знает, что называется, от и до…

Митя фыркнул:

— Тоже мне город — две улицы и полтора переулка.

— Это ты оставь, — мягко возразил Алик. Есть у него такая обезоруживающая манера говорить — как с малым дитем. — Прекрасный город. Запустили его, застраивают неумно, а сам по себе — чудо. Одни эти генуэзские башни чего стоят… Дядя Федя, между прочим, тоже иногда шпильки пускает о городе и земляках. Вот, дескать, чудаки: до сих пор спорят, где похоронен Айвазовский — в церкви святого Сергия или в монастыре святого Геворга. Нечего им, мол, делать. А самому, вижу, до невозможности это нравится: не о чем-нибудь, а о знаменитом маринисте спорим… Я как-то сказал, что не считаю Айвазовского великим художником, и сразу увидел: расстроился. Сначала перевел разговор на другое, а потом и совсем замолчал. А дядя Федя не любитель молчать…

— Трепач, одним словом, — опять всунулся Митя, но Алик не обратил внимания.

— У них, в Феодосии, Айвазовский — кумир. Культ личности Айвазовского. Так вот о дяде Феде. Милый человек. Развлекается как может. Подрядили его раз киношники ездить выбирать натуру для съемок. Целую неделю из-за баранки не вылезал. С утра до вечера. Киношники что ни посмотрят: нет, не то. А он безропотно — опять за руль и поехал дальше. А однажды глянул на счетчик и говорит: «Теперь поехали, куда я вас повезу». Покатили. Вылезли из машины и ахнули: как раз то, что нужно. «Чего ж ты нас сразу сюда не повез?» А дядя Федя смеется: «Зачем спешить? Я с вами за неделю месячный план выполнил». Он с самого начала это место имел в виду…

— Жулик, — снова не выдержал Митя.

Алик рассмеялся.

— А однажды был такой случай. Едет он с этими киношниками, режиссер и говорит: «Пивка бы…» А очередь у бочки на полквартала. Не спешат, повторяют, вяленых бычков грызут. Дядя Федя подмигнул: «Сейчас сделаем». Вылез из машины, полез в багажник, достал штатив для кинокамеры и начал устанавливать возле очереди. Потом оборачивается к режиссеру: «Так годится?» Тот, хоть и не понимает ничего, кивает: да, мол, вполне. Из очереди спрашивают: в чем дело? что случилось? А Федя: «Ничего. Тунеядцев для «Фитиля» будем снимать…» Через полминуты очередь как ветром сдуло…

Дядя Федя вызывал симпатию и мысль: нам бы такого шофера.

— Был с ним и такой случай, — продолжал Алик. — Возвращается из рейса, видит: военный бронетранспортер у въезда в город стоит. «Что случилось, солдат?» — «А черт его знает. С мотором что-то». — «Помочь?» — «Давай, если можешь». Солдат-водитель молоденький, а дядя Федя всю войну на танках и самоходках прошел. «Ладно, — говорит. — Только ты меня потом на своем бронетранспортере в гараж подбрось. Так, чтоб я сверху за пулеметом стоял. Хочу молодость вспомнить». «Давай, — соглашается солдат. — Лишь бы выручил». А чего ему не соглашаться — пулемет-то все равно не заряжен. И вот минут через сорок во двор гаража вваливается здоровенный бронетранспортер, а сверху на нем дядя Федя. Все, конечно, высыпали, окружили, загалдели. А Федя вдруг крутанул пулемет, щелкнул затвором и мрачно говорит: «Теперь я с вами потолкую…» Народ замер. «Всех стрелять не буду, — говорит, — все отойдите, а ты, механик, ни с места. Прощайся с жизнью». И опять клацнул затвором. Тут механик как рванется. Запетлял, как заяц, упал, опять вскочил… А дядя Федя хохочет: «Теперь вы видите, что это за человек? Может он в нашем передовом коллективе быть председателем профсоюза?..»

Мы тоже смеялись, а я подумал, что не худо бы познакомиться с этим дядей Федей. У нас с Аликом уже не раз так бывало: он меня знакомил с одними интересными людьми, я его — с другими.

— Погодите, — сказал Алик, — это еще не все. Знаете центральный бульвар в Феодосии? Тот, что от вокзала к порту?

Все это место, конечно, знали.

— Так вот, едем раз по бульвару. Вдруг останавливается. «Время есть?» «Есть», — говорю. «Тогда смотри». Я глянул по сторонам — ничего особенного. Каменная полированная глыба среди цветов торчит. «Постамент, — говорит дядя Федя. — Сначала тут стоял памятник Александру Второму Освободителю от граждан города Феодосии. У нас дома есть снимок. Дедушка привел сюда моего папу — еще мальчика — и сфотографировался. После революции царя скинули, поставили красноармейца. Мой папа привел меня — совсем пацана — и тоже сфотографировались. Потом красноармейца убрали, поставили Сталина. Помню, и я привел сюда сына — сфотографировались, дома карточка лежит. Потом Йоську скинули, и, слава богу, пока никого нет. А с другой стороны — внук подрастает. Неприлично перед пустым камнем фотографироваться, а нужно — семейная традиция. Может, меня пока поставить, а? — дядя Федя подмигнул. — Других кандидатур не вижу». Мы постояли еще немного и поехали дальше.

Алик замолчал, и мы молчали, будто ждали продолжения.

— Ну и что? — спросил наконец Костя.

— Ничего, — сказал Алик.

А я поинтересовался:

— Он что, тоскует, твой дядя Федя?

Алик рассмеялся:

— Из-за того что постамент пустой? Ни в коем разе…

История шофера Мити с первых слов поразила нас. Он начал так:

— Когда меня выпустили из сумасшедшего дома… — Потом спохватился: — Да вы не подумайте чего. Просто начальника табуреткой стукнул. А он не понял. Если б вышестоящий, еще туда-сюда, а подчиненный — значит, сбрендил. Другой бы под суд упек, а этот сунул в психбольницу…

— Подожди, — строго остановил Костя. В нашем Самом Главном тоже, видимо, проснулся начальник. — Стукнул за что?

— Зараза был, — просто ответил Митя. — А я этого не переношу. Чуть что — начинает права качать. «У вас, — говорит, — в голове полторы извилины». И, главное, все на «вы», на «вы»… Ну пока он с другими, я молчал, а когда меня тронул, не выдержал. «Хватит тебе, — говорю, — гвозди заколачивать. Надо мной ты погоду строить не будешь». Ну и слово за слово… Я ж контуженный на войне. Да я не об этом собирался. Вот вы все хахоньки: рационализатор, общественный автоинспектор, а машина поломалась и стоит. Какого-то афериста дядю Федю вспомнили. Я ж все понимаю. Так я, во-первых, никакой не автоинспектор. Еще чего не хватало! И машина тут ни при чем. Для меня дело, чтоб вы знали, всегда на первом месте…

— Ну! — не удержался, съязвил Костя. Его физиономия начала расплываться улыбкой, он бы еще что-нибудь сказал, но напоролся на Митин взгляд — терпеливый, спокойный и, пожалуй, сочувственный. Так смотрят на убогих. И наш Самый Главный стушевался.

— Вышел я, значит, из этого дома, — продолжал Митя, — вернулся в Керчь. Начальник как увидел — чуть в обморок не упал. Змея очковая. Головастик. Его коброй ребята из-за очков называли. И я ему с ходу рубаю: «Когда приступать?»

— А что за контора была? — спросил Костя, и это было как извинение за недавнюю бестактность.

— Дорогу строили. Я на «студебекере» щебенку возил. Для отсыпки полотна. «Так когда, — спрашиваю, — приступать?» А у него глаза в разные стороны вертятся. «Ладно, — говорю, — сегодня в ночь заступаю». Потом нашел своего дружка — и пошли с ним к Маруське. Она, конечно, обрадовалась, побежала самогон доставать. А я сел на лавке, задумался. Зачем, думаю, сразу в ночь напросился? Можно было и с утра начать. Ну а раз сказал, значит, всё. «Об чем мозги сушишь?» — спрашивает дружок. «Да вот, — говорю, — закуски нет». «А это что?» По комнате поросенок бегает. Махонький, как собачка. Я разозлился, поймал его, зарезал, смолить не стал, выпотрошил — и в казан. Пришла Маруська, видит, что поросенка нет, заплакала. «Не реви, — говорю, — дура. Он мне всю плешь визгом проел. Кто тебе дороже — я или поросенок?» Замолчала, ставит самогон на стол. Выпили, закусили. Маруська юлой вертится, даже подпевать стала. Глянул я на часы: пора. Дружок тоже встает. «Пошли», — говорю. А она скисла сразу: «Вы что же, мальчики, оба уходите? — И чуть не плачет: — А чирикать кто будет?» Кому что, а куре просо. «Некогда, — говорю, — чирикать. Служба есть служба. Понимаешь? Дело превыше всего». И мы пошли. Несмотря ни на что. Ясно?

Митя замолк, а мы обалдели. Вдруг тоненько захихикал Костя.

— Чирикать, — наконец выговорил он. — С ума сойти! Чирикать…

А Митя уже подкладывал дрова в костер. Делал он это спокойно, неторопливо, заранее прикидывая, где какая палка удобнее, лучше ляжет.

— Когда это было? — спросил Алик.

— В сорок седьмом — когда же еще…

Следующей была моя очередь, а что я расскажу? Как-то подспудно я думал об этом, слушая и Алика, и Митю. Что же я могу рассказать о Киммерии? Как вообще получилось, что мы сидим здесь? И потрескивает костер, а чуть поодаль в темноте какой-то зверек осторожно шуршит опавшей листвой и всякий раз испуганно замирает, чтобы минуту спустя опять нечаянно зашуршать…

Во всем, в конце концов, виноват я. Это я их растормошил, заявив однажды, что пришла пора сдуть пыль забвения с памяти о Киммерии. Так прямо и сказал. Но когда впервые мелькнула эта мысль? Уже и не вспомнить. Хотя постой, постой…

Нужно разобраться, имеет ли это отношение к сегодняшнему вечеру. Сначала мы, два лоботряса, невероятно томились на скучнейших университетских лекциях. Было это в том же сорок седьмом, когда Митя вышел из сумасшедшего дома. Нам, лоботрясам, было по двадцать два, и у обоих позади оставалась война и военная служба. Самим себе мы казались ребятами что надо: умели пить и знали, где что находится у девочек. На переменах мы собирались покурить вместе с другими такими же, донашивавшими сапоги и гимнастерки, и кто-нибудь, разглядывая бахрому на обшлагах кителя, случалось, говорил: «Что-то мы пообносились, мальчики…» Единственные, кто нам завидовал, так это пацаны. В том числе и те вчерашние пацаны, которые недавно получили аттестаты зрелости и теперь сидели в аудиториях рядом с нами. Еще бы им не завидовать: сокурсницы отдавали предпочтение нам — всерьез курившим, всерьез брившимся и бедствовавшим от безденежья. Девочки — вот кто действительно страдал, сострадал и вообще относился к нам серьезно.

Ах, что за времена! Сколько упущено и потеряно! Тогда еще не поздно было вернуться чуточку назад и пойти другой тропкой. Сейчас этого не сделаешь.

Я представлял себе университет, который должен был стать моей альма-матер: вдохновенные лекторы, бурлящие аудитории, споры ради выяснения истины… Ничего такого не было. А может, это просто мне так не повезло? Почему-то особенно поражала мелочность в отношениях преподавателей и студентов. Будто в очереди за селедкой, никто не хотел верить друг другу.

— Кто автор романа «Гвади Бигва»?

— Лео Киачели.

— И вы читали этот роман?

— Конечно.

— А кто там главный герой?

— Гвади Бигва.

— Значит, читали роман?

— Так точно.

— А как звали собаку Гвади Бигвы?

На всю жизнь запомнил: ее звали Буткия.

Однако я не об этом. Мы томились до тех пор, пока моему дружку и соседу не пришла в голову счастливая мысль. Однажды он достал из кармана спичечную коробку.

— Угадай, что тут?

Я пожал плечами.

— Вот чудак. А что тут может быть? Спички!

Мы закурили.

К концу дня, видимо, забыв, что уже спрашивал об этом, он опять достал коробку. Я тихонько (дело было на лекции) послал его к черту. Тогда он сказал:

— А ну открой.

В коробке сидел таракан. Лапки у него были каким-то хитрым способом связаны, так что таракан мог бегать, но не очень быстро.

Поигрывая шельмовскими желто-зелеными глазами, растекаясь улыбкой до ушей и ерзая от нетерпения на стуле, Юрочка объявил, что мы с помощью этого таракана проведем футбольный матч. На столе, за которым сидели, мелом нанесли двое ворот, среднюю линию и центральный круг. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что это был скорее хоккей, нежели футбол, таракана нужно было загнать в ворота карандашом — своеобразной клюшкой. Но в то время телевизоров почти не было и о хоккее мы имели довольно смутное представление. Футбол так футбол. Своеобразие игры заключалось и в том, что таракана нужно было загнать в собственные ворота. Едва он переступал среднюю линию, как оказывался в распоряжении противника, и тут уж не мешайся, сиди, жди свой черед.

С первых же секунд начались сложности и споры. До чего шустрый зверь таракан! Он буквально метался из конца в конец поля. Но как быть, когда он бежит по средней линии? Чей он в этот момент? А как быть с угловыми, с аутами?

Требовался судья, появились болельщики. Делая отчаянные спурты, таракан всякий раз норовил прорваться за линию ворот и удрать под стол. Сдержанно повизгивали девочки. Мы тяжело дышали, оттирали друг друга локтями, жили напряженной жизнью. Время от времени я воспринимал подсознанием сигналы тревоги, но отгонял их. Главным из них, как я теперь понимаю, была наступившая вдруг глубокая тишина. До этого я испытывал такую тишину только однажды — когда очнулся после контузии. И словно во сне послышались слова декана (читал лекцию он): «Так кто нам повторит эти бессмертные строки?»

Я поднял голову и замер: декан был рядом, он смотрел на нас. И все смотрели на нас. Хотел толкнуть Юрочку, но не успел. Послышалось: «Может быть, вы, товарищ Бойко?» Юрочка вылез из-под стола, где ловил таракана, и теперь стоял стройный, как телеграфный столб, глупо улыбаясь и одергивая гимнастерку. «Или вы?» — декан указал перстом на меня…

— Ну как история? — спросил я своих сидевших у костра ребят.

Они улыбались. Алик осторожно усомнился:

— Кажется, не по теме…

— Вы думаете? — сказал я, потому что только этого и ждал. И снова перенесся в то далекое время, когда я, повинуясь персту, тоже поднялся и стал рядом с Юрочкой Бойко. Так мы и стояли, два юных, небрежно ошкуренных и пропитанных едкой, убивающей все живое смолой телеграфных столба, и внутренне гудели от пустоты, от презрения к себе, как после самого тяжелого похмелья. В аудитории уже хихикали.

«Может быть, вы повторите то, что я просил?» — еще раз спросил декан, которого я в тот момент ненавидел, хотя и понимал, что он по всем статьям прав, а мы просто жалкие кретины.

«Да, — неожиданно для самого себя ответил я хрипло, — повторю». Не знаю, откуда они вылезли и где во мне прятались, эти строчки. Я откашлялся и сказал: «Там киммериян печальная область, покрытая вечно влажным туманом и мглой облаков. Тьма беспросветная там искони окружает живущих…»

Вот при каких обстоятельствах мне впервые пришлось вспомнить об этом крае. А сейчас я здесь. Костер мощно пышет жаром, не дает задушить себя пленкой пепла, угли раскалились — в них смело можно кидать руду и выплавлять медь, чтобы отлить потом мечи, щиты и наконечники копий…

Костер набирал силу, а разговор, наоборот, почти угас, стал обрывочным и пошел о чем попало, как это нередко бывает, когда собеседники устали, томятся, но никто почему-то не решается сказать первым: «Ну, я пошел спать».

Я вдруг вспомнил о том, что это ведь отсюда, из Кафы-Феодосии, и тоже в сорок седьмом году (только в 1347-м) обрушилось на Европу моровое поветрие, эпидемия чумы, которая унесла, как полагают, двадцать миллионов жизней — треть тогдашнего человечества.

Потом заговорили о Богдане Хмельницком, и это опять ненадолго пробудило интерес. Сейчас редко кто вспоминает, что гетман Богдан был, между прочим, и моряком, участвовал в морских походах запорожцев к Турции и берегам Крыма. Правда, тогда он еще не был гетманом. Эти морские походы стали для низовых запорожских казаков целой эпохой, а для казацкой молодежи участие хотя бы в одном из них превращалось в экзамен на мужественность и зрелость. Шутка сказать, на утлых лодчонках пересечь Черное море, напасть на великолепно укрепленные Стамбул или Синоп, принять бой с эскадрой и береговыми батареями. И это в то время, когда Оттоманская империя нагоняла страх на всю Европу.

А поход запорожцев на Кафу в 1616 году! Тогда командовал Петро Конашевич Сагайдачный. Об этом походе были даже написаны вирши:

…взял в турцех место Кафу,

аж и сам цесар турский был в великом страху,

бо му четырнадцать тысяч там людей збил,

катарги едины палил, другии потопил,

много тагды з неволе християн свободил…

Кафа к тому времени была центром работорговли.

Но это еще что — Кафа или даже Стамбул! Забирались и подальше. Ведь не исключено, что и легендарный шевалье д’Артаньян встречался с запорожцами. Это могло случиться опять-таки если не в сорок седьмом (дался он нам!), то в сорок шестом (но в 1646-м) году, когда украинские казаки оказались во Франции и участвовали с отменной храбростью в осаде Дюнкерка во время франко-испанской войны за Фландрию. Непосредственное отношение к этому имел все тот же Богдан Хмельницкий. Каково?

Как я уже сказал, история вызвала интерес (я сам люблю такие истории), и разговор продолжал скакать. Алик спросил, правда ли, что Лукоморье — то самое, где дуб зеленый, и златая цепь, и кот ученый, правда ли, что это сказочное Лукоморье — не что иное, как наша крымская Арабатская стрелка? Вообще-то почему бы и нет?.. Само слово «лукоморье» удивительно подходит к песчаной косе, изящно изогнутой наподобие лука в Азовском море. Где-то я даже читал об этом.

И новый, нелепый, я бы сказал, скачок. Говоря о Лукоморье, вспомнили бородатого карлу Черномора. Шофер Митя вдруг заржал и ткнул пальцем в Саню:

— Гы-гы-гы… Саше Зайцеву от ансамбля лилипутов. Гы-гы-гы…

Остальные тоже оживились. Дело в том, что прошлый наш приезд в Керчь совпал с гастролями джаз-ансамбля лилипутов. Я, помнится, несмотря на уговоры, так и не пошел на концерт — ужасно это выставление напоказ чьего-то все-таки несчастья. Но несколько дней мы жили в гостинице на одном этаже с лилипутами.

Не помню уже, кто первый заметил, что одна из наших маленьких соседок влюбилась в Саню. Лилипуточка была прелестна: всегда чуть приподнятая головка с прической конским хвостом, веселое, свежее личико… Уже потом, присмотревшись, я заметил, что уши у нее непропорционально великоваты, но какое это, в конце концов, имеет значение?

Выражалась ее влюбленность смешно, по-детски. Малышка то заглядывала в наш номер, то, хихикая, пробегала мимо Сани в коридоре, то подкарауливала его возле дверей. Начались подначки. Мы с Аликом не усердствовали, но Митиной любимой темой стали советы о том, что теперь должен Саня предпринять, чтобы осчастливить свою возлюбленную. При этом Митя, как всегда, мыслил прямолинейно-практически. Мальчик краснел и отмалчивался. Однажды на тумбочке у его кровати появилась книжка под названием «Любовь, любовь…» с дарственной надписью: «Дорогому Саше Зайцеву от ансамбля лилипутов». В том, что это работа нашего Самого Главного и Мити, не приходилось сомневаться. Саня и тогда промолчал. Вообще он вел себя в этой смешной истории сдержанно, умно, как бы отстраняясь от всего, не замечал ни кокетливых ужимок маленькой влюбленной (а вслед за нею начал обращать внимание на парня действительно весь ансамбль), ни подначек приятелей. А сегодня Саня неожиданно взорвался. Причиной были наш глупый смех, выпитое вино и предыдущий разговор, который выбил его из колеи.

— Все вы дураки! — крикнул он, а мы расхохотались еще больше: как по-детски прозвучало это «все вы дураки». Нас ли пронять такими словами! А Саню понесло: — Подумаешь — один отъел морду, другой отпустил усы, третий отрастил бороду, и воображают себя умнее всех…

Выпад насчет усов меня лично нисколько не задел, но бородач Алик и здоровяк Самый Главный помрачнели. А Саня продолжал извергаться:

— Воображают о себе черт знает что! — кричал он. — Гроссмейстеры! Лауреаты! Начальники! Тьфу! Посмотрели бы лучше на своих жен… Одна — корова, другая — ненормальная, а на третью глянуть противно…

Тут и я скис. Парень начал говорить гадости. Один Митя продолжал веселиться: «Гы-гы-гы!»

— Замолчи, идиот! — крикнул ему Саня. — Ишак на пяти ногах!

Молчание стало полным. Я ждал, что Митя скажет: «А я тебе сейчас как врежу, так и лапки врозь», но он только сопел в унисон костру и, по-видимому, собирался с мыслями.

Парень был в истерике. Мне знакомо это странное состояние, когда со дна души вдруг почти беспричинно взбалтывается всякая муть и не можешь остановиться. Мир представляется искаженным, а мысль мечется отчаянным сердцебиением. И, главное, — реакция вышла из-под контроля, все пошло враскрутку, вразнос, не можешь остановиться, даже когда начинаешь понимать, что минуту спустя будешь сожалеть обо всем этом.

— Тьфу! — повторил Саня. — Да вас, дураков, распоследний хромой шаромыжник может облапошить!..

— Молчать! — гаркнул я. Его можно было выбить из этого состояния только так, но момент, очевидно, был упущен.

— Как же, испугался! — сказал Саня. — Лучше вспомните: «Выпьем за Первый Украинский фронт, старик!..» — Следует отдать парню должное — он точно скопировал мою интонацию. — А хромой отвечает: «А теперь за танковые войска…» Смех!

— Это почему же? — спросил я отнюдь не дружественно, подумывая между прочим: а не врезать ли ему в самом деле, а потом будь что будет?

Здесь нужно сказать, что в ту же поездку мы познакомились с одноногим инвалидом — бывшим танкистом. Он подсел к нашему столику в «Рваных парусах» (так окрестила общественность заведение на берегу моря у рыбацкого причала), а потом пришел в номер и приходил еще не раз, когда мы возвращались вечерами с работы. Мужик был шустрый, заводной, всегда, правда, без денег, но там, где пятеро, и для шестого место найдется. Ногу ему оторвало в начале сорок третьего на Северном Кавказе, когда немецкий бронебойный снаряд попал в танк. Культя была неудобной, короткой, и он почти не пользовался протезом, ходил на костылях. Это мы узнали в первый же вечер и прониклись к человеку сочувствием. Конечно, мужик был выпивоха и забулдыга, изрядно опустился, у трезвого у него всегда в глазах читалась искательность и готовность убраться, но какое имеет право судить калеку-фронтовика этот сопляк Саня?

— Так почему же — смешно? — повторил я.

— А потому что никакой он не танкист. Ясно, дурачье? Ему ногу еще до войны вагонеткой в порту отдавило. Пацанами катались на вагонетках по причалу — и попал под колеса. А сейчас ходит на костылях и фрайеров накалывает…

— Откуда ты знаешь? — спросил Алик.

— Коридорная в гостинице сказала.

— Значит, врет, клевещет на человека.

— Ха-ха-ха! — развеселился Саня. — Она с ним с детства в одном дворе живет. Адрес давала. Если не верите, говорит, можете прийти…

— Откуда же ордена? — спросил Самый Главный.

А ведь верно, на пиджаке у нашего приятеля была однажды скромная планка — орденских ленточек в ней я, правда, не заметил, но фронтовые медали значились.

— Ха! — сказал Саня. — Этих ленточек навалом в военторге. Можешь и ты купить. А в Ростове на базаре и ордена продают. Сам видел.

У парня на все был готов ответ, и от этого он все меньше мне нравился.

— И давно ты об этом знаешь?

— С первого дня. Коридорная мне сразу сказала: гоните, говорит, этого шаромыжника…

— А ты промолчал?

— Нет, я должен был прибежать на полусогнутых и доложить!.. Вы же привыкли, что Саня всегда на подхвате! Они кровь пьют, раззвонили о лилипутке так, что на улице не покажись, а я должен докладывать…

Крепкий, должно быть, у парня характер. Чего доброго, далеко пойдет. Это надо уметь — не сказать ни слова, виду не подать, в одиночестве, молча наслаждаться тем, что люди, которые посмеиваются над тобой, сами ведут себя как дураки и даже не подозревают об этом. Может, в этом действительно есть какое-то утонченное или извращенное удовольствие? Но кто мог ждать чего-нибудь подобного от милого мальчика Сани!

— А зачем сейчас сказал? — спросил Алик.

Пустой вопрос! Мало ли может быть объяснений. Не выдержал, разозлился, захотел взять реванш. Наконец, простейшее: сдали тормоза.

— Пошли вы все к черту! — Саня поднялся и скрылся в темноте.

С минуту мы посидели молча (неожиданный пассаж получился), а потом каждый полез в свой спальный мешок.

Проснулись рано, когда небо только начало по-осеннему сдержанно, без пышности и многоцветья светлеть. Автобусик, как я и ожидал, завелся сразу: ему тоже захотелось на бойкую дорогу и в теплый гараж.

Костер погас, но мы тщательно залили угли. Можно было ехать, однако Алик сказал:

— Постойте.

Он взял лопату и чуть в сторонке начал рыть яму. Потом мы сгребли туда оставшийся после ночевки мусор — все эти склянки, банки, бутылки — и снова засыпали землей. Пусть все будет как было. Усерднее всех этим занимался Саня. Он даже притоптал землю башмаками.

ПОИСКИ И НАХОДКИ

Не помню уже, как долго ковырялся я в земле древнего городища. Мне хотелось найти ручку от амфоры с клеймом гончара. Множество таких ручек я видел в похожем на сарай хранилище Керченского музея. Парень, который показывал их, говорил, что в Керчи собрана самая богатая коллекция клейм греческих гончаров. Мелкими, широкими, угловатыми эллинскими буквами на обожженной затем глине были написаны непонятные, но, как тут же оказывалось, очень простые слова: имя гончара и название города.

К тому времени я успел побывать на местах, где некогда были Илурат, Мермекий, Пантикапей, Херсонес, Сугдея, Прекрасная Гавань и другие славные города. Не раз слушал я споры о таврах, антах, скифах, листригонах, генуэзцах и венецианцах, готах, о происхождении караимов (действительно ли они — потомки хазаров?); я даже осмеливался высказывать свою собственную точку зрения на то, где именно в Крыму оказалась Ифигения после того, как ее папа Агамемнон так неудачно пытался принести дочку в жертву богам…

Одним словом, я вполне созрел для желания иметь ручку амфоры с клеймом древнего гончара. Хотелось найти ее самому. И вот я оказался на этом древнем городище.

Судя по всему, наши предшественники на этих берегах не брезговали радостями жизни — любили выпить и закусить. На исковерканной окопами земле (во время минувшей войны здесь шли жестокие бои) повсюду валялись обломки амфор. Они торчали в темно-бурой, уже покрывшейся зеленью земле как кусочки моркови в винегрете.

Я рылся долго. Ручки попадались. Много. Но такой, как мне нужна — с клеймом, я не находил. Я наткнулся на гнездо с крохотными яичками, на два или три охваченных работой муравейника, нашел человечью берцовую кость. Кость была легка и ломка, будто долго пробывший в воде и затем высохший на жарком берегу кусок дерева.

Кто знает, сколько я просидел над черепком с тоненькой, словно проколотой шилом дырочкой. Откуда эта аккуратная дырочка? Ее пробила сама жизнь — нежная и беззащитная былинка, неудержимо рвавшаяся из семени к солнцу. Светло-зеленый стрельчатый лист молодой травы оказался тем копьем, которое пронзает насквозь даже камни. Чудо!

Ручки с клеймом я так и не нашел. А ведь она там была. Конечно, была. Городище некогда было огромно, его съело постепенно подмывающее высокий, обрывистый берег море. Берег и сейчас сыпался, рушился. Я не решился подойти к его ненадежному краю. А может быть, в ту минуту на этом краю еще лежал черепок с автографом, с адресованным мне из тьмы веков приветом неизвестного мастера. Мастер так и остался неизвестным ни мне, ни кому-либо другому.

Но, может, там все-таки не было ничего, на чем сохранились бы следы угловато-ломкого и широкого эллинского письма? Я не ищу оправданий своей робости. Не было. Древний мастер был скромен, знал, что его продукция — всего лишь поделки, и не хотел уподобляться курице, которая всякий раз поднимает крик: «Смотрите — это я, да, это я снесла яйцо!»

И, может, это был не мастер, а всего лишь жалкий раб, обреченный на то, чтобы пускать свои вещи в мир безымянными? Ай, сколько с тех пор по земле прошло анонимов или людей, прячущихся за выдуманные имена!

…Выступ мыса был подчеркнут на суше полуистершейся, ломаной линией окопов. Эти окопы, должно быть, прикрывали артиллерийскую батарею. Я легко нашел места, где некогда стояли пушки. Их даже не пришлось искать. Я просто пришел сюда, выковыривая из земли черепок за черепком. При этом иногда попадались покрытые голубовато-зеленой медной ржавчиной винтовочные патроны. Очевидно, батарею пришлось защищать с суши.

Когда стало ясно, что клейменой ручки не будет, я подобрал два обыкновенных обломка амфор. Теперь к ним добавилась ржавая гильза.

Да, батарею отчаянно защищали. Это было видно по воронкам. В одной из них я подобрал осколок снаряда.

Иногда я спрашиваю себя: зачем эти черепки, камни, раковины, куски ржавого железа, которые я почти всегда привожу с собой? Чтобы ничего не забыть.

Я никогда не покупал сувениров. Как нищий или старьевщик, я большей частью хожу пешком. Мое богатство — надежда. Всякий раз, идя после шторма по пустынному берегу (а сколько раз я ходил так вот!), я надеюсь, верю, что море выбросит для меня что-нибудь необыкновенное. Я довольствуюсь камнем или раковиной, я беру их как векселя, по которым жизнь со мной расплачивается печальными или веселыми историями. А большего мне и не надо.

Я подобрал осколок и решил осмотреть торчавшее из земли на самом краю городища странное сооружение. Вначале мне показалось, что это железобетонный колпак дота, в действительности же то был большой, глубоко уходящий в землю бункер. В верхней части его, по-видимому, когда-то стояло орудие береговой обороны. Сейчас в бетоне торчали ржавые болты, в трещинах поселилась худосочная трава. Массивная стальная дверь, которую можно было задраить изнутри, была искорежена взрывом и открыта.

Я был на городище совершенно один. Со времени войны, когда опять понадобился этот высокий мыс, отдаляющий горизонт на много миль, оно, казалось мне, забыто и заброшено всеми.

Горько и светло делается, когда чувствуешь себя одинокой маленькой планетой или скорее просто пулей, которой кто-то выстрелил в пространство. Об одиночестве говорят обрывистые берега, пустое, будто только что сотворенное море, готовая разродиться весенними травами степь…

Маленькая планета, орбита которой никем не рассчитана, пылинка мирозданья — вот кто ты такой. Разве не смешно, что ты пытаешься осмыслить весь огромный мир? И, однако, этого не отнять у тебя, как не лишить обожженную глину ее цвета.

Но кто сказал, что ты здесь один? На стене бункера написано: «Здесь были туристы из Мелитополя». Рядом: «Это место посетили студенты ХПИ». Чуть ниже: «Эля + Виктор = ?» Надписи были на искореженной взрывом двери, на стенах и потолке, на бетонной площадке и лестнице. Я продирался сквозь них на дно бункера.

Над притолокой низкого, похожего на дыру входа мелькнуло: «Здесь были мы с Клавой». О черт!

Впереди темнота.

Я сделал несколько осторожных шаркающих шагов. Зажег спичку. Артиллерийский погреб. Пусто. Стены выщерблены. Похоже — автоматными очередями.

Как быстро сгорают спички! Я подошел к дальней стене. На ней тоже что-то нацарапано. Опять «граффити»?

Я зажег спичку, наклонился и прочел:

«Здесь убит капитан Шевцов. 1942».

ВРЕМЯ БОЖЬИХ КОРОВОК

Не знаю, сумею ли объяснить зачем, но я делю время по-своему. Так уж привык.

Самая хорошая пора — Время трех звезд. Созвездие Ориона появляется в наших краях, когда холодает. Все остальные месяцы оно прячется за горами, закрывающими горизонт с севера. Вместе с тремя звездами «пояска Ориона» приходят свежесть и тишина.

Люблю эту пору.

И все остальное распадается на свои ломти. Середина лета, когда цветет розовыми метелочками ленкоранская акация, — Время божьих коровок. Их появляется великое множество. Особенно они любят кусты тамариска.

Лето в разгаре, по-прежнему жарко, но что-то уже надломилось в природе: начинается Время цикад. В эту пору кажется, будто мир полон цикад. С наступлением темноты их хор заглушает шум ветра и моря. Парочка цикад поселяется в иное лето и у меня дома. Поют ночи напролет. Печально поют. Это заложено в них. Иначе петь не умеют. Но надолго их не хватает, удирают. Цикадам нужна трава, и, должно быть, они не любят табачного дыма.

Меня тоже иногда на что-то не хватает, и я тоже пытаюсь удрать. На Тарханкут. На Казантип. На Кара-Даг. На Арабатскую стрелку. Там до сих пор можно найти места, где безлюдно и тихо. Красота берегов там выступает в обличье не строгом даже, а жестоком, безжалостном. Там есть только самое необходимое: море, берег и небо. А в море — пусто, на берегу — голо, в небе — чисто.

На кустах было еще полно божьих коровок, и было еще так далеко до августовских штормов, когда при полном безветрии на море вдруг пошла складка за складкой размашистая, молчаливая зыбь: где-то работал шторм.

По беспокойству животных и птиц можно было ожидать — шторм приблизится, раскачает море по-настоящему и здесь, у Кара-Дага. И впрямь — с утра «пошла погода». В наших краях так называют непогоду.

Меня всегда поражала кажущаяся беспричинность, неоправданность непогоды. Вот и теперь: откуда и зачем она?

Ночью ветер усилился. Море грохотало. Стало ясно, что шторм продержится по крайней мере еще двое суток. Начался обычный трехдневный штормовой цикл. Приходилось удирать с Кара-Дага. А было здесь так славно, так легко.

Нигде я не видел столько летучих мышей. Днем они прячутся в расселинах скал и в гротах, облепляют стены, цепляются друг за друга. Некоторые из них, несмотря на крохотные размеры, ужасны и отвратительны. Сколько непонятной ярости, сколько беспричинной злости на их уродливых длинноухих мордочках!

Нигде я не видел стольких «чертогонов» — стрижей, никогда раньше не встречал так ловко охотящихся за рыбой огромных орланов и бесстрашно уходящих в морскую глубь ужей. Всякий раз уж возвращался на поверхность, держа в пасти еще бьющегося бычка. Глядя на это, я думал, что, пожалуй, больше всего на свете не хотел бы быть съеденным.

Ни от кого я не удирал с такой прытью, как от местного полоза — змеи воинственной, глупой, но, к счастью, безвредной.

Однако что вспоминать об этом — северо-восточный ветер с не по-летнему холодным дождем загнал все живое в норы, щели и гнезда. У меня же не было ни пристанища, ни дела. И я спросил себя: а чего ты, собственно, околачиваешься? Была ли у тебя вообще нужда отсиживаться здесь? Я сказал: не корчь из себя Будду, который для самосозерцания уединялся в пустынные места. И я решил уходить. Вдоль моря и — пока не надоест — пешком.

От Феодосии начинаются великолепные ракушечные пляжи. Для кого пляжи, а для кого просто берег. Утрамбованный прибоем берег, по которому легко идти. Кладбище ракушек, водорослей и медуз. У одних медуз платья были с модными фиолетовыми оборочками. У других оборочки были кокетливо-розовые. Третьи — скромницы — довольствовались платьями без оборочек. Из-под платьев выглядывали кружевные нижние юбки. В воде медузы были разными, но когда последняя волна выбрасывала их на песок и выворачивала наизнанку, у всех оказывались одинаковые грязновато-серые потроха.

…Я еще издали заметил стоявший у самой кромки прибоя плотик: два похожих на бочки железных понтона, соединенных дощатым помостом. Кто знает, сорвал ли его с якоря и выбросил на берег недавний шторм или вытащили люди?

Весь день я шел, и здесь, думалось, самое место смыть с себя пот и отдохнуть, укрывшись под плотиком от еще жаркого солнца. Километрах в двух от берега виднелась деревня — в ней потом раздобуду поесть и, может быть, заночую.

Так же издали заметил под плотиком что-то темное — должно быть, камень. Выходит, есть даже куда приклонить голову…

На ходу раздеваясь, я подошел, бросил рубашку и, словно в прохладную пещеру, полез в густую тень. Протянул руку, но тут же отдернул — вместо камня наткнулся на что-то мягкое.

Надо было привыкнуть к полумраку, однако я не стал ждать. Что-то заставило меня вылезти. Я обошел плот и увидел: под ним лежала дохлая собака.

Обмотанной вокруг шеи веревкой собака была привязана к доске. Привязана или подвешена? Голова ее на полвершка не доставала до песка.

Но это я видел, а что же здесь произошло? Все началось, наверное, с того, что человек подобрал щенка. Щенок был глупый и веселый. Шерсть совершенно немыслимой масти вилась у него кольцами. Он лаял на воробьев, гонялся за курами и за собственным хвостом и смертельно боялся старой кошки. На щенка забавно было смотреть. А потом он свернул шею курице. И это было совсем не смешно. Курица стоит денег. Она несет яйца. А собака, которая задушила хотя бы одну курицу, будет давить их и впредь. Потому что это у нее в крови. Кому нужна такая собака? Такого пса правильнее всего пристрелить. Снять со стенки ружье, загнать в ствол патрон, начиненный жаканом… Но человек знал, что не сможет целиться в собаку и видеть при этом ее глаза. Он поступил иначе: надел ей на шею веревку и повел на берег моря.

Пес бежал рядом, норовя броситься за каждой выскочившей из травы перепелкой. Он видел в этом свой долг. Иногда он вилял хвостом и заглядывал хозяину в глаза, ожидая благодарности за хорошую службу. Но человек был грустен: щенок неисправим. Он и сейчас кидается за птицей…

С тем же грустным видом человек привязал собаку к выброшенному штормом плотику. Потом поглядел и укоротил веревку.

Когда хозяин уходил, пес скулил и рвался за ним. Человеку было больно это видеть и слышать, поэтому он не оглянулся.

Пес остался один. Вначале он снова и снова натягивал веревку, но это было бесполезно. Сначала он, поскуливая, смотрел вслед человеку, но тот скрылся с глаз.

Пес постоял, раздумывая, что бы все это могло означать. Потом сел. Небольшие волны подкатывались почти к самому плоту, и пес стал рычать на них. Скоро, однако, понял, что это пустое, и успокоился. Зевнул. Попробовал поймать разомлевшую на солнце муху. Не дотянулся, и та улетела. Тогда он решил лечь, но не тут-то было. Веревка была коротка и лечь не позволяла: впивалась в горло. Испуганно пискнув, щенок вскочил. Лучше подальше от беды: он решил стоять.

Он стоял долго. Пока хватило сил. Может, день, а может, больше. Стоял понурив голову и опустив хвост, пошатываясь под легким ветром и завидуя всем, кто не привязан.

Вру (а зачем врать?): никому он не завидовал. Он был уверен: так нужно.

Потом он сидел, время от времени поглядывая в сторону деревни. А потом лег. Ему уже было все равно.

Он не дождался меня совсем немного. Веселый, кудрявый пес, в крови которого было что-то охотничье.

Жаль, что он не дождался меня. С его помощью я нашел бы его хозяина.

Ну нашел бы, а дальше что? Собака бросилась бы лизать руки этому человеку, а в мою сторону в лучшем случае подняла бы ногу. Пора бы это понять.

Ах, как много пора бы уже понять! Как много уже нужно бы сделать!

Оглянись вокруг, пошарь в кустах, в травах: божьих коровок уже нет, середина лета миновала. День клонится к вечеру. Прислушайся. Не к морю, не к ветру. Теперь понял?

Начинается Время цикад.

Осень, старость не за горами.

О КЛАДОИСКАТЕЛЯХ И ЕЩЕ КОЙ О ЧЕМ

Во всяком, наверное, деле нужны талант и удачливость. Древние кладоискатели обладали этими качествами сполна, поэтому сейчас почти невозможно найти курган, не ограбленный ими. Едва ли не каждая такая находка становится сенсацией. Но Дима Карелин, судя по всему, парень тоже что надо. И чутья и настойчивости ему не занимать. Ведь вот же все считали этот курган давным-давно выпотрошенным, пустым, а Дима вертелся вокруг него и так и сяк, только что не приплясывал. А о том, что этот курган — «выеденное яйцо», говорило многое. Даже поверхностный осмотр показывал: здесь уже рыли.

Правда, у иного яйца золотая скорлупа, как, скажем, у Царского кургана, который сам по себе, даже без всяких сокровищ, прекрасен. Но Царский — феномен, уникум, памятник архитектуры, у него мировая известность. Это в связи с ним не без выспренности стали говорить о курганах: «Эти пирамиды скифских степей…»

Царский курган огромен. Ведущий в усыпальницу каменный коридор — дромос — прост и величествен. Стрельчатый свод теряется в высоте. И свод и стены сложены из рустованных каменных блоков с нарочито рваной поверхностью. Сама же усыпальница, куда нужно подняться по нескольким ступеням (и в этом тоже, наверное, был свой смысл), увенчана куполом, который словно символизирует успокоение.

Однако о Царском уже достаточно написано, а Диму Карелина занимал другой — е г о  курган. Какую тайну откроет он и откроет ли что-нибудь вообще? Пока было ясно одно: уже рыли, искали золото, пытались пробиться внутрь. Видимо, это происходило давно, и сейчас самым волнующим оставался вопрос: удалось ли «им» это?

Конечно, те парни-кладоискатели, орудовавшие давным-давно по ночам мотыгами и лопатами, не были все сплошь сукиными сынами, почти наверняка среди них встречались и неплохие люди, но их интересовало только золото, а все остальное безжалостно растаптывалось и отметалось. Их занимало то, что происходит сейчас и произойдет после восхода солнца, — далеко они не загадывали. Главное — найти сокровища, не попасться с ними на глаза стражникам, а потом сбыть добычу. Им чихать было на проблемы преемственности человеческой культуры. Это современные историк и археолог тоненькой кисточкой обметают пыль с каждого черепка. Бронзовая монетка, ручка амфоры с клеймом древнего гончара, терракотовая статуэтка, случайно не раздавленная чьим-то сапогом, оказываются иногда драгоценными свидетельствами, рушат устоявшиеся концепции и, наоборот, вызывают к жизни новые гипотезы.

Курган, пещера, заросший, осыпавшийся окоп, брошенный дом — всегда воспринимаются как тайна. Когда-то что-то здесь происходило и для кого-то закончилось, может быть, катастрофой… Но для чего мы пытаемся узнать обстоятельства, приметы и подробности чужой жизни? Чтобы извлечь урок? Из любопытства? Или просто потому, что так устроен человек: он обязательно должен выпотрошить куклу ли, курган ли, атом или Луну, чтобы узнать, что там внутри…

Иногда трагическую тайну преподносит даже ограбленный курган. Представьте себе, например, такое. Было это давненько — тысячу, полторы тысячи, а может, и больше лет назад, когда еще развевались флаги над высокими крепостными башнями, когда шел, звеня доспехами и сверкая щитом, воин по узеньким улочкам степного укрепления Илурата (сейчас оно лежит в развалинах, а расколотый, как орех, череп этого воина я увидел прошлой осенью на размытом после дождей рыжем склоне оврага), когда селения здесь были так редки, а нераспаханных просторов оставалось так много, что птицы-великаны дрофы ходили непугаными стаями, когда верблюд, вол и ослик были в Крыму не экзотическими животными, а опорой крестьянского хозяйства… Одним словом, давно это было.

Собралась как-то компания — душ пять молодцов. А может, они издавна промышляли вместе. Облюбовали курган, вроде бы до них никем не тронутый. Выработали план действий: решили копать не по склону, а добираться к захоронению сверху. Так казалось быстрее и легче. Склеп, думали они, венчается куполом, который обычно замыкает круглая плита. Значит, нужно пробиться к плите, затем отодвинуть ее и по веревке опуститься в усыпальницу к массивному каменному саркофагу. Наверное, были и споры, и грызня из-за еще не добытых сокровищ, а может, и раньше в этой компании были нелады: ведь, как ни дели добычу, все равно кому-то будет казаться, что он сделал больше других, а при дележке был обойден…

Я так живо представляю себе это, что даже испытываю соблазн отбросить предположительную (и потому как бы извиняющуюся) интонацию, заговорить обо всем с совершенной определенностью: люди-то спорили и грызлись всегда одинаково, и взгляды, которые они при этом бросают друг на друга, — почти одни и те же взгляды. Но в таком случае мне пришлось бы стать на опасный путь еще больших домыслов, обрядить людей в какие-то одежды, дать им вымышленные имена… Нет уж, обойдемся лучше чистым и откровенным предположением.

Конечно, они грызлись между собой, и дело едва не доходило до открытой стычки: в стае всегда оказывается достаточно подросший волчонок, который огрызается и всем показывает клыки, так что вожаку приходится давать ему трепку. Сначала старику это не стоит труда, но рано или поздно начинает пахнуть кровью. Правда, именно этим стая, может быть, и оказывается сильна. Такие волчата не знают осторожности, действуют отчаянно, бросаются первыми — им нужно утверждать себя.

Как ни трудно было (тяжелую глину строители курганов перемешивали с бутом, с валунами), молодцы добрались наконец до верхней плиты. Сдвинуть ее оказалось тоже нелегко, однако сдвинули. Открылась темная круглая дыра — из нее едва ощутимо пахнуло благовониями (или это только почудилось?) и затхлостью. Наверху тоже было темно, но здесь хоть светили звезды над головой, шелестела трава и было слышно, как печально вскрикнул заяц, настигнутый лисой. Там же, внизу, сгущалась абсолютная темень и почти ощутимо начинала клубиться, ворочаться в поисках выхода слежавшаяся за несколько веков тишина.

Была минута смятения — его нетрудно понять. Живым всегда неуютно рядом с мертвецами. Курган, кроме того, сам по себе таил угрозу. Внутри могла быть ловушка, западня, он мог быть заколдован. Не раз прежде случалось, что после такого ограбления вся шайка вдруг погибала от какой-нибудь страшной болезни: покойники мстили.

Вот тут-то понадобились многоопытность и цинизм старого человека. Вожак сплюнул в дыру и вслед за тем бросил туда конец веревки: «Мне, что ли, опять лезть?»

И тогда тот, второй, задиристый и настырный, оттолкнул вожака: хватит, мол, покуражился, а теперь отойди в сторонку. А может, совсем и не так это было, но только что на вершине кургана стояли пятеро, а теперь остались вчетвером — один уже скользит вниз по веревке навстречу растревоженной тишине.

И вот под ногами массивная крышка саркофага, высеченная из глыбы известняка. Нет, самому острому взгляду не пробиться сквозь такую темень. Наконец выкрешен огонь и можно оглядеться. Что это? Черепки и стекляшки? К черту их, чтобы не мешали… А сверху слышится: «Ну как — живой еще?» «Живой. Уж тебя-то, старая собака, наверняка переживу…»

Одному крышку саркофага не сдвинуть, а звать на помощь не годится: подумают — испугался. А что если накинуть петлю на этот выступ?

«Тяните!»

Веревка напряглась и зазвенела, как тетива. Выдержит ли? Плита шевельнулась и чуть подалась вверх. Так. Теперь нужно в щель подложить камень и основательней затянуть петлю.

Когда крышка саркофага достаточно приподнялась, а веревка была надежно закреплена наверху, человек со светильником полез в каменный гроб. Мешок для добычи, привязанный к другой веревке, он взял с собой. Что значит опыт! Все предусмотрено. Когда урожай будет собран, с ним не придется возиться в темноте. Крикни — и мешок уплывет наверх…

Те, остальные, еще раздумывали и гадали, что их ждет, а этот, молодой и настырный, видел: не так уж и густо, однако есть кое-что. Сам покойник превратился в прах. Не то что разглядывать, а даже просто замечать эти останки не хотелось. Диадема, золотая цепь, браслеты, рукоять меча… Массивный перстень с камнем сунул не в мешок, а за пазуху. При дележке нужно, само собой, выторговать большую, чем обычно, долю, а это — сверх всего. Никто и знать не будет. А что, если старая собака велит обыскать? Нет уж, теперь у него это не выйдет.

А наверху нетерпеливо ждали четверо. Неподалеку в лощине паслись стреноженные кони. Следовало послать кого-нибудь к ним: собрать, распутать, подтянуть подпруги — нужно спешить, скоро начнет светать, но старик знал: бесполезно посылать, никто сейчас не уйдет. И он только передвинул наперед висевший на поясе нож. Передвинул так просто, еще ни о чем не думая. Чтоб было удобней.

Скрипела, покряхтывала старая груша под навалившейся на нее тяжестью. К ее корявому комлю привязана веревка, которой приподняли плиту саркофага. Этот сопляк там, внизу, конечно, не догадался поставить для надежности подпорку под плиту. Привыкли, что всегда о них кто-то заботится. А может, и нечего было подставить.

Однако долго он возится. Старик вглядывался в темноту склепа, лишь чуть-чуть тронутую тусклым светом, пробившимся из-под крышки саркофага. Сколько таких склепов повидал он на своем веку, а все беден. Вот и теперь добычу придется отдать скупщику краденого за бесценок. А что будет дальше?

Веревка, к которой привязан мешок, несколько раз дернулась: тяните, мол, дело сделано. Сейчас этот сукин сын вылезет из каменного гроба, потом поднимется наверх и начнет доказывать свои права… Чтоб тебе навеки там остаться!

Скрипнула старая груша. Зашевелился огонек далеко внизу, под тяжелой каменной плитой. И тут старик, безотчетно повинуясь внезапному порыву, ударил ножом по веревке, и без того до предела напряженной. Она щелкнула, как бич, взметнулась, как змея, отбивающаяся от собаки, и юркнула в подземелье.

Удара от падения плиты почти не было слышно. Земля не содрогнулась от предательства. А на вопль заживо погребенного всегда умели, когда нужно, просто не обратить внимания. Тем более что нож старик держал в руке крепко, до рассвета оставалось совсем немного, а доля каждого в добыче увеличивалась на одну пятую часть.

А может, и не так все это было. Может быть. Но когда много веков спустя в курган опять проникли люди, они нашли в ограбленном саркофаге останки двоих, причем один — это было ясно — попал туда много позже другого.

А может, вообще ничего похожего не было? Однако для нас не так уж и важно, если эту историю Дима даже выдумал. Он думал больше о том, что ему сулит  е г о  курган. Здесь ведь тоже рыли. Кто-кто, а Дима это понимал, видел и, наверное, готовил себя к худшему. Подкоп был старый, давно обрушился, но сделан был расчетливо, шел точно по центру…

Ну что ж, бегай вокруг — ничего тебе больше не остается. Торопи рабочих и в то же время удерживай их от каждого неосторожного движения, пей отдающую железом и солью тепловатую воду, днюй и ночуй среди степных колючек, порывайся убежать и все-таки оставайся на месте. Бывают же такие сверх всякой меры подвижные и непоседливые толстяки. Окончательным толстяком Дима пока не стал, но перспектива ясно угадывалась. Этот верткий человек одержим идеей найти нечто свое, значительное. И мне кажется, не только для славы или, скажем, диссертации (у каждого своя мера честолюбия), но прежде всего ради самоутверждения.

А мы проводили дни на берегу. Нельзя сказать, что бездельничали (работа была), но когда в разгар жары особенно хотелось выкупаться, то свободная минутка находилась. Между прочим, здесь тоже велись раскопки, и мы ими сразу заинтересовались. Моряки вытаскивали затонувшие во время минувшей войны десантные мотоботы.

Дело оказалось нелегким. Разбитые орудийным огнем и опрокинутые волнами — десант высаживался в штормовую погоду — суденышки занесло песком, засосало. Морякам пришлось рыть на берегу широченные траншеи, освобождать суда от песка водометом, а потом, накинув трос на кнехты, продев его в клюзы («зацепив за ноздрю») или застропив каким-нибудь иным способом, вытаскивать с помощью трактора корабль волоком на сушу.

Работали моряки дружно. Командовал молоденький лейтенант, который, впрочем, сам охотнее всего сбрасывал офицерский китель и, оставшись в полосатой тельняшке, брался за любое дело. И тогда особенно очевидно становилось, что подлинный хозяин здесь — неторопливый и степенный мичман.

Уже почти вытащенный на берег мотобот лежал как раз на кромке прибоя. Небольшое, когда видишь его на плаву, и легкое суденышко оказалось сейчас громоздким и тяжелым. Этим оно, увы, напоминало труп, который тоже тащить гораздо труднее, нежели живого человека. Маленький портовый буксирчик ворочал бы этот мотобот и так и эдак, а теперь могучий трактор задыхался от напряжения, и гусеницы его скользили, чуть ли не разъезжались, как копыта смертельно уставшей на трудном подъеме лошади. Но это нас мало занимало (ведь вытащат в конце концов — раз взялись, то обязательно вытащат), мы во все глаза смотрели на сам мотобот.

Даже мертвый, он был прекрасен. Не обводами бортов, лишенными изящной протяженности, не общим абрисом (он казался грубоватым и даже топорным), а всем своим обликом, который и сегодня являл готовность к  ч е м у  у г о д н о. Особенно запомнилась пушчонка на носу — она по-прежнему отчаянно грозила тоненьким жалом берегу, который (тоже по-прежнему) хмурился железобетонными мордами дотов, врытых в гребень берегового обрыва.

Мачта сломана, надстройка разбита, обшивка помята и посечена осколками, можно было заметить и следы пожара… Но даже не это погубило суденышко. В тот момент, когда его вздыбила волна, немецкий снаряд прямым попаданием ударил его в скулу ниже ватерлинии, и люди брызнули с палубы, как кровь.

Случалось, и после таких ран выживали, но не тут. Десантники — кто уцелел — уже бежали (если можно бежать, находясь по горло в воде) вперед, чтобы зацепиться за кромку берега, а от команды никого, как видно, не осталось. Их невозможно было просто ранить — только убить. Любая рана становилась здесь смертельной — это относилось и к судну.

Оно было величественно — ржавое, столько раз продырявленное железное корыто. И люди, которые пересекли на нем в штормовую ночь пролив, чтобы броситься потом под снаряды, мины и пули, были герои. И когда трактор, взревев, рванул стальной трос особенно резко, так что заскрипел остов мотобота, дрогнула пушка и показалось, что вот-вот сейчас с мясом, с болтами и кусками обшивки будет вырван кнехт на носу, мы все испуганно закричали: «Осторожно!»

Потому что корабль — это стало ясно всем — должен был уцелеть, сохраниться, подняться на постамент, чтобы многие поколения спустя удивлять людей, заставлять их задумываться о нашем времени.

На постамент — рядом с братской могилой безымянных десантников. Можно ли придумать памятник величественнее и проще! И не трогать, не разрушать вражеские доты на берегу, чтобы каждый мог видеть, какая сила противостояла этим корабликам и людям. Иначе что же останется от нашего времени, когда уйдут последние из тех, кто некогда чудом уцелел?

Удивительное дело — эта мысль захватила и матросов, и мичмана, и лейтенанта, и чумазого тракториста, и нас. Отношение к катеру сразу стало другим. Его теперь не просто выволакивали на берег, чтобы очистить на пляже морское дно, а осторожно, стараясь не повредить и не разрушить еще больше, извлекали на свет, чтобы показать людям. И откуда-то появилась старуха — свидетельница ночного десанта, и случайно оказавшиеся рядом туристы взялись таскать бревна-катки, подсовывать их под брюхо судна, и начали вспоминаться истории, связанные с этим десантом… Тяжелая и нудная работа стала вдруг праздником для всех. Это светлое настроение мы захватили с собой, возвращаясь вечером в город; оно было с нами и в последующие дни, хотя работали мы на других точках, в степи, страдали от жары и пыли. Оно еще долго незаметно сопутствовало нам и приносило удачи. И когда какое-то время спустя мы опять вернулись в город и встретили ликующего Диму, ничего не нужно было объяснять: конечно же удачливость, чутье не подвели и нашего толстяка.

Нашел что-нибудь?

Ха! «Что-нибудь»! Он откопал клад, который и в Лувре, и в Британском музее, и в Эрмитаже вызвал бы если не сенсацию, то уж во всяком случае почтительное внимание. Золотая чеканная диадема скифской царицы, нагрудные бляшки и, кажется, серьги, дутые золотые браслеты, драгоценный массивный перстень с секретом… Вес всего этого не превышал полукилограмма, но художественную, историческую ценность находки, ясное дело, трудно измерить. Каждый предмет был верхом изящества и совершенства, на многих варьировалось изображение жука скарабея, и это ставило новые вопросы: скарабей — один из атрибутов египетской священной символики, какие ветры занесли его сюда, случайно ли это?

Не нужно удивляться. В Крыму можно наткнуться на такое, что только руками разведешь. (Дима и в самом деле развел руки.) Ну вот, к примеру: какое, казалось бы, отношение имеет Крым к Троянской войне?.. (Я пожал плечами, зная, что именно этого ждет от меня Дима. До чего же легко иногда сделать приятное ближнему!) Оказывается, и к ней Крым хоть косвенное отношение, но имеет.

Началась эта война, как известно, из-за того, что легкомысленный троянский царевич Парис похитил у спартанского царя Менелая его жену, прекрасную Елену. На помощь оскорбленному пришли великие герои Греции. Собрались, чтобы плыть к Трое, когда открылось пророчество: они достигнут цели, если только принесут в жертву богине Артемиде дочь царя Агамемнона Ифигению. Гражданственные чувства были отнюдь не чужды передовой античной молодежи: Ифигения сама пошла под жертвенный нож. Но в последнее мгновение произошло чудо — вместо девушки на алтаре билась, обливаясь кровью, лань…

В спасении девушки увидели добрый знак и двинулись на Трою. А что же Ифигения? Артемида перенесла ее в далекую Тавриду (то есть в наш Крым) и сделала жрицей своего храма. Ну и т. д. Когда в конце восемнадцатого века Крым был присоединен к России и Екатерина II щедрой рукой стала раздавать здешние земли, почти каждый помещик старался доказать, что именно в его владениях находился легендарный храм…

А был ли он вообще?

— Ну знаешь!.. — рассердился Дима. — Пушкин писал:

К чему холодные сомненья?

Я верю: здесь был грозный храм,

Где крови жаждущим богам

Дымились жертвоприношенья…

А ты воображаешь черт знает что…

Я по привычке смирился. Главное ведь в том, что волнения остались позади, курган оказался целым, неограбленным, а со скарабеем или этой Троянской войной как-нибудь разберутся.

Те древние кладоискатели рыли по центру, по оси, и промахнулись. Стандартное мышление! Царь, хоронивший свою возлюбленную или жену, поместил усыпальницу чуть-чуть сбоку и правильно сделал. Молодец был царь! Он не хотел, чтобы его сокровища попали какому-нибудь лишенному воображения балбесу. Вот Дима — это другое дело… Да, но даже не это самое важное. Все золото мира меркнет перед другой Диминой находкой. В кургане оказалась каменная плита с барельефом, изображающим квадригу… Да что говорить! Это нужно видеть, непременно видеть.

Мы ахали и воздевали руки (как на эрмитажной «Вазе с ласточкой», если вы ее помните), поздравляли Диму и отечественную археологию. Нам в самом деле было приятно, и эту радость не могли омрачить даже доходившие до нас отголоски глухой, скрытой возни по поводу того, где все эти находки должны храниться. Их будто бы хотели увезти, как раньше уже увезли отсюда многое другое — вплоть до Тмутараканского камня.

Занимало меня еще одно: к а к о й  была та маленькая женщина, скифская царица, чей покой так грубо пришлось потревожить? Перед нами был череп — пустая, ничего не содержащая коробка. И вот это когда-то было изящной женской головкой, улыбающимся лицом?.. Позвоночник, ребра, сочленения суставов, тазовые кости… Невозможно было представить за всем этим живого, любящего, лукавого человека.

Золото? Ладно. Шут, в конце концов, с ним. Пусть увозят. Ведь Понт Эвксинский, и запах полыни, и тепло нагретых солнцем камней остаются с нами. И хмурые доты, и ржавое, множество раз продырявленное осколками железное корыто мотобота, который мы поднимем на пьедестал. И звуки волшебных слов: Киммерион, Киммерик, Киммерия — как звон от удара мечом по медному щиту. Все это остается здесь.

На следующий день решили отдохнуть после трудов праведных душой и телом. Солнце в сочетании с легким ветерком обещало хороший день. Однако вернулись скоро.

Нас поразила пустота берега. Вообще-то это было хорошо, но сейчас удивило отсутствие матросов и особенно — вытащенного им мотобота. А без него берег был для нас сиротливым.

Все выяснилось очень скоро. Шустрые и обычно все знающие пацаны были тут как тут, валялись в песке и бегали голышом друг за другом. (Глядя на них, я опять вспомнил «Вазу с ласточкой» — на ней изображен такой же мальчишка.)

— Катер? — сказали они. — А его увезли.

— Как? — поразились мы, потому что это было немыслимо.

Десантный мотобот можно фамильярно называть корытом и суденышком, и это недалеко от истины, но увезти его отсюда не так просто, а то и невозможно.

— А его  п о р е з а л и  и увезли, — объяснили эти дети стремительного и скорого на решения века.

Ах вот оно что! Металлолом. Конечно! Мартены и домны нуждаются в металлоломе. Значит, не стоять старику на пьедестале.

Что ж, ладно, переживем. Обойдемся. Однако же стало грустно.

Поковырявшись носком в песке, я нашел ржавый осколок снаряда, поднял и сунул в карман. Потом спросил ребят:

— Ну так что — все-таки окунемся?

А почему бы и нет? Молча стали раздеваться.

ВЫБОР НАТУРЫ

Где ни окажешься в нашей великой стране, всюду начинаются разговоры на одни и те же общенациональные, так сказать, темы. Одна из них — дороги. До поры я думал, что уж в Крыму-то, на маленьком, обласканном вниманием полуострове, эта проблема не стоит. Ошибался. Однажды она встала и передо мной. Да еще как встала!

Обвинить нас в легкомыслии нельзя было: машину заполучили отличную — «газик»-вездеход с двумя ведущими осями, с желтой противотуманной фарой на бампере, с залитым под самую пробку баком и двумя канистрами бензина в багажнике. Шофер Леша был отменно лихой, «битый», как у нас говорят, парень и очень скоро это доказал.

Дело происходило в январе, в самую глухую для юга пору. Перед Новым годом началась оттепель с туманами, дождями, слякотью и никак не могла закончиться. Мне лично такая погода даже нравится, но для водителей она — нож острый: видимости никакой, встречные машины превращаются в огнедышащих, рыкающих драконов и возникают совершенно неожиданно, дорога скользкая. Добавьте к этому психологический фактор. Спросите любого шофера-профессионала, кого он больше всего боится, и непременно услышите: собратьев по работе. Машина если и выходит из повиновения, то чаще всего оставляет все-таки человеку возможность для каких-то разумных решений, человек же (опять-таки чаще всего) поступает почему-то безрассудно и нелогично. В крови это у нас, что ли? А тут еще скользкий асфальт (мы пока ехали по асфальту) и туман.

Приходилось осторожничать. Леша даже забыл свои прибаутки и, словно нехотя, перенес правую руку на руль. Обычно он легко поддерживал баранку левой рукой, а правая небрежно лежала на подрагивающем рычаге переключения скоростей. Такая непринужденная поза в сочетании с большой скоростью и легкомысленным трепом производила впечатление. Но сегодня эти номера не проходили. Особенно утомительным был гористый участок между Грушевкой и Старым Крымом — здесь Леша вел машину чуть ли не ощупью. Зато выскочив на равнину, мы приободрились. Стало веселее. Туман пошел полосами, причем промежутки между ними становились все больше. Это был не туман даже, а какое-то огромное, издыхающее, рваное облако, которое уже рухнуло безнадежно на землю, но все еще ползло куда-то, оставляя клочья в кронах деревьев и меж щетинистых шпалер мертвых сейчас виноградников. Дорога оставалась скверной, но все-таки была полегче.

Какой русский не любит быстрой езды!.. Истосковавшийся по ней Леша выбрал свободный от тумана участок, улыбнулся и принял свою обычную угрожающе-непринужденную позу. Артист! Кокетливо потряхивая как бы затекшей кистью, он перенес правую руку с баранки опять на переключатель скоростей — рычаг переключателя был сейчас в его руке как хлыст, которым всадник только слегка прикоснулся к боку лошади, напоминая, что он — хлыст — существует. Потом Леша шевельнул ногами, будто дал этой лошади шенкеля, и, наконец, еще каким-то неуловимым движением он решительно отправил ее в посыл. Нужно было видеть при этом игру Лешиного лица: если сперва он улыбался, то потом, потряхивая пальцами (какой изысканный жест!), поморщился, а под конец медально затвердел, чуть выпятив покрытый редким рыжим пухом подбородок. Кто знает, может, парень в этот миг представил себя повелителем чего-то необыкновенного и огромного, с мотором в сто тысяч лошадиных сил, но я не мог отделаться от своего, путь даже избитого, сравнения машины с конем. Казалось, закрой глаза — и услышишь топот копыт, тяжелое дыхание и еканье селезенки.

Вот тут-то боженька и устроил нам первое испытание. Леша бросил своего рысака в посыл, увидев нудно мельтешащий впереди «Запорожец». Наверное, и я на его месте сделал бы то же — какой шофер станет тащиться за «Запорожцем»! Но вдруг возник огражденный чугунными перилами мостик — здесь дорога сужалась. Не беда, мы успевали обойти «Запорожца» до моста. Однако уже в тот момент, когда обе машины шли ноздря в ноздрю и мы постепенно начинали уходить вперед, стало ясно, что послушание нашего «газика» не безгранично — он не спешил возвращаться на свою законную правую сторону дороги, больше того, при малейшем насилии грозил плюнуть на все и стать поперек полосы асфальта. Нас заносило, и это было опасно. Леша сохранял свою прежнюю деланно-непринужденную позу лишь потому, что не было ни единого свободного мгновения, чтобы переменить ее. Время находилось только на то, что делалось само по себе и не зависело от нас: Леша, скажем, успел все-таки побледнеть. А побледнел он, когда из полосы тумана по ту сторону моста выскочил прямо на нас, утробно урча и сверкая очами, тяжелый грузовик «МАЗ» с прицепом. Тут уж не оставалось ничего другого — только бледнеть. Мы неотвратимо сближались со скоростью сто километров в час — семьдесят наших плюс тридцать «МАЗа», — и бесстрашный «газик», кажется, уже примерялся, куда посильнее боднуть этого здоровилу, но в последний момент передумал. Затормозить на плывущей поверх асфальта жидкой грязи никто не смел, но все это время Леша бережными, почти микроскопическими движениями руля выворачивал вправо. К счастью, он не стал суетиться, а положился на везение и то случайное стечение обстоятельств, которое мы называем судьбой. Одним словом, смерть прошелестела совсем рядом, но даже не поцарапала нам борта, только обдала зловонным дыханием дизельного выхлопа.

Мелькнули горящие глаза «МАЗа» (шофер так и не успел выключить фары) и расширенные от ужаса глаза самого шофера, прицеп на прощанье плеснул нам в стекла фонтаном грязи, и на этом все закончилось.

Леша приходил в себя постепенно. Сначала вернулся румянец, потом, будто опомнившись, наш «битый» парень сбросил газ, и машина пошла спокойнее. Опять проскочили короткую полосу тумана (она как бы смыла с нас грехи) и выехали на открытое шоссе. Только здесь Леша, стряхивая оцепенение, потянулся, осторожно глянул на меня и слабо, без всякого актерства улыбнулся.

Машина как ни в чем не бывало продолжала резво бежать вперед, так что даже подумалось: а не ошибся ли я, принимая ее за одушевленное существо? Ветровое стекло, словно сачок, подхватывало на лету тончайшую морось и сцеживало на капот. Стекая вниз, дождевые капли робко пытались смыть плевок грязи — последний и недружественный привет, посланный нам встречным. Впрочем, мы этот плевок заслужили.

Леша съехал на обочину и остановился.

— Да, чуть не вмазались, — сказал он.

Я протянул ему зажигалку, давая понять, что вполне оценил каламбур. А на заднем сиденье громко, с подвыванием зевнул дрыхнувший до сих пор Алик. «От сна еще никто не умер», — сказал он, садясь в автомобиль, и теперь, видимо, проверял это на опыте. Леша, чтобы ничего не объяснять, вылез из машины, достал из-под сиденья тряпку и начал протирать стекло.

Так началась эта запомнившаяся мне, но, в сущности, самая обычная поездка. Целью ее была (здесь я чувствую потребность выразиться потуманнее) рекогносцировка, связанная с нашими — Алика и моими — творческими (не люблю этого слова) планами. Вы поняли что-нибудь? Ничего. Вот и слава богу.

В старом — восьмидесятых годов прошлого века — путеводителе говорится:

«От Керчи до Феодосии считается сухим путем 97 верст почтовым трактом (станции Султановка, Аргин, Агибель и Парпач). Эта дорога представляет интерес исторический. На Керченском полуострове некогда расположено было знаменитое Босфорское царство. Тут существовал ряд городов, группировавшихся вокруг Пантикапеи, как-то: Акра, Парфенион, Нимфея, Мирмикион, Ахилион, Ираклион и др. Большой город был также на мысе Чауда, которым начинается Феодосийская бухта с востока. Здесь есть развалины укреплений с большим кладбищем. Полуостров кончается станцией Агибель, где была граница Босфорского царства. На 15 версте от станции Аргин дорога идет через древний вал, имеющий около 7 саж. в ширину. Он простирался некогда от моря до моря поперек полуострова и, таким образом, служил преградой на случай вторжения. Сооружен он, по Геродоту, для самозащиты рабами скифов, завладевшими страной, когда те ушли походом в Мидию; поэтому вал называется иногда Скифским рвом. Он носит также название Ассандрова вала по имени царя Босфорского, укрепившего это место и построившего здесь много башен».

(Не знаю, как на других, а на меня такие вот неторопливые фразы действуют почти завораживающе. Да и вообще, что может быть увлекательнее исторических сочинений, мемуаров и старых путеводителей?)

Все это мы видели и знали. Но в конце главки путеводителя упоминается еще одно довольно глухое место, где якобы встречаются «явные следы очень древнего жилья», а «целый ряд скал и утесов представляет следы циклопических построек». Читал я об этом месте и в других книгах, знал, что с ним связаны легенды, предания. Теперь мы решили его посетить. Наверное, это объяснение звучит не очень убедительно, но добавить к нему нечего.

Шоссе мы довольно скоро оставили, еще какое-то время под колесами «газика» стучала насыпная щебенистая дорога, а потом пошли проселки. Это напоминало путешествие к истокам: сначала река, потом речушка и, наконец, ручеек.

Местность отнюдь не веселила: всхолмленная степь с обнажениями скальной, материковой основы невольно отождествляется с чем-то немыслимо древним; эта степь напоминает старый, вытертый, плешивый ковер; в низинах — озера, но вода в них тоже не радует, она горька, солона. Селения, естественно, не лепятся друг к другу, от одного к другому приходится порядком пошагать, хотя расстояния не так уж и велики — Крым есть Крым.

На первом же проселке, отъехав километров шесть, мы увидели сползший на пахоту и завалившийся набок автомобиль-цистерну с надписью «Молоко». Шофер бросился к нам, умоляюще подняв руки. Остановились.

Молоковоз сидел прочно. То колесо, что сползало с дороги, утонуло в грязи по самую ось. Без гусеничного трактора не вытащить.

— И давно ты?

— Почти сутки, со вчерашнего дня. Пустите погреться…

Он залез третьим на заднее сиденье и задубевшими пальцами начал разминать предложенную Лешей сигарету.

С невысокого грязно-серого неба продолжала сеяться докучливая, как гнус, водяная пыль.

— Неужели и ночевал здесь?

— А куда деться?

Верно. Темнеет в январе рано, светает поздно. Идти по такой грязи в темноте — и сапоги потеряешь, а когда рассвело, появилась надежда: авось кто-нибудь поедет мимо. Глядя на дрожащего в коротеньком ватнике коллегу, Леша изрек:

— Зима. Крестьянин торжествует, тулуп надел и в ус не дует…

Больше всего меня удивило то, что парня пришлось еще уговаривать поехать с нами в село. Он хотел остаться, ждать помощи, которую мы пришлем: как же бросать без присмотра машину и молоко?

— Да пропади они пропадом, — ласково сказал Леша. — Там уже не молоко, а простокваша.

— Не знаешь ты нашего директора… — тоскливо отозвался парень.

— И знать не хочу, — заверил его Леша.

Шофер молоковоза вяло отмахнулся: в том-то, мол, и дело, что не хочешь знать и можешь себе это позволить. А тут особенно пылить не приходится. Снимет с машины, пошлет слесарить в гараж — много там заработаешь…

И тогда в разговор вмешался Матвей:

— Не переживай. С Петровским я  с а м  поговорю.

Матвей сказал это внушительно и строго. Однако вы ничего не знаете об этом моем старом приятеле. Мы ночевали у него после несостоявшегося столкновения с «МАЗом». Когда приехали, до вечера было еще далеко, но я решил, во-первых, больше не искушать сегодня судьбу, а во-вторых, хорошенько расспросить про дорогу: в той глуши, куда мы теперь собирались, никто из нас не был. Лучшего же консультанта, чем Матвей, желать не приходилось: вот уже лет двадцать после войны он работает в этом районе, а до войны жил по соседству, изъездил и исходил всю округу вдоль и поперек.

Останавливаться на ночлег у него я не собирался — гостиница во всех отношениях предпочтительнее, но Матвей слышать об этом не хотел: оставайтесь, и баста. Друзья мы или не друзья? Конечно, друзья… Но не последнюю роль в этом, я думаю, сыграло и любопытство Матвея. Его заинтересовал мягкий и обходительный молодой человек Алик с неожиданной эспаньолкой, обручальным кольцом, с серебряными карманными часами на цепочке со старинным брелоком, в умеренно пестрой модной рубашке и модерновых туфлях-мокасинах.

Когда бытовые (кто где будет спать) вопросы оказались решенными, мы, дети современного города, засуетились: нужно бы сбегать в продмаг. С великолепной простотой, в которой в то же время чувствовалось и превосходство, Матвей спросил:

— Зачем? Все есть.

— То есть как это?

— Очень просто. Все есть.

И все действительно было. Рубиново-красное сухое великолепно шло под баранину, утоляло жажду, подогревало аппетит и слегка пьянило. Никогда не пивал ничего лучше этого домашнего вина. Матвей клялся, что ничем его не крепил и не сдабривал, что все — и крепость, и сладость — от самого винограда, от тех лоз, что растут за окном, и, конечно, от солнца: оно честно поработало прошлым летом. Маринованный перец, моченые яблоки, томаты в собственном соку с чесноком, кореньями и специями, розоватое сало с мягкой шкуркой, осмоленное пшеничной соломой, — все это опять-таки свое, домашнее, не покупное, пробуждало новую жажду, и мы в который раз поднимали стаканы. Мы не просто пили и закусывали, а я бы сказал: мы пировали. И я как-то по-новому глянул на обветренное лицо Матвея, на крепкую шею и тяжелые руки, которые совсем не вязались с его положением не то инспектора, не то инструктора, а может, даже и замзавотделом местного исполкома. Матвей — человек, знающий свое дело и любознательный; наверное, в глубине души он считает, что писать стихи, сочинять музыку, играть в театре — не очень серьезное и уж, во всяком случае, не очень мужское занятие, но и к этому он относится с доброжелательством и интересом. Ну-ну, мол, посмотрим, что там у вас получится. Собственно, этим любопытством и объяснялось главным образом его отношение ко мне, а теперь вот и к Алику. Однако никогда раньше во всей его повадке, в степенности, в самом характере его гостеприимства и хлебосольства не проступало так явственно крестьянское, что ли, начало.

Матвей любит, когда я расспрашиваю его или о чем-либо советуюсь. Наверное, потому, что это дает ему еще одну возможность почувствовать свое, человека от земли, превосходство над нами, горожанами. И мне нравится советоваться с ним, доставлять ему это удовольствие. И потом, мне кажется, что этим я хоть в небольшой степени воздаю должное его старшинству. Ведь, в конце концов, они, живущие в селах, связанные с землей, являются корнем-кормильцем всех нас. На этот раз я расспрашивал дорогу в места, о которых говорилось в старом путеводителе. Как нам увидеть голубые скалы и утесы, до сих пор хранящие следы циклопических построек?

Объяснял Матвей обстоятельно, подробно, точно — где ехать, куда повернуть, сомневался, пробьемся ли по бездорожью, спросил, есть ли цепи и лопата (ни того, ни другого Леша, конечно, не захватил). Тогда я, кажется, впервые подумал, что этот немолодой уже еврей — прежде всего человек земли, крестьянин и начисто выпадает из прочно укоренившегося представления о евреях. Правда, в Крыму этим особенно не удивишь. Здесь еще до войны существовали еврейские села, еврейские колхозы.

А потом Матвей вдруг сказал:

— Что у нас завтра? Воскресенье? Так-так… А что, если я махну с вами?

И тут я понял, что с самого начала подспудно надеялся именно на это.

Выехали затемно. Наскоро перекусили, выпили горячего чаю и тронулись в путь.

Свернув с шоссе, мы, по словам Матвея, должны были проехать через три села, а потом еще идти к своим «голубым скалам» несколько километров пешком. Ну что ж, одно село осталось позади. Посмотрим, что будет дальше.

Шофер молоковоза, подавшись вперед, показывал Леше более надежную дорогу. Дело в том, что в нашей степи дорога — понятие довольно относительное. Проселки умирают, зарастают травой, потом вдруг снова воскресают. Размесят в распутицу одну дорогу — прокладывают новую колею, иногда по целине, а то и по озими.

Для нашего коротышки «газика» с его небольшими колесами главной опасностью была глубокая колея: здесь мы могли просто сесть на брюхо. Но Леша с помощью коллеги удачно проскакивал ненадежные места, иногда даже не понять было, едем мы или плывем.

— Тут осторожнее, — сказал молочар, однако можно было и не предупреждать: дорога шла по краю глубокого обрыва, круто уходившего далеко вниз к соленому озеру.

— Разве нет объезда? — недовольно спросил Матвей, но объезда сейчас, наверное, не было, потому что шофер не ответил на вопрос и только сообщил, что в прошлом году с этого самого обрыва в озеро свалился трактор «Беларусь». Тракторист успел выпрыгнуть.

Вообще мы исподволь обогащались сведениями. То, что сообщал шофер, как правило, звучало мрачновато, но Матвей был тут как тут — истинный патриот родного края, он старался противопоставить мелким досадным фактам нечто более весомое, крупное и даже романтичное, хотя всегда раньше говорил, что «эта ваша романтика — одни слюни». Я так и не понял цели его не то уточнений, не то опровержений. То ли он боялся, что у нас сложится превратное впечатление об этих местах, то ли, выполняя свой нравственный долг, он воспитывал шофера. Матвей не спорил с ним прямо, и то, что они говорили, вроде бы даже не пересекалось, а выстраивалось на разных параллельных линиях, но все-таки это был спор. Стоило шоферу пожаловаться, что вот-де по такому бездорожью калечатся машины, с трудом выдерживают один сезон, а через год их хоть в утиль сдавай, как Матвей находил повод сообщить, что здешняя пшеница, между прочим, одна из сильнейших, итальянцы жить без нее не могут, чуть ли не всю оптом закупают для приготовления макарон.

Шофер говорил, что тракторам сейчас положено стоять на ремонте, а их гоняют в хвост и в гриву, потому что они — единственный надежный транспорт. Зоотехник осматривать фермы и то едет на «Беларуси» (хоть персональную ему выделяй), а если посылают куда-нибудь несколько грузовиков, то и говорить не приходится — впереди идет гусеничный ДТ, сопровождает колонну, вытаскивает по очереди застрявшие машины.

— Добрые люди занимаются ремонтом, а мы угробим к весне весь тракторный парк, — говорил шофер, и это было тягостно.

Но через несколько минут Матвей хлопал меня по плечу и спрашивал:

— А ты слышал, что Алексей Леонов совершил свой выход в космос как раз над Керченским полуостровом? Здорово, а?

Это было действительно здорово. А еще через несколько минут Матвей, задумчиво глядя в окно, говорил:

— Ничего, нехай дождит — это влага в почве накапливается…

Правда, Леша сейчас же буркнул:

— Вот и накапливайте ее на полях, а на дороге она мне к чему?

Наш «газик» только что с трудом выбрался из очередной лужи. Шофер рассказывал, как его жена-учительница месяц назад, когда уже началась распутица, родила мальчишку по дороге в больницу прямо в тракторном прицепе, хорошо еще, что сопровождала фельдшерица — так и приняла роды в чистом поле; а Матвей, переждав наши ахи и охи, тыкал перстом куда-то вправо и говорил, что там выращен лес («Представляете — лес в засушливой степи!»), настолько великолепный лес, что в нем начали разводить фазанов («Видели когда-нибудь? Красавцы! Прямо райские птицы…»).

Только один раз эти линии пересеклись. Когда шофер сказал, что добрую треть молока, которое отсюда с таким мучением возят в Керчь, тамошний завод бракует, возвращает совхозу (да и чему удивляться — пока соберут, сольют, доставят, проходят почти сутки), и его приходится везти обратно, а здесь скармливать свиньям, — Матвей вспылил:

— Разиня, а не директор ваш Петровский.

— А что он может сделать? — попробовал заступиться шофер.

— Хотя бы сепаратор приобрести и перерабатывать на месте. — Матвей достал книжечку и что-то пометил себе.

Я давно заметил в нем одну черту — стремление переломить в себе то, что ему кажется недостатком или слабостью, и вместе с тем спокойное, непоказное упорство в преодолении чьих-то предубеждений, предрассудков. Иногда я даже думал: нелегкая жизнь. Уж не слишком ли тяжелую ношу ты взвалил на себя? Что я имею в виду? Ну вот, скажем, если бы Матвей, не дай бог, был трусом, он, думается мне, замучил бы себя воспитанием «силы воли», но поборол бы собственную слабость. Ему недостаточно было просто попасть на фронт, он попросился в разведку и был дважды тяжело ранен. Этот мужик за все платил сам и полной мерой. Ему ничто не давалось легко и просто. Сейчас это стремление к самовоспитанию (или как там его назвать) проявлялось в показавшейся мне забавной мелочи: он, еле заметно картавя, не то что не избегал, но, казалось, выискивал слова с «р» и произносил их с подчеркнутой твердостью: «Разиня, а не директор ваш Петровский…»

Так добрались до второго села, высадили своего случайного попутчика (он, даже не забегая домой, помчался договариваться насчет трактора) и поехали разбрызгивать лужи дальше.

В окошке здешней конторы мелькнуло чье-то лицо, потом какая-то фигура в накинутом на плечи пиджаке выбежала на крыльцо и замахала руками, приглашая остановиться, но Матвей сказал:

— Гони. Некогда.

Наверное, нас приняли за какое-нибудь начальство — оно вот так же разъезжает по глубинке на «газиках»-вездеходах.

…Только что я легкомысленно написал: поехали, мол, разбрызгивать лужи дальше. А на самом деле дальше-то как раз все получилось непросто. Сразу же за селом дорога резко ухудшилась, и «газик» начало швырять в колее из стороны в сторону. Как он выдерживал эти швырки, до сих пор не понять. А потом мы лихо влетели в низину и как бы растянулись в грязи. Ни взад, ни вперед. Куковали не меньше часа и дольше просидели бы, но выручил проходивший мимо трактор. Оставив на минутку свой прицеп, он выдернул нас из болотца, потом опять подхватил тележку и двинулся рядом по обочине, шлепая гусеницами по воде, будто пароход плицами.

В третьем селе, где находилась центральная усадьба совхоза, мы подкатили к конторе сами, не дожидаясь приглашения. В конторе, несмотря на воскресенье, было людно, здесь шла шумная и, как мне показалось, странная жизнь. Мы тут же были в нее вовлечены. Матвея узнали, радушно приветствовали и вместе с нами потащили в маленькую комнату с табличкой на двери «Рабочком». А в коридоре остались душ десять мужчин. Вспоминая сейчас, я нахожу, что в их облике было нечто библейское: они расположились в полутемном коридоре как кочевники на привале; некоторые курили, пряча по давней, видимо, привычке папиросы в ладони, словно и здесь дул ветер или моросил дождь; другие сидели на корточках, прислонившись спинами к стене; все были в брезентовых плащах, мокрых, торчавших колом и все-таки чем-то напоминавших бурнусы; под капюшонами сверкали зубы, глаза, а иногда поворот головы открывал небритую щеку; у всех в руках были высокие посохи: я как-то не сразу сообразил, что это обыкновенные пастушьи палки — герлыги. Они чувствовали себя неуютно, слоняясь в коридоре между шеренгами дверей, которые выстроились как солдаты, и у каждого солдата — табличка на груди: «Бухгалтерия», «Директор», «Отдел кадров», «Старший зоотехник»…

В рабочкоме разыгрывалась жанровая сцена типа «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». Правда, веселья не было, и само письмо отстукивалось на пишущей машинке маленьким, сухоньким блондинчиком со злым лицом и быстрыми, «стреляющими» глазами. При нас обсуждалась редакция заключительной фразы: «В противном случае вся ответственность за срыв социалистических обязательств коллектива и плана поставок мяса государству ляжет целиком и полностью на вас, о чем нами будет доложено вышестоящим органам».

Закончив писать, блондинчик с неожиданной лихостью не вынул даже, а с треском выдернул бумагу из машинки, поднял голову, подмигнул нам всем и крикнул:

— Федя!

В дверь просунулась одна из голов в капюшоне. Протягивая бумагу, блондинчик скомандовал:

— Дуй!

Когда голова скрылась, он повернулся к нам:

— Почтение, Матвей Ефимыч!

Матвей уже сидел за столом.

— Что тут у вас происходит?

А происходило, как я понял, следующее. Нужно было гнать овец и бычков на мясокомбинат. Это суток трое пути. Чабаны требовали, чтобы им выдали в дорогу по червонцу на брата. Директор Петровский в деньгах отказывал, говоря, что если не здесь, то по дороге чабаны обязательно («Знаю я их!») запьют. Профсоюз принял сторону трудящихся, и поскольку директор явиться в контору не пожелал — воскресенье! — начался обмен посланиями.

— Футбол! — весело воскликнул маленький председатель рабочкома — он, видимо, чувствовал себя в гуще борьбы. А замечено было точно: настала очередь директора бить по мячу.

Мы тем временем познакомились с механиком гаража, зоотехником и секретарем партбюро, которые тоже были в комнате. Запомнился механик. Рыжеватый, веснушчатый, в сдвинутой набекрень кепочке блином, он чем-то напоминал добродушного бандита. Таким мужикам трудно найти себе одежду впору: пиджак, рубаха или телогрейка обязательно окажутся узкими в плечах. Тут же была сделана попытка втянуть в игру Матвея — пусть следующим заходом он тоже напишет Петровскому пару слов. Матвей покачал головой:

— Знаете анекдот? Стоят двое пьяных и спорят: луна это или солнце? Никак не договорятся. Остановили прохожего: луна или солнце? А тот думает: что ни скажу, все равно дадут по шее. И говорит: знаете, хлопцы, я нездешний…

Вернулся посланный к директору Федя. На его небритом лице тоже лежала печать спортивного азарта.

— Ну?

— Сказал, что касса все равно опечатана.

— Дуй за кассиршей! Постой, а сам-то что?

— Ходит по кухне в тапочках и жарит картошку.

— Сказал ему, что из района приехали?

— Ага. Пускай, говорит, приходят в гости.

— Вот дает! — весело, почти с восторгом воскликнул маленький и повторил команду: — Ладно, дуй!

Федя опять скрылся. Матвей с укоризной обратился к секретарю:

— Собрали бы бюро с повесткой дня «О стиле хозяйственного руководства» да холку ему хорошенько… А потом самоотчет коммуниста Петровского на собрании, да еще разок холку намылить… Не знаешь, как делается?

— Молодой еще, не научился! — подмигнул маленький.

— Научится, — уверенно сказал Матвей.

— С таким боровом и старый не справится. — Зоотехник махнул рукой, это были, кажется, единственные слова, которые он при нас произнес.

Я посмотрел на секретаря: ну а ты, мол, что? Это был действительно молодой, розовощекий мужик, который не мог покамест обрести себя, томился. Работал человек бригадиром трактористов в соседнем совхозе, и все было ясно: гони гектары мягкой пахоты, экономь горючее, помни о ремонте, доставай запчасти, а теперь непривычно и положение, и то, что с самим директором приходится говорить на басах, и даже то, что на работу нужно ходить не в замасленной спецовке, а в костюме и пальто, которые раньше надевались только по праздникам.

— Сам он, что ли, не понимает? — сказал секретарь обиженно. Именно это чувство испытывал он, наверное, сейчас — обиду. За людей, которым старый хрыч не доверяет и не дает денег (вопрос, вообще-то говоря, тонкий — могут, черти, на самом деле запить, такое бывало; но, с другой стороны, как не дать, если отправляешь в дорогу?!), за себя, униженного этим старым хрычом перед своими, да вот и перед приезжими…

— Понимает! — весело воскликнул маленький. — И деньги даст.

— Тогда зачем это?

— А чтоб запомнили лучше: не пей! Я его знаю. Да и перед нами козырь. Если случится что, он не виноват. Не он, а председатель и секретарь заставили дать деньги.

И тут все подумали: а этот Петровский не дурак, умеет жить на белом свете. И секретарь приободрился, стал веселее, словно узнал какой-то секретик из сложной науки руководства. Ему ведь чего не хватало? Определенности, понимания причины, по которой директор мудрит. А теперь, когда все ясно, можно и не обижаться. Лишь бы на пользу делу. Может, и впрямь чабаны лучше запомнят это: не пей. Секретарь даже улыбнулся и сказал механику с физиономией добродушного бандита:

— Ну а ты чего стоишь? Не видишь — гости приехали!

Тот едва заметно кивнул головой: все будет, дескать, сделано. И тут же исчез.

Леша ушел к машине. Алик, скучая, листал подшивку журнала «Советские профсоюзы». Любопытные взгляды — а ему доставалось их больше всех — он просто не замечал.

Секретарь спросил Матвея:

— По делу к нам или так просто?

— А ты у них спроси, — Матвей рассмеялся и кивнул на нас с Аликом, — у работников идеологического фронта… Камни их тут какие-то интересуют…

Однако объяснить подробнее он не успел — появилась кассирша с разрешением: «По пятерке на нос и ни копейки больше». Пришел и механик со свертком, в котором были две бутылки розового марочного муската и четыре бутылки сурожского белого портвейна. Молчаливый зоотехник сразу же откололся от компании (язва желудка) и ушел выпроваживать чабанов. Дверь за ним закрыли на ключ. Я сосчитал оставшихся, пересчитал бутылки и испытал странное чувство. В нем была тоска, оттого что вдруг среди бела дня придется пить, и была растроганность. В том, что этот добряк с бандитской рожей всем напиткам предпочитает водку, сомневаться не приходилось. Но, принимая гостей, он хотел сделать все как в лучших домах, и на столе появился розовый мускат, а к нему бычки в томате, соленые огурцы и плавленые сырки — «закусь». Когда маленький председатель рабочкома бестактно спросил: «Водки, что ли, не было?» — рыжий механик посмотрел на него удивленно и с упреком: при чем тут, дескать, водка, когда мы принимаем гостей? «Милый ты мой человек», — подумал я о нем, а он торжественно встал и предложил:

— За знакомство и со свиданьицем.

Все мы тоже поднялись.

Портвейн общественности понравился больше. Блондинчик наставлял секретаря:

— Руководящий работник должен уметь пить. И не пьянеть. Учти. Это очень важно.

Вернулись к цели нашей поездки (хозяев разбирало любопытство), хотя, честно говоря, после всего увиденного и услышанного мне особенно не хотелось вспоминать об этом. Несерьезным представлялся весь этот наш интерес к скалам и утесам, хранящим «следы циклопических построек», и я с досадой слушал слегка повеселевшего Матвея:

— …А что вы думаете — ходим вокруг и ничего не замечаем. А они вот нам покажут… Верно? — Он с улыбкой повернулся ко мне. — Посмотрим и сами себя не узнаем — такие будем хорошие и красивые… Они это умеют — будьте уверены!

Я пожал плечами. Не скажу, чтобы мне понравился комплимент. А секретарь, маленький председатель и механик слушали сочувственно.

— Разрешите мне, — сказал вдруг Алик.

Матвей протянул ему стакан с портвейном.

— Нет, пить я больше не буду. Спасибо. Я хочу сказать… — Я глянул на него с тревогой: тихий и деликатный Алик в таких случаях обычно помалкивал, роль объясняющего выпадала мне. — Мы не хотим ничего приукрашивать — это было бы глупо и неуважительно, а мы уважаем вас и хотим, чтобы нас тоже уважали… — На щеках Алика играл румянец, и я подумал: ну вот, начинается: «Я тебя уважаю, а ты меня?» — Этот край по-своему жесток и по-своему прекрасен. Африканцу здесь покажется ужасно холодно, а эскимосу слишком жарко… А нам? — «Неожиданный поворот», — подумал я. — У нас нет другой земли. Какая она ни есть. Мы здесь родились, и здесь, — Алик показал пальцем в покрытый кумачом стол, — здесь, — повторил он настойчиво, — нас похоронят. Мы покажем всю правду. Нам незачем вас приукрашивать, потому что мы вас любим. Разве мать или брата любят за красоту?..

Когда Алик сел, к нему потянулись чокаться. А рыжий механик дружески забубнил:

— Ну чё смотришь? Рожа моя не нравится? — Он, видно, не заблуждался насчет своей физиономии. — А где другую взять? Мы знаешь кто? Мы — чудо-богатыри. Наших дедов тут еще Александр Васильевич Суворов поселил. Целый полк. «Живите и размножайтесь». А с кем размножаться? И тогда Александр Васильевич Суворов приказал за казенный счет купить в России и доставить сюда каждому солдату девку или бабу. По два с полтиной за штуку платили. Теперь понял? Чё хорошего за два с полтиной купишь? А я, видать, в бабку уродился…

Шел милый общий разговор, и ясно было, что все здесь уважают друг друга, однако я понимал и Матвея, который раза два уже поглядывал на часы: мы еще не добрались до цели, а ведь нужно сегодня же возвратиться назад — завтра с утра у Матвея какое-то важное совещание. Неожиданно в дверь постучали, и я подумал: вот и хорошо, будем кончать. Но симпатичный механик успокаивающе сказал:

— Кассирша наша, Семеновна. Я просил, чтобы зашла.

— Насилу отправила, — сказала она, заходя в комнату.

Женщине было лет тридцать пять. Приятное лицо, ладная фигура. Видно, хорошая хозяйка, мать семьи. Есть такие спокойные, благополучные и в то же время без особых претензий люди, вид которых говорит о незыблемости каких-то устоев и уверенности в ближайшем по крайней мере будущем. Вовремя, наверное, вышла замуж, с разумным промежутком родила двоих детей (мальчика и девочку), устроилась на чистой работе… То, что она увидела в комнате, нисколько ее, по-видимому, не удивило. Только, заходя в комнату, Семеновна мельком взглянула на стол, а потом будто и не замечала его; она вполголоса говорила с маленьким председателем о каких-то ведомостях, отчетах и квитанциях. Тем временем рыжий механик снова наполнил стаканы и подвинулся:

— Присаживайся, Семеновна.

— Больно много что-то, — сказала она, принимая стакан.

— Да оно как компот… Будем здоровы!

Выпили и заговорили о том, как же добраться к нашим скалам. Это километрах в пяти от села, но дорога шла по заболоченной солончаковой низине и даже по здешним понятиям была очень плоха.

— Пойдем пешком, — с подчеркнутой решимостью сказал Алик.

Секретарь глянул на его модерновые туфельки-мокасины и покачал головой. Сам он и остальные его односельчане были в резиновых сапогах. Матвей был в кирзачах; я, отправляясь в дорогу, предусмотрительно обулся в добротные туристские ботинки, но и эта предусмотрительность оказалась недостаточной.

Судили-рядили, и я даже не заметил, когда произошел перелом. Семеновна вздохнула, сверкнула очами и не запела — закричала высоким, пронзительным голосом:

Дура я, дура я,

Дура я проклятая —

У него четыре дуры,

А я дура пятая…

Выкрикнув частушку, она так же неожиданно замолчала и сразу сникла.

— Чего ты? Ошалела? — сказал маленький председатель строго, но, по-моему, без осуждения — просто призвал к порядку. С такой же, наверное, строгостью и пониманием человеческих слабостей он на собраниях стучит карандашом по графину, устанавливая тишину.

А рыжий механик осторожно обнял женщину, погладил по плечу и тихо, так, что из посторонних услышал только я, сидевший рядом, пробубнил:

— Будет тебе выставляться… И так все село говорит… — Потом он резко встал, надвинул на правое ухо кепочку-блин и сказал: — Эх, была не была — едем! Я сам вас к этим скалам повезу…

Я видывал разных шоферов. Когда-то меня восхищали южнобережные и кавказские водители — аристократы, асы горных дорог. Старики были особенно хороши. Они своими машинами сменили конные линейки, щеголяли на первых порах крагами, кожаными фуражками и куртками, работали на безумно трудных дорогах и по праву смотрели на всех свысока. Прямо скажем: их наследники по разным причинам измельчали.

А водители с карьеров и разрезов, те, кто вывозит грунт из котлованов огромных строек, эти лихачи поневоле!.. Сдельщина, все зависит от количества ездок и кубов — вот и начинается гонка с первых минут смены. Что эти ребята выделывают с тяжелыми дизельными самосвалами!

Совсем другое дело — водители междугородных грузовых автопоездов, шоферы серебристых фургонов, для которых полтыщи километров — не расстояние. Необъятные пространства, а иной раз ночевки в лесочке, на берегу реки настраивают на неторопливый философический лад (тише едешь — больше командировочных). Как утомителен путь по однообразной степи, как тяжело зимой, если случится поломка!

А таксисты — эти флибустьеры городских и районных дорог! А надменные шоферы «Чаек», которые признают только зеленый свет и чихают на милицейские правила! Со всеми я водил знакомство, со многими ездил, но едва ли не больше всех мне понравился тот рыжий механик в роли шофера.

Он вначале обошел, оглядел машину, огладил ее, будто лошадь, которую нужно успокоить и заставить поверить в седока. Потом сел за руль, опробовал все и сказал:

— Размещайтесь.

Ехать решили вшестером: Леша с механиком сели впереди, а мы четверо — Матвей, Алик, секретарь и я — втиснулись на заднее сиденье.

Рыжий обращался с машиной как с живым существом, но это не было похоже на Лешино обращение, и казалось, что она доверчиво пофыркивает в ответ. Он не был с нею жесток, просто рука у него была твердая, расчет безошибочный, глаз точный, и это помогало преодолевать препятствия.

Село стояло на взгорке, но отсюда дорога спускалась в низину, поросшую красноватой травой, которая обычно селится на солончаках. Как я понимаю теперь, механик не собирался везти нас до самых скал; он хотел, набрав возможно большую скорость на спуске, воспользоваться этой скоростью, словно тараном, пробиться до кошары, которая тоже стояла на каменистом взгорке, но километрах в четырех. От кошары начинался подъем к скалам — его легко преодолеть пешком. А механик тем временем — пока мы будем осматривать, что нам нужно, — собирался выкатить машину повыше, развернуть и приготовить к обратному прыжку.

Все строилось именно на этом. Скорость и еще раз скорость. Зная дорогу, рыжий мог гнать изо всех сил, ему не нужно было осторожничать и глядеть по сторонам; главное — сохранить отчаянный порыв, не дать ему заглохнуть. В сегодняшних моих рассуждениях это выглядит, я вижу, куда как просто, а тогда нас кидало из стороны в сторону, так что временами казалось — перевернемся; летела грязь из-под всех четырех колес, выл мотор, и сплошной стеной вставала вода вдоль обоих бортов. Нам стало жарко. «Газик» сметал препятствия; стоило хоть чуть-чуть забуксовать одному колесу — на помощь ему тут же приходили все остальные. До сих пор жалею, что ни разу не взглянул тогда на спидометр, было просто не до этого. Скорость представлялась огромной, хотя конечно же она не была, не могла быть такой уж и большой. Все происходящее воспринималось как чудо. Мы хватались друг за друга и за спинки передних сидений. Один рыжий за рулем был невозмутим, только кепочка еще больше съехала на правое ухо.

Мы должны были победить и победили бы, если б не собака. Откуда она взялась, в первый момент невозможно было понять (уже потом мы увидели, как из-за кошары вышел парень с охотничьим ружьем), да и не думал никто об этом. Глупый пес, остервенело лая, кинулся прямо под колеса. Чтобы не задавить его, рыжий крутанул влево, дал тормоз, и так хорошо начатый марш-бросок на этом, увы, закончился. Мы застряли почти у цели. До кошары — а она стояла на надежном щебенистом склоне — оставалось не больше сотни метров.

— Чтоб ты сдох, — сказал рыжий.

И хотя каждый видел вопиющее противоречие между этими словами и поступком нашего друга, никто не стал спорить. Вот уж действительно негодный пес!

Механик пытался расшевелить застрявшую машину — давал передний ход, задний, — она, как могла, подчинялась, но это были лишь судороги. Больше того — с каждым рывком мы застревали все глубже, и теперь «газик» сидел на обоих мостах, его колеса почти потеряли надежное сцепление с грунтом.

Я открыл дверцу, высунул ногу, осторожно попробовал стать и тут же провалился выше щиколотки. После этого не оставалось ничего другого, как разозлиться и вести себя так, будто никакой грязи не было. Однако на последнее решимости не хватило. Подобрав полы плаща и сделавшись похожим на курицу, я в три прыжка достиг более или менее твердого места. Секретарь в своих высоких резиновых сапогах вылез из машины неторопливо, как и подобало по должности. Матвей на всякий случай нащупал грунт и убедился, что кирзачи имеют даже какой-то «запас мощности». С великолепной небрежностью вел себя Алик. Он ступил туфельками в грязь, будто вышел на асфальт — только тросточки не хватало. Между прочим, он со своей небрежностью и я с этими дурацкими прыжками добились одного и того же — выпачкались, промочили ноги, я вымазался даже больше, потому что, прыгая, поднимал брызги.

Решение за всех принял секретарь.

— Вы, — сказал он нам с Аликом, — идите смотреть свои скалы — это недалеко, километр, не больше. А мы будем принимать меры.

Отойдя метров на триста и оглянувшись, мы увидели, что секретарь с Матвеем тащат от кошары толстые жерди, а механик уже работает лопатой (тоже, наверное, нашлась в кошаре), освобождая машину от грязи.

— А где Леша? — подумал я вслух.

— В машине, — сказал Алик. — Он же в ботинках…

Сотни через две метров мы перевалили за гребень скалистого бугра и перестали все это видеть. Поднимаясь дальше вдоль гребня, старались выбирать щебенистые места. Мне было еще ничего: грубые башмаки с рифленой резиновой подошвой вели себя вполне прилично, но на Алика жалко было смотреть — то и дело скользил на склоне.

Открылось море. Оказывается, до него отсюда рукой подать. Впрочем, так повсюду на Керченском полуострове, да и вообще в Крыму, — в этом, может быть, одна из его прелестей. Едешь по степи час, два, три — виноградники, пашни, сады, пустоши, привыкаешь, словно ничего другого и не может здесь быть, и вдруг — море.

Скалы были в самом деле серо-голубыми. Они выглядели по-своему хорошо, но для нас, если по совести, не представляли, увы, интереса. Это сделалось ясно сразу. Мы с Аликом переглянулись и даже не стали об этом говорить. Прошли чуть дальше, надеясь увидеть что-нибудь еще, — пейзаж оставался все тот же. В этих скалах было что-то и от зубцов Ай-Петри, и от фигур выветривания долины Привидений на Демерджи, и от каменных столбов Кара-Дага, но там сочетание всяких чудес с бездонными пропастями и неповторимым ощущением простора рождает если не восторг, то изумление, здесь же мы испытали только вежливое и весьма умеренное любопытство. Что поделаешь…

Спрятавшись от ветра, закурили. Ветер, кстати, усилился. Этому можно было и обрадоваться: авось разгонит тучи, подсушит дорогу — пусть не для нас, мы еще сегодня уедем, но легче станет другим. Однако на душе было паршиво. Наверно, от разочарования, которое сделало бессмысленной, ненужной эту трудную поездку (сколько же людей мы впутали в нее!).

Возвращались к машине несколько иной дорогой и нечаянно наткнулись на заброшенное мусульманское кладбище. Задерживаться не стали, только глянули по сторонам: где-то неподалеку должны быть остатки, развалины деревни. Так и есть. Заросшие бурьяном и колючим кустарником фундаменты, следы улиц, обрушившийся, заваленный камнями колодец… Еще один рубец на теле многотерпеливой земли. Мне почему-то вспомнилось раскопанное археологами на Азовском побережье небольшое городище — я туда забрел случайно лет восемь назад. Судя по всему, то была забытая всеми греческими богами торговая фактория на самом краю (по тогдашним понятиям) Земли. Как и здесь, всего несколько домов. Следы поспешного бегства. От кого? Куда? А ведь жили себе люди, ловили рыбу, сеяли хлеб, стригли овец, растили детей, с надеждой или тоской смотрели, как и мы сейчас, на небо…

— Ну что? — встретил нас Матвей.

Секретарь с механиком тоже оторвались от работы. Толстой жердью они пытались приподнять машину.

Я растерялся. Сказать правду было невозможно, просто не поворачивался язык.

— Очень интересно, — ответил Алик. — Просто удивительно. Как раз то, что нам нужно. Летом приедем еще раз.

— Порядок, — сказал Матвей. — А теперь подключайтесь сюда, попробуем толкнуть козла. Заводи! — скомандовал он.

Леша сидел на своем месте водителя. Ботинки у него были сухие и чистые. Мы облепили машину. Пятеро здоровых мужиков — неужели ничего не сможем сделать? И-и-и раз, два — взяли! Ничего не смогли. Грязь летела из-под колес так, что скоро все мы были заляпаны, а толку никакого.

Секретарь сказал:

— Нужен трактор. Вы оставайтесь, ждите, а мы пошли.

— Нехорошо, — сказал Алик. — Мы будем прохлаждаться, а вы — выручать нас?

— Чё споришь? — возразил механик. — Через час вернемся с трактором.

Я глянул на приборный щиток машины: часы показывали пять. По зимнему времени уже вечер, однако было еще светло. Правда, ветер усиливался, и заметно похолодало. Изо всех щелей (а их в машине с брезентовым верхом хватает) противно дуло. Алик начал постукивать ногой об ногу, но продолжал твердить:

— Нехорошо с ребятами получилось…

— А с Матвеем хорошо? — не выдержал я.

— Бросьте вы ерунду, — вмешался Матвей. — Вы что, за уши кого-нибудь с собой тянули? Все в порядке. Нам еще домой на ужин поспеть нужно.

— Бензин кончается, — сказал Леша.

— Заправят, — успокоил Матвей.

Время тянулось ужасно медленно. Горизонт на юго-западе все еще светлел. Я повернулся к Алику:

— Твоя речь за столом все решила. Механик сразу растаял.

Матвей хмыкнул, и это, должно быть, означало: лучше бы он не таял.

Алик отозвался:

— Славный человек.

У него, по-моему, все были славные.

Ветер сдержанно гудел, обтекая машину. Похоже, что он только пробует силу, а по-настоящему разойдется позже.

— Я ведь тоже здешний, — сказал Алик. — Не совсем, конечно.

— Откуда?

— Из Феодосии. Помните, Волошин пишет о стариках, которые знали Гарибальди — он приходил в Феодосию юнгой на итальянских парусниках?

— Что-то припоминаю.

— У Гарибальди тетка была в Феодосии — торговала колбасой. Ее еще почему-то называли на немецкий манер — фрау Гарибальди.

— Да-да, читал.

— Так вот, эта фрау Гарибальди приходилась кем-то моей бабушке.

— Тоже итальянке?

— По-видимому.

В разговор влез Леша.

— Родственнички за границей? — сказал он с деланной строгостью.

Метель налетела неожиданно. Сначала послышался шорох, будто кто-то гладил брезент огромной, шершавой рукой, а вслед за этим ударил снежный заряд. Сразу стало темно, как бывает только ночью во время метели. Снег кажется черным, и ни тебе неба над головой, ни дороги под ногами, ни ясного понимания, что делать и куда идти. Леша включил фары, но их свет пробивался от силы метра на полтора. Не нужно было особенного воображения, чтобы представить себе нашу машину такой же одинокой в огромном мире, как лодка в океане или космический корабль на дальней трассе. Скорее наоборот — нужно было напрячься, чтобы поверить в близость людей и жилья.

Удивительные шутки проделывает с нами иногда природа. Одним мановением отбрасывает к тому одиночеству и беспомощности, которые испытывал человек разве что тысячу лет назад. Вот так же, помнится, я попал однажды с рыбаками в шторм. Крен доходил до критического, на койке не удержаться, с сейнерной площадки чуть не сорвало сеть. Считалось, что мы идем своим курсом, но куда нас несет и что с нами вытворяет погода, трудно было понять. День превратился в сплошные сумерки, а ночь — черт знает во что. Уже к концу первых суток я усомнился в самом существовании не то что порта, куда мы спешили, но и вообще берега, твердой земли. Сейчас, конечно, до такого было далеко, но буран ошеломил своей внезапностью и силой.

Шесть, половина седьмого — свистопляска не прекращается.

— Жди их теперь, — пробурчал Леша. — Сидят в тепле. Кому охота в такую погоду соваться в степь…

— Буран захватил их на полдороге, — сказал Алик. — Как бы не заблудились.

Меня это тоже тревожило. Ребята как будто крепкие и местность знают, однако мало ли что случается.

— Ждем до семи, — решил Матвей. — Если трактора не будет, свяжемся веревкой и пойдем пешком.

— В гробу мне снились такие прогулки, — заявил Леша. — Идите сами. Я машину не брошу.

— Сколько бензина?

— Четверть бака.

— Оставайся, — согласился Матвей.

Однако без десяти семь послышался рокот мотора. Сперва он промелькнул как бы случайной нотой в мощном гуле бурана, а потом сразу усилился и оказался вдруг рядом. Леша начал сигналить и зажег фары.

Как все сразу переменилось! К рыканью трактора присоединился негромкий, простуженный голос нашего «газика» (он что-то начал чихать). Огней горело столько, что хоть начинай киносъемки. Обрадованный, я выскочил на сверкающую снегом и словно дымящуюся дорогу и опять провалился по щиколотки в грязь. Матвей вылез вместе со мной. От трактора к нам спешил человек — это был секретарь.

— Может, поехали к нам? Заночуете у меня…

— Какой ночлег! Мне завтра с утра выступать на совещании. Да и время — восьмой час.

— Время детское, — согласился секретарь и крикнул Леше: — Трос есть?

— Цепляйте своим, — ответил Леша, не выходя из машины.

Секретарь замахал руками, и трактор двинулся мимо нас. Сзади у него тоже горела сильная фара.

Секретарь перебрался опять к нам, механик остался на тракторе. Тракторист, раскоряченной черной тенью мелькая в скрещении прожекторов, закрепил трос, дизель угрожающе взревел, и мы, покачиваясь, словно лодка на волнах, двинулись наконец в обратный путь.

— Вам повезло, — сказал секретарь, — трактор со второго отделения.

«Ага! — сообразил я. — Значит, довезет не только до этого села — нам и дальше по пути».

Минут через сорок остановились; секретарь стал прощаться:

— Счастливого вам. Извиняйте, если что не так.

Спрыгнул с трактора и подошел механик.

— Чё тоскуешь? — спросил Алика, он его явно отличал. — В такую погоду только песни кукарекать…

Матвей отошел с ними к трактору, из кабины вылез тракторист, о чем-то они недолго совещались, а потом секретарь и механик будто сгинули в метели. Несколько шагов, и нет человека. Я тревожно вглядывался в ту сторону, куда они пошли, — ничего не видно. Село, однако, было где-то рядом.

И опять мы послушно тащимся на буксире.

— Бензин будет, — сказал Матвей, усаживаясь рядом с Лешей.

— А дорогу сами найдем?

Вопрос резонный. Сюда-то мы ехали днем. И метель. Она, похоже, не собиралась утихать. Правда, заметно подморозило, но не настолько, чтобы дорога стала твердой. Значит, можно где-нибудь и застрять. А от второго села, куда мы теперь тащимся, до насыпного щебенчатого шоссе километров двенадцать. В обычных условиях это, конечно, пустяк, а сейчас пустяк ли?

Матвей понимал наши сомнения, поэтому и дал возможность помолчать, поразмыслить, а потом сказал:

— Я с трактористом договорился. Он нас и дальше потащит.

Фантастическая, нескончаемая ночь. Метет буран, ревет впереди трактор, незнакомый человек волочит нас на привязи по незнакомой дороге… Я почему-то вспомнил войну. Нет, не что-нибудь конкретное, а войну вообще. Она чаще всего у меня связывается с зимой, ночью и бездорожьем.

Что еще нас ждет сегодня? Я готов, кажется, к чему угодно. Село? Действительно, неожиданность. Как это мы умудрились не заблудиться? Какие-то баки. Бензохранилище? Нам ведь нужно еще заправиться. Остановились.

— Ведро есть? — спрашивает тракторист. Даже теперь, когда он подошел вплотную, его лица нельзя рассмотреть.

— Нет, — отвечает Леша.

Врет, скотина, — ведро в багажнике. Просто не хочет вылезать из машины на ветер. Вылезаем мы с Матвеем. Алика приходится уговаривать, чтобы сидел и не рыпался: он начал кашлять.

Тракторист тащит склеенное из автомобильной шины резиновое ведро. С заправкой возимся минут двадцать. Руки закоченели. Странно — мороз, должно быть, небольшой. Что значит ветер! Земля начала звенеть под ногами. Хорошо! Ветер забивает дыхание, норовит сорвать шапку (не дай бог — тут же унесет, не найдешь), вырывает из рук ведро. Видимости по-прежнему никакой. Уж лучше туман и оттепель, чем такой снегопад. Впрочем, кому что нравится…

Опять едем. Снова остановились.

— Что случилось?

— Забегу домой, переоденусь.

Да, конечно. Его лицо я не смог разглядеть, но то, что телогрейка покрылась коростой льда, было хорошо заметно. Неудивительно: целый день под дождем, а к ночи мороз. Если мы чувствуем себя не очень уютно, то каково же ему?

Кстати, который теперь час? Ого! Начало одиннадцатого. Значит, в пути все было вовсе не так гладко, как думалось. Восемь километров ехали два с половиной часа. Ну что ж, к утру, надо думать, Матвей как раз и поспеет на свое заседание. Интересно, что они собираются там обсуждать?

Бежит тракторист. Жует, кажется, что-то на ходу. Ах, как засосало в желудке!

— Ты помогай мне! — кричит тракторист. — Быстрее доедем.

Леша поднимает руку: понял, будет сделано.

Поехали.

Наш «газик» не просто тащится на прицепе, а медленно едет вслед за трактором. Трос слегка провисает. Стоит нам чуть-чуть застрять, как трактор тут же исправляет дело — легкий рывок, опасное место остается позади, и мы опять катим чуть ли не самостоятельно. Но не зарываться, не хорохориться! Вот Леша прибавил скорость, слабина троса увеличилась, а тут яма — мы застреваем, и немедленно следует жестокий рывок, от которого машина не то что скрипит, а стонет.

— Что ты делаешь? — чуть не плачет Матвей. — Раму порвешь, раму…

Видимости по-прежнему никакой. Качка усиливается. Похоже, что мы едем напрямик через поле, прямо по пахоте. Неужели сбились с дороги? Не хотел бы я быть сейчас на месте нашего тракториста…

Не могу понять — что меня тревожит? А ведь что-то тревожит уже несколько часов, с самого начала этого бурана… Ага! Вот! Поймал! О б р ы в  у  о з е р а. Может, потому и едем по пахоте, чтобы держаться подальше от него? Но если так, то позади почти половина дороги. Неприятное место — этот обрыв. Если случится падать, раза четыре успеем перевернуться.

Да, по времени вполне может быть половина пути, едем мы довольно резво. Предупреждающе мигнула задняя фара трактора. Что-то случилось? Останавливаемся. Обороты дизеля упали до самых малых. А ведь и ветер стал, кажется, чуточку полегче. Так что же случилось? С наветренной стороны послышался лай собак. Напряженно прислушиваемся: затих, затерялся в ветре и опять послышался. Недалеко село.

Неужели это  к о н е ц  самого трудного участка пути и дальше мы поедем своим ходом? Просто не верится и по времени как будто не выходит. Но в такую ночь все может быть, с этим я уже примирился. Интересно, как встретит нас шоссе? Заносами и гололедом? Новый снежный заряд смазал все звуки. Взревел дизель, и мы снова решительно двинулись вперед.

На этот раз в свете фар возникают какие-то строения. Как мы не натыкаемся на них и находим правильный путь? Наконец остановка. Тракторист соскакивает с машины и бежит к нам:

— Все, ребята, больше не могу…

— Конечно, конечно, — говорю я ему, полный благодарности и радости, потом поворачиваю голову и сначала ничего не понимаю, просто немею: я вижу бак, у которого мы час назад заправлялись бензином. Резиновое ведро, уходя, мы надели на кран, и теперь его раскачивает ветер.

— Не могу, ребята, пропадем… — Тракторист трясет головой, словно отделываясь от наваждения. — Детишек жалко — не могу… Заночуем у меня, а утро вечера мудренее…

Во всем этом я не пойму одного: зачем он просит нас, вместо того чтобы послать к черту? Конечно, остаемся — какой разговор! Все ясно: трактор и «газик» поставим во дворе. Это совсем недалеко, метрах в трехстах…

— Тут-то я уже не заблужусь, — находит силы пошутить тракторист.

Вот и прекрасно. Но одна просьба: может, подъедем по дороге к конторе? Тут ведь тоже есть контора? Матвею Ефимычу нужно позвонить, предупредить, что завтра может опоздать на совещание — у него назначено очень важное совещание. Да и жена беспокоится, сами понимаете.

Пока Матвей пытался проникнуть в контору (ничего из этого не получилось), мы с Аликом укрылись от ветра на крыльце соседнего дома — сидеть в машине стало уже невмоготу. Изнутри дома доносились какие-то показавшиеся странными звуки. Мы насторожились.

— Радио забыли выключить? — предположил Алик.

— А при чем тогда топот?

Алик решительно дернул наружную дверь. Впереди был темный коридор, но сквозь щели пробивался электрический свет. Музыка и топот стали слышнее. Мы открыли вторую дверь и остановились на пороге: в крохотном зальце деревенского клуба шли танцы. Гармонист сидел на сцене, а внизу кружились пары в сапогах, ватниках, пальто, платках и шапках. Пахло пылью и потом, было накурено и душно. Парней не хватало, и девушки танцевали с девушками.

— Да заходите, чего там… — говорил тракторист, приведя нас к себе, но мы все-таки разулись в прихожей — немыслимо было в таком виде идти в жилое помещение. Пальто и плащи тоже оставили здесь.

Мы едва ступили на порог, а хозяйка уже хлопотала. Как я понял потом, в доме были две комнаты, прихожая, маленькая верандочка и кухня. Но зимой отапливалась только одна комната (в ней спали дети) и кухня. Заглянул в эту комнату: занавешенное рядном (чтоб не дуло) окно, две кровати и шкаф. Обстановка спартанская. На кухне тоже стояла двуспальная кровать. Хозяйка перенесла сюда полуторагодовалого крепкого и круглого, как камушек, малыша. Он не проснулся, только начал смешно морщиться, оказавшись на свету. Сонная девочка лет десяти-одиннадцати перешла на другую кровать сама. Это были самый младший и самая старшая. Для нас освободили их место. Двое других детей оставались на своей кровати.

— Кому-то придется на полу… — полувопросительно сказала хозяйка.

— О чем говорить! Конечно! — воскликнули мы шепотом.

Этой женщине, судя по всему, было года тридцать два — тридцать три, но выглядела она старше. Удивительным было сочетание натруженных рук и нежнейшего, почти бескровного лица. Про такие лица говорят: все насквозь светится. Никаких ухищрений, которые придают иным современным женщинам подобие изящества и красоты, она явно не знала, ей было просто не до этих ухищрений, хотя они, наверное, и не помешали бы.

Я все пытался вспомнить, у кого из живописцев встречаются такие простые, некрасивые, но по-своему значительные женские лица. Не такими ли изображали средневековых мадонн? Что-то святое и истовое было в сочетании худобы этой женщины с налитостью, крепостью, румянцем спящего мальчика.

Рассмотрели мы наконец и своего виновато улыбавшегося тракториста. Умылись, сливая друг другу над ведром, перекусили за одним столом и, пожелав хозяевам спокойной ночи (хотя какая у них могла быть спокойная ночь — вчетвером, вместе с детьми, на одной кровати), удалились в отведенную нам комнату. Алик с Лешей легли на полу, а мы с Матвеем по-царски устроились на кровати. Она еще хранила тепло двух маленьких тел и пропиталась запахами детства — малыш не раз, видно, уделывался во сне, но сейчас нам было не до этого. Последнее, о чем я подумал, были танцы в клубе. А может, это уже приснилось мне, привиделось странным и фантастическим видением, наподобие тех, что встречаются на картинах Брейгеля или Босха.

Проснувшись утром, я услышал:

— Бо-ро-да…

— А у того усы…

— Фу! Рыжие…

Обсуждали меня с Аликом. Я улыбнулся и открыл глаза. С противоположной кровати смотрели две девчушки. Тут же они с деланным испугом нырнули под одеяло.

Тракторист позавтракал и уже натягивал телогрейку. Хозяйка расчесала волосы своей старшенькой и теперь заплетала ей косички. Потом оставила девочку возиться с братом (стоя на кровати, малыш звонкой струей прудил в горшок), а сама неслышно зашла в комнату.

— Пора, — сказала она детям. — Пора вставать.

Меньшую девочку она перенесла на кухню, а другая, как испуганный котенок, шмыгнула мимо нас вслед за матерью.

Однако нужно было и нам подниматься. Приятные открытия начались одно за другим. Во-первых, погода стояла изумительная. Ветер совершенно упал, снегопад прекратился, а легкий морозец держался, сушил землю. Солнце еще не взошло, но день обещал быть ясным, солнечным. Во-вторых, наши носки, обувь, одежда были высушены, а обувь и вымыта перед этим.

— Когда же вы встали? — изумленно спросил Алик, имея в виду, когда она успела сделать работу по дому да еще и позаботиться о нас.

Женщина молча улыбнулась. Только потом я понял смысл этой улыбки: наша хозяйка, но существу, и не ложилась больше, так, может, чуть прикорнула в ногах у мужа и детей. Мы легли в первом часу, а в четыре ей уже нужно было бежать на ферму доить совхозных коров; после этого дома нужно подоить собственную буренку, задать ей сена, приготовить теплое пойло и покормить кабанчика. Сейчас, управившись по дому, она опять торопилась на ферму.

— Кормов хватает? — спросил Матвей. Его, как всегда, заботили хозяйственные дела, особенно в общественном секторе.

Но вернемся к перечню приятных открытий. В-третьих, на плите стояла выварка с горячей водой. Жена механизатора, хозяйка понимала, что значит для шофера в морозное утро ведро горячей воды. Этому лодырю Леше везет — всегда о нем кто-нибудь позаботится. Впрочем, то же самое можно было сказать на сей раз и обо мне…

Мотор нашего «газика» послушно, без всяких уговоров завелся. Минут через десять мы тронулись. Чтобы не сглазить, о погоде и дороге (ох уж эта дорога!) помалкивали. Только когда выехали на асфальт, Матвей глянул на часы и удовлетворенно сказал:

— Успеваю.

— А что там у вас за совещание? — спросил я наконец.

— Ну как же! Смотр наглядной агитации. Проводим месячник с пятнадцатого января. А я зампред комиссии. Мне сегодня первым выступать, буду докладывать о мероприятиях. Кстати, за этот совхоз тоже нужно взяться. Ни плакатов, ни лозунгов… Черт знает что!

Примечания

1

Стихи А. С. Славича.

2

Стихи А. С. Славича.

3

Стихи А. С. Славича.

4

Стихи А. С. Славича.

5

Имеется в виду Указ Президиума Верховного Совета СССР от 5 сентября 1967 года, которым с крымско-татарского народа были сняты огульные обвинения в пособничестве немецким захватчикам.

6

Здесь необходимо пояснение: в 1968 году, когда писались эти «киммерийские» рассказы, упомянутые птицы еще были. Теперь их почти нет. (Примеч. авт.)

7

Здесь тоже необходимо напоминание о времени написания рассказа — 1968 год. Тогда еще у нас промышляли бычка и делали дешевые консервы «Бычки в томате». Теперь их тоже нет — ни бычков, ни консервов. (Примеч. авт.)

Content

Дождливое лето

ДОЖДЛИВОЕ ЛЕТО Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

ПОИСКИ КИММЕРИИ Рассказы

И ВСЕ ОСТАНЕТСЯ КАК БЫЛО

ПОИСКИ И НАХОДКИ

ВРЕМЯ БОЖЬИХ КОРОВОК

О КЛАДОИСКАТЕЛЯХ И ЕЩЕ КОЙ О ЧЕМ

ВЫБОР НАТУРЫ

Примечания