Александр Соколов

Преданные России. Нерусские русские 2. Иноземцы на службе российскому трону

© Соколов А.Р., 2024

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2024

© «Центрполиграф», 2024

Вступление

«На ловлю счастья и чинов заброшен к нам по воле рока…»

Так в стихотворении «На смерть поэта» Михаил Юрьевич Лермонтов припечатал убившего Пушкина Жоржа Дантеса…

Эта хрестоматийная строка из хрестоматийного стихотворения стала для многих историков и публицистов отправной точкой к рассуждениям о роли, которую сыграли в нашей истории подвизавшиеся на русской военной и гражданской службе иностранцы.

При этом как-то упускался важный и знаковый момент. Сам Михаил Лермонтов представлял род, генеалогия которого шла от поступившего на исходе Смутного времени на русскую службу шотландского наемника Джорджа Лермонта. Поступил он, кстати, не совсем по доброй воле, а после того как в 1613 году не смог удержать для польского короля осажденную Дмитрием Пожарским крепость Белую. И тем не менее лояльность Лермонта России сомнений не вызывала, а сам он погиб через 20 лет смертью храбрых во время Смоленской кампании против поляков.

С «нашим всё» тоже, кстати, все не так просто. Конечно, Пушкины считались именно древним русским родом, но и здесь у корней генеалогического древа стоял некий боярин Ратша, выехавший в XII веке «из немец». А прадед поэта – вообще чернокожий африканец, «арап Петра Великого» Абрам Ганнибал, дослужившийся в русской армии до звания генерал-аншефа (выше был только фельдмаршал и стоявший вне «Табели о рангах» генералиссимус).

С учетом этих фактов возникает вопрос: в каком поколении нерусский становится русским, и не может ли очередной «ловец счастья и чинов» проникнуться нашей славой, нашими понятиями и менталитетом уже в первом поколении, а ни в своих детях или внуках?

Вероятно, может. Но это еще не значит, что, проникнувшись, он станет русским. И, в общем, не стоит в связи с этим высказывать нашим героям свои соболезнования. Почти все они прибыли в Россию, строго говоря, не за счастьем и чинами, а за возможностью самореализации. И Россия такие возможности им предоставила.

Именно в нашей стране они реализовывались как военачальники, ученые, художники, администраторы, но не переставали от этого быть немцами, англичанами, французами, итальянцами. Уникальные черты национального менталитета, накладываясь на российскую реальность, зачастую порождали конфликты, но, одновременно, делали эту реальность ярче и богаче.

Встречаются в галерее наших персонажей и особые случаи. Японец Кодаю попал в Россию по воле стихии, но в результате оказался одним из тех, кто начал строить мост между двумя великими нациями. В последнем персонаже книги, Радко-Дмитриеве, преобладающим является мотив жертвенности и особого отношения к России, как к своего рода цивилизационно-культурному светочу. С большим или меньшим успехом пытались использовать нашу страну для продвижения собственных национальных комбинаций мальтиец Литта или «финский швед» Армфельт. И просто не вписался в российские реалии Джон Поль Джонс – «отец» американского военно-морского флота.

Историческое полотно не пишется только двумя цветами – черным и белым – так что и феномен пребывания иностранцев на русской службе допускает широчайший диапазон мотивов, тайных расчетов и сценариев поведения.

Своими делами герои этой книги обеспечивали диалог, взаимодействие и взаимообогащение различных культур и народов. Россия меняла этих людей, но и они меняли Россию тоже.

Вернейший друг царя-реформатора

На рубеже XVII–XVIII веков, в период глобальных преобразований в государстве Российском, средь сонма политических деятелей, в разной степени сочетающих природную одаренность с пороками, не затерялась фигура Франца Лефорта.

Российский менталитет того времени, обремененный консервативными взглядами, незыблемыми традициями и скептическим отношением ко всему новому, порождал недоверие в отношении иноземцев, в особенности тех, что вращались вблизи государя.

Лефорт – хорошая иллюстрация того, в какой степени это недоверие являлось обоснованным и как оно било по самому объекту.

Родился будущий друг и сподвижник российского самодержца 2 января 1656 года в Женеве в семье потомственных итальянских негоциантов. Его прадед Жан Антуан Лиффорти, уроженец города Кони (Кунео) в Пьемонте, перебрался в Женеву, где занялся коммерцией и в 1565 году получил официальный статус гражданина свободного города.

Представители древнего и уважаемого рода Лиффорти из поколения в поколение вели оживленную торговлю с Амстердамом, Марселем, Франкфуртом-на-Майне, Лионом и другими крупными городами, одновременно занимая почетные должности в системе городского самоуправления независимой Женевы. В стремлении упрочить свое положение в высшем свете досточтимые отпрыски семейства сочетались браком исключительно с представителями знатных и богатых фамилий. Дабы семейное дело не пошло на спад, глава династии с раннего возраста прививал своим детям любовь к профессии, обучая их тонкостям непростого ремесла. По достижении совершеннолетия сыновья Лиффорти пошли по стопам отца, развернув активную москательную торговлю не только в Женеве, но и далеко за ее пределами. Основополагающие принципы мирового рынка диктовали свои условия и требования, вплоть до «визитной карточки продавца». В этой связи братья Лиффорти, вопреки протестам отца, решили слегка подкорректировать свою древнюю фамилию, как им казалось, на более благозвучную, отвечающую реалиям текущего момента. С той поры потомки всемирно известного торгового дома стали именовать себя на французский манер Лефортами.

Внук Жана Антуана – Яков Лефорт, состоявший в браке с дочерью бургомистра, воспитывал семерых сыновей в духе семейных традиций, мечтая подготовить себе достойную смену. Дети чтили отца, беспрекословно подчиняясь его воле. Каждый из них послушно следовал поставленной перед ним цели, за исключением самого младшего – Франца.

До четырнадцати лет мальчик проходил обучение в Женевском коллегиуме. Получив блестящее образование, Франц не слишком тяготел к занятию торговлей. Природа наградила его недюжинной силой, высоким ростом, атлетическим телосложением и аристократической статью. Юноша мечтал о подвигах и приключениях, но, не смея перечить отцу, был вынужден отправиться в Марсель к давнему другу семьи Лефортов – купцу, имевшему свое торговое дело, дабы на практике овладеть азами коммерции. Через некоторое время, с головой погрязнув в утомительной и скучной бухгалтерии, молодой человек окончательно определился с выбором, решив посвятить себя военной карьере.

Не испросив соизволения родителя, Лефорт покинул своего наставника, поступив на службу в крепостной гарнизон города Марселя, где несколько месяцев прослужил солдатом. Узнав о самовольстве сына, разгневанный Яков вызвал его в Женеву. Не смея перечить воле отца, Франц был вынужден вернуться домой и заняться торговлей под контролем главы семейства и старших братьев. Но дух его не смирился…

В декабре 1673 года в Женеву с официальным визитом прибыл младший сын герцога Курляндского Фридриха-Казимира Карл-Яков, так же, как и Франц Лефорт, мечтавший о карьере военного. Единство взглядов и схожесть характеров способствовали сближению двух молодых людей. Узнав сокровенную мечту женевца, принц предложил ему на выбор следовать вместе с ним в Польшу, чтобы вступить в ряды тамошней армии, либо отправляться в Голландию, дабы встать под знамена его старшего брата, наследного герцога Курляндского, противостоявшего французской армии.

Франц знал, что на поддержку со стороны семьи рассчитывать бессмысленно, но он не мог предвидеть масштабов противостояния. Помимо отца и братьев, на него обрушился гнев всей женевской общины. Дело в том, что законодательством свободного города для всех граждан был установлен строгий запрет на воинскую службу в иноземных войсках. Однако решение Франца Лефорта осталось непоколебимо, и он твердо решил отправиться в Голландию. Отец, скрепя сердце отсчитал ему на дорогу мизерные путевые в размере 60 гульденов, при этом отказав в каких-либо рекомендательных письмах.

16 августа 1674 года Лефорт благополучно добрался до Амстердама, откуда отправился в Гаагу, где по рекомендации принца его приняли в свиту герцога Курляндского Фридриха-Казимира. Между тем напряжение между Нидерландами и Францией переросло в вооруженный конфликт. Лефорт неоднократно принимал активное участие в боевых действиях, например, при штурме цитадели Граве на Маасе героически сражался в первых рядах. Когда длительная осада закончилась полной победой голландцев, за проявленную храбрость Лефорту был предоставлен краткосрочный отпуск.

В Амстердаме его ждали трагические известия. Старший брат Ами сообщил Лефорту о скоропостижной кончине отца. Несмотря на смелый, волевой характер, Франц был очень впечатлительным юношей и в любых негативных событиях искал Промысел Божий, обращая вину исключительно на себя. И в данном случае именно себя считал ответственным за смерть родителя, считая причиной трагедии свою непокорность и своеволие. Моральное самобичевание постепенно переходило в фобию – когда Лефорт долго не получал писем из дома, в душу начинали закрадываться смутные сомнения, связанные с очередными обидами родственников на него, а поиски причин погружали его в глубокую депрессию и уныние.

Ф.Я. Лефорт

Не получив своей доли наследства после безвременно усопшего отца, перспектив в дальнейшем прохождении службы в свите герцога Курляндского он тоже не видел.

Франц стал подумывать, чтобы вернуться в Женеву и приобщиться к семейным торговым делам. Но мечты о славе победили, и он отправился в Нимвеген, где проходили мирные переговоры.

Находившийся там уполномоченный голландского правительства ван Фростен посоветовал юноше испытать свои силы на службе у российского царя в далекой Московии. Лефорт согласился. Необходимую сумму на дорогу ему ссудил амстердамский купец Турон, давний знакомец покойного отца. Получив от ван Фростена капитанский чин, Франц Лефорт вместе с другими искателями лучшей доли отправился в Архангельск.

В северный русский порт этот корабль прибыл 4 сентября 1675 года. Пройдя обязательную процедуру допроса у местного воеводы Федора Полиектовича Нарышкина (родного дяди царицы Натальи Кирилловны), потенциальных рекрутов определили на постой до особого распоряжения царя Алексея Михайловича. Лефорту и четырнадцати его товарищам выдавали полтину в сутки – три с половиной копейки на человека.

Здесь Франц познакомился с итальянским негоциантом Гуаскони, часто наведывавшимся в Архангельск по торговым делам. Войдя в нелегкое положение молодого военного, он одолжил ему немного денег на питание и иные надобности. Когда получили официальное разрешение от царя, тот же Гуаскони ссудил Лефорту еще шестьдесят талеров на дорогу (путь до Москвы иноземцы должны были оплачивать сами).

19 января 1676 года группа военных во главе с ван Фростеном отбыла из Архангельска в Москву. Весь путь занял чуть больше месяца, а в Белокаменной их ждали большие перемены. Скончался царь Алексей Михайлович, и на российский престол взошел его сын от первой жены Марии Ильиничны Милославской – Федор Алексеевич Романов. 26 февраля 1676 года Лефорт с товарищами прибыли в Посольский приказ, где их поименно занесли в книгу заезжих иностранцев. 30 марта группа в полном составе удостоилась аудиенции у государя. После недолгой беседы царь отпустил всех по местам проживания дожидаться окончательного решения. Четвертого апреля государев вердикт о непригодности всех до одного к воинской службе в рядах российской армии буквально шокировал иностранцев, обнадеженных ван Фростеном и потому уверенных в благополучном исходе дела. Тем же указом не прошедшим отбор кандидатам предписывалось в кратчайшие сроки покинуть пределы России.

Удрученные неожиданным печальным известием военные, тем не менее, не собирались так скоро покидать Московию. Не рассчитывая более на протекцию ван Фростена, каждый решил попытать счастья в одиночку.

Следуя царскому указу от 4 октября 1652 года, обязывавшему иностранцев, не принявших православие, селиться в иноверческом поселении за чертой города, истовый кальвинист Лефорт обосновался в Немецкой слободе, расположенной на правом берегу Яузы близ дворцового села Покровского. Там он снова встретил Гуаскони и был им представлен двум влиятельным персонам – полковнику Полю Менезесу и Патрику Гордону, надеясь на протекцию с их стороны.

Вскоре Франц устроился на должность секретаря к датскому резиденту Магнусу Гиое, но, когда тот отбыл на родину, вместе с ним не поехал. Некий полковник Крафойрд, состоявший на российской службе, собирался выдать за Франца свою дочь, но идею этого брака отвергло семейство Лефортов. Мать и старший брат настоятельно требовали, чтобы Франц как можно быстрее покинул пределы этой дикой страны. Лефорт и сам уже начал отчаиваться, что сумеет поймать в России птицу-удачу.

При содействии Гуаскони и полковника Менезеса Франц познакомился с английским посланником в России сэром Гебдоном. С его помощью не позднее августа 1678 года он планировал отправиться в Лондон, а оттуда в Париж. Об этом свидетельствует письмо, написанное им старшему брату Ами Лефорту: «Если Богу будет угодно, вы получите письмо оттуда. Там я найду лучшую службу, нежели здесь. Исполняю ваши приказания».

В ожидании отъезда между послом и женевцем завязались теплые, дружеские отношения. Временами они подолгу беседовали, обсуждая последние новости политики и светской жизни, обедали и вместе ездили на охоту. Франц втайне надеялся при содействии Гебдона поступить на службу в шведскую армию. Этим мечтам не суждено было сбыться. Ввиду нестабильной политической обстановки и во избежание новой войны с Турцией на неопределенное время вводился запрет на выезд за пределы границ государства для всех иноземных солдат и офицеров, находившихся на территории России. Однажды судьба свела Лефорта со вдовой подполковника Сугэ, у которой была на выданье очаровательная дочь Елизавета. Если первый, несостоявшийся союз с дочерью полковника Крафойрда диктовался, скорее, расчетом, и Лефорт отказался от него без особых терзаний, то к дочери вдовы он испытывал искренние нежные чувства. На сей раз, не обременяя себя испрашиванием официального разрешения от маменьки и старшего брата, Франц смело пошел под венец. Мать Лизоньки, урожденная фон Бокговен, проживала в России с 1648 года. Ее родители – приверженцы Католической церкви, боясь расправы, эмигрировали из Англии во время обострившихся гонений на католиков. По материнской линии супруги, давние приятели Лефорта – Поль Менезес и Патрик Гордон – приходились Елизавете родней, что упрочило положение женевца в глазах иноземной элиты.

Пустив корни в Российской земле, Лефорт проникся чаяниями самой России. В июле 1678 года он обратился в Иноземный приказ с повторной просьбой о принятии на российскую военную службу. Последовал царский указ: «Принять в службу иноземца Франца Лефорта, с чином капитана».

В этом же году Лефорта зачисляют на должность командира роты Киевского гарнизона, входившего в состав корпуса князя Василия Васильевича Голицына. Комендантом Киева назначили новоиспеченного родственника Лефорта – полковника Патрика Гордона.

Почти три года провел Франц Лефорт в военных походах против турок и крымских татар. На поле брани он всегда находился в самой гуще сражений. Жена и теща, которых он вывез в Киев, редко видели его в домашней обстановке.

По окончании военных действий Лефорт вернулся в московскую Немецкую слободу. За доблесть, проявленную в бою, командование удовлетворило его прошение об отпуске на родину с сохранением воинского жалованья. 16 апреля 1682 года блудный сын наконец ступил на родную землю, где не был без малого восемь лет. В своем дневнике 16-летний Людовик Лефорт (старший сын Ами Лефорта) так описывает встречу с дядюшкой: «Франц Лефорт был принят своими родными и соотечественниками, любившими и истинно уважавшими его, самым радушным образом. В беседах своих он представлял картину России, вовсе несогласную с описаниями путешественников. Он старался распространить выгодное понятие об этой стране, утверждая, что там можно составить себе очень хорошую карьеру и возвыситься военною службою. По этой причине он пытался уговорить своих родственников и других отправиться с ним в Россию.

Лефорту было тогда двадцать шесть лет. Все соотечественники заметили в нем большую и выгодную перемену. Он был высокого роста и очень строен. В разговоре являл себя строгим и серьезным, но с друзьями был шутлив и весел. Можно сказать утвердительно, что он наделен от рождения счастливейшими дарами и талантами как тела, так ума и души. Он был отличный ездок и в совершенстве владел оружием. Из лука стрелял с такою необыкновенною силою и с такою непостижимою ловкостью, что превосходил искуснейших и опытнейших татар. О военном ремесле говорил очень разумно, и, можно сказать, по справедливости, что судил о нем как человек испытанный, хотя был младший сын в семействе, которое, конечно, пользовалось почетом, но не имело таких денежных средств, чтобы дать соответствующее его дарованиям воспитание. Что касается его чувств и образа мыслей, то никогда и никто не откажется от признания – что и обнаружится впоследствии – что он имел возвышенную и благородную душу. Он был враг лести и тщеславия. Своему государю был непоколебимо предан во всем, что касалось славы его царствования и счастья подданных, и употреблял все усилия содействовать столь справедливым и благотворным предначертаниям. Во время пребывания на родине Лефорту делаемы были различные предложения многими именитыми чужеземцами, проживавшими в Женеве. Его заверяли, что он найдет достойный круг деятельности или во Франции при швейцарских войсках, или в Германии, или у императора, или в Голландии и в Англии. Влиятельные иностранцы старались отговорить его от службы в России, доказывая, что она не только трудна, но и неблагодарна. И члены его фамилии, родные и знакомые советовали ему ехать или в Германию, или во Францию, или в Англию, или в Нидерланды, где, поступив на военную службу, он мог бы приобрести значительные выгоды для себя и для своего семейства. На все эти знаки благорасположения Лефорт отвечал, что сердце его лежит к России и благодарность обязывает его посвятить жизнь монарху, от которого получил многие благодеяния. Он питал твердую надежду – и это были его собственные слова – что если Бог сохранит ему здоровье и дарует жизнь, то свет заговорит о нем и он достигнет почетного и выгодного положения».

Дабы предать законность своему статусу, Лефорт выступил с прошением перед Женевским сенатом о выдаче ему официального разрешения на проживание в другом государстве, и его просьбу удовлетворили. В выданном на руки увольнительном свидетельстве Женевской Республики значились место и дата рождения лица, сведения о досточтимых родителях, всевозможные регалии рода и социальный статус с прилагающимися весьма лестными характеристиками.

Перед возвращением в Россию Франц приобрел массу дорогих подарков для своих друзей в Москве. Это было эксклюзивное оружие, инкрустированное золотом и серебром, созданное лучшими мастерами-оружейниками Женевы, славившиеся на весь мир часы и массу других ювелирных диковинок. Остановившись по пути в Гамбурге, он узнал печальную новость о скоропостижной смерти царя Федора Алексеевича. Слухи ползли далеко неутешительные, наводя на впечатлительного Лефорта тоску и уныние. По прибытии в Москву он сразу же отправился в Немецкую слободу, где друзья и знакомые поспешили его разубедить в самых худших прогнозах. Они поведали ему, что в государстве не произошло каких-либо глобальных перемен, его покровитель князь Василий Голицын, занимавший должность главы Посольского приказа, пребывает в добром здравии и в фаворе у государей Иоанна и Петра.

Узнав последние новости, Лефорт незамедлительно отправился к князю, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение и доложить о скором прибытии чрезвычайного датского посланника Гильдебрандта фон Горна (давнего знакомого Лефорта), с которым он повстречался по дороге в Москву. Выслушав доклад женевца, Голицын временно назначил его на должность пристава при свите фон Горна.

В то время князья Голицыны занимали высокие посты и пользовались огромным влиянием в верховных органах власти, поэтому дружба с этими политическими колоссами открывала любые двери. С их протекции (но в большей степени благодаря Борису Алексеевичу, назначенному дядькой при юном Петре) карьера Лефорта резко пошла в гору.

29 июня 1683 года в честь именин Петра! ему пожалован чин майора, а уже через два месяца, 29 августа, на именины царя Иоанна V, Лефорт произведен в подполковники. В 27 лет он стал вращаться в таких заоблачных кругах, которые и не снились простому смертному. К тому времени Франц обзавелся собственным домом, где сам принимал почетных гостей: чиновников, дипломатов, негоциантов, захаживали время от времени и князья Голицыны. В Немецкой слободе не стихали звуки музыки и грохот фейерверков.

Наступил 1685 год, и бесконечный праздник порядком утомил и самих гуляк. Настало время возвращаться к делам государственным. От длительного безделья и многочисленных обильных возлияний Лефорт погрузился в глубокую хандру. Бывало, он целыми днями просиживал дома, не показываясь на людях, игнорируя приглашения друзей. Подобные перемены в поведении всеобщего любимца не остались незамеченными, прежде всего для Бориса Алексеевича Голицына. И чтобы хоть как-то привести Лефорта в чувство, князь собрался поставить его во главе конного полка в тысячу сабель и отправить в Казань навести порядок. Но обстоятельства сложились иначе, подполковника Лефорта с батальоном солдат направили в сторону Украины в помощь российским крепостным гарнизонам, страдавшим от участившихся набегов крымских татар. В Кизилевских степях батальону не раз приходилось участвовать в стычках с отрядами степняков. Осенью 1685 года войска получили приказ отступить, и зимой Лефорт был уже в Москве.

Нестабильная обстановка на российских границах требовала принятия радикальных решений.

В мае 1687 года состоялся Первый Крымский поход князя Василия Голицына. В этом походе во главе батальона в 1900 человек в составе 1-й дивизии генерала Венедикта Андреевича Змеева участвовал и Франц Лефорт. Из-за тяжелых климатических условий, вспышек эпидемий, нехватки продовольствия и фуража военная экспедиция закончилась полным провалом. В период боевых действий Лефорт – образец стойкости и мужества, неотлучно находился возле своего командира, тем самым снискав глубокое уважение генерала Змеева.

Неудачный исход Крымской кампании нисколько не отразился на карьере Лефорта. Летом 1687 года по возвращении в Москву князь Василий Голицын представил Лефорта государям и царевне Софье как доблестного героя. Государыня удостоила его денежной премией и произвела в полковники.

В феврале 1689 года состоялся Второй Крымский поход, который так же, как и предыдущий, закончился полным провалом. Вместе со всеми испытал горечь поражения и Франц Лефорт. В Москве же началось открытое противостояние между Петром I и царевной Софьей, закончившееся победой будущего реформатора. Софью отправили в монастырь, Василия Голицына – в ссылку.

Казалось, над близким к ним Лефортом нависли тучи, но гроза прошла стороной. Петру I импонировал образованный чужеземец, в общении с ним он получал ответы порой на самые каверзные вопросы. Молодого государя интересовало практически все, что было связано с заморскими традициями, методами ведения хозяйства, но больший акцент неизменно ставился на принципах государственного устройства и военном деле.

18 февраля по случаю рождения сына государя, Алексея Петровича, Лефорту пожалован чин генерал-майора. Петр все чаще наведывался в Немецкую слободу и останавливался именно у женевца, дом которого превратился в своего рода место паломничества.

Некоторых завсегдатаев не смущало даже отсутствие хозяина: и без него можно было расслабиться, отдохнуть, перекинуться в карты и, конечно же, вкусно отобедать в обществе гостеприимной хозяйки. В 1686 году эту вопиющую простоту Лефорт описывал в одном из писем старшему брату: «Вы высказали мне некоторые упреки по поводу моего хозяйственного быта. Я должен сознаться, что, в известном отношении, вы правы, но поверьте мне, что я не господин и того немногого, что у меня есть, ибо наши князья (бояре), старые и молодые, оказывают мне честь своими более нежели частыми посещениями. Даже когда меня не бывает дома, они не преминут покурить и попить у меня, как будто я и не отлучался. Дом мой очень им нравится, и я не могу сказать по справедливости, что другого, лучше устроенного, здесь нет».

Судя по описаниям, дом Лефорта, хотя и небольшой, по меркам того времени, впечатлял изяществом интерьера: каждая его комната обставлена со вкусом на французский манер. Исторические хроники тех лет свидетельствуют, что царь не слишком жаловал просторные залы дворцов, в них он чувствовал себя неуютно, ему более импонировали небольшие комнатушки с низкими потолками. Но дом Лефорта, который стал для него второй резиденцией, требовал особого подхода, поэтому масштабы и внутреннее убранство строения должны соответствовать статусу лица, пребывавшего в его стенах.

Еще одним немаловажным обстоятельством было то, что в силу своего характера Петр часто любил совмещать приятное с полезным, или наоборот. Часто заседания государственных мужей под председательством царя заканчивались грандиозными попойками.

Вокруг монарха собралась весьма разношерстная компания прихлебателей в количестве 200–300 человек различного социального статуса, звания, уровня интеллекта и национальности. Собирать подобный коллектив в стенах Московского Кремля Петр Алексеевич счел нецелесообразным. Выбор пал на дом Лефорта, а мнением хозяина по этому вопросу никто не поинтересовался. Поскольку строительство нового дома заняло бы немало времени, а помещение для встреч было необходимо еще вчера, Петр распорядился сделать пристройку к дому Лефорта в виде внушительных размеров залы, на строительство и убранство которой не пожалел казенных денег. Красноречиво описывает интерьер и масштабы залы в своем письме к родственникам некий Сенебье, приходившийся Лефорту дальним родственником: «Его превосходительство выстроил весьма красивую и обширную залу для приема 1500 человек. Она обита великолепными обоями, украшена дорогою скульптурною работою, везде вызолочена и, действительно, может быть названа прекраснейшею Императорскою залою. Наш государь пожаловал ему (Лефорту) пятнадцать больших кусков шелковых тканей, с богатою золотою вышивкою. Помещение так велико и во всех частях исполнено так превосходно, что представляет нечто удивительное. Издержки простираются, говорят, до 14 000 талеров. Меблировка роскошная; много серебряной посуды, оружия, картин, зеркал, ковров, разных украшений – все вещи в высшей степени интересные и многоценные… У генерала большое число прислуги; на конюшне двадцать кровных лошадей; у ворот дома постоянно караул из двенадцати человек».

После столь фееричного описания общую картину архитектурного ансамбля может дополнить лишь письмо самого Лефорта, обращенное к старшему брату Ами: «В саду есть пруды, каких нелегко найти здесь, изобилующие рыбою. За садом, на другой стороне реки, имею я парк, где содержатся различные дикие звери. Рабы и рабыни, которых у меня довольно, все освобождены мною.

Петр I

Словом, мой дом красивейший и приятнейший в целом околотке. Русские приезжают осматривать его как диковинку». Торжественное открытие залы, приуроченное ко дню бракосочетания племянницы Лефорта и отъезду государя в Архангельск, отпраздновали шумным застольем с музыкой, танцами, фейерверком и пушечным салютом из 20 мортир. С 30 июня по 3 июля 1693 года праздник гремел на всю Немецкую слободу. В общей сложности в торжественном мероприятии участвовало свыше 200 человек.

В 1691 году милостью государя Петра Алексеевича Франц Лефорт произведен в генерал-лейтенанты.

Через Франца Лефорта Петр вступил в дипломатические сношения с Женевской Республикой, и для своих земляков он стал чуть ли ни национальным героем.

20 декабря 1692 года Женевский сенат направил в адрес обоих государей благодарственное послание за милости и благоволение, коими пользовался их знаменитый земляк, что «соотечественникам дорог столько же по его прекрасным, от природы полученным качествам, сколько по благородству и древности его фамилии. Он брат благородного Ами Лефорта, с отличием занимающего ныне должность синдика или консула в нашем государстве». Петр был весьма польщен прочитанными строками, грело душу, что он не ошибся в выборе товарища. В ответ женевцам он отправил не менее лестное письмо, превозносящее их соплеменника до небес. Итогом подобных реверансов стало очередное воинское звание полного генерала, пожалованное государем Лефорту 29 июня 1693 года.

Этот год был нелегким для всей Швейцарии, повсеместный неурожай грозил голодной зимой. Заручившись благоволением российских царей, Женевский сенат нашел в себе смелость просить Россию о помощи. Петр, не раздумывая, приказал отправить хлеб страждущим. Соблюдая принципы взаимовыручки, царь искренне надеялся на ответную услугу со стороны Женевы. Он неоднократно наставлял Лефорта не терять связь с родными, особенно со старшим братом. Такая отеческая забота преследовала свои интересы. Через Ами Лефорта государь хотел переманить в Россию как можно больше знающих специалистов различного профиля. В перспективе для преобразования государства на европейский лад Петру требовались инженеры, строители, корабельных дел мастера, квалифицированные медики и, конечно же, опытные военные.

Противники России, в свою очередь, занимались дискредитацией, отговаривая европейских специалистов перебираться в «дикие земли, лишенные элементарных основ цивилизации». Панический страх перед Россией во многих западных странах перерастал в настоящую фобию. Подобное обстоятельство сильно огорчало Лефорта, прекрасно осведомленного о причинах многочисленных отказов своих соотечественников.

В переписке со своим зятем Троншеном он обличал причины, препятствовавшие обмену опытом между двумя государствами: «Вероятно, кто-нибудь представил Московию в страшном виде, между тем, благодарение Богу, никогда не бывало здесь так тихо, так хорошо, как теперь; даже иностранцы охотно проживают здесь». В ответ набожный Троншен, женатый на старшей сестре Лефорта, профессор по образованию и пастор кальвинистского прихода по призванию, писал: «Я чрезвычайно радуюсь всякий раз, когда узнаю, что вы продолжаете возвышаться при их царских величествах, и одно из моих пламеннейших желаний есть, чтобы Бог сохранил вам здоровье и милость государей в течение всей вашей жизни, и чтобы, достигнув маститой старости, удела крепких здоровьем людей, вы кончили жизнь, наделенные почестями и богатствами, в уповании на милосердие Бога, и унаследовали блага небесные, пред которыми земные выгоды ничто». Но сына в Москву так и не отправил.

Осенью 1691 года в целях проверки боеспособности своих войск Петр задумал устроить военные маневры в Москве. В смотре принимали участие Преображенский и Семеновские пехотные полки, закаленные в боях профессиональные подразделения стрельцов, а также войска солдатского, гусарского и рейтарского строя.

Генерал Шепелев, назначенный командовать первым отборным полком на левом фланге армии князя Федора Юрьевича Ромодановского, внезапно тяжело заболел. Его место на время учений занял Франц Лефорт. В реляции государю было отмечено, что «рейтары полка Лефорта долго и храбро сражались с неприятелем». После смерти генерала Шепелева командование первым отборным полком было поручено генералу Лефорту. Подобный неожиданный расклад вызвал большое неудовольствие со стороны генерала Патрика Гордона, считавшего, что этот привилегированный пост должен достаться ему.

Лефорт с полной ответственностью подошел к новому назначению. Получив официальное разрешение у государя, он занял свободный участок на левом берегу Яузы для возведения строевого плаца и 500 домов для своих солдат. Практичность идеи женевца заключалась в том, что здесь военнослужащие проходили обучение военному искусству вблизи постоянного места жительства, а не разъезжались после занятий в разные концы Москвы. Поселение получило название Лефортовской слободы, позднее на этом месте образовалась Лефортовская городская часть. В настоящее время территория, сохранившая историческое имя своего основателя, называется Лефортово.

Осенью 1694 года Петр назначил большие военные учения, фигурирующие в исторических хрониках, как Кожуховский поход (в честь деревни Кожухово, расположенной недалеко от столицы). Предстоящие маневры должны были имитировать осаду укрепленного сооружения. Для этих целей по проекту генерала Гордона близ Кожухово построили крепость. Гарнизон цитадели состоял из 20 тысяч военнослужащих во главе с приверженцем старой школы боярином Иваном Васильевичем Бутурлиным. Командование другим 20-тысячным воинским подразделением поручено князю Ромодановскому, использовавшему европейскую тактику ведения боя. Князь со своим войском должен был захватить крепость, применяя передовые разработки и технологии западных стратегов. Задача Бутурлина заключалась в том, чтобы всеми силами держать оборону и не позволить вымышленному противнику прорваться за крепостные стены.

4 октября 1694 года начался штурм крепости. Волна за волной войска Ромодановского атаковали крепостные стены и захлебывались в пылу сражения, противник яростно сопротивлялся. В конечном итоге ни одна из предпринятых попыток взять крепость с наскока не увенчалась успехом. Лефорт, выступавший на стороне осаждавших, был в отчаянии. Перестроив остатки своего полка, он сам повел солдат в атаку.

Находясь во главе своего войска, он принял первый удар на себя. Один из горшков с горючей смесью угодил ему в правое плечо, опалив лицо и шею. Обугленный парик прилип к голове, а кожа клочьями свисала в местах поражения огнем. Невзирая на сильную боль, женевец не выпал из строя, продолжая вести войска в наступление. Не выдержав мощного натиска, пал первый крепостной равелин. Лефорт лично водрузил на башне полковое знамя. Вслед за первым был взят второй, третий и, наконец, последний укрепленный пункт. Крепость сдалась на милость победителя.

По случаю окончания первого этапа учений в доме у Лефорта состоялся ужин. Все собравшиеся оживленно обсуждали особо выдающиеся моменты сражения, за исключением хозяина дома. Своим внешним видом он нагонял на гостей тоску и уныние. С перемотанной бинтами и пластырем головой он с вымученной гримасой на лице натянуто улыбался, подслеповато щурясь единственным открытым глазом. Даже Петр, скупой от рождения на жалость и нежные чувства, глядя на изможденное лицо товарища, невольно прослезился и прижал его к своей груди.

Несмотря на победу войск Ромодановского, чью сторону он в тайне поддерживал, столь быстрое форсирование событий не входило в планы государя. Посему, было принято решение продлить маневры. На следующий день войска боярина вновь заняли прежние позиции на крепостных стенах, а отряды Ромодановского медленно двинулись на приступ. Крайне тяжелое состояние здоровья не позволило Лефорту принять активное участие в штурме. Большую часть времени он провел в качестве наблюдателя, и лишь под конец учений снова занял место в строю. Несмотря на яростную оборону, гарнизон Бутурлина вновь потерпел поражение, 17 октября цитадель пала…

Средний срок жизни людей того времени был не слишком длинным. Францу Лефорту повезло с любящей и преданной женой, чего не скажешь о его малолетних детях, в силу различных причин умиравших один за другим. Из девяти (по другим сведениям, одиннадцати) в живых остался лишь один – Андрей (Анри, Генрих). По характеру мальчик походил на отца – такой же доброжелательный, веселый и смекалистый. Он был единственным ребенком, которого допускали к царевичу Алексею Петровичу. Мальчика ожидали фантастические перспективы и блестящая карьера, если бы не религиозные препоны, чинимые отцом. Ревностный кальвинист мечтал воспитывать сына в традиционной религиозной атмосфере. Жена Лефорта, убежденная католичка, могла перетянуть сына на свою сторону, исказив его мировоззрение сквозь призму католических догматов. Восьмилетний мальчик, не определившийся с выбором вероисповедания, в семейном кругу находился как между молотом и наковальней, что не могло ни отразиться на неокрепшей детской психике. Решение за всех принял отец, отправив сына в Женеву в сопровождении гувернера Штрака. По мнению Франца Яковлевича, на родине предков Анри должны были указать «истинно правильный» путь – беззаветное служение идеалам Кальвинистской церкви.

Противостояние религиозных конфессий для Лефорта стало личной драмой. Письмо к брату, написанное 4 июля 1694 года в Архангельске, можно воспринимать как исповедь, как раскаяние за незаслуженно полученные блага: «Хотя вся страна и все различные национальности уважают меня, однако я не дозволяю усыплять себя такою славою; напротив, стремлюсь постоянно к тому, чтобы доказать мое усердие, привлечь верных подданных. Одним словом, прошу вас верить, что благодать Бога со мною, и, хотя я неоднократно оскорблял Его, но она неисчерпаема, и я употреблю всевозможные усилия никогда не забывать Его благодеяний. В особенности прошу вас верить моей беспредельной преданности, зная положительно, что вы принимаете участие во всем, что меня касается, и что преднамеренно я не сделаю ничего предосудительного в такое время, когда Бог ниспослал на меня свои милости, и когда честь требует твердо пребывать в благодати Божией. Никто и никогда не достигал подобных милостей, и ни один иноземец не мечтал о них. Сознаюсь, все эти милости необычайны; я не заслужил их; я не воображал в столь короткое время составить мое счастье, но так было угодно Богу…».

Петр Алексеевич с пониманием отнесся к выбору друга, выдав сыну Лефорта 6000 червонцев на дорогу и повелев строго указать воеводам тех мест, где предстояло проследовать картежу, оказывать всевозможные почести ездокам и по первому требованию снабжать их провиантом, фуражом и свежими лошадьми. Помимо прочего, царь вручил Анри письмо к амстердамскому бургомистру Витсену «с приложением к оному (письму) своего портрета в золоченой раме, усыпанной драгоценными каменьями», ранее предназначавшегося в подарок Францу Лефорту. В Женевский сенат государь передал грамоту с пояснениями: «Мы отпустили из наших владений Андрея Лефорта, сына генерала, дабы он отправился в вашу республику и в вашу академию, повидаться со своими родными, образовать сердце и ум и получить такое воспитание, которое дало бы ему возможность отличиться в политике, в военном искусстве и во всех свободных художествах». Дабы задобрить родственников Анри Лефорта, царь послал им куньи и собольи меха, серебряную посуду и много мелких ювелирных безделиц. Благодаря такой высокой протекции мальчик был повсеместно принят с должным уважением и подобающими почестями.

Царь всецело доверял Францу Лефорту, поэтому все приготовления к отъезду в Азов он поручил именно ему. В начале июля 1695 года российские войска подошли к Азову. Полк Лефорта расположился на левом фланге по направлению к Дону, перекрыв пути, ведущие к крепости. Это была единственная сухопутная артерия, по которой в крепость доставлялись провиант и оружие. В тылу у генерала сосредоточилась турецкая конница, обеспечивавшая постоянную связь гарнизона цитадели с большой землей. Первостепенной задачей войск Лефорта была постройка линии укреплений, блокировавшей все подступы к османской твердыни.

К выполнению поставленной задачи Лефорт подошел в высшей степени добросовестно. Через непродолжительное время вверенный ему участок местности превратился в неприступный укрепрайон, усеянный окопами, редутами, различными секретами и прочими объектами инженерной системы обороны. Дополнительно возвели 2 артиллерийские батареи, оснащенные 12 большими 36-фунтовыми пушками и 25 мортирами. Для ирригационных целей был прорыт глубокий ров в сторону реки. Положение усугублялось тем, что плацдарм, занятый войсками генерала Лефорта, находился на открытой местности в зоне досягаемости вражеских снарядов. Высокое воинское звание и зрелый возраст никогда не мешали женевцу, служившему примером для своих солдат и офицеров, находиться в самой гуще сражения. При штурме турецкой цитадели под ливнем пуль, средь полыхающих обломков деревянных укреплений генерал Лефорт лично завладел пурпурным знаменем османов.

Из-за наступивших холодов Петр решил снять осаду крепости и вернуться в Москву. По возвращении из Азова царь назначил Лефорта адмиралом Российского флота. Франц Яковлевич мало разбирался в морском деле, хотя царя это едва ли волновало. Для него важнейшими критериями достойного претендента на ту или иную должность были исполнительность, добросовестность, честность и ум. Лефорт в достаточной степени обладал всеми необходимыми качествами.

Жизнь человеческая полна сюрпризов и соткана из парадоксов. При штурме Азова генерал не получил ни одного серьезного ранения. Но, возвращаясь в Москву, в степи он случайно упал с лошади, получив сильный ушиб, последствия которого создавали ему немалые проблемы до конца жизни.

Подготовка ко второй Азовской кампании шла полным ходом. Для этого Петру потребовалось выехать в Воронеж, где была сосредоточена большая часть сил и вооружения, необходимых для новой экспедиции. Отправиться в путь вместе с государем Лефорту не позволила та самая травма, место ушиба увеличилось в размерах и загноилось. Высокая температура, лихорадка и сильные боли задержали женевца в Москве до весны. Выехать в пункт назначения он смог лишь 31 марта 1696 года, когда болезнь немного отступила. В Азов адмирал прибыл 21 мая, а военный флот в полном составе подтянулся к концу июня. 2-й Азовский поход продлился недолго. Как только российские корабли показались из-за горизонта, турецкая эскадра на всех парусах покинула гавань, оставив цитадель без защиты с моря. Во второй половине июля 1696 года крепость капитулировала.

Петр приписывал победу в большей степени флоту и его главнокомандующему адмиралу Лефорту. Отпраздновав викторию, направились домой. Болезнь вновь дала о себе знать по дороге в Воронеж. Боль стала такой невыносимой, что ехать на трясущейся коляске Лефорт не мог. Пришлось добираться в Воронеж на корабле по Дону. В Москву больного женевца доставили на санях. 30 сентября 1696 года победоносная армия Петра I подошла к Москве. Каменный мост через Москву-реку украсили триумфальной аркой, инкрустированной аллегорическими барельефами и военными эмблемами. Франц Лефорт в сопровождении почетного караула восседал в царских, сияющих позолотой, санях. Шестерка породистых лошадей из государевых конюшен, изящно гарцуя, легко тянули за собой громоздкую конструкцию. Следом шествовали войска морской пехоты во главе с Петром Алексеевичем, облаченным в простой мундир флотского капитана. Парадная колонна чинно продвигалась в сторону Немецкой слободы в течение целого дня. По сложившейся традиции праздновали у Лефорта. За участие в Азовских походах, проявленный героизм и отличные знания тактики ведения боя генералу Францу Яковлевичу Лефорту пожалован титул наместника новгородского и вотчины в Епифанском и Рязанском уездах. Помимо прочего, награжден золотой медалью, собольей шубой, куском золотой парчи и большим вызолоченным бокалом с вензелем государя.

Петр давно вынашивал идею инкогнито посетить европейские страны, чтобы, не привлекая излишнего внимания, увидеть жизнь извне, без прикрас. Другим стимулом стало обучение мореплаванию и кораблестроению у заморских мастеров. Так зародилась концепция Великого посольства, состав которого утвердили в начале марта 1696 года.

Во главе был поставлен Франц Лефорт, вторым послом царь назначил Федора Алексеевича Головина, третьим – думного боярина Прокопия Богдановича Возницына, всего набралось около 250 человек. Государь отправился в путешествие под видом десятника Петра Михайлова. В миссии принимал участие племянник Лефорта – Петр, исполнявший обязанности секретаря миссии.

Из Москвы посольство двинулось в Ригу, оттуда – в Митаву, где у Лефорта состоялась аудиенция с давним знакомым – герцогом Курляндским Фридрихом-Казимиром. Закончив с делами, российская миссия отправилась в Кенигсберг. Здесь состоялась важная встреча Петра I с курфюрстом бранденбургским Фридрихом III. В результате был заключен договор между Россией и Пруссией против Турции. Также стороны договорились приложить усилия, чтобы не позволить французскому принцу вступить на польский престол. Действовали по старой отлаженной схеме – Петр Алексеевич задавал тон встречи и определял ключевые вопросы, а исполнителем выступал Франц Лефорт.

Далее путь посольства лежал через Пиллау в Голландию. В Амстердаме Лефорт встретился со старыми знакомыми, в задушевной беседе придавались приятным воспоминаниям. В сентябре 1696 года посольство прибыло в Гаагу, 22 сентября в городском зале собрались представители Генеральных штатов Нидерландов. После того как российские послы в дань уважения преподнесли подарки, перед собравшимися выступил Лефорт и передал грамоту от государя. Вслед за ним на кафедру взошел Головин и в общих чертах объяснил цель организации посольства. Параллельно со встречей в Гааге проходил Съезд представителей европейских государств в Рейсвике. Основной темой было поддержание мира между участвовавшими в форуме странами. Российские представители поддержали данную инициативу, но внесли ряд корректив, настаивая на создании союза против Турции и пересмотре основных принципов престолонаследия в Польше.

Ф.А. Головин

Ежедневно, исполняя те или иные распоряжения царя, Лефорт оказался на грани нервного истощения. Бесконечные дипломатические переговоры, хроническая прогрессирующая бессонница закономерно сказывались на его пошатнувшемся здоровье.

Один из старых приятелей женевца, наблюдавший его в те дни, заметил серьезные перемены как во внешнем виде Лефорта, так и в его поведении: «Удивляюсь, как генерал выдерживает (образ жизни в Гааге), при малом отдохновении и при тех непрестанных затруднениях, с которыми он должен бороться. Он служит предметом удивления всей страны, и о нем отзываются с подобающим его сану уважением».

30 сентября 1696 года, после подписания договоров о мире в Рейсвике, посольство вернулось в Амстердам. Выполнив основную задачу, можно было заняться реализацией дополнительных целей. Петр с несколькими подручными целыми днями пропадал на верфи, занимаясь постройкой корабля. Лефорт продолжал неукоснительно выполнять все распоряжения государя – вел оживленную переписку с дипломатами других стран, занимался вербовкой иностранцев для службы в России, закатывал (по приказу царя!) пышные пиры для нужных высокопоставленных особ, и лишь то немногое время, которое оставалось у него свободным, он проводил с друзьями. Лефорт никогда не делал поблажек ни для себя, ни для единственного сына. Беседуя с племянником, он не раз касался вопросов воспитания на примере собственного сына: «Я искал своего счастья: пусть и сын поищет своего… Я постараюсь научить его всему, что пригодится в жизни, а там пусть сам позаботится о себе».

В начале апреля 1698 года Франц Лефорт отправил большую часть приближенных в Вену, дабы предупредить венценосное семейство о прибытии российского посольства. 19 июня император Леопольд встретился в своем дворце с русским царем. Поскольку в немецком Петр был не дюж, обязанности переводчика в беседе двух глав государств выполнял Лефорт, который помимо русского и немецкого знал еще голландский и французский языки. Дальнейшее ведение переговоров, которые в основном касались восточного вопроса, поручили канцлеру Богемии графу Кинскому и Францу Лефорту.

29 июня состоялось грандиозное празднование в честь именин Петра I, собралось более одной тысячи человек, 19 июля 1698 года для высокопоставленных особ была намечена поездка в Венецию. Планы в корне изменились из-за вспыхнувшего в Москве восстания стрельцов. Оставив вместо себя Возницына для участия в Мирном конгрессе, Петр в сопровождении послов спешно отбыл в Москву, 25 августа он уже был в столице. Лефорт буквально разрывался на части. Помимо дипломатической переписки, участия в переговорах о мире, руководства отправкой стройматериалов на Воронежские верфи, на него была возложена подготовка документов для суда над стрельцами. Участвовать в казни Лефорт наотрез отказался, сославшись на обострение последствий старой болезни.

20 декабря 1698 года благополучное завершение Великого посольства и подавление Стрелецкого бунта решили отпраздновать в новом доме женевца, отстроенного по приказу царя во время отсутствия будущего хозяина. На постройку дворца потратили более 80 тысяч талеров. Другого такого строения во всей Москве было не сыскать…

Наступил новый, 1699 год. Болезни Франца Лефорта вновь напомнили о себе, особенно беспокоил старый ушиб. 12 февраля в семейном кругу (присутствовали Петр Алексеевич с сестрой Натальей и сыном Алексеем) отпраздновали новоселье. 19 февраля царь уехал в Воронеж, а 23 февраля Лефорт слег с горячкой. Помимо жены, за ним неустанно ухаживали племянник Петр и приглашенный на всякий случай пастор Кальвинистской церкви. Большую часть времени Франц Яковлевич находился в бреду, никого не узнавая. Незадолго до смерти к нему вернулось сознание и он потребовал, чтобы читали молитву. 2 марта 1699 года генерал Франц Яковлевич Лефорт скончался.

С печальным известием послали гонца к царю. В Москве Петр был уже 8 марта. Влетев в комнату покойного, он со слезами на глазах воскликнул: «На кого могу я теперь положиться? Он один был верен мне!»

В день похорон 11 марта 1699 года гроб с телом поместили в Реформатской церкви. По приказу царя гроб открыли, и Петр, умываясь слезами, долго целовал покойного друга. Похоронная процессия долго двигалась к месту последнего приюта великого человека. Вслед за гробом во главе первой роты Преображенского полка, одетый во все черное, следовал Петр Алексеевич. Под аккомпанемент траурной музыки, чеканя шаг, шествовали Семеновский и Лефортовский полки. «За полками ехал рыцарь с обнаженным мечом, острием вниз, потом вели двух коней, богато убранных и одного коня под черною попоною. Гроб несли 28 полковников; перед гробом шли офицеры, державшие на бархатных подушках золотые шпоры, пистолеты, шпагу, трость и шлем». В окружении иностранных послов рядом с гробом с поникшей головой шел Петр Лефорт. Пряча лицо под черной вуалью, в компании знатных дам, держась дрожащей рукой за крышку гроба, шла вдова Франца Лефорта – Елизавета Францевна.

П.Б. Возницын

Пастор Стумпфиус произнес последние напутствия, и под грохот пушечных залпов гроб с телом установили на постамент каменного склепа на Немецком кладбище.

По приказу царя провели полную опись имущества покойного. Некоторые вещи были отданы на память царевичу Алексею и А.Д. Меншикову. Большая часть имущества досталась вдове, Петру Лефорту дарованы столовые часы покойного дядюшки. Оставшиеся вещи собрали в одном месте, закрыли на несколько замков и опечатали царской печатью. Все издержки, связанные с похоронами, в том числе на уплату долгов в сумме шесть тысяч рублей, Петр отнес на себя. Помимо выделенного имущества покойного мужа, Петр назначил вдове пожизненную пенсию в размере тысячи рублей с лишком. Земельные владения, дарованные мужу, передавались ей во временное владение до совершеннолетия сына – полноправного наследника имущества отца.

В память о друге Петр впоследствии заказал в Риме у лучших скульпторов траурное надгробие. Помимо памятника Лефорту, изготовили еще несколько мемориальных плит генерал-фельдмаршалу Борису Петровичу Шереметеву, боярину и генералиссимусу Алексею Семеновичу Шеину и генералу Патрику Гордону. «Люди эти своею правдивостию и заслугами – вечные памятники для России. Я хочу соединить моих героев после их смерти в одном месте под сенью святого великого князя Александра Невского» (Петр I).

Замыслам Петра Великого не суждено было сбыться. Надгробие Лефорту так и не установили, а «благодарные» потомки придали место погребения глубокому забвению. В настоящее время невозможно точно указать, где находится могила Франца Яковлевича Лефорта из-за отсутствия надгробной плиты. Куда она пропала с места захоронения, остается загадкой.

Завистников и злопыхателей у знаменитых людей всегда в достатке. В стремлении при жизни очернить репутацию, а после смерти – память о них, нечистоплотные ваятели грязных сенсаций использовали различные приемы и методы. Фигура Франца Лефорта в этой связи и по сей день является крупной мишенью для различного рода нападок и сплетен. Среди тех, кто, мягко говоря, недолюбливал удачливого женевца, – свояк самого Петра I – князь Борис Иванович Куракин, в своей «Гистории о царе Петре Алексеевиче» представивший друга государя в весьма нелицеприятном свете. Были у Куракина и продолжатели, причем все пасквили в основном сводились к пагубному влиянию Лефорта на царя. Вырывая из контекста исторических документов, а то и вовсе понаслышке, авторы апеллировали фиктивными, непроверенными доказательствами, выставляя известную личность как беспробудного пьяницу и баламута, которого, кроме чрезмерных возлияний и кутежей, ничего больше не интересовало. Иные «знатоки человеческих душ» на этой почве позиционировали генерала Лефорта чуть ли не шпионом иностранных держав, внедренным в царское окружение для спаивания и деморализации доверчивого царя-реформатора.

Письма Лефорта, которые он в достаточном количестве адресовал родственникам и друзьям, являются лучшим свидетельством непорочности этого человека по всем предъявляемым ему голословным обвинениям. Вот что писал Франц Яковлевич после празднования в честь окончания 1-го Азовского похода: «В прошлый вторник (3 декабря) его царское величество Петр Алексеевич удостоил обедать у меня со всеми боярами. Много палили из пушек; играла всякого рода музыка, а после обеда долго танцевали. И все это, несмотря на мое нездоровье, причиненное мне падением на возвратном походе через степь».

Если уж быть до конца объективными, скорее, Лефорт шел на поводу у своего царственного друга, боясь оскорбить отказом. Франц Лефорт никогда не был инициатором каких-либо серьезных начинаний, включая и организацию празднеств. Он был лишь добросовестным исполнителем воли монарха. Но умным и талантливым исполнителем.

Первый полицейский России

Основывая Санкт-Петербург, царь-реформатор первоначально отводил новому городу относительно скромную роль торгового и военного форпоста России на берегах Балтики. Блестящая победа в Северной войне позволила Петру! максимально расширить эту задачу. Санкт-Петербург стал столицей Российской империи, сменившей Великое княжество Московское.

Новое государство предполагало и новую административную систему. Еще в ходе войны возникли новые управленческие структуры и новые должности. На смену наместникам и воеводам пришли генерал-губернаторы, губернаторы.

Логично, что именно в Петербурге создана и первая в России полицейская структура – Главная полицмейстерская канцелярия, а первым руководителем отечественных стражей порядка стал не кто иной, как зять первого петербургского генерал-губернатора А.Д. Меншикова – Антон Мануилович Девиер.

Антуан де Виейра происходил из древнего рода испанских евреев, ведущих свою родословную от Иехаиила бен Додаша из Виейры. Бежав от инквизиции, семейство перебралось в Португалию. Там у одного из его представителей – мастера-оружейника Азриэла – родился сын Эммануил. Переняв ремесло отца, он уехал на заработки в Голландию. Однако на новом месте дела не заладились, и Эммануил де Виейра умер в нищете. Его сын Антуан, чтобы добиться успеха, даже изменил вере своих предков и принял христианство. Никакой выгоды от этого юноша не получил и лишь сумел устроиться юнгой во флот.

В августе 1697 года в Амстердаме торжественно встречали Петра I. После приветственных речей и обильных возлияний в одном из заливов устроили учения голландского флота, имитирующие морское сражение. Во время маневров внимание царя привлек молодой моряк, с ловкостью обезьяны карабкавшийся по корабельным снастям. Этим моряком и был Антуан де Виейра. Будучи представлен государю, он поведал свою нехитрую историю в столь трогательных красках, что тут же получил предложение отправиться на службу в Россию. Молодой человек с восторгом согласился, поскольку терять ему было нечего.

В России Антуан де Виейра превратился в Антона Девиера и, подобно Меншикову, начал службу с должности царского денщика. Обаятельный чужестранец довольно быстро стал любимцем всей императорской семьи. В политические игры Девиер не вмешивался, скромно выполняя обязанности няньки-воспитателя при царевнах Наталье Петровне и Наталье Алексеевне, а также царевиче Петре Алексеевиче. Эти обязанности считались делом государственной важности, так что за 20 лет службы потихоньку и без особого напряжения дорос до генерал-майора.

Для бывшего юнги карьера складывалась неплохо, но Антону Мануиловичу этого уже было мало: многие его ровесники занимались делами гораздо более серьезными и по служебной лестнице двигались быстрее.

Карьерному росту могла помочь удачная женитьба. Однако представители старой знати не желали родниться с лицом столь низкого происхождения, и тогда Девиер стал подыскивать невесту в среде новой аристократии. Выбор пал на сестру князя Ижорского – Анну Даниловну Меншикову.

Некоторое время она считалась пассией самого монарха, в связи с чем ее брат даже лелеял честолюбивую мечту породниться с Романовыми. Однако легкомысленный государь вскоре нашел себе другое увлечение. Дама очень переживала, и тут появился утешитель в лице Девиера. Добившись взаимности, Антон Мануилович явился к «светлейшему» просить руки его сестры, но натолкнулся на грубый отказ. Настолько грубый, что сватовство перешло в драку. На шум вбежали слуги Меншикова, и жениху пришлось с боем отступить. Он бросился с жалобой к царю и здесь получил полную и безоговорочную поддержку. Петр приказал сыграть свадьбу в течение трех дней (1710 г.).

Естественно, все это не способствовало особой любви между шурином и зятем, но карьере Девиера помогло значительно. Чтобы выделить Антона Мануиловича из числа других генералов, отметив факт особой близости ко Двору, царь придумал для него (и для Павла Ивановича Ягужинского) еще и чин генерал-адъютанта, стоявший как бы вне рамок обычной иерархии.

В 1712 году высшие органы государственного управления переехали из Москвы в Санкт-Петербург, ставший теперь новой столицей. Особая роль среди этих учреждений принадлежала Сенату, который создан указом царя от 22 февраля 1711 года как высший судебный и отчасти административный орган Российского государства.

Необходимость создания новой правительственной структуры продиктована частыми отлучками царя. В том же 1711 году, попав в окружение на реке Прут, государь предписал сенаторам: «.. Если я погибну, и вы верные известия получите о моей смерти, то выберите между собой достойнейшего мне в наследники».

В обязанность Сената входило усовершенствование существующего законодательства, а также надзор за судебным и административным аппаратом Империи. Контроль над работой Сената осуществлял генерал-прокурор («око государево»), приемом жалоб ведал рекетмейстер, делами служилого сословия – герольдмейстер, поверку местных административных органов осуществляли фискалы. Место пребывания Сената постоянно менялось– Петропавловская крепость (1713–1714 гг.), здание Военной коллегии на Троицкой площади (1714–1727 гг.), бывший дворец Меншикова (1727–1732 гг.) и т. д., пока в 1763 году не построили постоянное здание на Сенатской площади.

Именно с Сенатом и «оком государевым» Павлом Ягужинским Девиеру в самое ближайшее время и пришлось плотно взаимодействовать в качестве руководителя новой силовой структуры. Но, прежде чем это назначение состоялось, царь еще устроил сподвижнику своего рода экзамен на профпригодность в качестве администратора.

В 1715 году Девиера направили в недавно отбитый у шведов Ревель руководить строительством нового порта. Результатом Петр остался доволен и вскоре вернул его обратно в столицу.

Население Петербурга к 1718 году насчитывало около 35 тысяч человек. Седьмого июня в связи с ухудшением криминогенной ситуации и следствием по делу царевича Алексея Петр I создал в Петербурге Главное полицмейстерское управление во главе с генерал-полицмейстером Антоном Мануиловичем Девиером.

Соответствующий обращенный к Сенату указ начинался следующими словами: «Определили мы для лучших порядков в сем городе генерал-полицмейстера, которым назначили нашего генерал-адъютанта Девиера, и дали пункты, как ему врученное дело управлять. И ежели против оных пунктов чего от вас требовать будет, то чинить. Также всем жителям здешним велите публиковать, дабы неведением никто не отговаривался».

Формально генерал-полицмейстер подчинялся Сенату и генерал-губернатору Меншикову, фактически – самому монарху.

Штат полиции состоял из заместителя генерал-полицмейстера – майора с характерной фамилией Рыкунов (оклад 168 руб. в год), четырех офицеров (оклад по 96 руб. в год) и 36 нижних чинов (с окладом по 6 руб. в год). Делопроизводство в Главной полицмейстерской канцелярии вели дьяк Тихменев и десять подьячих.

А.М. Девиер

В дополнение к указу о Главном полицмейстерском управлении царь написал «Пункты», в соответствии с которыми, новая структура не только следила за порядком в городе, но и выполняла ряд хозяйственных функций. Полиции предписывалось смотреть:

1) «чтоб все строения были регулярно построены»;

2) «берега рек и каналов хорошо укреплены»;

3) «улицы чисты и не завалены»;

4) «шалаши по дорогам у мостов близко не ставили, покрывали их холстом и рогожей» и т. п.;

5) за качеством продуктов, и чтобы цены были не выше определенного уровня, не допускались обвесы;

6) за чистотой улиц, и «чтоб обыватели убирали перед домом»;

также предписывалось:

7) «прекращать ссоры, арестовывать буянов»;

8) раз в квартал проводить противопожарный осмотр в домах обывателей;

9) искоренять шинки, кабаки, бордели;

10) тунеядцев задерживать и определять на работу;

11) требовать, чтобы хозяева докладывали о приезжих;

12) назначать из обывателей караульщиков, по концам улиц ставить шлагбаумы и при них содержать караулы с ружьями;

13) определить, кому с каким орудием бежать на пожар, в каждой слободе и улице назначить старосту, а на каждые десять дворов – десятского.

С 1720 года Главная полицмейстерская канцелярия размещалась на пересечении Большой першпективной дороги и Мойки у Зеленого моста (в доме, конфискованном у проходившего по делу царевича Алексея генерала Василия Владимировича Долгорукого). Здесь решалась большая часть текущих городских вопросов. Кроме того, полиция обладала полномочиями судебной инстанции и имела возможность назначать наказания по уголовным делам.

Вскоре штаты полиции увеличились, однако по «Регламенту» 1724 года расширился и круг ее обязанностей: стражам порядка предписывалось наблюдать за иностранцами и гостями города, настроениями в обществе и даже «воспитывать юных в целомудренной чистоте и честных науках».

Постепенно аналогичные структуры стали создаваться и в других городах России, однако все они подчинялись петербургскому генерал-полицмейстеру.

Веселый и обаятельный при Дворе, на работе Девиер свирепствовал «аки тигра», и неудивительно, поскольку император проявлял самый живой интерес к его деятельности. Промахи карались без промедления. Как-то одноколка, в которой ехали царь и генерал-полицмейстер, застряла на переезде через канал у Новой Голландии из-за того, что украли несколько досок из мостика. Пока согнувшийся Девиер сдвигал доски так, чтобы можно было проехать, монарх лупил его по спине и бокам дубинкой, объясняя, что начальник полиции должен знать обо всем, что происходит в городе. Затем оба сели в экипаж и продолжили поездку.

После таких выволочек полицмейстер отыгрывался на подчиненных и обывателях, «трепетавших при одном звуке его имени». Кроме зуботычин, нарушителей порядка ожидали и серьезные наказания: за вывоз отходов в Неву – кнут и вечная каторга; за некачественный товар – первый раз кнут, второй раз каторга или смерть; за содержание притонов – кнут и каторга; за пение песен на улице – батоги и т. д.

Полицейские свое крохотное жалованье получали нерегулярно, причем многие из них зачастую сидели в казармах, не имея возможности выйти на службу в обносках. И все же коррупции при суровом начальнике практически не было.

Правда, значительная часть обязанностей полицейских оказалась переложена на плечи обывателей, из которых выбирались «караульщики». Разумеется, невольные народные дружинники несли службу без энтузиазма и всячески пытались увильнуть от подобной чести.

Кроме этой повинности, горожанам приходилось выполнять еще массу других, неизвестных в прочих областях России. Например, все владельцы домов вносили специальный сбор, направлявшийся на содержание фонарей, очистку улиц, укрепление берегов и т. д. (сумма сбора колебалась в зависимости от района, составляя от полушки до 1 копейки с квадратной сажени территории). Неудивительно, что в Петербург никто не рвался и город заселялся принудительно. Многие пытались бежать, их ловили и наказывали обычным порядком – кнут, каторга, смерть.

В качестве генерал-полицмейстера Девиер не только занимался устрашением обывателей, но и сделал много полезного для устройства города. Его стараниями в 1721 году в столице установлены первые фонари, рядом с ними – скамейки для отдыха. Благодаря караулам из полицейских и обывателей на улицах стало спокойнее.

Частые пожары никогда не разрастались до масштабов катастрофы, причем в какой-то степени этому способствовал и первый «противопожарный» указ генерал-полицмейстера, запрещающий топить бани во все дни недели, кроме субботы.

Цены на рынке поддерживались на приемлемом уровне, причем до полудня купцы торговали по тарифам, установленным Девиером, а после полудня – по свободным ценам. Полиция строго следила, чтобы торгующие «ходили в белых мундирах, а мундир бы делали по образцу, как в мясном и рыбном рядах у торговых людей». Увидев же, что торговые палатки в большинстве случаев делаются из старой рогожи (так что «смотреть на них человеческому глазу мерзко»), генерал-полицмейстер приказал делать их из холста, и даже установил «образцовую» палатку перед Полицмейстерской канцелярией.

Кроме своей легендарной строгости, Девиер славился неподкупностью. В служебном усердии он не знал меры, переходя дорогу очень влиятельным людям. В 1722–1723 годы, когда Петр находился в Персидском походе, в столице взлетели цены на продукты. Игнорируя «законы свободного рынка», полицмейстер арестовал нескольких спекулянтов и установил норму максимальной прибыли от продажи (не более 10 %). Кризис был преодолен, но продуктовое лобби нашло поддержку у Меншикова, что привело к очередному серьезному конфликту с генерал-губернатором. В конечном счете в дело вмешался сам Петр, принявший сторону Девиера.

Смерть императора и восшествие на престол Екатерины I поначалу не сказались на положении Девиера. Антон Мануилович получил титул графа и чин генерал-лейтенанта. В 1727 году, по поручению императрицы, он ездил в Курляндию, чтобы разобраться в причинах конфликта между правившей герцогством племянницей Петра I Анной Иоанновной и примеривавшемся к герцогскому престолу Меншиковым.

Вернувшись ко Двору, он не преминул представить действия Меншикова в этой стране в самом неприглядном свете. Этот доклад, а также упорство Курляндского ландтага и жалобы Анны Иоанновны привели к тому, что Екатерина I, пожалуй, впервые в своей жизни, отказалась поддержать «светлейшего». Девиер получил от государыни орден Святого Александра Невского.

Контрудар со стороны «светлейшего» не заставил себя ждать. В частном разговоре Девиер имел неосторожность осудить намерение Меншикова породниться с будущим императором. Узнав об этом, князь Ижорский убедил умирающую Екатерину подписать указ об аресте генерал-полицмейстера.

24 апреля 1727 года в присутствии «светлейшего» Девиера взяли под караул. Отдавая шпагу офицеру, он внезапно сделал резкий выпад, пытаясь проткнуть шурина, но был обезоружен.

Первоначальные обвинения в адрес арестованного сводились к тому, что, несмотря на всеобщую скорбь по умирающей императрице, подвыпивший Девиер:

1) «не только не был в печали», но плачущую племянницу Екатерины I «вертел вместо танцев» и говорил: «…не надо печалиться»;

2) увидев плачущую царевну Анну Петровну, сказал: «.. о чем печалишься, выпей лучше рюмку коньяку»;

3) в присутствии царевны Елизаветы Петровны «был по-прежнему весел»;

4) дразнил Петра Алексеевича, «что его высочество собирался жениться, а все за его невестой будут волочиться, а его высочество будет ревновать».

Будучи вздернут на дыбу, и, получив 25 ударов кнутом, Антон Мануилович сознался и в вещах более серьезных, а именно в том, что вместе с сообщниками «дерзал определять наследника российского престола». При Дворе даже пустили слух, будто и сама Екатерина I умерла от «обсахаренной груши, которая была отравлена и поднесена ей графом Девиером».

Далее последовали «лишение чинов, чести и дарованных деревень» (на самом деле деревня была всего одна – Зигорицы, Ямбургского уезда) и ссылка в Сибирь. Перед этапом бывшего генерал-полицмейстера вторично били кнутом. Экзекуцию совершал палач, бывший в свое время подчиненным Девиера и неоднократно наказанный им за различные провинности. Теперь палач поработал от души.

А.Д. Меншиков

Что касается жены бывшего генерал-полицмейстера, то ей ничего не оставалось, как вместе с четырьмя детьми найти приют в одном из имений своего брата.

Двенадцать лет провел опальный сановник в Жигановском зимовье, в 800 верстах от Якутска. Компанию Девиеру составлял один из его «подельников», бывший комендант Петербурга Григорий Григорьевич Скорняков-Писарев, назначенный в 1731 году, за нехваткой грамотных специалистов, сборщиком ясака в Охотск.

Охотский острог основан казаками еще в 1649 году, а в 1730-м начальник Первой Камчатской экспедиции Витус Ионассен Беринг предложил построить там город и порт. В связи с этим Охотск вывели из-под власти Якутска и превратили в самостоятельную административную единицу, включавшую побережья Охотского и Берингова морей, Анадырского края и Камчатского полуострова. Ответственность за строительство порта возложили на Скорнякова-Писарева.

Новый начальник, однако, ухитрился перессориться со всеми, включая и периодически наезжавшего в Охотск Витуса Беринга. На охотского начальника чередой пошли доносы от подчиненных («Всегда имеет у себя трапезу славную и во всем иждивении всякое довольство, утучняя плоть свою. Снабдевает и кормит имеющихся при себе блядей, баб да девок, и служащих своих дворовых людей, и непрестанно упражняетца в богопротивных и беззаконных делах… об нас попечения и сожаления не имеет»), однако, именно доклад знаменитого путешественника, представленный им в Адмиралтейств-коллегию, привел к смещению Скорнякова и замене его «добрым и совестным человеком» – Девиером.

Решение об этом императрица Анна Иоанновна приняла в декабре 1737 года. К тому времени Девиера уже перевели в Мангазею, так что из-за дальности расстояния соответствующий указ дошел до него только летом 1739 года. Еще через год, 10 августа 1740 года, Антон Мануилович прибыл в Охотск и, действуя строго в соответствии с полученной инструкцией, посадил Скорнякова-Писарева под арест.

Пусть и в ограниченном масштабе, но Девиер вновь получил возможность проявить свои административные дарования. Натерпевшиеся от Скорнякова горожане и служилые люди Охотска имели все основания восторгаться своим новым начальником. Описав и распродав имущество своего предшественника, Девиер выплатил гарнизону задолженное за несколько лет жалованье. Энергичными темпами он закончил снаряжение Второй Камчатской экспедиции Беринга, завершил строительство Охотского порта, а также основал школу, превратившуюся впоследствии в штурманское училище Сибирской флотилии.

В июне 1742 года в Охотск пришел указ новой императрицы Елизаветы Петровны о помиловании Девиера и Скорнякова-Писарева и разрешении обоим узникам вернуться в столицу. Добравшись через год до Петербурга, Антон Мануилович получил обратно ордена и титул, вернулась к нему и жена. Вместо конфискованной деревеньки Девиеру выделили поместье в Валуйском уезде Белгородской области (с 1600 душ крестьян).

17 декабря 1744 года Антон Мануилович вновь назначен генерал-полицмейстером Петербурга. Поскольку вакансия генерал-губернатора в это время пустовала, Девиер мог считать себя полным хозяином города, однако триумф пришел слишком поздно. Преклонный возраст и тяжелые испытания дали знать о себе многочисленными болезнями. Душа общества и любимец дам превратился в дряхлого и ворчливого старика, полностью утратившего былую тягу к активной деятельности.

Недолгое второе «градоначальствование» Девиера памятно лишь тремя указами: «.. Пересадить березы, посаженные на Адмиралтейском лугу, на дорогу от Летнего дворца… до Невского проспекта в два ряда», а также запретами «вырубать деревья в рощах за Фонтанкой речкой» и «купаться у Симеонова моста».

24 апреля 1745 года Девиер удалился в отставку «вплоть до выздоровления». Но выздоровление так и не наступило. 6 июля 1745 года он скончался и через три дня похоронен на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры.

В 1909 году его полуразрушенную могилу начали восстанавливать «за счет добровольных взносов чинов петербургской полиции», однако в настоящее время надгробие первого петербургского генерал-полицмейстера числится в списке «невосполнимых утрат».

Что касается потомков Антона Мануиловича, то никто из них уже не достиг столь же значительных карьерных высот. Более того, многие из них оказались не в ладах с законом и прославились мошенничеством, прелюбодейством и даже разбоем. В бурном 1918 году последние представители фамилии Девиеров попытались покинуть свое белгородское имение, однако по дороге были ограблены и, видимо, убиты восставшими крестьянами.

Потомки одного из самых выдающихся «стражей порядка» пали жертвами криминала, пускай и на короткое время подмявшего под себя все государство.

На стыке двух континентов

«Отечества Отец», Петр I активно приветствовал все, что способствовало процветанию Российского государства. В конце 1724 года, уже приближаясь к смертному одру и чувствуя «в теле своем болезненные припадки», он остался верен себе и озаботился тем, «о чем мыслил давно и что другие дела предпринять мешали». Его практический ум интересовала дорога «через Ледовитое море в Китай и Индию», с которыми он намеревался установить торговые отношения, а заодно – подтверждение северо-восточных берегов русских владений.

По приказу государя, Адмиралтейств-коллегия незамедлительно начала готовить экспедицию на Камчатку, где надлежало «сделать один или два бота с палубами» и далее «плыть возле земли, которая идет на норд» с целью поиска пролива, отделяющего Азию от Америки. Начальником экспедиции стал капитан 1-го ранга, а позднее – капитан-командор, Витус Беринг, уже двадцать один год верно служивший России. Он был лично известен самодержцу как человек энергичный, смелый и образованный, протекцию которому оказывал уважаемый государем вице-адмирал Корнелий Крюйс.

Беринг – родом из Дании, и ранний период его жизни мало известен. Родился в Хорсенсе 12 августа 1681 года в многодетной набожной семье разорившейся аристократки Анны Беринг и таможенного работника Йонаса Хальмстадта. Имя Витус получил в честь своего дяди, датского королевского историографа, «гордости рода и самого замечательного из Берингов», жизнью своею оправдав такое высокое доверие родственников.

Детство в портовом городе на берегу морского залива настраивало на романтический лад, мальчика с ранних лет манили путешествия в дальние страны. Мечты сбылись, в 14 лет, после окончания школы, на пару с двоюродным братом Свеном он записался матросом на голландский корабль и дважды совершил плавание в Ост-Индию, побывав на Карибах и в североамериканских европейских колониях. Практический опыт дополнило теоретическое обучение в Морском кадетском корпусе в Амстердаме, который считался одним из лучших в мире. Учителя хвалили способного парнишку, считая, что из Витуса Ионассена Беринга выйдет отличный капитан.

Судьбоносное знакомство в Амстердаме Беринга с Корнелием Крюйсом, вербовавшим на службу в Российском военно-морском флоте опытных моряков, сделало 23-летнего юношу командиром небольшого судна и открыло перспективы для карьерного роста.

Пару лет Витус (Иван Иванович – на русский манер) руководил шхуной, занимавшейся доставкой леса с берегов Невы к острову Котлину. Здесь по государеву приказу набирала силу военно-морская крепость Кроншлот, впоследствии ставшая главной базой Балтийского флота. В 1706 году Беринг подрос в чине до лейтенанта, а с 1710-го – до капитан-лейтенанта, и на его долю стали выпадать уже более ответственные поручения.

В ходе длительной Северной войны Беринг неоднократно принимал участие в противостоянии шведам. Сначала он командовал кораблем, ходившим дозором у побережья Финского залива. С переменой политической ситуации – разразилась Русско-турецкая война (1710–1713 гг.) – стал начальствовать на одной из девяти боевых шняв, действовавших на Азовском море. После поражения русских опытного моряка вновь перевели на Балтику, но уже на другой корабль, «Рига», который курсировал под вымпелом вице-адмирала Крюйса.

Суровые будни военно-морской службы в 1713 году прервало радостное событие – женитьба капитана. Избранницей стала дочь состоятельного бюргера-коммерсанта Анна Кристина Пюльзе, которую он повстречал в отвоеванном у шведов Выборге. Подробности романа история не сохранила, но известно, что 8 октября указанного года Анна и Витус были записаны в церковную книгу шведского прихода Выборга как законные супруги.

Судьба сразу же устроила молодоженам проверку на прочность связывавших их чувств: вскоре после свадьбы у финских прибрежных островов Беринга захватили в плен шведы, ему удалось из плена бежать, но лишь год спустя – осенью 1714 года.

В это же время опытный моряк получил личное задание Петра I – минуя шведские дозоры, привести в Кронштадт из Гамбурга 50-пушечный корабль «Перл». Во время перехода риск столкновения с неприятелем оказался очень высок: до Кронштадта добраться не удалось, и Иван Иванович принял решение отвести корабль на зимовку в Ригу. Похожий по сложности переход он совершил год спустя, из Архангельска в Кронштадт по Белому морю был доставлен 52-пушечный линейный корабль «Селафаил», который Петр I затребовал для усиления Балтийского флота в ходе Северной войны.

Тоннаж кораблей, которыми приходилось командовать Берингу, с каждым годом становился все больше. В июле 1718 года в Адмиралтейской верфи на воду спустили первый российский линейный корабль «Лесное», в строительстве которого активное участие принимал самодержец. Судно вошло в состав самой крупной эскадры петровского времени генерал-адмирала Федора Матвеевича Апраксина, и вскоре на капитанский мостик 3-палубника ступил Витус Беринг.

При заключении Ништадтского мира многие морские офицеры, даже младше по службе, были повышены чином. Но милость государя на этот раз обошла датчанина стороной, и после 17 лет верного служения российскому самодержцу Беринг продолжал числиться капитаном 2-го ранга.

Подстрекаемый женой, которую любил всем сердцем, в 1724 году бравый моряк подал рапорт об отставке, ожидая исправления несправедливости. Однако неожиданно легко получил удовлетворение просьбы. И только ходатайство престарелого свата императора, генерал-адмирала Апраксина, перед которым прекрасная Анна с мольбой о муже пала на колени, исправило ситуацию. Спустя пять месяцев Беринга вновь призвали на службу и уже в новом чине – капитана 1-го ранга.

Этот факт знаменует окончание первого, «докамчатского» периода в русской биографии датчанина Витуса Беринга, продолжением которого, говоря словами историка Г. Миллера, стало признание его «достойным к чрезвычайным делам, каковые-то были двукратные, на него положенные, проведания».

В.И. Беринг

Первое «проведание» – экспедиция для определения Северного морского пути, стартовало 24 января 1725 года. В ее составе, по разным данным, числилось от 20 до 34 штатных сотрудников, включая двух ближайших помощников Беринга – лейтенантов Алексея Ильича Чирикова и Мартына Петровича Шпанберга. Кроме них, в экспедицию входили геодезист Григорий Путилов, плотники, в том числе Федор Козлов – мастер по строительству ботов, кузнец, конопатчики и другие специалисты, а также вспомогательный персонал из гребцов, поваров, подмастерьев и т. д.

План экспедиции был таков: через Сибирь сухопутьем добраться в Охотск, оттуда на судах – на Камчатку и далее морем к месту назначения – вожделенному проливу между восточным краем русских владений и Америкой.

До Охотска добирались два года, все экспедиционные группы прибыли только к январю 1727-го. Страшные морозы и голод, когда, согласно рапорту Беринга, «от недостатка провианта ели ремни, кожаные штаны и подошву», сократили состав участников на 15 человек. «В пути пропало и померло 267 лошадей за неимением фуража», две трети от общего количества, что на время обездвижило партию.

Но старались не падать духом. В одночасье поставили избы и амбары, чтобы дожить до конца зимы, возможностей местных дворов не хватило. Пополнили людские и продовольственные запасы. Построили 10-метровый шитик «Фортуна» для запланированного перехода морем далее на восток. Перезимовав, по воде и на собачьих упряжках доставили людей и снаряжение к устью реки Камчатки в ныне не существующий город Нижне-камчатск, где летом 1728 года из местного строительного леса построили бот «Святой Гавриил». Изначально в морское плавание планировалось взять с собой и шитик, но он дал течь и требовал капитального ремонта, поэтому остался на суше.

13 июля 1728 года команда судна «Святой Гавриил» в составе 44 членов во главе с Берингом вышли в море, взяв курс на север. Это стало нарушением инструкции Петра I, которая предписывала пройти от Камчатки на юг или восток и только потом – на северо-восток вдоль материка. Но моряки не имели никаких навигационных карт, у них не было опыта плавания в приполярных водах. Поэтому, страхуясь, шли вдоль берега, определяя местонахождение с помощью магнитного компаса.

16 августа 1728 года, не зная об этом, миновали пролив и оказались в Чукотском море на параллели 67°19′северной широты. Корабль окутал туман, и Беринг повернул назад, мотивируя тем, что «к Чукоцкому, или Восточному, углу земли никакой не подошло» и экспедиционное задание выполнено: азиатское и североамериканское побережья не соединяются.

После новой зимовки в Нижнекамчатске, по указу Адмиралтейств-коллегии, Беринг снова сделал попытку достичь американского берега, «понеже слышали от камчатских жителей, что есть земля против камчатского устья в близости», но, пройдя чуть больше 200 километров, из-за сильного ветра и тумана приказал вернуться, 23 июля 1729 года капитан сдал «Святого Гавриила» командиру порта в Охотске под расписку и через 8 месяцев вместе с командой оказался в Петербурге.

Пятилетнее путешествие на Камчатку стало первой в истории научной экспедицией в высокие широты. Она внесла важнейший вклад в развитие географических представлений о северо-востоке Азии – прежде всего, от южных пределов Камчатки до северных берегов Чукотки. Миру были явлены географические карты с точными координатами, включая 55 территориальных и 18 океанографических открытий.

Сам мореход по результатам своего плавания ничего не напечатал, но представил правительству карту и краткий отчет. Он утверждал, что Камчатка и Северная Америка находятся в близости друг от друга, что позволяло организовать торговлю с местными предпринимателями. Кроме того, в проекте «Предложения» путешественник призвал к активному хозяйственному освоению Сибири, где можно добывать железо, соль и заниматься землепашеством.

Одновременно Беринг подал записку со вторым «Предложением», где речь шла о новой камчатской экспедиции. Цель проекта – разведка морского пути к устью Амура и Японским островам, где «с японцами торг завесть, что к немалой прибыли Российской империи впредь могло оказаться», и дальнейший выход к американскому континенту.

Хотя задание Петра I побывать на берегах Америки не выполнили, мореплаватель получил 1000 рублей премии и чин капитана-командора, а к запросу о новой, пусть и дорогостоящей экспедиции, новоиспеченная императрица Анна Иоанновна неожиданно отнеслась благосклонно.

Подготавливали путешествие Адмиралтейств-коллегия и лично ее глава – вице-адмирал Николай Федорович Головин. Осуществить экспедицию планировали несколькими отрядами, каждый из которых шел своим маршрутом и выполнял свои задачи. На первом этапе из Петербурга в Сибирь отправились свыше 500 морских офицеров, ученых и матросов, среди которых – Степан Малыгин, Дмитрий и Харитон Лаптевы, Семен Челюскин. На особом положении находилась группа исследователей Петербургской Академии наук, сформированная для исторического и естественнонаучного изучения Сибири, Камчатки и вновь открытых земель.

Общее руководство работой почти всех отрядов осуществлял Витус Беринг, взяв в помощники участников первого путешествия – Алексея Чирикова, Мартына Шпанберга, «ботового и шлюпочного дела мастера» Федора Козлова и некоторых других.

18 апреля 1733 года вместе женой и двумя детьми (еще двое остались в Петербурге) капитан-командор выехал в Якутск, где в течение трех лет занимался организацией экспедиции. Коррумпированные местные власти всячески чинили препоны во время заготовки продовольствия и снаряжения, несмотря на стращание из Петербурга «не токмо штрафом, но и жестоким истязанием», а также писали на несговорчивого «немца» доносы. Поэтому только семь лет спустя после отъезда из столицы из Охотска на восток Камчатки вышли 2 новых построенных 200-тонных пакетбота с именами апостолов Христа на борту – «Святой Павел» и «Святой Петр». Из-за позднего старта пришлось зазимовать в Авачинской губе, и лишь в мае следующего года взяли курс на Северную Америку.

В ходе плавания командор использовал немецкую карту, где была нанесена мифическая «Земля Жуана-да-Гама». В напрасных поисках ориентира потеряли больше недели и в один из дней попали в густой туман. Удары в корабельные колокола и стрельба из пушек не помогли – корабли Чирикова и Беринга разлучились и с этого момента продолжили путь поодиночке.

17 июля 1741 года «Святой Петр» пристал наконец к американскому берегу. Цель, поставленная императором 17 лет назад, была достигнута. Но радость отсутствовала, треть экипажа, включая самого Беринга, свалила цинга, не хватало пресной воды, а точные координаты местонахождения были неизвестны. Продвижению вперед мешали сильный ветер и шторма, один из которых описан в вахтенном журнале, как «великое волнение». Обессиленный капитан принял решение возвращаться на Камчатку, дав обещание верной команде зазимовать, как только близко покажется земля.

Надежду на спасение дала полоска суши, которую 4 ноября экипаж разглядел на горизонте. Очертания берега чем-то напоминали окрестности Авачинской губы; иные видели в них Камчатку. Высадившись на берег, соорудили нечто вроде землянок, в песке вырыли прямоугольные ямы и сделали над ними крыши из парусов. Больной Беринг лежал, не поднимаясь. В предсмертных мучениях он уже не ощущал голода, но холод совершенно его измучил, он зарывался в песок, чтобы хоть немного согреться.

Трижды по его заданию способные держаться на ногах моряки уходили обследовать землю, прежде чем всем стало понятно, что оказались на необитаемом острове. Предстояла сложная зимовка, которую капитан пережить не смог. 6 декабря 1741 года Беринг скончался. Проведенное уже в наше время экспертиза останков знаменитого морехода не выявила каких-либо признаков цинги, и, возможно, он умер от какой-то другой болезни.

После смерти командора руководство отрядом принял штурман Свен Ваксель, хотя от болезни у него оказались парализованы руки и ноги. Под его руководством весной выжившие члены экипажа построили гукор «Святой Петр» из остатков разбитого штормом пакетбота. На нем в конце августа 1742 года вернулись на Камчатку. Потребовалось еще немало времени, чтобы добраться до Петербурга и сообщить о кончине Беринга. В это время остальные отряды экспедиции, в основном, уже закончили работу.

Вторая экспедиция капитан-командора на Камчатку оставила миру богатейшее картографическое наследие, дала ценные метеорологические данные и записи о Сибири и ее обитателях. Было документально зафиксировано существование пролива между Азией и Америкой, о котором еще почти 100 лет назад докладывал якутский казак Семен Дежнёв, открыты десятки географических объектов, в т. ч. богатые пушниной Алеутские острова. Это позволило позднее основать здесь Российско-Американскую компанию – единственное колониальное владение России на другом континенте. Экспедиция Беринга дала направление сотням последующих исследований, а масштабный объем собранных отрядами сведений до сих пор полностью не освоен.

Русскому герою освоения Севера датчанину Витусу Берингу выпала честь неоднократно оставить свое имя на карте нашей планеты. В честь него назвали пролив, море, ряд островов, ледник на Аляске, поселок в Чукотском автономном округе и Командорские острова.

Придворная кисть

Щедрые посулы эмиссаров Петра I, собиравших «для высылки от толь разных художеств мастеровых людей», обеспечили приезд из французской столицы в столицу российскую еще одного таланта – Луи Каравака. Гасконское происхождение гостя, казалось, гарантировало наличие буйного темперамента, но возможная польза от деятельности на благо Российского государства превысила возможные издержки, проистекавшие из особенностей творческой натуры.

Трехлетний контракт с художником от 13 ноября 1715 года обязывал работать по части живописи масляными красками «для исторических картин, портретов, баталий, лесов, деревень и цветов, зверей, как в больших, так и в малых размерах», а также обучать «тех людей русского народу, которых его величество изволит ему дать». Однако русскую живопись Каравак прославил, прежде всего, как портретист.

В начале XVIII столетия жанр портрета был крайне востребован властью. Государству в текущем режиме обновления требовалась правильная иконография представителей элиты, людей, вершащих ход истории. И отражать в живописи их образы следовало сугубо позитивно. Поэтому имевший некоторый опыт в портретном писании гасконец, да еще с творческими родственными связями (отец – декоратор, братья – скульпторы) пришелся в буквальном смысле слова ко Двору.

По приезду Петр I поручил кисти мастера самое важное – изображение своих детей и внуков. На свет один за другим родились изящные портреты царевичей и царевен. Балом красок правит аллегория – потомки представлены в виде античных божеств, та же гармония и эстетическая привлекательность, заставляющие зрителя любоваться изображениями и умильно вздыхать: «Хороши, как боги!» Натягивает «тетиву тугого лука» Петр-младший – Купидон, игриво непосредственны малышки Флоры – Анна и Елизавета, загадочно взирают с полотна дети государева сына-«Юпитера» – Петр-«Аполлон» и Наталья-«Диана».

Париж, «жилище славных муз», стал местом, где крепчала муза самого Каравака, в начале XVIII века здесь шло сложение утонченного, нарядного и слегка манерного стиля рококо. Творческие искания родины мастер транслировал на чужбине, портреты детей завораживают легкостью форм и нежностью красок, среди которых и «цвет бедра испуганной нимфы» (телесный), и «цвет розы, плавающий в молоке» (бледно-розовый), и «цвет потерянного времени» (голубой). Одеяния для театрализованного антуража напрокат дает сама эпоха – то было время балов и маскарадов.

«Дух мелочей прелестных и воздушных», которым наполнены работы мастера, рождает смысловой подтекст и увлекает не хуже квестов XXI столетия, правда, слегка туманя историческую ценность. Но все же по детским портретам можно проследить веяния моды, например, прически царевен Анны и Елизаветы вполне соответствуют времени, а такие атрибуты, как корона и орден Святого Андрея Первозванного у Петра-«шишечки», указывают на ситуацию с престолонаследием.

Со стороны Петра I заказать галерею портретов близких смело, на всеобщем обозрении – личная жизнь, самое сокровенное и уязвимое. В этом действии – передовые взгляды монарха, простершиеся вплоть до позволения писать обнаженную натуру – хотелось враз порвать со старыми устоями и семимильными шагами ворваться в Новое время.

Такие «ню»-эксперименты, чуждые русской ментальности, удобно было прикрыть мифологическими образами: милые, почти кукольные изображения царских отпрысков вызывали исключительное приятие у зрителей, что работало на положительный имидж «земных богов». Правда, портрет восьмилетней Елизаветы Петровны в образе Флоры демонстрировали только приближенным ко Двору и малому числу дипломатических посланников. Картина долго тайно хранилась в Екатерининском дворце Царского Села, однако это не помешало ей со временем стать первоосновой для вольного копирования иноземными мастерами.

«Как смертоносного яда бегай воззрения на чужую красоту», – поучал современников св. Дмитрий Ростовский, и общество не сразу смогло принять новые нравственные категории «просветителей»-иноземцев. Не всегда жаловало оно и самого Каравака, Якоб Штелин, автор «Записок об изящной жизни в России», считал, что французский художник «никогда не достиг надлежащей силы в рисунке» и его портреты (что спорно!) «всегда немножко похожи, но никогда полностью». Однако власти предержащие не придирались и, сменяя друг друга на царственном посту, радовали гасконца заказами.

В 1717 году Каравак запечатлел своего первого благодетеля – Петра Великого, которому обязан самим фактом появления в России. Версию о том, что он успел создать один из портретов самодержца до приезда на новую родину – в Пирмонте, на встрече с французскими художниками, или в Гавельберге, где кто-то из мастеров «списывал персону» Его Величества, – документальная история не подтверждает. На признанном полотне кисти Каравака реформатор в мундире Преображенского полка с лентой и звездой ордена Святого Андрея Первозванного – знаком царского достоинства. Игривость стиля рококо отставлена в сторону, образ государя прост и нагляден – перед нами царь-созидатель Новой империи.

Хорошие отношения с государем обеспечили Караваку исключительное право и в дальнейшем писать императорские портреты, в 1722 году «великий монарх и отец» даже взял его с собой в Астраханский поход. Но в каждом из полотен мастер верен себе: изображения одинаково статичны и безэмоциональны; кисть гасконца запечатлевает не личность, а индивидуальность. Хотя это тоже прорыв: от парсуны с ее условностями к реалиям подлинной жизни.

Петр I

Церемонности и психологизма лишено и изображение супруги Петра I – Екатерины, встречающей зрителя в кружевном пеньюаре. Информационный посыл понятен – это верная спутница жизни венценосца, рожающая наследников и хранящая домашний очаг. Но умел Каравак рисовать и «парадно». К подобным ранним работам относится картина с маленькой фигуркой царевны Натальи Петровны в праздничном платье и горностаевой мантии, неизменно вызывающая умиление зрителей.

При Петре I у Каравака возникла небольшая живописная школа, еще по первому контракту он «на досуге» был обязан обучать учеников «рукомеслу»; в 1724-м гасконец разработал конкретную программу, в которой планировал «показывать науку свою четырем человекам ученикам чрез два года в Питербурхе, а доканчивать в Париже…». Для совершенствования в живописи планировалось брать картины из дворцов для копирования, тем самым еще и прививая подшефным европейские вкусы.

Не все подмастерья преуспевали; мастер жаловался в Канцелярию от строений: «…Тщания к той науке никакого не имеют, а могут быть токмо у роскрашивания и у письма и золочения дерев неискусным мастерством». Посему никто из учеников в Парижскую Академию отправлен не был. Со временем успехи показали Алексей Антропов и Иван Вишняков, впоследствии известные художники, вставшие у истоков развития портрета и светского искусства в России в целом.

В мае 1717 года Петр через Меншикова распорядился Караваку писать «баталии Полтавскую, Левингопскую (под Лесным) и прочия»; почти за год кропотливым трудом мастера и нескольких учеников картина была создана. Долгое время она находилась в Большом Петергофском дворце, а затем – в Эрмитаже. Огромные размеры полотна пять метров в ширину и три в высоту – не отразились на качестве. Так, сын генерала русской службы Фридрих Берхгольц отмечал, что картина «очень не дурна; сам же царь написан превосходно и очень похож», сказывалось дарование Каравака как портретиста.

Картина традиционна и по композиции, и по содержанию, показан военный триумф императора в нелегком сражении. На первом плане справа – царь-полководец верхом на рыжей лошади в сопровождении генералов, слева – яростная схватка русских солдат со шведами. Второй план – разгромленные шведские войска, которые «без остановки от наших шпагами, багинетами и пиками колота, и даже до обретающегося вблизи лесу, яко скот, гнаны и биты».

Тему Полтавской битвы и других сюжетов войны за Балтику Каравак не раз брал для создания картонов шпалер, практически первых в России и впоследствии неоднократно копированных; сам он какое-то время руководил Шпалерной мануфактурой.

Талант декоратора помог получить и другие заказы. В начале 1720-х годов художник «потолоки [т. е. плафоны. – А. С.] писал живописью»: «в Питергофе» в галерее Монплезира и шатровом куполе Вольера-птичника, в Летнем саду в «Зале для славных торжествований», в «новых палатах» Летнего дворца и т. д. Он также украшал временные триумфальные арки, создавал памятные медали и монеты.

В частности, когда на престоле оказался Иоанн Антонович, по закону срочно потребовалось ввести новые деньги, на монетах высокого достоинства мог быть изображен только действующий монарх. Непростая задача – достойно изобразить на «чеканке» двухмесячного императора – оказалась Караваку под силу. Правда, хождение такие деньги имели недолгое, «борьба за трон в России славной» закончилась в 1741 году воцарением Елизаветы Петровны, которая приказала монеты сдать на переплавку, а их хранение признала незаконным.

Восшествие на трон Петровой дочери порадовало гасконца, они знакомы с самого Лизиного детства; обласкан властью иноземец был и при ее предшественнице – Анне Иоанновне.

Последняя осуществила его давнюю мечту, сделала мастера гофмалером, т. е. придворным живописцем, и даровала чин полковника.

Страсть государыни к роскошествам и увеселениям играла на руку близким ко Двору «повелителям муз», хотя в целом царствование «суровой курляндки» затормозило развитие серьезного искусства: «о повреждении нравов в России», когда «лучшие мастера-живописцы становились в положение простых маляров и обойщиков», свидетельствовал, в частности, князь Михаил Щербатов.

Каравак счастливо избежал подобного «положения», но все-таки писал не только портреты и «потолоки». Он участвовал в оформлении празднования коронации Анны Иоанновны, обустраивал для нее интерьеры Зимнего дворца, изготавливал образцы и рисунки для вышивок, которыми увлекались придворные дамы, и т. д.

Елизавета Петровна

Из множества больших и малых портретов императрицы, по свидетельству современника, «все стены в Петербурге кишели ими», до наших дней дошли единицы. Но главное – сохранился коронационный портрет с тщательным изображением атрибутов власти: короны, скипетра, державы и горностаевой мантии. Большой формат полотна, декоративность, монументальная статичность композиции, все это соответствует поставленной задаче прославления «вершительницы судеб» и создает эталон парадного императорского портрета в русском искусстве.

Видя правду, которую честно запечатлел в бронзе памятника «Анна Иоанновна с арапчонком» Карло Растрелли, Каравак более снисходителен к модели. «Отвратное» в жизни лицо на картине выглядит вполне миловидно, а «чрезвычайная полнота» искусно задрапирована дорогими одеждами.

Весьма располневшей вышла на полотне Каравака 1750 года и «красавица», которая «блистала на балах» – Елизавета Петровна Романова. Но изображение соответствовало устоявшемуся образцу, обладало искомой репрезентативностью и вполне устраивало заказчицу, хотя предъявляемые ею требования были серьезными: еще при воцарении она законодательно оформила строгий регламент царского образа. Нарушители сего подлежали «наижесточайшему истязанию без всякой пощады», а творение – уничтожению.

Не все портреты государыни кисти Каравака прошли «апробацию» (утверждение); она даже журила гасконца за то, что на одной из работ «правая рука особенно в области запястья чересчур пухлая», советуя впредь «быть осторожным в соблюдении пропорций». Критиковал мастера и неутомимый Якоб Штелин за «плохую позу с плохой драпировкой». Но несмотря на разбор, Каравак сохранял должность и исправно получал приличное жалованье.

Европейский посланник светского искусства, гасконец не чурался и православного церковного творчества. По благословению Елизаветы, ярой защитницы православия от «инославия», католик Каравак поучаствовал в создании иконостаса церкви Зимнего дворца, написал образа для дворцовой церкви в Царском Селе и создал храмовый образ Рождества Богородицы для церкви-предшественницы нынешнего Казанского собора. При участии мастера также выполнены – сень над ракой преп. Сергия Радонежского в Троице-Сергиевой Лавре и серебряная рака для мощей св. Александра Невского в Благовещенской церкви Петербурга, правда, религиозное содержание в этих работах зачастую уступало мотивам исключительно декоративного свойства.

Каравак прожил в России долгую жизнь, активно служа тому, чего от него ждали, – делу «европеизации» России, и оставил заметный след в культуре такой благосклонной к нему новой родины. Он умер 9 июня 1754 года и похоронен на кладбище Сампсониевского собора в Санкт-Петербурге.

Скульптурные оды старшего Растрелли

На рубеже XVII–XVIII веков усилиями Петра Великого Россия «вошла в Европу, как спущенный корабль – под стук топора и грохот пушек». Реформаторские волны понесли ее к скалистым берегам военного и политико-экономического обустройства, к крутым уступам точных и естественных наук, навстречу райским островам искусства. У колыбели новой жизни встали иностранцы, готовые возмездно реализовать свои таланты и трудиться во славу второго Отечества.

«Мастеровых людей знатных художеств» нанимал племянник петровского сподвижника Франца Лефорта – Иван Лефорт. Для этого он был отряжен «ко двору и во все города и порты Французского Королевства». Гуляка и карточный игрок, Лефорт принес большую пользу, его стараниями Россия узнала мастера архитектуры и инженерного дела Леблона, живописца Каравака, скульптора Растрелли и др.

Последний не был французом: родился во Флоренции. Париж давал кров и заработок на протяжении пятнадцати лет жизни, однако к моменту знакомства с петровским посланником уже исчерпал свои возможности. Новое соглашение о службе, да еще при Дворе нашумевшего в Европе московского царя, пришлось весьма кстати.

Договор с «господином Растрелием Флоренским» состоял из двух частей. Первая обязывала прибыть в Петербург вместе с сыном и учеником на три года и «работать во всех художествах и ремеслах, которые он сам умеет». Вторая – определяла условия службы: жалованье 1500 рублей в год, бесплатную квартиру в пользование, участок для постройки собственного дома, а также освобождение «от пошлин, налогов и военных постоев».

Щедрость государя была оправданной, Россия крайне нуждалась в талантливом итальянце. Как и все потомки состоятельных дворян, он получил отличное образование, закрепленное выучкой в профессиональной скульптурной мастерской. «Цветущая» родина подарила художественное чутье: бесчисленное количество памятников искусства работы Микеланджело, Донателло, Лоренцо Гиберти и других титанов-ваятелей, доступные взору в любой момент, подготовили основу для творческого развития.

Родная Италия конца XVII – начала XVIII веков, с ее экономическими и политическими трудностями, не вызывала желания остаться; «барочность мировоззрения» в классицистической Франции со временем лишила крупных заказов. И в конце ноября 1715 года 40-летний Растрелли покинул Париж, направившись в новую столицу Русского государства.

По дороге (в Кенигсберге) произошло знакомство с Петром-реформатором. Часовая беседа обозначила рабочие планы, в связи с постройкой дворца в «Стрелиной мызе» и обустройством там сада предстояло заняться «изготовлением модели», дабы «сделать пробу своего мастерства».

Проект планировки Стрельнинского сада и местности вокруг создан Карло Бартоломео незамедлительно по прибытии в Петербург, помощником выступил сын Франческо, будущий знаменитый архитектор. На бумаге «били» фонтаны, «развлекал слух» водный орган, «радовала глаз» многочисленная скульптура. И даже начались практические работы по прокладке труб и некоторых аллей. Одновременно Растрелли принялся достраивать дворец в Петергофе, начатый Браунштейном. Но приглашенный в помощь французский архитектор Жан Батист Леблон спутал карты, отношения не сложились, и, по доносу даровитого соперника, Растрелли отстранили от работ.

Болезненный удар по самолюбию смягчили новые заказы. Лето прошло в созидании декора потолка Парадного зала Монплезира, где пригодились разработанные еще во Франции мотивы скульптурных надгробий – богатый занавес со складками и крупные волюты с листьями аканта. Затем в работу пошли барельефы с изображением резвящихся амуров для оформления фриза того же зала.

Постепенно скульптура стала основным занятием, вытеснив другие «прожекты». Крупный заказ поступил от всемогущего князя Меншикова. Кошелек второго человека в государстве, у которого слуги «разодеты куда шикарнее царя», позволил дополнительно нанять 14 мастеров: кузнеца с помощниками, столяра, плотника, каменщиков, слесаря, двух учеников и переводчика.

Бюст К. Растрелли

Заказ соответствовал реалиям времени, церковную доминанту прошлых столетий сменило светское искусство. В нем на передний план стремилась личность, одинаково важны были и мастер, и тот, кто перед ним: Растрелли – известный скульптор, фигура Меншикова имела государственное значение.

Достойный муж большой державы спокоен, величав – такой образ «светлейшего» передал потомкам итальянец-ваятель. Возвеличен пафос ратных побед – в доспехах, наградах, батальном барельефе лат. Однако импозантность парадного облика и общая декоративность портрета пока важнее: психологизм в работах скульптора появится позже.

Бюст А.Д. Меншикова

В 1717 году бюст отлили из бронзы, столетие с лишним спустя коллега Иван Витали повторил его в мраморе. Однако Растрелли и сам дважды имел дело со своим творением, второй раз – в 1725-м, когда Екатерина I, желая более возвысить фаворита, заказала восковую «персону князя», раскрашенную в «натуральный колер».

Первый конный монумент в России, также заслуга Карло Растрелли. Заказчиком выступил сам император, и с этого момента петровская тема стала главной в творчестве скульптора. По задумке Петра I, новая статуя должна прославлять силу и могущество русской государственной власти – торжествующий владыка-победитель повелевает огромной страной, послушной его реформаторской мысли.

Конный памятник Петру I

Ни один десяток лет вынашивал мастер замысел своего детища, работа была завершена только в 1748 году. Общее решение монумента, создаваемое им ощущение величия и неукротимого темперамента, заставляют вспомнить о прототипе – памятнике императору Марку Аврелию в Древнем Риме. И вот, одна рука всадника значимо сжимает фельдмаршальский жезл, символ военных побед, другая – натягивает поводья, сдерживая ретивую поступь могучего коня.

Первые эскизы растреллиевского монумента полны барочной дробности и экспрессии, а окончательный вариант оказался прост, лаконичен и даже «фотографичен»: для достоверной передачи облика скульптор снял маску с лица Петра I, как это делали ваятели Италии в эпоху Возрождения. По этой маске мастер в том же 1719 году создал восковой раскрашенный бюст Петра в латах.

Все годы в Петербурге Растрелли прожил на Первой Береговой (ныне – Шпалерная) улице, в доме покойной царицы Марфы Апраксиной, скульптурные работы выполнялись в двух специально выстроенных «анбарах» неподалеку Здесь же родился на свет еще один бюст императора.

И это – уже работа в бронзе, во многом повторявшая барочную трактовку фигуры Меншикова, но парадность и величавость облика дополнительно получили глубину аллегории. Динамичный разворот торса, множественность фактур – от легких кружев жабо до металла лат, блики света на нервном лице, весь «мир страстных форм» работает не только на передачу внешнего впечатления от образа, он служит воссозданию облика эпохи в целом. В ней первая величина – конкретный человек со своими особенностями. «Он весь, как Божия гроза»: глаза навыкате, сжатые в тонкую линию губы, открытый лоб, и в этих чертах – безмерная отвага, сила мысли, величие души славного деятеля Нового времени.

Сей «новоманерный» бюст Петр велел дополнить авторским повторением «по старому манеру цесарем римским» (в виде римского императора) из свинца, нужен был значимый подарок датскому королю Фридриху IV.

Бюсты работы итальянского мастера стали блестящим началом русского скульптурного портрета – жанра, доселе неведомого на Московитской земле. С момента крещения Руси круглая пластика оставалась под запретом во избежание рецидивов язычества; тем паче не приходилось говорить о портретности скульптурного или художественного изображения. Растрелли пробил свое «окно в Европу», получив заслуженные похвалы современников.

Последние два года жизни Петра Великого были временем особо интенсивной деятельности Карло. Фонтанные группы, портреты, скульптуры, архитектурные и даже графические наброски составляли основу ежедневного творчества и не давали ослабнуть материальному благосостоянию мастера: по непонятным причинам его сняли с жалованья и перевели на работы «с торгу» – по подрядам.

Заказы этого периода: медные модели-образцы с изображением героев античной мифологии для вытачивания по ним фигур из дерева и кости, десятки свинцовых маскаронов для каскада грота в Стрельне, многочисленные барельефы и скульптурные композиции для каскадов в Петергофе и многое другое. Как художник-график, Растрелли исполнил рисунок фронтисписа «Книги морского Устава», а как архитектор разработал модель Триумфальной колонны – монументального памятника «сынам Отечества» и целой эпохе, прославленной победами Петра.

К сожалению, книжный рисунок не сохранился; такая же судьба у свинцовых статуй и некоторых из водометов, украшавших аллеи и фонтаны Летнего сада и Петергофских парков, а интересный замысел победного памятника и вовсе не реализован, как и проект мавзолея над гробом Петра Великого.

Не был завершен и конный постамент императора – ни при жизни великого реформатора, ни при жизни самого мастера. Отливку «образа премудрого героя» в бронзе в 1748 году выполнил сын, Франческо Бартоломео Растрелли, и свое нынешнее место у Инженерного замка памятник обрел лишь во времена правления Павла I. Жена и дочь дорогостоящую статую не приветили; просвещенная Екатерина II и вовсе сочла его устаревшим, не сделанным «искусством таким, каково б должно представить столь великого монарха и служить ко украшению столичного города Санкт-Петербурга», и отправила в амбар Таврического дворца князя Потемкина.

Бюст Петра I

28 января 1725 года в присутствии жены Петра! и сподвижников Карло вторично снял маску с лица «земного божества», на этот раз – посмертную. Сильные мучения на краю миров не испортили оттиск: монарх хранит полуулыбку. Трудами мастера маска обрела художественность, смягчились черты лица, пришло успокоение в облик, столь мятущийся и неспокойный в жизни.

В день кончины сделали и слепки рук: бесстрастный материал понес потомкам вздутые очертания фаланг большого пальца, срезанный силуэт срединного – отличный источник для работы эзотериков.

По слепкам Растрелли сделал «восковую персону» Петра, так захотела Екатерина I. Подобные «натуралистические имитации» были в моде и ценились не менее произведений искусства. Парик натуральный: его изготовили из волос почившего, состриженных из-за сильной жары еще во время Персидского похода в 1722 году. С давних пор и поныне «Петр» торжественно восседает на троне в Зимнем дворце.

С воцарением Анны Иоанновны дела у семьи Растрелли пошли в гору, оставив в прошлом период затишья и случайных работ. Новая императрица любила роскошь, и мастер пышного барокко пришелся весьма кстати. Он сразу же получил заказы, в основном декораторского свойства, правда, не в Петербурге, а в старой столице – в Москве. Белокаменная, с ее величавой архитектурой Кремля, древними храмами, узорочьем иконных окладов, произвела сильное впечатление; здесь мастер проникся исконным «русским духом». Это вылилось в мощное величие образов в последующие творческие годы.

«Анна Иоанновна с арапчонком»

Так, в 1732-м на свет родилась небывалая в России по размерам модель статуи «Анна Иоанновна с арапчонком», с нее начался расцвет монументальной скульптуры на Русской земле. Отливку в меди осуществили лишь 7 лет спустя, на подготовительном этапе трудился не только Растрелли, но и целая группа помощников – резчики деревянных моделей, кузнец, мастера литья и обжига и проч. Еще двадцать месяцев заняла отделка «чеканным искусством». Работали споро, желая порадовать государыню, но величавый «портрет» закончили, когда на троне оказалась совершенно иная владычица. Вместо площади у Нового Зимнего дворца статуя отправилась в Академию наук, «в среднюю палату нижнего апартамента».

Реалистичность коронационного портрета Анны Иоанновны необыкновенна, «ода в металле» напрочь лишена лести. Тяжелый материал точно передает впечатления современников, «престрашной была взору, отвратное лицо имела, так велика была, что, когда между кавалеров идет, всех головой выше и чрезвычайно толста». Облик зеркалит характер и заслуги перед Отечеством, сквозь барочную пышность «дорогого платья» и россыпь украшений видна жестокая, властолюбивая и расточительная натура. Императрица замерла на мгновение, чтобы принять из рук слуги-арапчонка Державу, изящная фигурка обеспечивает пластическое равновесие масс и вводит жанровый мотив в парадную окаменелость.

На закате дней постаревший итальянец по-прежнему «горел прекрасным». Душа была спокойна: жизнь прожита достойно – для близких и для дальних. Отец скульптурного портрета, маэстро монументальной и декоративной пластики, тонкий психолог и зоркий наблюдатель-реалист тихо скончался в Санкт-Петербурге 18 (29) ноября 1744 года.

Империя на кончике шпаги

Бурхарда Христофора Миниха часто называют иностранным «кондотьером», подразумевая, что он был готов служить любому хозяину. Однако пышный букет недостатков этого во всех отношениях выдающегося человека не должен заслонять главного – его искренней преданности России. Да, эта страна не являлась его родиной, но в известной степени она была его детищем, если говорить о таких важных сферах государственной жизни, как армия, администрация, оборонная и транспортная инфраструктура.

«Он постигнул дух Петров», – так отметил важнейшую черту Миниха один из его современников. И, пожалуй, не было в первые 15–20 лет после кончины Петра Великого в России другого государственного деятеля высокого ранга, который бы столь последовательно продолжал линию царя-преобразователя.

Бурхард Христофор Миних родился 9 мая 1683 года в поместье Нейен-Гунторф, близ Ольденбурга. Отец юноши – Антон Гюнтер Миних, сумел выбиться из крестьян в дворяне и даже стал тайным советником при Дворе герцога Ольденбургского. В его обязанности входил надзор над плотинами и всеми водными работами в графствах Ольденбургском и Дельменхорском. Заботливый родитель направил сына по своим стопам, дав ему отличное образование и хорошо подготовив к карьере военного инженера. Крестьянские корни и отцовский пример в конечном счете определили черты характера Бурхарда Миниха – трудолюбие, упорство, умение достигать цели, не считаясь со средствами.

Мать будущего русского фельдмаршала – София Екатерина фон Эткенс, чьи предки со Средних веков принадлежали к ольденбургской элите. Помимо трех дочек супругу она родила еще двух сыновей, из которых старший Иоганн по примеру отца занимался строительством плотин в Ольденбурге, а младший Христиан делал карьеру, так сказать, в тени среднего (пережив его лишь на несколько месяцев).

Сам Бурхард отправился в «свободный полет» в 16 лет, начав со службы во французской армии, куда он поступил, разумеется, в качестве военного инженера. Однако уже в следующем году началась т. н. Война за Испанское наследство, по ходу которой противниками Франции стали Австрия и многие немецкие княжества. Возможно, Миних не хотел сражаться против соотечественников-немцев, а может, австрийская служба показалась ему более перспективной. Факт, что вскоре он оказался в рядах гессенской армии, а затем воевал под знаменами легендарного австрийского полководца Евгения Савойского. Где-то в промежутке между боями женился на фрейлине при Дворе в Гессен-Дармштадте Кристине Лукреции фон Вицлебен, родившей ему 13 детей, из которых лишь четверо достигли совершеннолетия.

Б.К. Миних

Сражаясь в Голландии и Италии, Миних получил чин полковника в 1709 году, как раз, когда Полтавской победой громко заявила о себе новая великая держава – Россия.

В 1712 году в спасшей Францию от военной катастрофы битве при Денене Миних попал в плен. После окончания войны (1714 г.) вернулся в Гессен, где руководил работами по устройству Карлгавенского шлюза и канала к городу Грабенштейн.

Однако тихая и обеспеченная жизнь чиновника-инженера, видимо, казалась ему слишком пресной, тем более что рядом полыхала война, вполне сравнимая по масштабам с Войной за Испанское наследство.

В 1716 году, получив звание генерал-майора, он перешел на службу к королю польскому и курфюрсту саксонскому Августу II – ненадежному союзнику Петра I.

Жизнь при Дворе Августа Великолепного шла веселая и беспокойная, но Польша при этом женолюбивом монархе катилась в пропасть. К тому же у Миниха категорически не сложились отношения с любимым министром монарха Якобом Генрихом фон Флеммингом. В общем, изначально нацелившийся на блестящую карьеру военный инженер вскоре предпочел перебраться в динамично развивающуюся Россию.

В 1721 году еще один «ловец счастья и чинов» прибыл в страну, ставшую ему второй родиной. С русским императором быстро нашел общий язык. В качестве испытания Петр I поручил ему соорудить шлюз на реке Тосна, а также провести дорогу по берегу Невы от Шлиссельбурга до Санкт-Петербурга. После успешного выполнения этих задач Миних приступил к разработке нового плана укреплений Кронштадта и проекта Рогервикской гавани (нынешнего Балтийского порта).

Самым же трудным заданием оказалось строительство Ладожского канала, который должен был соединить Волхов с Невой и стать важнейшей транспортной артерией страны. Конечный ее пункт, по замыслу царя, находился бы в Летнем саду, у Летнего дворца Петра I.

Первоначально строительством руководил протеже петербургского генерал-губернатора Меншикова – Скорняков-Писарев, и его стараниями эти работы уже обошлись казне в кругленькую сумму. Канал копали около 25 тысяч человек, принудительно согнанные крестьяне, каторжники, военнопленные. Миних добился, чтобы их заменили вольнонаемными работниками; в результате темпы строительства значительно ускорились. Пример оказался настолько убедительным, что постепенно на всех казенных стройках стали отказываться от практики принудительного труда.

Монарх остался доволен, однако Миних приобрел врага в лице князя Ижорского, возмущенного отстранением от руководства работами своего любимца Скорнякова-Писарева. С этого момента между двумя сановниками пробежала черная кошка.

После смерти Петра Великого у Христиана Антоновича (русский вариант имени Миниха, иногда его называли еще и Иваном Богдановичем) появилась масса новых забот. В союзе с кланом Долгоруких он начал борьбу против Меншикова, внеся заметный вклад в дело низложения «светлейшего».

Петр II утвердил поданные Минихом кондиции (т. е. условия), на которых он соглашался служить России. Честолюбивый немец требовал оплаты по самой высокой ставке; юный император решил, что такой специалист стоит больших денег и больших званий, а потому возвел его в графы и назначил главным директором над фортификациями. Кроме того, Христиану Антоновичу подарен в Петербурге дом Петра (на Никольской улице), ранее принадлежавший опальному сановнику Петру Андреевичу Толстому (одному из подельников Девиера).

В этот период Миних руководил перестройкой в камне Петропавловской крепости, проектировал укрепления в Выборге и Шлиссельбурге, а также возглавлял Геральдическую контору, занимавшуюся составлением нового гербовника. Под руководством Христиана Антоновича его заместитель француз Санти создал новый герб Санкт-Петербурга (официально утвержденный Екатериной II в 1780 г.).

Закрепляя отношения со своей новой родиной, недавно овдовевший Миних женился на вдове обер-гоф-маршала Михаила Алексеевича Салтыкова, своей соотечественнице – урожденной Барбаре-Элеоноре фон Мальцан.

В январе 1728 года Христиан Антонович унаследовал от князя Меншикова должность генерал-губернатора Санкт-Петербургского, Ингерманландского, Карельского и Финляндского. То, что с переносом столицы в Москву должность эта сильно потеряла вес, его не смутило. Из уважения к памяти Петра, да и из жажды славы новый градоначальник готовился вернуть Петербургу прежний блеск. Правда, этому намерению мешали объективные обстоятельства.

Назначение произвели на фоне переезда Двора Петра II в Москву. Следом потянулись государственные учреждения и обыватели. Петербург стремительно пустел, Первопрестольная же вновь превратилась в столицу Российского государства. Перенос столицы имел огромное политическое значение. Как писал историк Николай Иванович Костомаров, встал вопрос: «…Какой Руси предстоит господство: новой ли, только что, так сказать, рожденной Петром Великим, или старой». Какое-то время казалось, что старая Русь побеждала.

Переезд Императорского двора многократно сократил финансирование Петербурга, город еще мог бы сохраниться как главная морская база России, но и к «посейдоновым забавам» Петр II интереса не проявлял. Расходы на флот сократились столь резко, что дальнейшее существование Империи как морской державы оказалось под вопросом.

В этой ситуации Миних не только сумел спасти любимое детище царя-реформатора, но и придать новый импульс развитию города.

Поначалу он упирал на силовые методы, добившись в июне 1729 года правительственного указа, по которому самовольно переселившиеся из Петербурга обыватели отлавливались по всей стране и под страхом каторги высылались обратно. Поскольку генерал-губернатор претворял указ в жизнь со всей присущей немцам педантичностью, отток жителей стал сокращаться и постепенно прекратился.

Помимо этого, Миних всячески пытался оживить бывшую столицу, постоянно устраивая балы, празднества, смотры войск и парады при спуске судов. Будучи человеком сухопутным, он вполне оценил и портовое значение Петербурга. Именно в этот период установлены регулярные морские сообщения с Европой: в Данциг и Любек стали ходить почтовые и пассажирские пакетботы, открылось судоходство по Ладожскому каналу (1 мая 1731 г.). Все эти меры давали определенный результат, а смерть в 1730 года императора Петра II помогла решить проблему радикально. На престол вступила племянница Петра I Анна Иоанновна.

Дочь царя Иоанна V и Прасковьи Федоровны Салтыковой по воле дяди вышла замуж за герцога Фридриха-Вильгельма Курляндского, и, овдовев уже через месяц после замужества (9 января 1711 г.), стала правящей герцогиней Курляндской.

Российский престол ей предложила группа аристократов-олигархов, составлявших Верховный тайный совет, выставив, однако, условием отказ от самодержавной власти. Анна Иоанновна согласилась и подписала Кондиции, согласно которым должна править лишь «в согласии» с «верховниками». По мнению историков, событие это могло бы стать первым шагом на пути России к конституционному правлению. Однако после прибытия в Москву новая государыня убедилась в том, что симпатии значительной части дворянства находятся отнюдь не на стороне «верховников». Тогда Анна Иоанновна демонстративно разорвала Кондиции, восстановив самодержавную власть во всей ее полноте. Верховный тайный совет упразднили, а некоторые его участники вместе с членами своих семей отправились в ссылку или на плаху.

В царствование Анны Иоанновны главную роль в государственном управлении играли ее любимцы из числа немецких выходцев (Карл Густав Лёвенвольде, Эрнст Иоганн Бирон, Андрей Иванович Остерман), а вся эпоха вошла в историю под названием бироновщины, по имени самого известного фаворита. Ее десятилетнее правление считается одной из самых страшных эпох в истории русского самодержавия, потому что казнокрадству предавались теперь не только наши соотечественники, но и «поганая немчура». Впрочем, по признанию самых патриотичных русских историков, среди «немчуры» Христиан Антонович – один из лучших.

Анна Иоанновна

Новый баланс сил зафиксировался в 1731 году, когда для решения текущих государственных дел создан Кабинет Ее Императорского Величества в составе: Гавриила Ивановича Головкина, Алексея Михайловича Черкасского, Андрея Ивановича Остермана и Миниха. Чуть позже членом кабинета стал Артемий Петрович Волынский. «Собственную партию» при Дворе вели любимцы государыни – Бирон и Лёвенвольде. Борьба между этими сановниками и определила ход российской политической жизни на последующее десятилетие.

Союзником Миниха в этой борьбе чаще всего выступал граф и кабинет-министр Андрей Остерман, уроженец Вестфалии. Службу в России начал секретарем у вице-адмирала Корнелия Крюйса, позже перешел на работу в Посольскую канцелярию. Как дипломат отлично проявил себя на Аландском (1718–1719 гг.) и Ништадтском (1721 г.) мирных конгрессах. С 1725 года занимал пост вице-канцлера.

Будучи членом Верховного тайного совета, он поддержал абсолютистские устремления Анны Иоанновны. В благодарность осыпан милостями и со временем стал одним из наиболее влиятельных государственных деятелей Империи. Современники дружно отмечали «искутленность» Остермана в интригах и его привычку заболевать во время очередного политического кризиса.

Именно благодаря поддержке Остермана Миних сумел убедить императрицу вернуть столицу в Петербург. Осенью 1731 года в город возвратилась гвардия, а 15 января 1732 года прибыла и сама императрица. На следующий день был устроен торжественный въезд. Парадное шествие двигалось по Артиллерийской улице (ныне – Литейный проспект), Невскому проспекту и завершилось в Исаакиевском соборе, у Адмиралтейства.

Удовольствие от возвращения Петербургу столичного статуса подкрепили для Миниха постами генерал-фельдцейхмейстера, президента Военной коллегии и, наконец, званием генерал-фельдмаршала. Фактически он уже достиг не менее весомого положения в государстве, чем его предшественник Меншиков, но, в отличие от Меншикова, Миних лишь начал раскрывать свой потенциал.

Соперников рядом с собой Христиан Антонович не терпел, а потому всю необходимую градоначальнику власть попытался сосредоточить в своих руках. Помня о конфликтах Меншикова и Девиера, Миних добился звания петербургского генерал-полицмейстера, тем самым единственный раз в истории Петербурга совместив в одном лице пост главы городской и губернской администрации с должностью начальника городской полиции (14 марта 1731 г.). Указ Сената 1732 года утвердил петербургского генерал-полицмейстера начальником всей российской полиции.

А. Остерман

Наиболее остро для города в этот период стояла проблема борьбы с преступностью. После осуждения Девиера полиция практически самоустранилась от какой-либо деятельности и влачила довольно убогое существование. Ни увеличивать штат стражей порядка, ни повышать им оклады Миних не стал, а предпочел переложить заботу об охране порядка на специальные военные команды. Способ не самый лучший, но при неукротимой миниховской энергии давший необходимые результаты. Солдаты не только ловили бандитов, но и держали под контролем всю ситуацию в городе, уделяя особое внимание недобросовестным торговцам и нищим.

Войск в столице было много, их хватало даже на то, чтобы охранять Кунсткамеру и выставлять караулы по восемь человек для охраны присланного из Персии слона, так что активность «работников ножа и топора» резко пошла на убыль.

Правда, при этом получил распространение новый вид преступлений – контрабанда, что, конечно же, объяснялось возросшим торговым значением Петербурга. В 1732 году Миниху даже пришлось провести облаву, послав несколько армейских рот с офицерами в дома богатых купцов. Всю захваченную контрабанду впоследствии продали на аукционах, а полученную выручку разделили между участниками операции и городской казной.

Много хлопот доставляла необходимость борьбы с нищими, которые несмотря на многочисленные заставы, постоянно проникали в столицу и портили благообразие городских пейзажей. Полицейские и армейские караулы проводили облавы, после чего занимались сортировкой задержанных: увечных направляли в богадельни, здоровых – на работы. В 1731 году по представлению Миниха Синод принял постановление, запрещавшее просить подаяние при церквах.

Постепенно возобновлялось казенное строительство. Деятельный губернатор занялся укреплением берегов, очищением и углублением русла Мойки, были спроектированы и построены несколько деревянных подъемных мостов. Однако наиболее заметным событием стало восстановление первого наплавного Исаакиевского моста через Неву, наведенного в свое время по инициативе Меншикова и ликвидированного после его опалы. Наконец, по инициативе самого генерал-губернатора 11 августа 1732 года издан Сенатский указ, узаконивавший уже сложившееся положение: теперь содержание и строительство мостов возлагалось на плечи полиции.

Попутно с городскими заботами как президент Военной коллегии Миних занимался преобразованиями в армии: в гвардии сформированы два новых полка – Конной гвардии и Измайловский. Приведены в порядок армейские финансы. В столице и вообще в Российской империи открылось первое офицерское училище – Шляхетский корпус, разместившийся в бывшем дворце Меншикова. При войсках создавались госпитали и военные школы. Миних уравнял оклады русских и иноземных офицеров (до этого последние получали вдвое больше). По сути, на пустом месте создал гусарские и кирасирские полки. Написал новый воинский устав.

Изменились названия воинских частей. С 1727 года все полки русской армии именовались по порядковым номерам и названиям различных городов Российской империи. Однако уже в 1731 году в войсках вновь (как и в эпоху Петра Великого) появились части, называвшиеся по фамилиям их шефов. Одной из таких частей стал Кирасирский графа Миниха полк. Тем самым были отмечены заслуги Миниха в превращении тяжелой кавалерии – кирасир – в самостоятельный род войск: в 1742 году после опалы полководца полк получил официальное название – Кирасирский бывший Минихов, а в 1745 году переименован в 3-й Кирасирский.

Совершив вояж на Украину, Миних заложил несколько крепостей. Биографы со скорбью упоминают, что при возведении киевских укреплений он отдал приказ взорвать знаменитые Золотые ворота. Будучи голым практиком, Христиан Антонович вряд ли мог всерьез считаться с такими абстрактными понятиями, как историческая память или культурная традиция. И вообще, он был жестким прагматиком. Посол Испании в Петербурге Джемс Стюарт, герцог Лирийский в одном из писем дал ему такую характеристику: «Он очень хорошо знал военное дело и был отличным инженером; но самолюбив до чрезвычайности, весьма тщеславен, а честолюбие его выходило из пределов. Он был лжив, двоедушен, казался каждому другом, а на деле не был ничьим; внимателен и вежлив с посторонними, он был несносен в обращении с своими подчиненными».

Активность Миниха, пытающегося влиять на все сферы государственной жизни, стала раздражать его соотечественников К.Г. Лёвенвольде и А.И. Остермана. Первым тревожным сигналом явилось для Христиана Антоновича освобождение его от обязанностей генерал-полицмейстера (29 августа 1732 г.) и назначение на эту должность Василия Федоровича Салтыкова. Спустя полтора года (январь 1734 г.) Миниха сняли и с должности генерал-губернатора. При этом ему пришлось оставить казенные апартаменты в Зимнем дворце и переехать во дворец на Васильевском острове, построенный за казенный счет.

Опечаленный сановник впал в ипохондрию, но по-прежнему не желал устраняться от городских дел. Более того, он даже взялся за свой счет провести осушение заболоченных территорий от Невской першпективы до той местности, где ныне расположен Таврический сад. В качестве платы за успешное выполнение работ генерал-губернатор получил десятую часть осушенных земель – между Лиговским проспектом, Кузнечным переулком и улицей Марата. Одновременно он занялся прокладкой новых дорог к Александро-Невскому монастырю (ныне – улицы Гончарная и Тележная), а также разработал первый в истории проект защиты города от наводнений, предложив обнести острова, на которых расположен Петербург, дамбами.

Ипохондрия Миниха окончательно улетучилась после того, как его назначили командовать русскими войсками, участвующими в осаде Данцига (1734 г.). С этого момента и вплоть до своей опалы фельдмаршал целиком посвятил себя военным делам и придворным интригам.

Причиной Войны за Польское наследство 1733–1735 годов стало стремление России и Австрии посадить на польский престол курфюрста Августа III. Франция выдвинула собственного кандидата – Станислава Лещинского. Со своими сторонниками этот старый недруг России закрепился в Данциге, осажденном русскими войсками под началом Петра Петровича Ласси. Осада протекала вяло, и командование передали Миниху, который в ночь с 24 на 25 мая предпринял штурм одного из укреплений – Зомершанца, закончившийся успехом.

Миних впал в эйфорию и, не стесняясь, занимался саморекламой в письмах к фавориту императрицы Бирону: «Никогда никакая атака изряднее быть не могла», «Офицеры и рядовые великую надежду ко мне имеют».

Однако предпринятый через пять дней штурм другого укрепления Гагельберга закончился жестоким поражением. Потери русских составили 673 убитых и 1418 раненых. Анонсированные Минихом потери обороняющихся – около 1 тысячи человек – судя по всему, были намного меньше. Но сворачивать осаду никто не собирался, и уже в скором времени благодаря прибывшим подкреплениям численность осадного корпуса составила 18 тысяч человек.

Поддерживавшие Лещинского французы решили помочь своему ставленнику, отправив к Данцигу три корабля с находившимся на них двухтысячным десантным отрядом во главе с бригадиром де Ла-Мотом. Подойдя к устью Вислы и оценив позиции войск Миниха, эскадра предпочла ретироваться в Копенгаген. Здесь к ней присоединился французский посланник в Дании граф Плело, который принял на себя общее командование, настояв на новой экспедиции к Данцигу.

Французские суда вторично подошли к данцигскому рейду и высадили десант, который с ходу атаковал передовое укрепление русских. Приступ был отбит. Нападавшие потеряли около 200 человек, а сам Плело погиб одним из первых, «не успев раскаяться в результатах своей предускорительности». Десант отступил к морю и переправился на пустынный островок недалеко от побережья. Вскоре на данцигский рейд вошел русский флот. Используя фактор внезапности, французская эскадра захватила фрегат «Митава» и ретировалась, оставив своих соотечественников на произвол судьбы. После этого 17 июня 1734 года остатки отряда Плело (около 1,8 тысячи человек) сложили оружие и были вывезены в Россию до окончания военных действий. Так завершилось первое столкновение русских и французов на поле боя. Лещинский тайно бежал из города, и 26 июня Данциг капитулировал.

Получив первую порцию лавров, Миних сразу бросился в огонь новой войны. На сей раз врагом стала Турция.

Во главе 30-тысячной русской армии Миних двинулся к Крыму. 19 мая 1736 года его войска отразили атаки татарской конницы и подошли к Перекопскому валу, преграждавшему проход на полуостров.

Укрепление защищал трехтысячный турецкий гарнизон, поддерживаемый татарами. 21 мая, перебравшись через ров, русские с помощью пик и рогаток взобрались на вал и овладели им в течение часа. Первым знамя империи на укреплении поднял 14-летний капрал Василий Долгорукий, представитель находившегося в опале дворянского семейства. Миних в соответствии с ранее данным обещанием произвел его в офицерский чин поручика. Впоследствии Долгорукий дослужится до генерал-аншефа, в 1771 году вторично и уже окончательно выбьет турок из Крыма и удостоится титула графа, а также почетной приставки к своей фамилии Крымский.

В крепости захватили около 60 исправных пушек. Двинувшись в глубь полуострова, русские захватили набитый припасами Кезлев (современная Евпатория), а 16 июня овладели ханской столицей Бахчисараем. Поскольку закрепляться в Крыму пока не собирались, город вместе с дворцом обратили в пепел. Большие потери от болезней (почти в десять раз превышавшие боевые) заставили Миниха покинуть полуостров. Общие же потери русской армии больными, раненым и убитыми, практически совпадали с ее первоначальной численностью. С другой стороны, сам факт того, что русские впервые в истории вторглись в известное своими агрессивными набегами на соседей Крымское ханство, произвел на современников очень большое впечатление.

В 1736 году другая русская армия под командованием Ласси также овладела Азовом. Однако другую важную крепость Очаков Миних оставил себе на следующую кампанию, собрав для ее взятия 50-тысячную армию.

Запланированный им сходу штурм 11 июля 1737 года оказался сорван вылазкой турок, которую удалось отразить с большими потерями неприятеля.

Во избежание повторения таких вылазок Миних приказал строить редуты, а поскольку на следующий день турки снова вели себя активно, попытался выбить их из форштадта.

С новых позиций артиллерия подвергла Очаков такому обстрелу, что в крепости начался пожар. С характерной для него поспешностью, Миних решил воспользоваться вроде бы удобным моментом и скомандовал общий штурм, который, однако, закончился неудачей. Тем не менее потушить огонь защитники не смогли, что привело 13 июля к взрыву главного порохового погреба, где хранилось 500 бочек с порохом. В результате османы потеряли около 6 тысяч человек и капитулировали. Руководившие обороной сераскир Яж-паша, комендант Мустафа-паша, 30 высших офицеров, около сотни офицеров и 3174 нижних чинов попали в плен. В крепости нашли около 16 тысяч трупов. Трофеи составили около 130 пушек и множество знамен и бунчуков. Русские потери убитыми составили 47 офицеров и 957 нижних чинов. Сам Миних продемонстрировал в этих боях личную отвагу, его мундир был прострелен пулей, а лошадь убита.

Рассказывали, что в один из критических моментов боя 13 июля он в гневе сломал свою шпагу. Зато в Петербург фельдмаршал вернулся победителем.

Правда, встречу со столицей омрачил неприятный эпизод, во время которого победоносный полководец стал жертвой дорожно-транспортного происшествия – угодил под извозчичьи сани. Этот инцидент послужил поводом для жестокого указа, грозящего страшными карами любителям быстрой езды и, можно сказать, заложившего основу административного законодательства в соответствующей сфере.

Следующая кампания 1738 года оказалась для Миниха совершено провальной, поскольку предпринятое им наступление на Бендеры пришлось свернуть из-за огромных потерь, вызванных традиционными эпидемиями, безводьем, бескормицей.

Однако завершил войну с Турцией Миних очень эффектно, одержав 17 августа 1739 года с 60 тысячами человек победу над почти 90-тысячной турецкой армией под Ставучанами. Военные специалисты высоко оценивают маневр, когда он сначала предпринял отвлекающую атаку левым флангом, а затем мощным ударом опрокинул правое крыло неприятеля.

Русские потери составили всего 13 человек убитыми и 54 ранеными, через два дня захватили сильнейшую турецкую крепость Хотин, по поводу чего находившийся в Германии Михаил Васильевич Ломоносов написал оду, считающуюся первым поэтическим опытом этого жанра в русской литературе.

Правда, условия заключенного Россией и ее союзницей Австрией Белградского мира были не столь уж выгодны, что объяснялось двурушнической политикой Венского двора и агрессивными демаршами со стороны Швеции, но Миниха это, строго говоря, не касалось. Он свою работу сделал и для России стал героем.

В восторге от собственного величия, осыпанный очередной порцией наград, фельдмаршал даже просил для себя титул «герцога Украины». Императрица ехидно поинтересовалась: «Почему не Московского Великого князя?»

В октябре 1740 года Анна Иоанновна скончалась. Перед смертью она открыла глаза и, взглянув на окружавших постель сановников, обратилась к Миниху с последними словами: «Прощай, фельдмаршал».

Грозная государыня упокоилась навеки, однако ее министрам предстояли большие хлопоты. Все они (за исключением воздержавшегося А.И. Остермана) безропотно согласились с завещанием покойной, по которому регентом при малолетнем императоре Иоанне VI назначался Э.И. Бирон. Желая хоть как-то ограничить власть новоявленного правителя, Миних предложил заполнить «пустоту между верховною властью и властью сената», однако идею не поддержали (позже ее реализовали в форме Государственного совета).

Между тем с гораздо большим основанием на пост регентов претендовали родители Иоанна VI – Антон-Ульрих Брауншвейгский и Анна Леопольдовна. В народе и, что еще более важно, в гвардии также были недовольны очередным возвышением ненавистного фаворита. Вскоре к недовольным примкнул и Миних, ничего не получивший от нового правителя.

Это недовольство фельдмаршала вовремя почувствовала Анна Леопольдовна. 7 ноября 1740 года Христиан Антонович представлял ей нескольких выпускников Кадетского корпуса. После того как кадеты ушли, принцесса начала жаловаться на Бирона: «Граф Миних! Вы видите, как обращается со мной регент. Он хочет выслать меня из страны…» Миних вызвался помочь.

В тот же день фельдмаршал обедал у Бирона, вечером еще раз переговорил с Анной Леопольдовной, а затем вышел к дворцовому караулу и обратился к нему с короткой, но эффектной речью, предложив свергнуть регента. Солдаты и офицеры откликнулись на призыв с энтузиазмом. Ночью фельдмаршал в сопровождении своего адъютанта Кристофа Манштейна и 80 гвардейцев прибыл к дворцу Бирона в Летнем саду и отдал короткий приказ: «Действуйте!».

Когда гвардейцы ворвались в спальню регента, Бирон сначала пытался укрыться под кроватью, а затем, по воспоминаниям Манштейна: «…Став наконец на ноги и желая освободиться от этих людей, сыпал удары кулаком вправо и влево; солдаты отвечали ему сильными ударами прикладом, снова повалили его на землю, вложили в рот платок, связали ему руки шарфом одного офицера и снесли его голого до гауптвахты, где его накрыли солдатской шинелью и положили в ожидавшую его тут карету фельдмаршала. Рядом с ним посадили офицера и повезли его в Зимний дворец.

В то время, когда солдаты боролись с герцогом, герцогиня соскочила с кровати в одной рубашке и выбежала за ним на улицу, где один из солдат взял ее на руки, спрашивая у Манштейна, что с ней делать. Он приказал отвести ее обратно в ее комнату, но солдат, не желая себя утруждать, сбросил ее на землю, в снег, и ушел…».

Э.И. Бирон

Далее Манштейн отмечает, что Миних, несколькими часами ранее, мог успешно произвести арест регента в апартаментах Анны Леопольдовны, «но фельдмаршал, любивший, чтобы все его предприятия совершались с некоторым блеском, избрал самые затруднительные средства».

После удачного переворота Миних достиг вершины власти. Себя он решил сделать генералиссимусом, но затем широким жестом отдал этот чин принцу Брауншвейгскому, удовлетворившись должностью Первого министра. Анна Леопольдовна стала регентшей, а Бирон отправлен в сибирский городок Пелым.

Однако новая правительница явно тяготилась опекой своего Первого министра. Миниха стали потихоньку оттирать от кормила государства. 28 января 1741 года Анна Леопольдовна отстранила его от иностранных дел как человека в этой сфере «несведущего». Обидевшись, фельдмаршал сгоряча попросился отставки сразу на всех постах – и тут же (3 марта 1741 г.) их получил.

Спустя полгода на престол вступила Елизавета Петровна. Никаких особых причин для неприязни к Христиану Антоновичу у нее не было, скорее всего, он пал жертвой общей антинемецкой кампании.

Миниха арестовали и обвинили в том, что он:

1) убеждал Бирона добиваться поста регента;

2) во время антибироновского переворота «обманно» убеждал солдат, будто действует в пользу Елизаветы Петровны;

3) во время своих военных кампаний принимал решения, не советуясь с генералитетом, и занижал число потерь;

4) подвергал офицеров телесным наказаниям.

Показательно, что коррупция и казнокрадство в списке обвинений не фигурировали. Судя по всему, в этом отношении Миних был чист.

Хотя, по признанию самих следователей, обвинения были составлены «зело темно и конфузно», руководивший комиссией, судившей Миниха и Остермана, Никита Юрьевич Трубецкой постарался добиться для обвиняемых максимально возможного наказания. Во время допросов Трубецкой вел себя настолько пристрастно, что Миних в сердцах сказал ему: «Я в одном только внутренне себя упрекаю, зачем не повесил тебя, когда ты занимал должность генерал-кригс-комиссара во время турецкой войны и был обличен в похищении казенных денег».

Подсудимого приговорили к смерти через четвертование. Аналогичный приговор ожидал и его старого соратника-соперника Остермана.

На церемонию казни собралась огромная толпа народа. «Первым подвели к эшафоту Миниха. Он шел с высоко поднятой головой, твердой походкой, чисто выбритый, в сверкающих ботфортах и красном фельдмаршальском плаще. Офицеры стражи, шедшие с ним, вспоминали, что старый фельдмаршал рассказывал им о сражениях, в которых довелось ему побывать, был спокоен и даже улыбался. Миних быстро и твердо взошел на эшафот и без тени страха подошел к плахе с воткнутым в нее топором. Ему прочитали приговор о четвертовании, но потом, после недолгой паузы, сообщили, что смертная казнь заменяется вечной ссылкой. Фельдмаршал, не переменяясь в лице, выслушал это и спокойно сошел с эшафота, чтобы отправится обратно в Петропавловскую крепость».

Из столицы Миниха отправили в Пелым, причем жить ему предписали в том самом доме, который он в свое время самолично спроектировал для ссыльного Бирона. Бирона же перевели в Казань. На сибирской дороге сани Миниха встретились с санями экс-регента. Бывшие враги холодно раскланялись и разъехались в разные стороны.

Двадцать лет прожил Миних в Сибири вместе с женой, верным другом пастором Мартенсом и немногочисленными слугами. На свое содержание он получал из казны 15 тысяч рублей в год, но при этом не обленился, а вел здоровый образ жизни, ухаживал за садом, материально помогал местным жителям, учил их детей, писал труды по военному делу и фортификации, терроризировал своими кляузами местных чиновников-взяточников, многих из которых сумел-таки вывести на чистую воду.

Все время ссылки он мечтал о возвращении в столицу, засыпая императрицу слезными посланиями. «Сколько трудов, сколько славных предприятий ежечасно свидетельствуют вам в мою пользу и непрестанно гласят: „Зачем, Елизавета Петровна, зачем не слушаешь ты Миниха? Прося о Минихе, мы просим за себя во имя возлюбленного родителя твоего, Петра Великого, коего гением мы произведены и о коем славно свидетельствуем!”»

Затянувшаяся опала закончилась в 1762 году с восшествием на престол германофила Петра III. Получив указ о реабилитации, Христиан Антонович устроил пирушку и раздал все свое имущество пелымцам. Провожать его вышел весь город.

По возвращении в Санкт-Петербург Миниху возвратили все его чины и должности (кроме генерал-губернаторской), вернули конфискованное имущество. Правда, вместо дворца на Васильевском острове пришлось обосноваться в не менее роскошном особняке в районе нынешнего Литейного проспекта.

Вскоре последовал новый дворцовый переворот. Фельдмаршал до последнего хранил верность императору, предлагая ему бежать в Германию, к действующей армии. Он обещал возглавить войска и вернуть монарху похищенный престол. Миних явно хотел тряхнуть стариной и снова взять Империю на кончик шпаги.

Екатерина II не только не наказала одряхлевшего льва, но, приблизив его к себе, назначила Главным директором Ревельского и Нарвского портов и Кронштадтской гавани. У почтенного старца еще хватало сил не только на флирт с молодой императрицей, но и на выполнение своих должностных обязанностей. Миних все еще блистал при Дворе, «как величественный памятник прошедшей эпохи». За несколько месяцев до смерти он руководил работами в Ревеле и Нарве, посещал Ладожский канал, «словно прощаясь со старинным другом своим». Умер Христиан Антонович в возрасте 83 лет в своем дворце, расположенном на месте нынешнего дома № 44 по Литейному проспекту. Смерть «от истощения жизненных сил» наступила 16 октября 1767 года. Похоронили Миниха в его имении близ Дерпта.

Очень точную оценку этой сложной личности дал военный историк Антон Антонович Керсновский: «Он сроднился с Россией и правильно понимал ее интересы (не забывая в то же время и своих). Понимал и любил военное дело, хотя и был рутинером. Помимо всего он был карьеристом и искусным куртизаном, отличаясь тщеславием и властностью, он сгорал честолюбием, брался за все, не щадил трудов, еще меньше слов для прославления трудов».

Миних – один из лучших полководцев своей эпохи, хотя современники вполне справедливо упрекали его в том, что, стремясь к успеху, он не дорожил жизнями своих подчиненных. Солдаты его не слишком любили, хотя уважали и даже наградили лестным прозвищем «сокол».

Инженерные таланты Христиана Антоновича общепризнаны. Созданные по его проектам здания и сооружения имели огромное значение для экономики и обороны российского Северо-Запада.

В качестве петербургского генерал-губернатора Миних также оставил заметный след в истории города. В 1728–1732 годах он был практически полным хозяином Петербурга, имея в руках такую власть, какой не обладал после него ни один градоначальник.

Потомки привыкли оценивать Миниха как полководца, политика и инженера. Между тем фельдмаршала можно считать и «вторым основателем Санкт-Петербурга» – именно при нем город не только благополучно вышел из кризисного периода своей истории, но и закрепил за собой почти на два века положение столицы Российской империи.

Жизнь сэра-гетмана

Вокруг этого скитальца всегда роилось множество слухов, которые в чем-то мешали, а в чем-то помогали ему делать карьеру в тех странах, где он находил временное пристанище.

В России слухи работали, скорее, на него, и в нашей истории он запомнился в основном двумя вещами – как малороссийский гетман и основатель отечественного масонства.

Джеймс Кейт родился 11 июня 1696 года в замке Инверк и был младшим сыном девятого граф-маршала Шотландии. В юности он изучал право в Эдинбургском университете, но в 1715 году вместе со старшим братом Джорджем примкнул к неудачливому претенденту на британский престол из свергнутой династии Стюартов.

Мятежников разгромили, и Джеймсу пришлось эмигрировать во Францию. В Париже ему довелось познакомиться с Петром I, как раз совершавшим очередное заграничное путешествие. Воспользовавшись случаем, Кейт даже попытался поступить на русскую службу, но царь, видимо, не захотел портить отношения с английским правительством. Зато у испанцев отношения с Англией уже были испорчены, так что они приняли молодого шотландца на свою службу.

Кейт получил звание капитана и в 1719 году отличился при обороне Сеуты от марокканцев.

В течение последующих девяти лет он дослужился до полковника, причем, судя по всему, стал бы и генералом, если бы не его отказ перейти в католичество. Поняв, что «потолок» в карьере уже достигнут, Кейт явно манкировал своими обязанностями и проводил большую часть времени в Париже, где оказался в числе основателей масонского движения.

Стремление распространить взгляды «вольных каменщиков» на востоке Европы, возможно, и побудило его снова проситься на русскую службу. Испанцы дали ему хорошие рекомендации, и в 1728 году шотландский аристократ появился в Москве, где предложил свои услуги новому императору – Петру II. Любопытно, что примерно в это же время старший брат Джеймса и наследственный десятый граф-маршал Шотландии Джордж Кейт поступил на службу к турецкому султану…

В 1730 году на престол вступила Анна Иоанновна, правление которой обычно ассоциируется с засильем иноземцев во всех сферах государственного управления. Насколько такой взгляд обоснован – вопрос отдельный, однако, бесспорно, в делах армии главную роль играли такие фигуры, как Бурхард Миних, Людвиг Гессен-Гомбургский, Карл Бирон (немцы), Петр Ласси (ирландец).

Достаточно удачно складывалась и карьера генерал-майора Кейта. Под его командованием находились войска, расположенные в обширном регионе, простиравшимся от Волги и Дона до границ с Польшей. В качестве инспектора он познакомился с состоянием тамошних гарнизонных полков, придя к неутешительным выводам: «Оказалось, что большое количество муки в магазинах сгнило; также и платье, несколько лет лежавшие в куче, а оружие заржавело: до того небрежен был присмотр за всем назначенным к ним приставов».

Кейт сумел навести относительный порядок, по крайней мере, привел части в боеспособное состояние. Сделано это было весьма кстати, поскольку летом 1733 года началась т. н. Война за Польское наследство. После кончины короля Речи Посполитой и курфюрста Саксонии Августа II французы выдвинули на освободившийся польский престол его давнего соперника и бывшего союзника Карла XII – Станислава Лещинского. Австрийцы и русские противопоставили ему сына покойного – Августа III.

Кейт возглавлял группировку, очищавшую Западную Украину от сторонников Лещинского. Однако многие видели в нем тайного французского агента, тем более что его войска не слишком-то энергично гонялись за повстанцами. В конце концов Кейт перешел под командование принца Гессен-Гомбургского, вместе с которым взял знаменитый Збаражский замок. Твердыня, некогда остановившая войска гетмана Богдана Хмельницкого, пала после двенадцатидневной осады. С польской стороны погибли два человека, с русской оказалось трое раненых.

Вообще, кампания 1734 года не отличалась ожесточением, а потому и не принесла Кейту особых лавров. В следующем году он принимал участие в походе корпуса Петра Петровича Ласси на берега Рейна, во время которого русские войска впервые дошли до границ Франции. Правда, поучаствовать в боевых действиях им не пришлось, но сам факт появления в центре Европы столь грозной военной силы способствовал более быстрому заключению Австро-французского мирного договора. К слову, именно тогда обнаружилась и паталогическая неприязнь Кейта ко всему австрийскому. Бравый шотландец словно предчувствовал, что погибнет именно от австрийской пули…

Д. Кейт

Череда боевых кампаний продолжилась начавшейся войной с Турцией. Главнокомандующий Миних приказал Кейту двигаться к Киеву, чтобы прикрыть город от татарских набегов. Личная встреча двух полководцев произошла уже летом 1737 года на реке Омельник, откуда они двинулись к крепости Очаков. Оба генерала не отличались уступчивостью и вечно конфликтовали друг с другом. Тем не менее в самый критический момент штурма Очакова, когда в бессильной ярости Миних сломал свою шпагу, именно дивизия Кейта смогла склонить счастье на сторону русских…

Именно тогда шотландец получил опасную рану в ногу, которую медики поначалу сочли смертельной. Но, вопреки прогнозам, он все-таки выжил, хотя с тех пор и ходил, опираясь на палку.

Миних, следует отдать ему должное, в своем рапорте императрице назвал своего подчиненного генералом, «поступки и поведение коего одушевлены верностию к престолу, храбростью и благородством».

Правда, Анна Иоанновна, от греха подальше, решила все-таки развести двух военачальников, присвоив Кейту звание генерал-аншефа и назначив его весной 1739 года командующим расположенной на Украине резервной армией, включая казачьи части.

Так, сэр Джеймс начал погружаться в украинскую специфику. С 1734 года, после смерти Данилы Апостола, в крае не было гетмана, а все административные вопросы решались назначаемым из Петербурга особым Правлением во главе с т. н. Первоприсутствующим. Царские резиденты постепенно ликвидировали казачьи и городские вольности, ведя себя как провинциальные диктаторы. К тому же в гражданское управление вмешивались разного рода воинские начальники, а должность командующего Украинской армией и вовсе считалась в крае второй по значимости.

Кейт, судя по всему, не слишком хотел впутываться в местные интриги. Ссылаясь на ранение, он попросил годичный отпуск, который вместе со старшим братом провел сначала на французском курорте Монпелье, а затем в Англии, где наконец-то добился своей официальной реабилитации. Сэр Джеймс даже попытался поступить на английскую службу, однако находившийся во время аудиенции «под градусом» король Георг II ответил ему что-то невразумительное.

Задетый Кейт вернулся на Украину и с марта 1740 года фактически выполнял обязанности не только командующего, но и Первоприсутствующего. Объем его полномочий даже превышал гетманские, поскольку пятеро других членов Правления попросту не решались спорить со столь грозным и авторитетным военачальником.

Помимо регулярных частей сэру Джеймсу подчинялись казаки, что в сумме составляло примерно 150-тысячную армию. Скорее всего, в этом назначении сыграли роль рекомендации Эрнста Бирона – фаворита императрицы, считавшего Кейта «своим человеком». Другой любимец государыни – Миних, напротив сам рвался управлять Украиной, хотя после того, как он приказал уничтожить киевские Золотые ворота, местные жители воспринимали подобную перспективу с содроганием.

В любом случае новый Первоприсутствующий вполне успешно справлялся со своими обязанностями, оставив по себе в крае хорошую память.

Кейт тщательно разбирал жалобы на чиновников, сурово наказывая воров и мздоимцев. Способствовал заселению малоосвоенных территорий беженцами с Балкан и Кавказа. Добился существенного снижения налогов и внутренних пошлин.

Немаловажным оказалось и то, что Кейт поддерживал в крае спокойствие в смутные осенние дни 1740 года, когда после смерти Анны Иоанновны в Петербурге начался дележ власти.

Трехнедельное правление Бирона закончилось дворцовым переворотом и провозглашением регентшей Анны Леопольдовны (племянницы покойной государыни). Кейт сумел доказать, что никогда не дружил с опальным экс-фаворитом и даже приказал Украинской армии не приносить ему присягу. В результате его позиции при Дворе не только не ослабли, но даже усилились.

В апреле 1741 года сэра Джеймса вызвали в столицу для нового назначения. Как писал в своих мемуарах Манштейн: «.. Он покончил больше дел, нежели предшественники его в течение десяти лет. Украйна отдохнула при его кротком управлении и при введенном им во всех частях порядке. Он начал было вводить между казаками некоторого рода дисциплину, до этого им чуждую, но не успел привести это дело к концу… При выезде его из Глухова весь народ жалел его, говоря, что не следовало бы Двору назначать им этого губернатора, при котором они увидели разницу между ним и его предшественниками, а уж если раз дали его, то надобно было его и оставить. Теперь преемники его будут для них тем более нестерпимы, потому что украинцы уже вкусили сладость кроткого управления».

По-видимому, еще во время пребывания в Англии Кейт получил от своего брата Джорджа, гроссмейстера английского масонства, титул великого мастера России. Данная версия не подкреплена документально, но известно, что в 1740-х годах русские «вольные каменщики» распевали посвященные ему гимны:

Кейт к россиянам прибег

И, усердием воспаленный,

Храм премудрости поставил,

Огонь священный здесь воздвиг,

Мысли и сердца исправил

И нас в братство утвердил.

Кейт был образ той десницы,

Светлый коея восход

Светлозарные царицы

Возвещает в мир приход.

По иронии судьбы, из всех европейских государств наибольшим влиянием масоны пользовались в Швеции. И именно шведы оказались новыми противниками Кейта.

Поскольку фельдмаршал Миних в это время пребывал в опале, командование действующей армией поручили Петру Ласси. Кейт стал его заместителем.

Первое же крупное сражение, произошедшее при Вильманстранде (ныне – Лаппеенранта), продемонстрировало превосходство русской армии. Исход битвы снова решили полки Кейта, «сбившие» расположенную на холме неприятельскую батарею. К сожалению, триумф был омрачен последующими событиями. Запершиеся в городе шведы застрелили парламентера, после чего русские устроили настоящий погром Вильманстранда. С большими усилиями Кейт и Ласси навели порядок, сохранив жизнь почти тысяче пленных.

После этого русские войска отошли к Выборгу, а Ласси выехал в столицу, «разбираться в текущей политической конъюнктуре». Следующие восемь месяцев Кейт посвятил борьбе с мелкими вражескими отрядами.

Новый этап начался только весной 1742 года, когда на престол вступила Елизавета Петровна. Поскольку ее приход к власти спонсировали не только французы, но и шведы, в Стокгольме рассчитывали на уступчивость новой государыни. Однако предъявляемые к России требования (уступка Прибалтики, Восточной Карелии, Петербурга) выглядели столь чрезмерными, что, как заметил прусский посол, «ни одна другая держава не рискнула бы предъявить их, даже если бы Россия терпела поражение».

Между тем поражение терпели шведы, а общение Елизаветы с их посланцами вызывало в армии толки об измене. Дело дошло до открытого бунта, но Кейт, схватив одного из зачинщиков, лично намял ему бока, после чего обратился к войскам с пламенной речью. Его ораторское мастерство оказалось столь впечатляющим, что солдаты немедленно выразили раскаяние и готовность идти, куда пошлет «матушка-государыня».

«Матушка» послала на Гельсингфорс (ныне – Хельсинки). Победоносный марш вдоль южного побережья Финляндии закончился окружением и капитуляцией 17-тысячной армии генерала Ливенгаупта. После этого Кейта назначили генерал-губернатором оккупированной Финляндии, и он обосновался в тогдашней столице края городе Або (ныне – Турку).

Здесь он оставил по себе память столь же хорошую, как и на Украине. Даже казаки, спалившие в ходе предыдущей кампании до пятисот мирных селений, уже не осмеливались безнаказанно заниматься грабежами. Финны сохранили все существовавшие у них органы самоуправления. Крестьяне по-прежнему сеяли хлеб, купцы – торговали, пасторы – славили Бога, а студенты – учились в университете. Бремя налогов даже ослабло, поскольку основная их тяжесть оказалась переложена на более состоятельные слои населения.

Сами финны приписывали относительную мягкость Кейта благотворному влиянию его пассии – Эвы Мертен, дочери покойного бургомистра Або. За глаза ее даже называли «герцогиней», сам же Кейт, естественно, воспринимался как герцог Финляндии (обычно этот титул носили сыновья либо братья короля Швеции). Для сэра Джеймса красавица из Суоми действительно стала женщиной всей его жизни. Вот только узами брака их союз так и не был скреплен…

Швеция между тем продолжала сопротивление. В апреле 1743 года, сдав свою должность генералу Кампенгаузену, Кейт принял командование расположенной у Гангеудда галерной эскадрой. Поставленная перед ним задача заключалась в том, чтобы прорваться через шведскую галерную эскадру адмирала Фалькенгрена, установить контроль над Аландскими островами, соединиться с галерами под командованием Ласси и высадить несколько десантов на побережье Швеции.

Встреча с Фалькенгреном произошла 20 мая в узком проливе у острова Корпо. Фактически битва свелась к артиллерийской дуэли между двумя русскими и одним шведским прамами (плавучими батареями). Столпившиеся за ними прочие суда вынуждены были вести перекидной огонь из пушек.

После четырехчасовой перестрелки шведский прам «Геркулес» вышел из боя. Русские прамы «Олифант» и «Дикий бык» отделались незначительными повреждениями.

25 мая эскадра Фалькенгрена внезапно ретировалась. Как писал Манштейн: «Отступление шведов удивило русских, тем более что они знали, что на другой день после сражения шведы получили в подкрепление фрегат и несколько галер, так что их флот не только равнялся русскому флоту, но еще и превосходил его. Немного времени спустя узнали, что на шведов навели страх маленькие лодки русских маркитантов, которые, пользуясь попутным ветром, подняли паруса и следовали за русским флотом. Неприятели, видя, что все море покрыто парусами, вообразили, что фельдмаршал Ласси прибыл уже со своим флотом и что они поэтому были слишком слабы, чтобы отважиться на новое сражение. Кейт, осмотрев местность с того пункта, где он остановился со своими галерами, нашел позицию эту весьма выгодной: это побудило его укрепиться тут и ожидать, чтобы фельдмаршал Ласси присоединился к нему».

Соединение двух эскадр произошло 12 июня, однако высадка десантов в Швеции так и не осуществилась. Подписанный в Або мирный договор прекратил боевые действия и подтвердил присоединение к России Кюмени-городской и Саволакской губерний. Более того, бывшие противники стали союзниками и, чтобы спасти Швецию от возможного датского вторжения, 11-тысячный корпус Кейта расположился в Стокгольме. Попутно сэр Джеймс выполнял обязанности полномочного посланника, имея своим партнером одного из руководителей шведского масонства барона Нолькена.

Возможно, в их планы входило осуществление в стране переворота и ликвидация конституционного строя, однако Елизавета Петровна предпочла воздержаться от подобных попыток. В августе 1744 года корпус Кейта отплыл в Ревель (ныне – Таллин), а шведское правительство возобновило традиционный союз с Францией.

Последующие три года Кейт находился в самом эпицентре интриг, касающихся внешнеполитической стратегии России. Будучи сторонником сближения с Францией, он нажил себе очень влиятельного врага в лице канцлера Алексея Петровича Бестужева-Рюмина, который, в свою очередь, придерживался проанглийской ориентации. Вдобавок сэр Джеймс рассорился с самым на тот момент влиятельным человеком в Военном ведомстве – генералом Степаном Федоровичем Апраксиным.

Когда в 1747 году, получив из Лондона денежную субсидию, императрица решила послать против Франции 30-тысячный корпус, Кейт очень хотел стать командующим, возможно, рассчитывая, что ему удастся не довести дело до открытого столкновения. Однако из-за вмешательства Бестужева-Рюмина должность командующего досталась Василию Аникитичу Репнину. Более того, канцлер запретил въезд в Россию Джорджу Кейту, указывая, что масонское движение враждебно самодержавию. Для сэра Джеймса это стало последней каплей…

Ссылаясь на неотложные домашние дела, требующие его личного присутствия в Шотландии, он попросил отставку и в августе 1747 года покинул Россию.

По свидетельству Нащокина, Кейт «.. в войске крайне много был любим, и приходили к нему штаб– и обер-офицеры прощаться. Зело было удивительно, что иностранец такую заслужил честь, что с ним со слезами прощались; напротив того, и он от слез удержаться не мог».

На самом деле вместо Шотландии Кейт отправился в Пруссию. Самый именитый полководец того времени, Фридрих II Великий, встретил его с распростертыми объятиями, присвоил звание генерал-фельдмаршала и назначил генерал-губернатором Берлина. По сути, он вошел в круг «интимных друзей короля», куда также входили его старший брат Джордж Кейт, маркиз д’Аржанс, Дарге, граф Ротенбург, Винтерфельд, полковник Форкад и фельдмаршал Шверин.

Вновь вынуть свою шпагу из ножен сэру Джеймсу пришлось в 1756 году, когда Пруссия начала казавшуюся безнадежной борьбу сразу против трех великих держав – Франции, Австрии и России. Тот факт, что он оказался в лагере противников России сильно травмировал Кейта. С удивительным постоянством он убеждал Фридриха помириться с Петербургом, однако сделать это было уже невозможно.

К счастью, Кейту не довелось скрестить оружие со своими бывшими сослуживцами и подчиненными. Его части сражались против австрийцев, причем резкое ухудшение здоровья отнюдь не мешало опытному вояке одерживать новые победы.

Осенью 1758 года корпус Кейта соединился с войсками короля Фридриха. Им противостояла австрийская армия фельдмаршала Леопольда фон Дауна, занявшая очень удачную позицию у местечка Гохкирха. Фридрих, тем не менее, решил атаковать, назначив операцию на утро 15 октября. Королю не хватило всего суток…

С рассветом 14 октября австрийцы скрытно покинули свой лагерь и внезапно обрушились на пруссаков. Благодаря внезапности им удалось захватить пушки, стоявшие на переднем крае. Как вспоминал король Фридрих: «Надлежало выгнать неприятеля из занятой им позиции. Фельдмаршал Кейт с шестью батальонами успел отнять у австрийцев батарею и потеснил их назад. Но его окружили, солдаты проложили себе обратный путь штыками, а вождь их пал, пораженный пулей в грудь».

Так завершилась жизнь полководца, чье имя было известно во всей Европе. Успев послужить трем монархам (испанскому, русскому и прусскому), он никогда не воспринимался современниками в качестве наемника-кондотьера. Его отличали отвага, честность и умение строить отношения с людьми самых разных национальностей. И в этом смысле он – подлинный гражданин мира, хотя и носивший военную форму.

Настоящий Мюнхгаузен

В отличие от сотен и даже, пожалуй, тысяч других иностранцев, подвизавшихся на русской службе и сумевших реализовать себя, а заодно и поправить свое материальное положение, достижения этого персонажа выглядят весьма скромно.

Однако имя его получило широчайшую известность, став именем нарицательным – синонимом в плохом смысле враля и в хорошем смысле фантазера.

Звучная фамилия Мюнхгаузенов мелькала в германских исторических хрониках еще в эпоху Средневековья. Некий рыцарь Рэмберт, считающийся основателем этого славного, но неудачливого рода, участвовал в крестовом походе Фридриха Барбароссы, утонувшего при переправе через малоизвестную азиатскую речонку.

Потомки Рэмберта сражались в различных войнах и, как правило, погибали, не оставляя потомства. В конце концов от династии остался всего один человек, да и тот уцелел только потому, что являлся монахом. Пришлось издавать указ, по которому его освободили от монашеского обета, а уж выйдя из обители, он постарался сделать все для спасения своего рода.

Именно благодаря ему от генеалогического древа отпочковалась новая ветвь, за которой закрепились фамилия Мюнхгаузены (буквально – «дом монаха») и герб (с изображением монаха с посохом). К началу XVIII века в дворянских родословных книгах значилось семь сотен представителей этого семейства. Самым известным из них считался живший столетием раньше полководец Хилмар фон Мюнхгаузен, сумевший благодаря кондотьерским подвигам награбить столько богатств, что их хватило для приобретения полудюжины замков в долине Везера. Но слава вояки поблекла перед славой его дальнего родственника, вошедшего в родословные книги под номером 701-м.

Иероним Карл Фридрих фон Мюнхгаузен родился 11 мая 1720 года в поместье Боденвердер (в Ганновере) недалеко от одноименного города и был пятым из восьмерых сестер и братьев. В четырехлетием возрасте он лишился отца. Семья, тем не менее, не бедствовала и мальчика сумели пристроить пажом в свиту герцога Брауншвейгского.

Дальнейшие перспективы оказались связаны с сыном герцога – принцем Антоном Ульрихом, который подвизался в Санкт-Петербурге в качестве жениха наследницы русского престола – принцессы Анны Леопольдовны.

Принцу потребовался паж, и Мюнхгаузен выразил готовность отправиться в страну снегов, казаков и медведей. Впоследствии, одной из самых известных баронских баек станет рассказ о том, как, едучи в Петербург, он заночевал прямо в заснеженной степи, привязав лошадь к торчащему из земли колышку. А, когда поутру снег растаял, выяснилось, что этот колышек был маковкой колокольни. Эта история станет таким же символом сказок «а ля рюс», как и пресловутая «развесистая клюква», под которой якобы ночевал Дюма-старший. А еще были байки о моче, которая замерзает прямо в воздухе, и полет на ядре, якобы совершенный Мюнхгаузеном, когда он (надо полагать под началом Миниха) участвовал в осаде турецкой крепости Очаков.

Действительность куда прозаичнее. Повоевать с турками барон, судя по всему, не успел, поскольку прибыл в Россию в 1739 году, незадолго до заключения мира. А об осаде Очакова, он, скорее всего, слышал от кого-нибудь из земляков, тем более что под этой крепостью погибли двое пажей герцога Брауншвейгского.

Стремление к подвигам и приключениям осталось нереализованным. Мечтая о них, барон даже перевелся в лейб-гвардии Кирасирский полк, хотя служба при Дворе представлялась во всех отношениях более выгодной. Шаг этот был таким необычным, что барона быстро произвели в поручики и даже назначили командиром отборной 1-й роты. Тут еще грянула война со Швецией, и Мюнхгаузен уже начал точить саблю, однако вместо финских лесов его подразделение отправили в тыловую Ригу.

В столице, между тем, скончалась императрица Анна Иоанновна, а сменившая ее Анна Леопольдовна вместе с супругом Антоном Ульрихом Брауншвейгским были свергнуты в результате дворцового переворота (ноябрь 1741 г.). Мюнхгаузену осталось только благодарить судьбу за то, что в отличие от других брауншвейгцев, его не подвергли опале, позволив и дальше «тянуть лямку» – сначала в Риге, затем в Выборге.

Унылую череду лет разнообразил лишь 1744 год, когда Мюнхгаузен женился на прибалтийской немке, дочери рижского судьи Якобине фон Дунтен. В том же году, гвардейские кирасиры встречали проезжавшую через Ригу принцессу Софию Фредерику Августу Ангальт-Цербстскую – будущую Екатерину II. Подобно Мюнхгаузену, провинциальная немецкая княжна тоже ждала от России ярких впечатлений. Что ж, в отличие от барона, она их получила…

В 1750 году Мюнхгаузен получил долгожданное звание ротмистра, и почти сразу же отпросился в отпуск – уладить дела с наследством. Трое братьев не могли поделить два поместья – Ринтельн и Боденвердер, но когда один из братьев погиб на войне, оставшиеся решили проблему просто – бросили жребий. Иерониму достался Боденвердер, доходов с которого хватало на скромное, но достойное существование. Барон как раз вылетел со службы, поскольку не успел продлить отпуск, и теперь ему ничего не оставалось, как провести оставшиеся годы на родине.

До конца жизни он всегда представлялся именно ротмистром русской службы. Эта привычка сослужила хорошую службу, когда во время Семилетней войны в город вошли французы. Их командиры дали Мюнхгаузену охранную грамоту как ветерану союзной им русской армии.

А вот отношения с земляками у барона не складывались. Как-то он вздумал построить мостик через Везер от своего дома к находящемуся на другом берегу огороду. Но городские власти воспротивились, ссылаясь на то, что у города появится теперь еще один вход, охрана которого потребует дополнительных караульных. Кончилось тем, что разбушевавшиеся горожане снесли так и не достроенный мост, а заодно и забор вокруг дома Мюнхгаузена. Ну, до чего эти войны не походили на те, о которых он мечтал в юности!

Ради налаживания отношений с соседями барон пытался играть роль местной знаменитости и охотно отвечал на расспросы о далекой России. Очень быстро Мюнхгаузен понял, что в провинциальной глуши обыватели жаждут необычайного, и добавлял к своим рассказам все больше фантастических деталей. В какой-то момент количество этой фантастики стало «зашкаливать», но барон, видимо, рассчитывал, что слушатели поймут его иронию. А они думали, что рассказчик их просто обманывает, считая простаками. И, конечно, обижались. В какой-то момент Мюнхгаузен обнаружил, что действительно стал знаменитостью, причем не только городского, но и провинциального масштаба. Вот только известность эта была весьма своеобразной – «король лжецов» и «врун всех вралей» – так теперь за глаза называли барона. Вдобавок в 1781 году в журнале «Путеводитель для веселых людей» напечатали 16 веселых и нелепых историй, автором которых был обозначен «г-н фон М-х-з-н». Барон всячески открещивался от авторства, однако сюжеты подавляющего большинства рассказов действительно повторяли его байки. Так что судиться «барон-враль» (эпитет, без которого имя Мюнхгаузена теперь не упоминалось) все-таки не решился.

Еще через четыре года в Англии вышла книга Рудольфа Эриха Распе (1737–1794) «Рассказ барона Мюнхгаузена о его удивительных путешествиях и походах в России», после которой слава нашего героя стала всеевропейской. Персонаж окончательно отделился от своего прототипа и зажил самостоятельной жизнью.

И. фон Мюнхгаузен

В новом сборнике рассказы барона теряли свой иронично-гротескный характер, превращаясь в «басни» вруна-проходимца. Возможно, таким образом, Распе (справедливо преследуемый в Германии как жулик) пытался отомстить одному из своих гонителей – ганноверскому министру Герлаху Адольфу фон Мюнхгаузену – и ударил по его родственнику.

Так или иначе, книга стала бестселлером и привлекла внимание известного немецкого поэта и ученого Готфрида Августа Бюргера (1737–1794). Отложив в сторону свои некрофильские баллады, он решил написать собственную книгу о Мюнхгаузене – «Удивительные путешествия на суше и на море, военные походы и веселые приключения барона фон Мюнхгаузена, о которых он обычно рассказывает за бутылкой в кругу своих друзей».

В ней, с одной стороны, появилось множество новых сюжетов, а с другой – вновь зазвучали сатирические и ироничные нотки. Однако настоящего Мюнхгаузена это не успокоило, и он со скорбью наблюдал за «бесчинствами» им же самим порожденного персонажа.

Испытываемые бароном моральные терзания усугубились личными неприятностями. В 1790 году скончалась его любимая жена Якобина, брак с которой, к сожалению, так и остался бездетным. Новая избранница Мюнхгаузена, юная Бернардина фон Брун, вышла за него замуж исключительно из материальных соображений и вела легкомысленный образ жизни. Когда она забеременела, барон начал бракоразводный процесс, финала которого так и не увидел.

Утром 22 февраля 1797 года ухаживавшая за тяжелобольным Мюнхгаузеном фрау Нольте вдруг с удивлением обнаружила, что у больного, оказывается, отсутствуют на ноге два пальца. «Пустяки! – успокоил ее хозяин. – Их откусил на охоте русский медведь». Спустя несколько минут барон-фантазер, или барон-враль (как уж кому угодно), скончался. Похоронили его в фамильном склепе Мюнхгаузенов, под полом церкви деревни Кемнаде в окрестностях Боденвердера…

Судя по предсмертной шутке, можно сказать, что Мюнхгаузен умер с мыслями о России. Там он прожил самые яркие годы своей жизни, которые разительно отличались от унылого существования в Боденвердере. С другой стороны, в России о Мюнхгаузене никто и не помнил, поскольку он был лишь одним из многих тысяч иностранцев, пытавшихся без особого успеха сделать карьеру. Некоторая обида на судьбу, видимо, и заставляла барона задействовать свою фантазию перед земляками боденвердерцами.

Да, он бесил их своей необычностью, зато после смерти они отдали ему должное. Да и как не отдать, если Мюнхгаузен стал своеобразным «брэндом» Боденвердера и всей Нижней Саксонии?

В раскинувшемся среди холмов, маленьком, словно игрушечном, городке в честь Мюнхгаузена названы улица, отель, ресторан и даже аптека с кинотеатром. На городской площади стоит фонтан-памятник: барон восседает на передней половине пьющего воду скакуна, причем вода тут же выливается обратно в фонтан через то место, где должен был бы находиться круп животного.

Есть в городе и музей с ядром, на котором Мюнхгаузен якобы летал, пистолетом (выстрелом из которого он перебил уздечку висевшей на колокольни лошади) и прочими историко-фантастическими раритетами. Можно, конечно, усомниться в том, что указанные подвиги действительно были совершенны с их помощью, но в почтенном возрасте вышеуказанных предметов сомневаться не приходится…

В отличие от других хрестоматийных литературных персонажей барон Мюнхгаузен не имеет «отца». С большим или меньшим успехом на эту роль могут претендовать Распе, Бергер, а также другие писатели, драматурги и сценаристы, среди которых не последнее место занимает наш соотечественник Григорий Горин.

Хотя, судя по всему, настоящим родителем удивительного храбреца, вруна и фантазера был никто иной как… барон Иероним Карл Фридрих фон Мюнхгаузен, ротмистр русской службы.

Русская «каша» академика Эйлера

По распоряжению императора Петра I, 28 января (8 февраля) 1724 года в России основана Академия наук. «Самодержавною рукой» царь «смело сеял просвещенье», стремясь соответствовать европейскому уровню не только в военно-технической области. Среди приглашенных, первым приехавшим поднимать науку в России был Леонард Эйлер.

На дорогу из родного Базеля он потратил 1,5 месяца, страдая от тряски в почтовых экипажах на немецких трактах и жесточайших приступов морской болезни во время перехода по Балтике. Это путешествие на край света, где так холодно и живут «дикари», стоило свеч. «Лучше несколько потерпеть от сурового климата страны, в которой приветствуют муз, – напутствовал его Иоганн Бернулли, лидер европейских математиков и ближайший наставник Эйлера, – чем умереть от голода в стране с умеренным климатом, в котором муз презирают и обижают».

Швейцария начала XVIII века – страна небольшая, но весьма образованная. Количество умных голов, ежегодно выпускаемых Базельским университетом, превышало количество вакантных мест на государственной службе. Да и во всей Западной Европе спрос на ученых был невысок. Поэтому двадцатилетнего Эйлера весьма привлекала перспектива заработать себе на хлеб, да еще с маслом, на должности адъюнкта (помощника академика) по физиологии в зарождающейся Академии, а также возможность реализовать свои силы и способности в благом деле «расширения пределов знаний человеческих».

Объем предстоящей работы Леонарда не пугал совершенно. Он с детства привык трудиться, особенно на ниве математики, следуя убеждению отца, что «эта наука упорядочивает ум». Павел Эйлер служил пастором в местечке Рихен, близ Базеля, но имел некоторые познания в «царице наук». Первенца, который появился на свет 15 апреля 1707 года, он видел своим преемником на духовной ниве, но сам, интересуясь математикой, преподал ее и сыну.

Весомые плоды такого обучения не заставили себя ждать. Леонард хорошо успевал: сначала в Базельской гимназии, а с 13 лет – и в Базельском университете, где уже в 16 лет удостоился ученой степени магистра. Он выступил с лекцией на латыни, в ходе которой сравнил систему Декарта с натуральной философией Ньютона.

Осознавая одаренность сына, Эйлер-старший разрешил Леонарду связать свою жизнь не с духовным служением, а с наукой, тем более что юному дарованию покровительствовал первый математик мира Иоганн Бернулли, и его имя помогало входить в научный круг Швейцарии. Успешно защитив «Диссертацию по физике о звуке», слишком юный Эйлер все же не мог претендовать на профессорскую кафедру в Базельском университете, а потому весьма скоро покинул родину – почти без сожалений.

Леонард попал в Россию в крайне неблагоприятный период с политической точки зрения. 6(17 мая)

1727 года, в день, когда он пересек границу, скончалась императрица Екатерина I. К власти пришли люди, враждебные Просвещению, и молодая Академия оказалась перед угрозой ликвидации. Чтобы не очутиться на улице в случае упразднения учреждения, Эйлер решил пойти на морскую службу. Однако, взошедшая на трон Анна Иоанновна неожиданно проявила благосклонность к вопросам образования, и швейцарский гость надолго задержался в стенах высшего научного учреждения России.

Аресты и пытки, практиковавшиеся во времена суровой императрицы, повергли в глубочайший страх многих из членов Академии, и далеко не весь профессорский состав решился продлить пятилетний контракт по его истечении. Благодаря этому Эйлер очень быстро получил место профессора физики, а в 1733 году, после отъезда сына его наставника, Даниила Бернулли, занял и кафедру математики. Оклад вырос в два раза и составил немалую по тем временам сумму – 600 рублей в год.

С таким доходом можно подумать о создании семьи. В конце того же года 26-летний ученый женился. Его избранницей стала Катарина Гзель, дочь швейцарского художника Георга Гзеля. Поселились в небольшом деревянном доме на набережной Невы недалеко от места академической службы. По словам стихотворца Готлоба Юнкера, оказался:

…совсем в другом он мире,

Где чувства, счастье и любовь.

И то, что дважды два – четыре,

Доказывать придется вновь!

Доказательств хватило с избытком, за время совместной жизни супруга родила Леонарду 13 детей. Правда, выжили из них только пятеро: две дочери и три сына.

Л. Эйлер

К. Гзель

Жили скромно, всячески избегая развлечений. Держались тех же правил, обычаев и обрядов, какие ученый вынес из дома отца, благочестивого пастора. Каждый вечер растущая семья собиралась на совместную молитву, звали с собой слуг, а также учеников Эйлера. Хозяин дома читал главу из Библии и иногда сопровождал чтение проповедью. В свободное время профессор играл на клавесине, но при этом не мог совсем уж отвлечься от вычислений: он исследовал причины гармонии и анализировал аккорды. В итоге на свет родилась теория удовольствия, вызываемого музыкой.

При всей любви к семье и склонности к дружескому общению, полноту жизни Эйлер ощущал только в процессе регулярного математического творчества. Он интенсивно работал даже «с ребенком на коленях и с кошкой на спине». Поэтому за свой первый петербургский период – с 1727 по 1741 год – удалось сделать очень многое.

Уже по приезде, в августе 1727-го, Леонард успешно выступил в Академии с первым докладом «О количестве истекающей из отверстия воды». Вскоре на каждом из заседаний он стал делать сразу по несколько сообщений, и его научные статьи по математике, механике и физике потоком пошли в ежегодные издания академических «Записок». Четырнадцать лет жизни Эйлера в северном городе подарили миру более 80 крупных научных работ, большинство из которых тогда же опубликовали.

Самым крупным научным трудом этого периода стала монография «Механика, или Наука о движении, изложенная аналитически», которая увидела свет в Петербурге в 1736 году.

В это время в Европе начали распространяться идеи Ньютона, а спор картезианцев и ньютонианцев с их умозаключениями о природе света и о природе тяготения был в самом разгаре. Теория Ньютона активно поверялась самой жизнью – в экспедициях, в астрономических наблюдениях, в вычислениях математиков, обсуждалась в философских и научных дискуссиях, излагалась в учебниках и монографиях. Эйлер принял вызов времени и самостоятельно провел исследование общих принципов механики, приняв систему ньютоновских определений. Основные понятия в его изложении обрели более ясную форму, а второй закон занял центральное царское место, став стержнем всей механики и облачившись в аналитическую форму. Именно этот петербургский трактат Эйлера сделал теоретическую механику прикладной частью математики, а самому ученому принес мировую славу.

В качестве профессора Академии Эйлер выступал не только перед соратниками, но и активно читал лекции. Среди его учеников – восемь членов Петербургской Академии наук, что позволяет говорить о создании им собственной математической научной школы. Леонард принимал экзамены в Академической гимназии и в Кадетском корпусе, не считал зазорным составлять пособия для первоначального обучения наукам, писал отзывы на присылаемые в Академию сочинения по математике, физике и другим предметам, оказывал содействие в составлении карт Российской империи, набрасывал занимательные научно-популярные статьи для «Санкт-Петербургских ведомостей» и делал еще тысячи нужных и важных дел.

Горел творческой энергией, брался за самую разную работу. И когда в 1735 году Академии потребовалось выполнить сложный расчет траектории движения кометы, Эйлер сделал это всего за три дня. Перенапряжение вылилось в нервную горячку с воспалением правого глаза, которого он лишился в одночасье. Но, поплатившись здоровьем, профессор, не снизил объемы выполняемых работ, и по-прежнему был открыт всему новому.

Плодотворные труды швейцарского ученого в Петербурге сделали из него мировую знаменитость и дали признание со стороны научного сообщества. Однако нестабильная политическая ситуация в России, с которой уже столкнулся ранее, вынудила покинуть столицу и уехать в Германию.

Приглашение прислал сам прусский монарх, Фридрих II, который мечтал основать в Берлине Академию наук и был заинтересован в услугах ученого. «Того ради нахожусь принужден, как ради слабого здоровья, так и других обстоятельств, искать приятнейшего климата и принять от его Королевского Величества Прусского учиненное мне призывание», – деликатно опишет ситуацию Леонард, запрашивая разрешение на выезд. 29 мая 1741 года такое разрешение Академии было получено.

25 лет отсутствия в Петербурге не означали разрыва Эйлера с русской Академией. Он официально оставался ее почетным членом, получал приличную ежегодную пенсию и всячески даже издалека старался быть полезным. Профессор закупал для Академии книги, физические и астрономические приборы, подбирал сотрудников в других странах, снабжая их подробными характеристиками, редактировал математический отдел академических «Записок», выступал арбитром в научных спорах между петербургскими учеными, присылал темы для научных конкурсов, а также информацию о новых научных открытиях и т. д. В его доме в Берлине жили студенты из России М. Софронов, С. Котельников, С. Румовский, впоследствии ставшие академиками, а сам ученый вел активную переписку с Ломоносовым.

В 1766 году через посла в Берлине князя Долгорукова профессор получил приглашение Екатерины II приехать в Петербург. Горя идеей «просвещенного абсолютизма», императрица в буквальном смысле любой ценой стремилась вернуть в страну видного математика. «А если не понравится, – имелось в виду ее предложение Эйлеру возглавить математический класс Академии с присвоением статуса конференц-секретаря и оклад 1800 рублей в год, – благоволит сообщить свои условия, лишь бы не медлил приездом», – отдала распоряжение дипломатам Екатерина II.

Эйлер приглашение принял, получив удовлетворение своих встречных условий от российской стороны. Он претендовал на гораздо большие гонорары и преференции, а также звание вице-президента Академии. По приезде императрица радушно приняла его лично, пожертвовав 8000 рублей на покупку дома и любезно предоставив в полное распоряжение одного из лучших своих поваров.

В Петербурге Леонард тяжело заболел. У него давно прогрессировала катаракта левого, рабочего глаза, и зрение стремительно падало. Лучший окулист Берлина барон Венцель, выписанный Екатериной для любимца, помочь не смог. Операцию он сделал хорошо, но реабилитация глаза требовала щадящего режима с полным отказом от чтения. Для ученого это было смерти подобно. Режим подменялся околомедицинскими манипуляциями с применением шпанских мушек, кровопускания, пиявок, вареного картофеля с камфарой и компрессов, и вскоре ученый окончательно ослеп.

Глубокая религиозность и стойкий характер помогли Эйлеру достойно перенести удар. Обладая фантастической памятью, он стал в уме проводить сложнейшие вычисления и опубликовал в последнее десятилетие жизни даже большее число работ, чем ранее. Их общее количество во второй приезд составило более 380. Сочинения надиктовывались ученикам и помощникам, главными из которых были А.И. Лексель, Н.И. Фус и М.Е. Головин (племянник М.В. Ломоносова).

Хотя в Петербурге Эйлер не практиковал занятия физиологией, имеющиеся знания позволили поучаствовать в практическом решении актуальных вопросов физики. Так строение глаза, как многослойной линзы, натолкнули на мысль, как избавить объективы телескопов и микроскопов от хроматической аберрации (искажения). Свое видение, с математической точки зрения, он обобщил в фундаментальной работе «Диоптрика», три тома которой вышли в 1769–1771 годы. Этот теоретический труд серьезно помог известному английскому оптику Джону Доллонду построить первый в мире качественный рефрактор-ахромат.

Эйлер работал, а судьба продолжала наносить удары. В 1771 году, еще накануне операции, один из частых петербургских пожаров уничтожил семейный дом, а сам он едва выжил благодаря счастливой случайности. И даже успел спасти большую часть своих рукописей.

Два года спустя умерла жена, с которой он в мире и согласии прожил почти 40 лет. Погоревав, Леонард решился на новый брак со сводной сестрой своей покойной Катарины, дабы было кому приглядеть за большим семейством.

Не удалась и реформа Академии, в проект которой он вложил так много времени и сил. Особенно сильное сопротивление лиц, близких к императрице, вызвали требования введения демократичных отношений и равенства членов Академии. А текущее положение дел было не приемлемым для самого Эйлера. Деятельность учреждения мало напоминала научную, и внутри находилось «слишком много поваров, чтобы сварить хорошую кашу».

Неудачи не помешали Эйлеру активно трудиться до последних дней. Но осенью 1783 года 76-летний ученый все чаще стал ощущать головные боли и слабость. 7(18) сентября после семейного обеда, во время беседы с академиком А.И. Лекселем на астрономические темы, он внезапно почувствовал себя плохо и через несколько часов скончался от кровоизлияния в мозг, так и не приходя в сознание.

«Достойный уважения во всех обстоятельствах своей жизни», великий математик похоронен на Лютеранском кладбище Петербурга. На его надгробном камне высечены искренние слова современников: «Здесь покоятся бренные останки мудрого, справедливого, знаменитого Леонарда Эйлера».

Немецкий «инвентаризатор» россии

В 1762 году в результате дворцового переворота на российский престол взошла Екатерина II. Под влиянием идей Просвещения она стремилась заслужить репутацию государыни, пекущейся о благе и нуждах своих подданных, и использовать эти знания для управления страной. Такой настрой предполагал и определенную долю самоотверженности: пять лет спустя после воцарения императрица совершила полуторамесячное путешествие по российскому бездорожью длиной 1410 верст – от Твери до Симбирска.

Осмотр России вдохновил на масштабный замысел – составить достоверное описание России со всеми ее ресурсами и всесторонней характеристикой отдельных областей. Для сбора данных снарядили несколько серьезных экспедиций с привлечением высококлассных специалистов, среди которых оказался знаменитый немец – Петер-Симон Паллас.

К моменту, когда Паллас прибыл в Россию, он уже ученый с мировым именем. За плечами – качественное домашнее образование в семье берлинского врача Симона Палласа, обучение в Медико-хирургической академии, защита диссертации по медицине в 19 лет, членство в Академиях Лондона и Рима, а также ряд работ по зоологии, благодаря которым он получил известность как эксперт-натуралист. Поэтому именно ему предложили руководить Екатерининским проектом и стать его главным действующим лицом.

Материальным стимулом явилось высокое жалованье – 800 рублей в год, а также статус действительного члена Императорской Академии наук в звании профессора «истории натуральной». Деньги и вакансия пришлись весьма кстати. В год приезда в Россию Паллас стал мужем и отцом, испытывал некоторые денежные затруднения. Петер-Симон – или, как его величали в России, Петр Семенович, незамедлительно приступил к активной работе, более 40 лет трудясь на благо новой родины.

По прибытии Палласу поручили организовать работу пяти академических экспедиций на территории от Петербурга до Забайкалья и возглавить один из Оренбургских изыскательских отрядов. На подготовку ушел год, и только в июне 1768-го ученый со своей группой покинул столицу. Отъезд выглядел внушительно: в первой карете ехал он сам вместе с женой и малышкой-дочерью; за ним следовали кибитки с гимназистами, чучельником, стрелком, рисовальщиком и кухаркой; замыкали процессию подводы с научным оборудованием и личным имуществом путешественников.

Задача перед экспедициями стояла масштабная: «исследовать свойства вод, почв, способы обработки земли, состояние земледелия, распространенные болезни людей и животных и изыскать средства к их лечению и предупреждению, исследовать пчеловодство, шелководство, скотоводство, особенно овцеводство». Требовалось также изучить «минеральные богатства и воды, искусства, ремесла, промыслы, растения, животные, форму и внутренность гор», вести географические, метеорологические и астрономические наблюдения, описать нравы, обычаи, предания, памятники и «разные древности».

Каждый из отрядов шел собственным маршрутом, по единой методике собирая данные обо всех сторонах жизни местного населения. Группа, которой управлял Петр Семенович, за 6 лет преодолела расстояние почти в 30 тысяч километров, побывав в центральных губерниях, районах Поволжья, Урала, Западной Сибири, Алтая и Забайкалья.

Ученого мало интересовали внутренние проблемы России: о судьбах крепостных он в дневниках почти не упоминает. Разве что, описывая работу заводов на Урале, Паллас отмечает использование детского труда на рудниках, за который давали по 3–4 копейки в день. Его, как иностранца, больше привлекали вопросы геологического строения местности, сырьевая база Урала, этническая пестрота и многоукладность экономики с разбросом от металлургического производства на севере до разведения пчел в южных районах. В итоге силами исследователей для Екатерины II был подготовлен подробный отчет о стратегическом потенциале региона, с акцентом на состоянии промышленности.

Паллас также дал исчерпывающую информацию о российских пограничных зонах с их системой защиты от нападения извне. В его дневниках описаны сторожевые укрепления, доминирующие на южных и юго-восточных рубежах, обозначены оборонительные и береговые линии, а также засечные полосы на окраинах государства. Например, столкнулись с тем, что на Южном Урале владения Российской империи располагались вблизи границ с кочевниками-«киргизцами», и для защиты русских поселений и промышленных предприятий в крае были заложены многочисленные «крепостцы».

Работа экспедиции требовала постоянного напряжения сил у участников процесса, изнурительных переездов по бездорожью, ночевок в заброшенных зимовьях, землянках, а иногда – и под открытым небом, преодоления случавшихся недомоганий и простуд вследствие непривычного резко континентального климата. Всё это приводило к подрыву здоровья. В Петербург в 1774 году 34-летний ученый вернулся седым и больным человеком. Заболевания желудка и воспаление глаз преследовали его далее всю жизнь.

Но результаты работы впечатляли, еще до возвращения из экспедиции, с 1771 года, началась публикация записок Палласа «Путешествие по разным провинциям Российской империи», в основу которых лег подробнейший путевой журнал исследователя с тщательной систематизацией полученного материала.

Заметки вылились в фундаментальное пятитомное сочинение, которое высоко оценили современники: «Мы имеем труды Палласа… обратившие на себя общее и заслуженное внимание богатством фактов, подробным и добросовестным выполнением задачи, предложенной Великою Екатериной», – писал знаменитый российский ученый-натуралист Алексей Павлович Федченко.

Книгу перевели на несколько языков. Долгое время она оставалась для научного мира достоверным источником знаний о природе и населении значительной части Российской империи; также служила «охранным» документом от недругов, намекая на мощный экономический, а следовательно, и стратегический потенциал огромной страны. Работа экспедиции также способствовала ходу Генерального межевания – грандиозного мероприятия по составлению межевых карт уездов, которое проводилось на территории Российского государства в течение примерно 100 лет.

По возвращении из экспедиции Петр Семенович 20 лет безвыездно жил в Санкт-Петербурге.

Внешне все было благополучно. Профессор заседал в Топографическом отделе Российской империи, имел должность историографа Адмиралтейства, преподавал естественные науки августейшим внукам – будущему императору Александру I и его брату Константину, а к 50-летнему возрасту получил высокий чин статского советника. Собранный им «Кабинет достопамятностей природы» не пылился на дальних полках забытых аудиторий, а в 1786 году приобретен для коллекции Эрмитажа.

Паллас активно писал труды по зоологии, энтомологии, ботанике, географии, этнографии и истории, которые сделали его одним из авторитетов европейской науки и любимцем Екатерины II. Среди сочинений выделяются «Замечания о ленточных червях у людей и животных» (1781) с изложением мыслей о борьбе с гельминтами, и «Флора России» в двух томах («Flora Rossica») с описанием свода растений России (1784 и 1788). Серьезный характер имело и историко-географическое исследование «О российских открытиях на морях между Азиею и Америкою», а также ряд сочинений о различных млекопитающих и насекомых – ученый не только систематизировал виды, но и делал их привязку к среде, выступая как один из зачинателей экологии.

П. Паллас

В 1781 году Паллас основал журнал «Новые северные примечания» и на протяжении многих лет печатал в нем полезные материалы о природе России и путешествиях на далекую Аляску.

Чуть позднее, на основе уже имевшихся материалов историка и лингвиста Бакмейстера, ученый подготовил «Сравнительный словарь 200 языков и наречий народов Азии и Европы». Это было поручение Екатерины II, следовавшей идее француза Кур де Жебелена о единстве всех мировых языков. Правда, масштабный проект современники оценили неоднозначно, пеняя составителям на поверхностность (а иногда и ошибочность) предлагаемых выводов.

Наука, безусловно, приносила плоды радости, но как истинный ученый-естественник профессор рвался «в поле», к новым исследованиям. Так, в 1776 и 1779 годах он принял деятельное участие в организации новых экспедиций по северу и востоку Сибири, пропагандируя несметность природных богатств края. Старания пропали втуне: ни одна из экспедиций не состоялась.

Надежда появилась вновь, когда в 1786 году началась подготовка к «кругосветке» под командованием капитана Григория Ивановича Муловского. Палласу предложили составить инструкции для экспедиции, охранявшей права России на земли, открытые русскими мореплавателями. Активную работу прервала война с Турцией, и экспедицию отложили.

Мечты ученого о дальних странствиях рушились одна за другой, и в 1792 году он стал действовать решительно. Паллас выхлопотал у Екатерины II разрешение на выезд из Санкт-Петербурга для поправления расстроенного здоровья. Весомым аргументом стало намерение, прежде закрепления где-либо на жительство, совершить путешествие в южные губернии России – Поволжье, Астрахань, Прикаспийскую низменность, на Северный Кавказ, в Крым и на Украину – с составлением отчета для Академии наук. Все расходы профессор взял на себя.

1 февраля 1793 года вместе с женой и четырнадцатилетней дочерью он покинул столицу. По дороге случилась неприятность: при переправе через Клязьму Петр Семенович по пояс провалился под неокрепший лед и вынужден был, не меняя одежды, проехать 37 верст до города Судогды. Это привело к дальнейшему ухудшению его и без того слабого здоровья.

После многомесячного путешествия по южным областям Паллас принял решение обосноваться в Крыму, который около десяти лет назад присоединили к России. Екатерина пожаловала ему две деревни с участками земли в Айтодорской и Судакской долинах, дом в Симферополе и 10 000 рублей на устройство училищ садоводства и виноделия. При этом сохранилось и академическое жалованье.

В Крыму ученый провел 15 лет. Научная работа кипела: на основании путевых записей подготовлен к научной публикации двухтомник «Описание путешествия в южные провинции Русского государства в 1793–1794 годах»; завершены начатые труды и исследования флоры и фауны, сочинения по геологии, истории и хозяйства Крыма. Собран огромный гербарий крымских растений и разбит сад с наиболее характерными экземплярами, сделано множество зарисовок. Также завершен двухтомник «Российско-Азиатская зоография», венец почти полувековых зоологических изысканий. По обширности материала, тщательности и разносторонности описания животных этот труд вплоть до начала XX века оставался главным источником знаний о фауне России.

Но климат Крыма, как и петербургский, ученому не подошел, его мучили постоянные лихорадки. Отнимали силы и судебные тяжбы с соседями из-за спорных участков земли. В 1810 году Паллас принял непростое решение вернуться на родину и, за бесценок продав крымские имения, уехал в Германию. Год спустя, 8 сентября 1811 года, он скончался в Берлине, не дожив две недели до своего 70-летия.

Масштабы вклада «русского немца», Петра Семеновича Палласа, в науку как нельзя точно отражают слова академика Алексея Николаевича Северцова: «Нет отрасли естественных наук, в которой Паллас не проложил бы новый путь, не оставил бы гениального образца для последователей…».

Морской страж Крыма

В 1808 году, едва заключив мир с Наполеоном, Александр I наградил Яна Хендрика ван Кинсбергена орденами Святого Александра Невского и Святой Анны I степени. Прославленный адмирал был на тот момент подданным Людовика Бонапарта, короля Нидерландов – не самого дружеского по отношению к России государства. Однако факт двойного награждения Кинсбергена раздражения не вызвал: даже по прошествии 35 лет русские помнили, что именно ему принадлежит слава двух первых «классических» побед русского Черноморского флота.

Ян Хендрик ван Кинсберген стал воином, можно сказать, с пеленок. Его отец, командир пехотной роты армии Республики Соединенных провинций (Голландия, Нидерланды), взял своего сына в военный поход против французов в 1744 году, когда тому еще не исполнилось и десяти лет. Так что у Яна вместо оловянных солдатиков были настоящие бойцы, с которыми он делил все тяготы военной службы. После заключения мира в 1748 году Ян вернулся вместе с отцом к мирной жизни, и, увлекшись мореплаванием, приналег на математику и навигацию, которые изучал в Гронингене.

В пятнадцать лет он поступил юнкером на военный корабль. Благодаря собственному трудолюбию юноша весьма быстро сделал карьеру на флоте, пройдя путь от юнкера до старшего коммандера (соответствовал чину капитан-лейтенанта в русской службе).

За восемнадцать лет службы Кинсберген избороздил множество морей и океанов, начиная от близлежащего Зундского пролива до берегов Марокко и Вест-Индии. Но его воинственный дух требовал ратных подвигов. Так как родные Нидерланды не могли ему предоставить такой возможности, Кинсберген, узнав, что русская императрица в связи с открывшейся военной кампанией с извечным своим соперником, Турцией, ангажирует во флот иностранных специалистов, поспешил испросить у своего правительства отставку. В августе 1770 года временное увольнение со службы Кинсбергена было подписано принцем-штатгальтером.

При зачислении на русскую службу за голландца замолвили словечко находившийся с дипломатической миссией в Петербурге брат прусского короля Фридриха Великого принц Генрих Прусский и посол Пруссии граф Сольмс.

29 сентября 1771 года высочайшим указом Адмиралтейств-коллегии Кинсберген принят в чине капитан-лейтенанта, но уже через три дня произведен в капитаны 2-го ранга. Правда, сначала Кинсбергену пришлось вспомнить свою пехотную службу, поскольку его определили командовать отрядом донских казаков в армии фельдмаршала Петра Александровича Румянцева, которая форсировала Дунай и вела бои за овладение Молдавией и Валахией. Постоянно находясь со своими казаками в аванпостах, Кинсберген показал себя отличным начальником и смелым воякой. К тому же он весьма быстро освоил русскую речь, и уже в начале февраля 1772 года откомандирован в распоряжение адмирала Ноулза, под начальством которого формировалась флотилия, предназначенная для ведения военных действий против турок на водах Дуная и Черного моря. Но и на этот раз Кинсбергену не удалось испытать себя в морском сражении. Сначала он занимался переделкой и вооружением трофейных турецких судов, затем командовал галиотом «Вестник мира», курсируя между Измаилом и Азовом и доставляя дипломатическую почту. Русские начальники будто присматривались к голландскому моряку, поручая ему различные, порой загадочные, задания. Так, в ноябре 1772 года Кинсберген отправлен Румянцевым из Измаила в Санкт-Петербург с секретным словесным донесением министрам Никите Ивановичу Панину и вице-президенту Адмиралтейств-коллегии Ивану Григорьевичу Чернышёву. За три месяца, что Кинсберген пробыл в столице, он дважды имел аудиенцию у императрицы и даже представил ей свой проект об организации мореходства на Черном море.

И, наконец, в марте 1773 года Кинсбергена направили в распоряжение вице-адмирала Алексея Наумовича Сенявина на Азовское море, где базировалась так называемая Донская флотилия. Это направление было сопровождено особой рекомендацией от Ивана Чернышёва, в которой Кинсберген характеризовался «как отличный морской офицер, которому можно доверить распоряжение отдельной экспедицией».

Сенявин незамедлительно исполнил рекомендации вице-президента и вверил Кенигсбергу командование двумя небольшими судами – «Корона» и «Таганрог», на вооружении которых находилось всего по шестнадцать пушек. В составе этого дуэта Кинсбергену поручили крейсерство вдоль крымских берегов между Феодосией и Балаклавой.

Чувствовалось, что Кинсберген давно ждал этой минуты. В первый же свой выход он слишком далеко углубился в Константинопольский пролив, вследствие чего попал под обстрел турецкой береговой артиллерии и имел потери ранеными и убитыми. Но это не охладило боевой пыл Кинсбергена: 21 июня 1773 года, получив с казачьих береговых постов информацию о появлении вражеских кораблей, голландец отправился с двумя своими кораблями в патрулирование.

Через день неподалеку от Балаклавской бухты его флотилия повстречала турецкий отряд из трех 52-пушечных фрегатов и одной 25-пушечной шебеки.

Численность экипажей на русских судах составляла около 150 человек, причем значительную их часть составляли местные греки.

Корабли османской эскадры имели 181 орудие против 32 русских. Впрочем, в издании «История русской армии и флота» (1912) даются иные данные: «Кинсберген распознал два 52-пушечных линейных корабля и две шебеки (36 и 24 пушки), шедшие, по-видимому, с десантом». Отсюда вырисовывается следующая арифметика – 164 пушек против 32. Но абзацем ниже читаем: «Кинсберген, не задумываясь, атаковал турок, несмотря на то, что против 178 пушек неприятеля у него их было всего 32, да и то меньшего калибра». Так что доверимся «математикам» из Адмиралтейств-коллегии. Итак, голландец решился атаковать.

Само это решение привело турок в замешательство, ведь у них был явный перевес в огневой силе! Замешательство переросло в панику, когда Кинсберген с близкого расстояния стал прицельно бить по палубам, где размещался десант. Кое-как сорганизовавшись, турки попытались дать отпор. Удачно маневрируя, два русских корабля смогли избежать охвата, а экипаж «Короны» ружейными залпами отбил попытку турок пойти на абордаж.

Вражеские корабли получили серьезные повреждения такелажа, лишились нескольких рей, а шебека осталась без бушприта. Русские участники боя отметили, что через разбитый на одном из вражеских судов борт в море скатилась пушка. Бой длился 6 часов, и в конечном счете турецкие суда поспешили убраться в открытое море. Неустрашимый Кинсберген пустился в погоню, но, как голландец сам впоследствии выразился: «…Легче было поймать Луну, нежели догнать парусные суда с моими двумя плоскодонными машинами. Если бы у меня был фрегат, то у Ея Величества было бы двумя кораблями более».

Как бы фиксируя победу и ожидая возможное возвращение вражеских кораблей, «Корона» и «Таганрог» всю ночь пролежали в дрейфе. Турки больше не появлялись, и 25 июня русская эскадра вернулась в Балаклавскую бухту.

В рапорте И.Г. Чернышёву Кинсберген писал: «Справедливость требует от меня достойного засвидетельствования о мужественной храбрости гг. командовавших означенными кораблями и прочих бывших под командою их обер-офицеров, которые, будучи первый раз в действительном огне не только ни мало не устрашились, но еще примером своего усердия и расторопностью возбуждали своих подчиненных к отважному всех неприятельских нападений отражению… Честь этого боя следует приписать храбрости войск; с такими молодцами… я выгнал бы и черта из ада».

Победа молниеносно принесла Кинсбергену всероссийскую славу. Командующий Крымской армией князь Василий Михайлович Долгоруков лично поздравил Кинсбергена с победой и заверил, что «не замедлит дать государыне подробный отчет об его заслугах, чтоб он мог вполне воспользоваться наградой, на которую имеет вполне заслуженное право». Екатерина II наградила голландского героя орденом Святого Георгия IV степени, о чем свидетельствует высочайший указ Адмиралтейств-коллегии от 30 июля 1773 года.

Но настоящий триумф ждал Кинсбергена впереди. Правда, предшествовала ему весьма странная история. Не успели утихнуть фанфары в честь победы голландца над турками, как князь Александр Александрович Прозоровский, усмиряющий в это время восстание крымских татар на полуострове, сообщил ему, что имеет точные сведения о посылке в Крым из Константинополя турецкого флота в количестве 24 судов с десантом в 5000 воинов. В конце своего послания Прозоровский просил капитана Кинсбергена, «если возможно было, – атаковать неприятеля». Кинсберген отлично понимал положение Прозоровского, который с малыми силами оказался в окружении враждебного российским войскам татарского населения Крыма, и в случае удачной высадки турок на полуострове ему пришлось бы сражаться на два фронта. Но, с другой стороны, Кинсберген не подчинялся Прозоровскому, а его непосредственный начальник – вице-адмирал Сенявин – прислал к нему своего адъютанта со словесным приказом – «избегать сражения» и идти на соединения с главными силами флотилии. Кинсберген стоял перед выбором – выполнить приказ непосредственного начальника, соединиться с главными силами и обезопасить себя от непредвиденного исхода нападения на превосходящего по численности противника, или же ослушаться приказа и прийти на помощь наземным войскам, которым в случае высадки турецкого десанта грозила неминуемая гибель. Обстоятельства крайне осложнялись тем, что времени для раздумий не оставалось – турецкий флот уже показался на горизонте.

Я. Кинсберген

Как поступил Кинсберген, мы узнаем из первых уст: «Мне хорошо известны, – писал он по окончании дела генералу Прозоровскому, – обстоятельства, в которых вы находитесь и в какой степени зависела учесть Крыма от исхода предстоявшей мне встречи с неприятелем, чтобы я мог думать о выполнении подобного приказания. Но для того, чтобы не отдавать себя в жертву злобе и нареканию и для соблюдения в глазах прочих всевозможного приличия в моих отношениях к начальнику, я позвал присланного ко мне адъютанта и в присутствии двух моих офицеров просил его повторить данное ему приказание. Как ни уверял он меня при этом случае, что приказание избегать сражения отдано было ему адмиралом не в шутку и самым положительным образом, не менее того, я положительно и серьезно уверял его, что никак не могу допустить, чтобы храбрый и достойный адмирал мог дать ему подобное поручение; а потому и приказал содержать адъютанта под арестом до самого окончания сражения, после чего он был освобожден, и с тех пор, как высажен не берег, я не имею о нем никаких известий».

Итак, Кинсберген, вопреки устному приказу своего начальника, отправился навстречу турецкому флоту. Противники сошлись 2 сентября 1773 года в районе крепости Суджук-Кале. Расклад сил оказался следующим: под турецким флагом – четыре 64-пушечных линейных корабля, четыре фрегата с 40 пушками на борту, три фрегата с 25-ю и шесть транспортных судов, эскадра имела на борту 5000 десантного войска; под русским флагом – один 32-пушечный фрегат под командованием Кинсбергена, три 16-пушечных «новоизобретенных» корабля, один бот и один брандер.

Явное превосходство противника в численности Кинсберген компенсировал невиданной по тем временам тактикой атаки. Он не стал выстраивать в одну боевую линию свой малочисленный отряд, а отрядил один корабль наперерез передовому кораблю турецкой эскадры, а сам с оставшимися судами атаковал авангард. С началом сражения ветер сопутствовал задуманным маневрам Кинсбергена. В течение получаса ему удалось метким огнем совершенно разрушить строй передового отряда турецкой эскадры. Кинсберген уже подал команду своему брандеру идти к двум сцепившимся турецким кораблям и поджечь их, как вдруг ветер переменился. Брандер не смог подойти к цели, а туркам удалось выровнять строй. Но у Кинсбергена на этот случай была разработана целая система сигнальных знаков, с помощью которых он быстро собрал свой отряд в новый боевой порядок и вновь начал обстрел противника. Спустя еще полчаса боя турки, понеся огромные потери в живой силе, поспешили укрыться в бухте Суджук-Кале под прикрытие своей береговой артиллерии. Собравшись в бухте, турки заняли глухую оборону. Кинсбергену, с его ничтожными силами, нечего было и думать туда соваться, но главная цель атаки достигнута – десант не дошел до крымских берегов, и Кинсберген поспешил доложить Сенявину о своей победе. Адмиралу пришлось смириться с «непослушанием» и присоединиться к общему хору похвал и поздравлений, которые посыпались на героя со всех сторон. Первыми откликнулись командующий 2-й русской армией князь Долгорукий и полковник Прозоровский, чьи интересы защитил Кинсберген. «Позвольте мне, – писал Прозоровский, – назвать вас черноморским героем. Будьте уверены, что наименование это сделано по убеждению».

Граф Чернышёв, глава Адмиралтейств-коллегии, поздравил героя и назвал его деяние первой «правильной» победой русского Черноморского флота. Наконец и адмирал Сенявин разродился на имя Ея Императорского Величества хвалебным отзывом в адрес своего подчиненного, в котором, в частности, отметил, что Кинсберген, «начальствуя над отдельным отрядом военных судов, действовал, как отличный морской офицер, имеющий наивысшие военные достоинства; своим искусством и храбростью сумел дважды победить гораздо превосходнейшего в силах его неприятеля».

Из всех русских флотоводцев, действовавших на Черном море, Кинсберген добился самых впечатляющих результатов и не добился большего по причине заключенного в июле 1774 года между Россией и Оттоманской империей Кючук-Кайнарджийского мира.

В декабре 1775 года, вероятно, не видя особых служебных перспектив, голландец попросил отпуск для посещения родины. В Адмиралтейств-коллегии, видимо, заподозрили, что обратно этот специалист может и не вернуться, и, как бы вдогонку, он получил производство в капитаны 1-го ранга, а также орден Святого Георгия I степени. Тем не менее Кинсберген действительно не вернулся и в декабре 1777 года исключен из списков русского флота.

В Голландии он командовал крупными кораблями. В 1779 году руководил экспедицией к берегам Африки, заключив договор с султаном Марокко.

В 1780 году, отчасти для снятия внутреннего напряжения в стране, формально же отстаивая право свободно торговать с мятежными американскими колониями, Голландская Республика в четвертый раз вступила в войну с Англией.

Пятого августа 1781 года в удачном для голландцев сражении при Доггер-банке Кинсберген командовал одним из кораблей в эскадре Йохана Зутмана.

С началом в 1787 году новой Русско-турецкой войны при рассмотрении вопроса о будущем командующем Черноморским флотом и Екатерина II, и Потемкин рассматривали датского Кинсбергена в качестве идеальной кандидатуры.

Соответствующие переговоры поручили И.Г. Чернышёву, но постепенно императрица стала склоняться к другой новоявленной знаменитости, герою Войны за независимость США Джону Полю Джонсу.

Сам Джонс писал в своих мемуарах: «Я не раз слышал, что, как только началась война со Швецией, предпринимались попытки побудить контр-адмирала Кинсбергена выйти из голландской службы и вновь поступить на русскую. Его соотечественники утверждали, что ему был предложен ранг вице-адмирала, орден Святого Александра Невского и фиксированный доход в размере 20 000 рублей в год, но он отказался от всех этих преимуществ, так как недавно женился и состояние жены позволяло ему жить независимо в собственной стране».

Джонс, конечно, основывался на слухах, но очевидно, что он был заинтересован занять место, предназначенное Кинсбергену, и смог приблизиться к своей цели.

Расхваливая американца, Екатерина II в феврале 1788 года писала Потемкину: «А как я вижу, что приезд Кинсбергена весьма вдаль тянется, и буде приедет, то приедет поздно, а быть может, что и вовсе не приедет, то я приказала Пауль Жонес[а] принять в службу и прямо поедет к Вам. Он у самих агличан слывется вторым морским человеком: Адмирал Гов – первый, а сей – второй. Он четырежды побил, быв у американцев, агличан. Кинсбергена же постараюсь достать, но по причине того, во-первых, что он от Генеральных Штатов имеет лишь годовой отпуск, по конец которого он должен в мае явиться в Голландию (где имеет ращетное по Средиземному морю своей экспедиции дело) и потом взять увольнение, которое еще неизвестно получит ли; также тестя своего Ван Гофта, которого хочет вывезти или на покое заставить жить, ибо боится, чтоб его за патриотизм не повесили на восьмидесятом году, из чего Вы сами увидите, что Кинсберген к весенним действиям никак не поспеет, а другой авось-либо доедет ранее первого».

Голландия оказалась в центре сложнейших военнополитических коллизий, вызванных стремлением Бельгии к независимости и еще более усугубленных Французской революцией.

В 1791 году Кинсберген получил чин вице-адмирала, а в 1793 году стал полным адмиралом и командующим Королевскими военно-морскими силами Голландии.

Однако, приняв сторону противников Французской революции, Голландия потерпела поражение и в 1795 году переформатирована в т. н. Батавскую Республику.

Кинсберген как представитель лагеря, потерпевшего поражения, оказался в тюрьме, но вскоре был освобожден и перешел на датскую службу. На родину он вернулся в 1806 году, когда Наполеон явно и очевидно распрощался с эксцессами и радикализмом революционного прошлого, создав Королевство Голландия, со своим братом на престоле. Правда, брат оказался не слишком послушным, и в 1810 году страну просто включили в состав Франции. Но на положении лично Кинсбергена это не отразилось – его сделали сенатором.

И какие бы вихри ни проносились над его страной (снова обретшей в 1815 г. независимость и превратившейся в Королевство Нидерланды), до самой своей кончины (24 мая 1819 г.) он пользовался общим почетом и уважением.

Черноморский флот дал своей стране целую плеяду блестящих адмиралов, но забытое широкой публикой имя Кинсбергена по-прежнему пользовалось уважением у русских моряков.

В его честь назвали строившийся с 1913 года эсминец, однако начавшаяся вскоре Первая мировая война вызвала волну переименований, захлестнувшую и память об отважном голландце. Спущенный со стапелей эсминец назвали «Капитан 1-го ранга Миклуха-Маклай». После революции корабль перекрестили в «Спартак», и 2 января 1919 года он был захвачен британцами при набеге на Таллин. Трофей подарили эстонцам, которые в 1933 году продали его перуанцам. В Латинской Америке он нес службу до 1955 года как «Альмиранте Вильяр».

В России же имя Кинсбергена, казалось, окончательно кануло в Лету, хотя связанные с Крымом недавние события дают вспомнить о герое, служившем России не менее отважно, профессионально и результативно, чем своей настоящей родине.

Адмирал за день до кончины

В отличие от Балтийского флота эпохи Петра I, при Екатерине II российский Черноморский флот создавался в кадровом плане ни на пустом месте. В наличии имелись и моряки, и офицеры, и адмиралы. Но без иноземных специалистов все же не обошлись, причем, помимо привычных англичан и голландцев, весьма заметным было присутствие греков.

Подавляющее большинство из них даже не имели специального образования, но вояками оказались отменными. Весьма показательной в этом смысле является судьба Панаиоти (или Панагиоти) Алексиано, 1746 года рождения, – сына известного в Монемвасии греческого судовладельца Павлоса Алексиано.

В семье Алексиано было шесть сыновей, и все они поступили на русскую службу. Старшего Панаиоти приняли волонтером во флот в Ливорно в феврале 1769 года в 23-летнем возрасте. В этот год Екатерина II впервые решилась отправить эскадру русских кораблей в Средиземное море для поддержки христианских народов Архипелага в их восстании против турок. В истории эта экспедиция, длившаяся с 1769 по 1774 год, известна под названием Первой Архипелагской, а ее главный вдохновитель и руководитель – граф Алексей Григорьевич Орлов.

Для прибывшей русской эскадры требовались знающие местные греческие воды лоцманы. Орлов поручил вербовать лоцманов братьям Алексиано – Панаиоти и Александру.

Их отец организовал на своих землях госпиталь для моряков, ремонтировал русские корабли в своих доках. А старший Панаиоти занимался снабжением русских войск боеприпасами и оружием. В 1770 году его зачислили в команду корабля «Ростислав». И он сразу же отличился во время знаменитого Чесменского боя, когда в паре с братом они взяли в плен турецкую полугалеру и вывели ее из бухты, где полыхала турецкая флотилия.

Об этом свидетельствовал сам граф Алексей Орлов-Чесменский в 1777 году, когда аттестовал прибывшего в Россию Алексиано для дальнейшей службы во флоте: «…Господин флота капитан-лейтенант Панагиоти Алексиано во время сражения и сожжения турецкого флота под Чесмою показал храбрость и усердие к службе Ея Императорского Величества, и обще с братом своим вывел турецкую полугалеру».

В августе 1770 года Орлов купил в Ливорно фрегат «Св. Павел». В списках кораблей Архипелагской эскадры, принимавших участие в кампании 1771 года, командиром новоприобретенного фрегата «Св. Павел» числится мичман П. Алексиано.

Командуя этим фрегатом, мичман Панаиоти выказал необыкновенное рвение и мастерство первоклассного крейсера. Так, в январе 1771 года адмирал Спиридов послал Панаиоти занять проход к Дарданеллам между островами Патосом и Леро и захватывать неприятельские суда с грузом, военными и съестными запасами. Алексиано справился с задачей как нельзя лучше: 17 января он захватил турецкий полакр (тип парусного судна, распространенный на Средиземном море); в феврале – два турецких вооруженных судна, взяв в плен тридцать турок и освободив христиан, которых с острова Кандии везли на продажу в невольники; в марте пленил три французских судна, шедших с провиантом в Константинополь и Солунь (Фессалоники), а в апреле – четыре судна с товарами.

Панаиоти не только действовал успешно на море, но и искусно организовывал наземные операции. Так, в марте 1771 года он высадился на острове Леро и захватил крепость, из которой вывез ядра, порох и оружие, а крепостные пушки заклепал и бросил. Об очередном подвиге Алексиано мы узнаем из «Записок гидрографического департамента»: «На станции у о. Патмос взято несколько призов и одна крепостца. Крепостцу взял Панагиоти Алексиано. В ночь на 10 сентября он подошел к о. Станко со своим фрегатом “Св. Павел”, свез на берег 100 человек десанта, пошел к ближайшей крепости Кеффало и овладел ею почти без боя. 11 небольших медных пушек перевезли на фрегат, а большие заклепали и сбросили с бастиона; в плен взято три Турка и 36 женщин и детей; прочие разбежались».

В тех же «Записках гидрографического департамента» сообщается о награждении лейтенанта Панагиоти Алексиано в 1772 году орденом Святого Георгия IV степени «за десант и взятие небольшой крепости в острове Станчио, называемой Цефано». Скорее всего, речь идет об одной и той же операции. Высочайший указ же Адмиралтейств-коллегии о пожаловании кавалером ордена Святого Георгия IV степени лейтенанта Алексиано вышел лишь 22 февраля 1773 года, но это объясняется тем, что почта со Средиземноморья до Петербурга шла довольно долго.

А. Панаиоти

Примерно тогда же Панаиоти вместе со своим братом Александром был повышен в чине. Об этом свидетельствует запись в журнале Адмиралтейств-коллегии за 14 января 1772 года о производстве Панаиоти и Александра Алексиано в лейтенанты приказом графа Орлова.

Как уже отмечалось ранее, во время Первой Архипелагской кампании на русскую службу поступили, кроме Панаиоти, еще пятеро его братьев – Николо, Александр, Антон, Федор и Теодор. В официальных документах очень часто приводится лишь фамилия и звание фигуранта. В связи с этим иногда весьма трудно точно определить, к кому из братьев относится тот или иной эпизод. Поэтому будем брать только те факты, в которых явно отмечен Панаиоти Алексиано, командир фрегата «Св. Павел» (брат Александр командовал фрегатом «Констанция», Теодор и Николо по очереди занимали должность русского консула на Минорке, сведения об Антоне очень противоречивы и часто переплетаются с фактами, касающимися брата Александра).

Исполняя поручения своего командира, бригадира Борисова, старший Алексиано под островом Станчио сжег турецкий военный корабль. Затем на острове Касс взял в плен две полугалеры со всей артиллерией и экипажами; тут же было захвачено четыре турецких трекатра (небольшое парусно-гребное грузовое судно, встречавшееся в бассейнах Средиземного и Черного морей). Завидные успехи Алексиано подвигли многих греческих моряков снаряжать свои суда и присоединяться к русской эскадре.

Правда, равных Алексиано было мало. В феврале 1772 года под крепостью Родос он захватил три турецких судна, а при подходе к Яффе нагнал в море и пленил два вооруженных парусника берберских пиратов вместе с командами.

В октябре 1772 года осведомители графа Орлова, которых он имел во всех уголках архипелага, донесли, что турки готовят небольшую флотилию у берегов Александрии, в Дамиетте, чтобы напасть на русскую эскадру с юга. Граф послал туда лейтенанта Алексиано.

Из личного донесения графа Орлова Екатерине II мы узнаем о том, как геройски справился отважный грек с этим заданием: «Получа такие известия, помянутый лейтенант Алексиано пошел того же дня с одною фелукою прямо к Дамиате, куда прибыв 21 числа, по утру, нашел неприятеля в таком точно состоянии, как об нем сказано было, но как скоро начал он подходить ближе и поднял на фрегате и фелуке российский флаг, то неприятель, будучи сим потревожен, произвел из судов и крепостных стен пушечную пальбу, однако и тем не мог защитить одного небольшого своего судна, которым вооруженная фелука легко овладела, а лейтенант Алексиано, пользуясь сим смятением, решился атаковать неприятеля в порте; почему, не взирая на производимый с трех сторон огонь, пошел он прямо в средину двух больших судов, где, бросив якорь, тотчас вступил в бой, который сперва продолжался с великою с обоих сторон жестокостью и отчаянием через 2 часа, а потом, увидя неприятель не малое число убитых и раненых из своего экипажа, а притом разбитие судов и появившуюся течь, начал бросаться в море для спасения жизни и на шлюпках, барказах и вплавь пробираться к берегам, чему и из других судов последовали экипажи, и сим решилось наконец сражение. Лейтенант Алексиано, по потоплении двух разбитых судов и по взятии фелукою несколько других мелких, удалился от крепостных пушечных выстрелов, стал на якорь на рейде и простоял тамо до другого утра в ожидании прибытия Селима-Бея и других судов из Александрийского порта. 22 числа пред полуднем, увидя в море под турецким флагом идущее прямо к Дамиатскому порту судно и считая что на оном помянутый бей находился, изготовился к новому сражению, и как скоро оное подошло ближе к фрегату, то Алексиано, подняв российский флаг, сделал несколько по нем выстрелов, а сия нечаянность бывшего на судне неприятеля столь сильно устрашила, что он без всякого сопротивления, спустя флаг, отдался военнопленным и перевезен фелукою на фрегат и другие взятые в порте суда; в числе пленных был помянутый Селим-Бей с тремя главнейшими агами, разными другими офицерами и служителями, коих всех осталось 120 человек турков, на судне же найдено: Магометов штандарт, 7 знамен, 4 серебряные перья, значащие отличное турецких офицеров достоинство и заслуги, за которые жалует султан сими знаками, булав 4, топорков 3, щитов 3, большие литавры, 2 флага и 8 пушек с множеством разного оружия».

Далее Орлов отмечает, что при проведении этой экспедиции Алексиано потерял всего лишь трех матросов убитыми, а двое были ранены. В качестве награды граф распорядился оставить Алексиано «на общий раздел» все захваченные во время операции турецкие грузы, кроме судов и пушек.

После такой оглушительной победы правитель Александрии, опасаясь нападения остальной русской эскадры, приказал снять со своих кораблей все войска и вооружение для защиты крепости и порта. И Алексиано на своем фрегате стал полноправным хозяином в прибрежных водах Египта и Сирии, захватывая все турецкие суда, появлявшиеся в этом районе.

О действиях эскадры Алексиано в этот период мы снова узнаем из «Записок гидрографического департамента»: «В Кафе эскадра Алексиано была увеличена пятью шебеками Али-бея, и с этими судами он сделал нападение на крепость Сур, в то же время осажденную и с сухого пути самим Али-беем. После двухдневного сопротивления крепость сдалась, и Алексиано, осыпанный благодарностями Паши, возвратился ко флоту уже 3 января 1773 года».

В июле 1773 года Алексиано в составе эскадры капитана 2-го ранга Михаила Кожухова участвовал в осаде города Бейрута. Друзы подняли против турок мятеж и обратились к русским морякам за помощью. Осада города затянулась на два месяца из-за нежелания друзов идти на штурм в период сбора урожая.

В конце концов русский десант перекрыл подачу воды в город, что вынудило турецкого наместника объявить о капитуляции. При сдаче Бейрута русские взяли: 2 полугалеры с 17 пушками, около тысячи ядер, 14 крепостных орудий, 1 мортиру, 9 фальконетов, большое количество боеприпасов и драгоценного ручного оружия. Также в качестве трофеев досталось много дорогих тканей и посуды. Но главным призом стала выплаченная турками контрибуция в размере 300 000 пиастров (громадная сумма, эквивалентная 7,8 т золота), эти деньги, согласно Морскому уставу, разделили между судовыми командами.

По сведениям, приведенным в «Записках гидрографического департамента», командирам фрегатов и поручику Баумгартену досталась седьмая доля от всей контрибуции – 28 928 рублей. Всего в осаде принимало участие пять фрегатов, легко подсчитать, что лейтенант Панаиоти Алексиано за Бейрутскую операцию получил 4821 рубль и 33 копейки. Чтобы наш читатель смог в полной мере оценить размер полученного Алексиано вознаграждения, приведем примерные цены того времени на товары первой необходимости. Так, бутылка французского шампанского, которое считалось роскошью, стоила 1 рубль 50 копеек, а вот лошадь можно было сторговать и за 2 рубля.

Под самый конец экспедиции, в июле 1774 года, вице-адмирал Елманов поручил Панаиоти Алексиано отплыть с фрегатом и двумя полугалерами «Зижига» и «Лев» к Дарданеллам и крейсировать по румелийскому берегу. Исполняя это поручение, Алексиано получил сведения, что «…в Саросском заливе, на острове Макрис, собралось несколько судов для перевоза десанта на остров Имбро [где базировалась русская эскадра. – С. А.], 26 июля он подошел к этому островку, высадил 160 человек десанта с пушками и, лично предводительствуя ими, осадил крепость. Через шесть часов Турки сдались, с тем однакож, чтобы им позволили удалиться на материк. Их было 50 человек. В оставшейся крепости найдено: 16 пушек, 40 бочонков пороху, 4200 ядер и разные другие снаряды и оружие; но судов не было здесь».

Все это добро Алексиано погрузил на свои суда и отправился в обратный путь. За этот успех адмирал Елманов всем 257 корсарам, состоявшим в подчинении Алексиано, приказал выдать по одному червонцу. В донесении же к графу Орлову адмирал отметил: «А что помянутый Алексиано за таковое усердие к службе Ея И. В. заслуживает справедливую похвалу и награждение, предаю, так уже и прежде оказанная его ревность известна, равномерно и о лейтенанте Войновиче на главную конфирмацию В. С.».

После подписания Кючук-Кайнарджийского мира 10 июля 1774 года русский флот начал снаряжаться в обратный путь на Балтику. Капитан-лейтенанту Панаиоти Алексиано, кавалеру ордена Святого Георгия IV степени, было поручено идти на фрегате «Св. Павел» в порт Ливорно «…с требованием к господину агенту Родефорту, дабы как возможно наискорее прислал готовых сухарей… и еще мяса и масла».

Послужив снабженцем, Алексиано оставил свой фрегат в Ливорно и по суше отправился к месту своей новой службы – Балтийский флот Ея Императорского величества Екатерины II.

О службе Алексиано на Балтийском флоте мало подробностей. Известно лишь, что в 1776 году Панаиоти последовательно командовал кораблями «Святой Александр Невский», «Исидор» и «Константин». 26 ноября 1777 года был награжден орденом Святого Георгия III степени (№ 55 по кавалерским спискам). Поводом к этому награждению послужил аттестат, выданный Панаиоти графом Орловым-Чесменским, в котором он, в частности, отметил: «Во все время продолжаемой службы под командою моею он вел себя как храброму и искусному офицеру надлежит и все поручаемые ему дела исполнял с полным прилежанием и усердием; поведения хорошего и к произвождению достоин».

В конце 1779 года Алексиано получил приказ принять командование всеми галерами Балтийского флота, но пробыл он на этой должности недолго.

В феврале 1780 года Екатерина II подписала знаменитую Декларацию о вооруженном нейтралитете, в которой объявлялось, что нейтральные суда имеют полную свободу заходить в любые порты, кроме блокированных. Товары воюющих народов, находящиеся на нейтральных судах, должны быть неприкосновенны, причем захватывать можно только контрабанду – т. е. военное снаряжение. В подкрепление своих требований императрица заявляла, что вооружает 15 кораблей и 4 фрегата.

В связи с этим 8 мая 1780 года из Адмиралтейств-коллегии поступил приказ: в эскадры, отправляющиеся в рейды по ограждению принципов «декларации вооруженного нейтралитета», определить сверх настоящего комплекта по одному капитан-лейтенанту как главных флаг-офицеров, а именно: «в первую к контр-адмиралу Борисову из галерного флота Панаиоти».

11 июня 1780 года первая эскадра в составе пяти кораблей и двух фрегатов под командованием контр-адмирала Ивана Антоновича Борисова отбыла из Кронштадта в Средиземное море. Капитан-лейтенант Алексиано находился на флаг-корабле «Исидор».

Экспедиция началась с курьезного происшествия. 12 июня на «Исидоре» переломился грот-марс-рей. Эскадра была вынуждена снова встать на якорь и сутки ждать починки флагмана. Спустя два месяца плавания снова заминка – эскадра вынуждена зайти в лиссабонский порт «по случаю немалого числа болящих, также и исправлению на кораблях». Русские моряки устроили на берегу госпиталь и свезли со всех кораблей эскадры «792 человека, и для пользования оных отосланы с судов медицинские чины, а для подкрепления болящих покупается каждый день свежее мясо, зелень, красное и белое вино».

Восьмого октября 1780 года эскадра Борисова покидает Лиссабон и отправляется по намеченному маршруту, но, пройдя Гибралтар, 23 октября попадает в страшный шторм. Корабль «Слава России», отделившись от эскадры, ночью налетел на рифы и затонул. Погибло 11 человек экипажа. Перезимовав в теплом порту Ливорно, эскадра Борисова в августе 1781 года благополучно вернулась в Кронштадт.

Также известно, что 1 января 1781 года капитан-лейтенант Панаиоти Алексиано приказом Адмиралтейств-коллегии произведен в капитаны 2-го ранга.

Последним местом службы доблестного греческого моряка стал Черноморский флот, куда его направили в соответствии с решением Адмиралтейств-коллегии от 6 апреля 1783 года. По сути, в то время Черноморского флота как такового еще не существовало. Он лишь начинал формироваться на основе Азовской флотилии. О деятельности Алексиано в обустройстве нового русского флота на Черном море мы узнаем из сочинения В.Ф. Головачева «История Севастополя как русского порта». Из донесения контр-адмирала Ф.Ф. Мекензи графу Чернышёву: «Эскадра наша умножается ежедневно и делает не малую фигуру в здешнем месте, и, думаю, кабы с противной стороны что появилось, то поспорить могу. Г. капитан Алексиано был от меня отправлен в крейсерство, для сведения плавающих турецких военных кораблей близ крымских берегов; но имев свое плавание шесть дней и не усмотрев ничего, возвратился благополучно».

Из списка черноморских военных кораблей на осень 1783 года следует, что капитан 1-го ранга Панаиоти Алексиано командовал 40-пушечным фрегатом «Перун» 1782 года постройки. Об этом же свидетельствует донесение контр-адмирала Мекензи князю Потемкину от 11 августа 1783 года: «В исполнении ордера В. Св. капитану Алексиано препоручить фрегат “Перун”, бывший в команде флота капитан-лейтенанта Арцыбашева, оставя его под начальством г. Алексиано, и оный фрегат во всем для крейсерства к дальнейшим берегам Черного моря приуготовлен».

Помимо своих прямых обязанностей по морской службе, Алексиано принимал активное участи в отстройке порта в бухте Ахтьяр, который положил начало городу Севастополю. С его именем связано строительство первых в порту каменных сооружений.

Князь Потемкин распорядился раздать офицерам флота земли вдоль берега бухты, и Алексиано достался участок на северном берегу в уютной балке. Здесь Панаиоти отстроил себе небольшой хутор с помощью нанятых греков и в 1785 вызвал свою семью – жену Марию и дочь Анну. Весте с ними прибыли и многочисленные родственники. Хутор Панаиоти стал обживаться – хозяйка разбила фруктовый сад, высадила виноградник.

Дочь Анна в 1789 году вышла замуж за контр-адмирала Марка Войновича, командующего Севастопольской эскадрой, соратника Панаиоти Алексиано по Первой Архипелагской кампании и всего лишь на один год его младше. Жениху было – 39. Возраст невесты нам выяснить не удалось. У супругов уже в 1790 году родился сын Владимир, который впоследствии отличился в Отечественной войне 1812 года и умер от ран в возрасте 23 лет.

10 января 1786 года скончался Фома Фомич Мекензи. Эта смерть повлекла за собой кадровые перестановки – вакансии начальника Севастопольской эскадры и порта занял капитан 1-го ранга Марко Войнович, а капитан 1-го ранга Панаиоти Алексиано получил освободившееся место капитана флагмана Севастопольской эскадры корабля «Слава Екатерины».

16 мая 1787 года Екатерина II, в рамках своего знаменитого Крымского турне, прибыла в Херсон. В этот день по ее высочайшему указу Алексиано присвоен чин бригадира. В этом звании он и встречал императрицу на корабле «Слава Екатерины» во время ее посещения Севастополя 22–23 мая. Известно, что предприимчивый грек, стремясь удивить императрицу во время ее путешествия в Тавриду, собрал из самых красивых крымских гречанок конную роту амазонок.

Но вся эта бутафорская идиллия закончилась, как только на горизонте возникла перспектива новой войны с Турцией. В августе 1787 года по указу генерал-фельдмаршала князя Потемкина бригадира Алексиано назначили командовать отдельной эскадрой в составе одного линейного корабля «Мария Магдалина» и четырех фрегатов.

С этой эскадрой бригадир Алексиано должен был отбыть к крепости Кинбурн для усиления Днепровской флотилии, но по причине «противных ветров» эскадра Алексиано задержалась в Севастополе.

В конце августа командующий Севастопольской эскадрой Войнович получил от Потемкина письмо следующего содержания: «Подтверждаю вам собрать все корабли и фрегаты и стараться произвести дело, ожидаемое от храбрости и мужества вашего и подчиненных ваших. Хотя б всем погибнуть, но должно показать всю неустрашимость к нападению и истреблению неприятеля. Сие объявите всем офицерам вашим. Где завидите флот турецкий, атакуйте его, во что бы ни стало, хотя б всем пропасть».

Это приказание главнокомандующего было исполнено, несмотря на усиливающиеся ветра, Войнович, собрав 3 линейных корабля, два 50– и пять 40-пушечных фрегатов, вывел свою эскадру на поиски неприятеля и хотя его так и не нашел, но зато второй завет «всем пропасть» практически осуществил. Жесточайший шторм, длившийся пять суток кряду, разметал русскую эскадру по всему Черному морю. Фрегат «Крым» пропал без вести.

Линейный корабль «Мария Магдалина», обломав все мачты, потерял управление. Течением его занесло в Босфор, где его захватили турки. Здесь стоит отметить, что на «Магдалине» служил мичманом брат Панаиоти, Федор Алексиано. Судьба его оказалась печальной. Попав со всей командой в турецкий плен, Федор скончался от чумы. Об этом свидетельствовал капитан «Магдалины» Тиздель в своем письме из турецкого плена командиру эскадры Войновичу. Оставшиеся на плаву суда эскадры кое-как добрались до Севастополя.

Однако Панаиоти Алексиано в этой трагической экспедиции не участвовал, хотя теперь оказался в числе тех, кому приходилось разбираться с ее последствиями.

Эскадру более менее подремонтировали, а когда 1 октября 1787 года Суворов отбил атаку турок на Кинбурн, стало ясно, что угроза наступательных действий турок исчезла.

Потемкин взялся деятельно укреплять Днепровскую эскадру, готовясь к весенней кампании 1788 года. Вызвал именитого английского корабела Сэмюэля Бентама, который развернул в Херсоне строительство новой гребной флотилии, пустив в ход всю свою английскую смекалку. Галеры он превратил в канонерские лодки, но главным его ноу-хау стала установка на канонерские лодки гораздо более тяжелых орудий, чем употреблялись до него. «Использование 36– и даже 48-фунтовых орудий на таких маленьких судах, – хвастался он брату, – моя собственная идея».

Тогда же Потемкин приказал Войновичу отправить бригадира Алексиано в распоряжение контр-адмирала Мордвинова в Херсон, рассчитывая поручить ему командование всеми парусными судами Днепровской флотилии.

И действительно, Алексиано назначили на эту должность, но лишь временно.

Из Петербурга прислали принца Карла Генриха Нассау-Зигена и американского капера Джона Поля Джонса, возглавивших, соответственно, галерную и корабельную эскадру.

Алексиано по службе больше склонялся к своему непосредственному начальнику Нассау-Зигену и был отмечен им в реляции об отражении турецкой атаки 7 июня.

Решающее сражение в лимане состоялось 17 июня и закончилось блестящей победой русского флота. Главным героем «виктории» признали Нассау-Зигена, но, судя по всему, за практически не знавшего русский язык принца всем распоряжался Алексиано. Об этом прямо говорится в рапорте капитана корабля «Святой Владимир» бригадира Корсакова: «Алексиано в обоих сражениях, не будучи командиром, всем командовал, по его совету во всем поступали; где он, там и Бог нам помогает, и вся наша надежда была на него»

В своем дневнике Джон отмечает, что после разгрома турок Нассау-Зиген и Алексиано вместе отправились в штаб Потемкина с победными рапортами и попали под проливной дождь, вследствие которого промокший насквозь Алексиано и пал жертвой смертельной болезни.

Отважного грека произвели наконец в контр-адмиралы. Но о своем повышении он узнал уже тяжелобольным, за день до кончины.

Умер Алексиано 8 июля на борту «Святого Владимира».

Однако на русском флоте до самой кончины в 1810 году служил его брат Антон Павлович. Под началом адмирала Ушакова он участвовал во всех основных сражениях от битвы в Керченском проливе (1790 г.) до взятия Корфу (1799 г.), достигнув чина вице-адмирала синего флага Черноморского корабельного флота.

Американская «мордашка»

Английских моряков, поступавших на русскую службу, Екатерина II называла вовсе не «орлами», а «мордашками». Их национальность ассоциировалась у государыни с физиономией английского бульдога, любимой породы британских монархов.

«Мордашкой» императрица называла и Джона Пола Джонса, хотя для подавляющего большинства англичан он был «изменником» и «пиратом». Зато для американцев Джонс стал отцом Военно-морского флота Соединенных Штатов.

«Джон Пол Джонс родился 6 июля 1747 года в Шотландии в семье бедного садовника», – этой фразой начинается практически каждая вторая из написанных о Джонсе книг или статей.

И если после этой фразы зарубежные авторы, как правило, начинают описывать красоты южного побережья Шотландии, омываемого водами залива Солуэй-Ферт, и восхищаться сохранившимся до наших дней парком поместья Арбигленд, который проектировал и возделывал отец будущей легенды, то наши исследователи упирают на плачевное положение шотландского народа, которое еще более ухудшилось после подавления англичанами восстания 1745 года.

Дед Пола Джонса известен не как ратник, а как успешный «огородник», державший в городе Лейте таверну и торговавший свежими овощами. Свой бизнес он передал двум сыновьям, Джону и Джорджу, которые не захотели выращивать морковь и капусту, а занялись планированием садов и парков, чем и заработали себе добрую славу в округе.

Вскоре Джона нанял лорд Вильям Крейг в свое новоприобретенное поместье Арбигленд. Поступив к нему на службу, Джон Пол-старший женился на одной из горничных хозяйского дома, Джине Макдуфф, предки которой являлись выходцами из области Аргайл – земли древних скоттов.

Это было время громких побед Британского Королевского флота под командованием адмирала Эдварда Хоука. Мальчики в приходской школе только и говорили о своем земляке, капитане флагманского корабля Джоне Кэмпбелле, который бесстрашно подходил к французским судам на «пистолетный выстрел».

Достигнув тринадцатилетнего возраста, Джон Пол-младший вступил на палубу настоящего корабля, правда, пока еще только коммерческого. Первые четыре года его морских университетов проходили на коммерческом судне под названием «Дружба», курсировавшем между английским портом Уайтхейвен и портом Раппаханнок в Виргинии с заходом на Тобаго и Барбадос. Капитан Бенсон приметил сильного, расторопного и быстро обучаемого юнгу. За восемь переходов через Атлантику Джон Пол не только освоил все хитросплетения матч, парусов, канатов, приводившие парусное судно в движение, но и прикоснулся к основам навигации.

В 1764 году семнадцатилетний Джон Пол нанялся третьим помощником капитана на судно «Король Георг», считавшееся «черным птицеловом» и занимавшееся перевозкой африканских рабов в Америку. Через два года на другом «черном птицелове» «Два Друга», он уже – первый помощник, хотя довольно быстро уволился с должности.

При возвращении пассажиром с Ямайки в Шотландию на судне «Джон» ему выпал случай проявить свои знания. На судне вспыхнула эпидемия лихорадки, капитан и первый помощник скончались. Среди команды не оказалось никого, кто был знаком с навигацией, и тогда Джон Пол вызвался привести судно в порт. И справился с этой задачей блестяще. Владелец судна предложил ему должность капитана.

Но уже после второго рейса Джонс подвергся судебному преследованию за то, что приказал выпороть корабельного плотника Манго Максвелла, который после этой экзекуции скончался. В Шотландии ему пришлось отсидеть в тюрьме восемь месяцев, но там же, в Шотландии, он вступил в масоны, что немало способствовало его карьере.

В начале 1772 года Джон Пол стал капитаном трехмачтового корабля под названием «Бетси». За год службы он сколотил себе приличное состояние, но снова получил проблемы с законом, после того как заколол обвиненного в бунте матроса.

Джонс купил себе поместье в Вирджинии, а начавшаяся в 1775 году война колоний за независимость вывела его из сферы британской юрисдикции. Джонс решил стать капером, разумеется, на службе у мятежного Континентального конгресса.

В апреле 1778 года, командуя шлюпом «Рейнджер», он совершил рейд к берегам Англии, высадил десант и сжег торговое судно в порту Уайтхейвена, а затем, направившись к Белфасту, захватил английский шлюп «Дрейк». Этот бой стал первой победой американского военного корабля над военным кораблем неприятеля. Соединенные Штаты как государство тогда еще только формировались, постоянный военный флот отсутствовал, и нет ничего удивительного, что именно эта победа задним числом принесла Джонсу славу отца-основателя американского ВМФ.

И уже в следующем году он закрепил свою репутацию, когда на шлюпе «Простак Ричард» выиграл бой с британским двухпалубным кораблем «Серапис». Схватка закончилась абордажем, и поврежденный «Простак Ричард» ушел на дно, зато «Серапис» стал трофеем американцев.

Важный момент заключался в том, что Джонс выступал в данном случае уже не просто как капитан, а в качестве флотоводца, поскольку в чине командора руководил целой эскадрой из пяти военных судов. Правда, другие капитаны фактически игнорировали его приказы, а караван торговых судов, который они пытались атаковать, сумел ретироваться благодаря самопожертвованию «Сераписа».

Пожалуй, здесь проявилась характерная черта Джонса, который будучи, бесспорно, талантливым мореходом, в случаях, когда ему приходилось командовать эскадрами, оказывался весьма слабым адмиралом.

То ли из-за того, что эту его черту отметили и в Континентальном конгрессе, то ли из-за наветов злопыхателей, но в еще большей степени из-за нежелания конгрессменов вкладываться в строительство регулярного флота, до конца войны Джонс так и не получил назначения, которое позволило бы ему вновь отличиться на бранном поприще.

В 1783 году англичане признали независимость американских колоний, и война завершилась. Джонс получил хорошие призовые деньги, заработал себе громкую репутацию, но чувствовал некоторую нереализованность. Поселившись в Париже, он явно скучал и был не прочь снова попробовать себя в качестве флотоводца. Конечно, играло свою роль и честолюбие, которое не могла удовлетворить врученная ему в 1787 году Золотая медаль Конгресса. И начавшаяся в том же году Русско-турецкая война дала ему шанс реализовать свои амбиции.

По протекции американского посла в Париже Томаса Джефферсона (будущего третьего президента США) русский посол в Париже Иван Матвеевич Симолин наилучшим образом аттестовал Джонса в донесениях к Екатерине II. И вскоре американского капера пригласили на царскую службу.

Ареной первого раунда Русско-турецкой войны 1787–1791 годов стали в указанный период воды Днепровско-Бугского лимана. Вход в него перекрывала крепость Очаков, являвшаяся главной османской базой на берегу Черного моря. Напротив нее, на Кинбурнской косе русские возвели свою крепость, гарнизоном которой командовал Александр Васильевич Суворов. Еще не достроенный русский Черноморский флот был распределен между Севастополем и Херсоном, где командовали, соответственно, Семен Иванович Мордвинов и черногорец на русской службе Марко Иванович Войнович.

Первую армию, которой предстояло брать Очаков, возглавлял фаворит императрицы Григорий Александрович Потемкин, являвшийся одновременно и главнокомандующим всеми русскими силами на юге.

Из кораблей Мордвинова под Очаковом сформировали Днепровскую флотилию, но по численности она сильно уступала турецкой эскадре, которой командовал лучший из османских флотоводцев капудан-паша Эски-Гассан.

Враг дважды почти безнаказанно бомбардировал Кинбурнскую крепость. Почти – потому, что 15 сентября, проигнорировав приказ Мордвинова не высовываться, в бой ринулась галера «Десна» уроженца Мальты мичмана Джулиано Ломбарда.

Как докладывал Суворов Потемкину: «Шевалье Ломбард атаковал весь турецкий флот до линейных кораблей; бился со всеми судами из пушек и ружей два часа с половиной и по учинении варварскому флоту знатного вреда, сей герой и ныне стоит под Кинбурнскими стенами. Сам и один он ранен в ухо пулею». Мордвинов героя арестовал, но Потемкин простил нарушение приказа и присвоил звание лейтенанта.

Первого октября эскадра Эски-Гассана прикрывала десант, который пытался овладеть Кинбурнской крепостью и был наголову разбит Суворовым. Ломбард снова устремился на врага в одиночку. Помнивший Чесменский разгром Эски-Гассан принял его галеру за брандер и, вместо того чтобы поддержать десант огнем своих 400 орудий, предпочел ретироваться.

Через день понукаемый Потемкиным Мордвинов решил предпринять бомбардировку Очакова, выдвинув в авангард плавучую батарею под командованием Веревкина и галеру неукротимого Ломбарда. Но вовремя он их не поддержал, и туркам удалось захватить вынесенную на мель плавучую батарею. Захватили они и пытавшегося помочь товарищам неутомимого Ломбарда (который, впрочем, вскоре сумел бежать из плена).

На этой минорной ноте морская кампания 1787 года была прервана.

За зиму русские построили новые корабли, так что к весне 1788 года находившаяся под Очаковом гребная (галерная) эскадра насчитывала до сотни судов, начиная от лодок запорожских казаков и заканчивая 5 линейными кораблями и 8 фрегатами.

Турки тоже увеличили свою эскадру, которая 20 мая 1788 года прибыла в гавань Очакова. По дороге османам подвернулась осуществлявшая патрулирование дубель-шлюпка № 2. Понимая, что у него нет ни одного шанса, капитан Христиан фон дер Остен-Сакен приказал морякам плыть к берегу на лодке, а сам, дождавшись приближения четырех вражеских галер, взорвал пороховой погреб.

На турок этот эпизод произвел впечатление, отбив желание захватывать русские суда абордажем. Однако инициатива по-прежнему оставалась за османами. Временно исполняющего обязанности командующего русской эскадрой капитана 1-го ранга Панагиоти Алексиано в Петербурге как флотоводца не воспринимали, решив поискать специалистов с более громким именем.

Однако к тому времени, когда императрица остановилась на Поле Джонсе, Потемкин уже пригласил собственного кандидата, принца Карла Генриха Нассау-Зигена, приобретшего известность на французской службе. Во время войны с Англией он пытался организовать захват расположенного в Ла-Манше острова Джерси. Предприятие провалилось, но отвлекло значительные силы противника. При неудачном штурме Гибралтара отвага принца была отмечена премией и привилегией не снимать головной убор перед испанским монархом.

Императрица и Потемкин так и не решили, кто будет в лимане главным, поручив Нассау-Зигену гребную эскадру, а перекрещенному в Павла Жанеса Джонсу вручили командование парусным флотом. При этом оба они получили звание контр-адмирала, а принимать решение и вести кампанию им следовало «по согласию». Вопрос о том, как действовать, если прийти к согласию не удалось, повис в воздухе.

И Джонс, и Нассау-Зиген сразу постарались наладить отношения с Суворовым, который был любезен с обоими, но больше все же симпатизировал принцу. Возможно, Александра Васильевича задело, что американец посоветовал ему укрепить батареей оконечность Кинбурнской косы. Батарею Суворов там поставил, но капудан-паша уже провел к тому времени в лиман свои силы.

Больше всего Джонс подружился с запорожским атаманом Сидором Билым, который 15 июня 1788 года организовал принятие американца в казаки. «Основателю военно-морского флота США» вручили турецкую шашку, казачью люльку, облачили в папаху, вышиванку и шаровары, напоили горилкой.

Готовясь к нападению турок, русские заранее перекрыли вход в лиман, выстроив флот в линию. Если верить Джонсу, первый бой произошел 6 июня, когда гребной эскадре приказали отрезать отделившийся от главных сил турецкий авангард восточнее Очакова. Нассау-Зиген якобы бежал от противника. По версии принца, никто ему ничего не поручал, а он просто проводил разведку под огнем противника. «Все их снаряды перелетали выше наших судов, и ни одно ядро не попало в цель. Я же не сделал в них ни одного выстрела и, увидев все, что мне нужно было, возвратился к своей эскадре».

П. Джонс

В ночь на 7 июня османы задействовали все линейные корабли и фрегаты, в общей сложности двинув в бой 57 вымпелов. И снова события описывались в других версиях. По Джонсу, в начале сражения Алексиано в нижнем белье бегал по палубе флагмана эскадры «Святой Владимир» и кричал, что все пропало. Появившаяся на берегу, напротив правого крыла русской линии, турецкая пехота собиралась установить артиллерию и обстреливать находившийся на этом участке русский резерв, который и без того уже подвергся атаке неприятельского авангарда. Принц, вместо того чтобы выправлять ситуацию, прибыл к Джонсу на флагман за советом. И только не растерявшийся Джонс, используя для буксировки шлюпки, перестроил линию таким образом, что вражеский авангард обратился в бегство, потеряв две канонерки и шебеку.

Реляция принца этому изложению не противоречит, но акценты расставлены по-другому. Из-за мелководья парусная эскадра Джонса ограничивалась маневрированием, а поскольку бой вели именно галеры, то и в реляции Нассау-Зиген чаще всего поминал себя, Алексиано и своего заместителя бригадира Корсакова. Американцу отдал должное мимоходом: «Контр-адмирал Поль Джонес, силы которого не участвовали в деле, оказал мне всю личную помощь, какую можно было ожидать от таких благородных офицеров».

Несмотря на взаимные письменные реверансы, соперничество двух контр-адмиралов обострилось, что, к счастью, не помешало им выиграть у турок и следующее, самое главное сражение.

К нападению готовились обе стороны.

В ночь на 16 июня облаченный в казачью одежду американец с неким запорожцем Иваном подплыл на шлюпке к вражескому флагману и смолой написал на нем «Сжечь! Пол Джонс». Особого смысла в этой дерзкой выходке не было, но когда утром 17-го сражение началось, увидевшие эту надпись русские моряки, конечно, повеселели.

Первыми в бой двинулись именно турки. И по совпадению, которое все сочли знаковым, шедший прямо на «Владимира» турецкий флагман сел на мель, не дойдя до противника километра четыре. Другие османские суда тут же бросили якоря и занялись его вытягиванием.

Русских флотоводцев такая улыбка фортуны обрадовала, но вместо лихой атаки они начали совещаться, а затем стали перестраивать линию под тупым углом, что позволило бы с большим эффектом использовать артиллерию парусной эскадры. Бросаться вперед и тоже садиться на мель Джонсу не улыбалось.

За этими хлопотами наступила ночь, а утром, когда русские устремились в атаку, османы сразу поняли, что противопоставить что-либо этому тупому углу они не смогут.

Из дневника Джонса: «Турки пришли в замешательство от этого маневра. Они торопливо поднимали якоря и обрубали канаты, совершенно потеряв дисциплину. Наша эскадра продвигалась грозно и повелительно, так что неприятель никак не подозревал ее настоящего бессилия. Наша флотилия очень неорганизованно поднимала якоря, и контр-адмирал был вынужден два раза останавливаться, поджидая ее. Наконец, – хотя флотилия была все еще позади, – эскадра открыла огонь. Турецкий корабль, на котором был флаг второго начальника, с ходу ударился о песчаную банку в южной части Лимана и уже, по всей вероятности, мог считаться нашим. Турки, несмотря на это, продолжали держаться вокруг него все в том же величайшем беспорядке».

Русские парусные корабли должны были ограничиваться артиллерийским огнем, сосредоточив его на том самом авангарде, которому уже досталось 7-го и который теперь пытался прошмыгнуть по очаковской банке. Фрегат «Маленький Александр» оказался на мели, пытаясь их урезонить.

Ситуация стала меняться, когда, пройдя через строй линейных кораблей, в бой устремились галеры Нассау-Зигена. Не отвлекаясь на помощь фрегату, они занялись уничтожением не успевших ретироваться судов турок. Принц сумел овладеть вражеским флагманом, причем этот корабль был так измочален русской артиллерией, что сбитое знамя капудана-паши упало в воду, откуда его и выловили. В упрек принцу Джонс ставит то, что флагман и еще один турецкий корабль уничтожили брандску-гелями (раскаленными ядрами), хотя их вполне можно было захватить в качестве трофея.

Неизвестный участник сражения дает трактовку еще менее лестную для принца. Вражеский флагман якобы спустил флаг перед «Святым Владимиром», но выскочивший со своими галерами вперед Нассау-Зиген снова завязал бой: «Потеряв надежду склонить экипаж ко вторичной сдаче, принц Нассау-Зиген, для прекращения потери в людях, нашелся принужденным послать против корабля брандерные лодки, который и оными был зажжен в нескольких местах. Отчаянное мужество бывших на нем турок возросло до такой степени, что, когда иные из них, видя себя окруженными пламенем, спустили флаг, и русские взошли на корабль, остальные продолжали стрелять с портов и марсов. Победители успели спасти половину экипажа; другая вместе с кораблем погибла в пламени. Другой, стоявший на мели, 64-пушечный корабль также готов был сдаться, но увидев происшествие с кораблем капудана-паши, весьма долго оборонялся и имел ту же участь».

С другой стороны, скорость и напористость, с которой действовал принц, вряд ли были излишними, поскольку не дали врагу времени для организации правильной обороны.

Собственную реляцию Нассау-Зиген завершил так: «Сражение продолжалось 4,5 часа. Мы взяли 9 кораблей, из них 7 были сожжены нашими брандскугелями, и мы не могли спасти экипаж только одного, не хотевшего, по упрямству турок, сдаться. Никогда я не видел зрелища более ужасного: с лишком 2000 человек погибли в пламени или потонули. Я не мог спасать всех, которых желал, по причине быстроты течения».

Реальные потери турок оказались еще большими. С учетом поврежденных и не подлежащих восстановлению судов, они лишились восьми из десяти линейных кораблей, двух из шести фрегатов, а также двух шебек, бомбардирского корабля и галеры.

Принцу досталась вся слава, а также ее материальные выражение в форме двух орденов Святого Георгия (III и II степени) и поместья с 3 тысячами душ крестьян в Могилевской губернии. Джонсу пожаловали только орден Святой Анны, причем такой же орден получил и адмирал Мордвинов, вообще не участвовавший в сражении.

В общем мнении принц действительно выглядел главным героем одержанной победы и начал предпринимать шаги к тому, чтобы подчинить себя Джонса.

Между тем осада Очакова шла вяло и неудачно. Турки заняли и укрепили находившийся напротив крепости остров Березань. 27 июля Суворов попытался превратить отражение вражеской вылазки в общий штурм, но, не получив поддержки Потемкина, понес значительные потери.

Османский флот продолжал снабжать гарнизон крепости, и пресечь подобную практику можно было только при условии совместных действий корабельной и гребной флотилий. Однако отношения Нассау-Зигена и Джонса совершенно разладились.

К тому же в командном пасьянсе фигурировали Войнович, заместитель принца Осип Михайлович де Рибае, Мордвинов. И все они, по разным причинам, не являлись союзниками американца. Джонс пытался апеллировать к Потемкину, который не являлся его покровителем и вообще пребывал в унынии, по причине тяжелого хода кампании. К тому же, ввиду приближавшегося зимнего времени, было очевидно, что возможностей использовать корабельную эскадру в ближайшее время все равно не представится.

Екатерина II, хотя и находилась в Санкт-Петербурге, довольно четко представляла себе общую ситуацию, и на очередное письменное сетование Потемкина по поводу неуживчивых подчиненных дала такой ответ. «Пауль Жонес имел, как сам знаешь, предприимчивую репутацию доныне. Если его сюда возвратишь, то сыщем ему место». Очаков пал уже без него, после жестокого штурма, предпринятого 17 декабря 1788 года.

Вообще, сыскать место Джонсу было совсем не трудно.

Еще в июле 1788 года, организовав провокацию на границе, шведский король Густав III начал войну против России.

Лучшие российские генералы и воинские части уже сражались против турок, так что от находившегося буквально под боком врага Санкт-Петербург был прикрыт очень слабо.

Правда, развертыванию активных действий шведов мешали объективные факторы, поскольку в их лагере начались раздоры, вызванные т. н. Аньяльским заговором финских дворян, пытавшихся ограничить амбиции короля Густава III и объявить войну предприятием незаконным.

Король сумел заговор ликвидировать, однако наступление на Петербург пришлось отложить до весны 1789 года, когда русские сухопутные войска в Финляндии получили сильные подкрепления.

У шведов, впрочем, имелась возможность нанести удар с моря. Ставшее пробой сил сражение при острове Гогланд (17 июля 1788 г.) с тактической точки зрения было ничьей, поскольку противники потеряли по одному линейному кораблю. Однако прорваться к Петербургу шведы не смогли, так что итог битвы в России расценили как победу. Командующий Балтийским флотом опытный адмирал шотландец Самуил Карлович Грейг удостоился ордена Святого Андрея Первозванного, позиции его выглядели незыблемыми, но в октябре он внезапно скончался.

В ситуации, когда вакансия командующего флотом освободилась, кандидатура Джонса выглядела достаточно очевидной. Сам Пауль Жонес, видимо, считал свое назначение делом решенным, но неожиданно грянул скандал самого неприглядного свойства. Американского кондотьера обвинили в изнасиловании 12-летней жительницы Кронштадта Катерины Гольцварт, имевшей, несмотря на свой юный возраст, репутацию проститутки.

Сам Джонс факт любовных встреч с ней не оспаривал, но начисто отрицал лишение ее девственности. В скандале он винил Потемкина, который, по его мнению, видел в нем соперника не только по воинской славе, но даже и в плане благосклонности императрицы. Другим виновником интриги он считал Нассау-Зигена, также мечтавшего о переводе в Санкт-Петербург, поближе ко Двору как источнику всех благодеяний.

Друживший с американцем французский посланник граф Луи-Филипп Сегюр, видимо, сумел представить всю ситуацию государыне в выгодном Джонсу свете, но резонанс от случившегося был таков, что русскую службу ему все же пришлось оставить в августе 1789 года.

Командующим галерной эскадрой Балтийского флота стал Нассау-Зиген, выигравший у шведов (как раз в те дни, когда Джонс покидал Россию) Первое Роченсальмское сражение. Однако Второе сражение при Роченсальме в августе 1790 года принц с огромными потерями проиграл, фактически обнулив итоги всех побед, одержанных русскими армией и флотом в войне со шведами. Так что подписанный мир в Вереле лишь сохранил статус-кво на Балтике, не принеся России никаких новых приобретений.

Что касается Джонса, то, сохранив жалованье российского контр-адмирала, в мае 1790 года он снова поселился в Париже, где стал свидетелем разгоравшейся Французской революции. Выпущенные им в Эдинбурге мемуары стали источником сюжетов и вдохновения для таких писателей, как Александр Дюма и Фенимор Купер.

В июне 1792 года мечтавший о возвращении к активной деятельности Джонс получил назначение консулом США в Алжире, что открывало перед ним довольно широкие перспективы. Дело в том, что американцы были озабочены активностью алжирских пиратов в Средиземном море и собирались предпринять активные действия для обеспечения свободы торгового судоходства.

Но в Северную Африку знаменитый капитан не поехал, скончавшись 18 июля 1792 года.

Его помещенное в герметичный гроб тело залили спиртом. В 1905 году останки Джонса перевезли в США, торжественно перезахоронив с отданием высших воинских почестей на территории Военно-морской академии в Аннаполисе, где они покоятся и поныне.

В честь Джонса навали эсминец и сняли художественный биографический фильм с характерным для Голливуда экзотическим показом России.

В 2002 году в Кронштадте в Летнем саду установили стелу с надписью: «На этом месте к 300-летию Санкт-Петербурга будет установлен памятник Джону Полу Джонсу (1747–1792). Контр-адмиралу Российского флота, герою Американской революции, кавалеру высших орденов Франции. Город Кронштадт».

Памятник, правда, так и не поставили, но через три года в Петербурге на угловом доме по адресу: Гороховая ул., 12 ⁄ Большая Морская ул., 23, открыли мемориальную доску.

Занесенный ветром

Живописна Япония весной – «море вишен в цвету». Роскошна осенью – полыхает «алых листьев парча». Сильно тоскует сердце того, кто рожден на этой земле и нежданно разлучен с пронзительной красотой. Девять лет щемящая боль терзала душу и Дайкокуя Кодаю, волею судьбы оказавшегося вдали от родных берегов.

30-летний купец Кодаю был выходцем из крестьян деревни Вакамацумура. Его груженый рисом корабль «Синсё-мару» покинул бухту Сироко «отчизны островной» и вышел в море зимой 1782 года. В этом не было ничего необычного: почти 150 лет с момента введения запрета правительства на контакт с иноземцами прибрежные воды бороздили такие «скорлупки». Большие суда для заморской торговли и опытных капитанов поглотило прошлое, и плохо сработанные небольшие кораблики с неискусной командой составляли основу японского флота. Часть из них пропадала без вести в море во время тайфунов, другие терпели бедствия у отдаленных берегов.

Судьба «Синсё-мару» не стала исключением. Уже в первую ночь из-за шторма корабль потерял управление и семь месяцев дрейфовал в океане. От голода спасал рис; пресную воду давали дожди. Только 20 июля 1783 года Кодаю с командой смогли сойти на берег, не зная, что обнаруженная полоска суши – уединенный остров Амчитка Алеутской гряды, и он на время станет для них такой же тюрьмой, как верный корабль «Синсё-мару».

Обосновались на складе при небольшом домике русских, где хранились продукты на зиму. Четыре года «в гостях» у промысловиков уложили в могилу семерых человек из команды: сказывались холода и плохое питание. Незнание языка мешало планам по спасению, и Кодаю каждый вечер в тетради писал слова, услышанные за день. Совместная охота и ловля рыбы помогали еще быстрее освоить язык иноземцев.

Наконец настал тот день, когда Кодаю смог спросить у русских: «Где корабль, на котором вы приплыли сюда?» Ответ даровал надежду: раз в пять лет на остров приходило судно, чтобы сменить вахтовиков и забрать меха. Очередной заход был близок, но в день прибытия корабль разбился о рифы. Снасти, прибитые к берегу бревна и доски, а также старые гвозди из обшивки «Синсё-мару» – все это пошло на строительство баркаса, на котором 25 русских и 9 японцев позднее благополучно добрались до Нижнекамчатска.

Здесь гости Востока прожили около года, и цинга успела забрать жизни еще троих. Местные власти не могли помочь с возвращением на родину, но караван из 4 лодок с 15 дюжими гребцами, к которому их пристроили, тоже был неплохим подарком. Через Тигель и Охотск добрались до Якутска, то и дело теряя надежду встретить чиновника, способного исполнить необходимые формальности. Со временем пришло смирение от положения непрошенных гостей в чужом доме, и при известии о переброске далее в Иркутск готовы были следовать хоть в «Рисокурск», хоть в «Мясокурск», чтобы в итоге оказаться дома.

Везде, где бывал Кодаю, он не выпускал из рук карандаш: на Амчитке учил язык и описывал островитян, в Нижнекамчатке писал о камчадалах, в Якутске – о местных традициях и быте. Так, в Якутске его впечатлило количество жен у богатых якутов – до двадцати шести прелестниц. При каждой – дом и хозяйство, где сплошь и рядом в материалах – навоз. И стены жилища обмазать, и ступени приделать, и бочки изнутри зашпаклевать, все из переработанной органики. Местные объяснили – земля и глина в этих широтах сильно промерзали и по твердости спорили с камнем.

В Иркутск лихо добрались на санях; в них же еще по дороге встретили новый, 1789 год. В городе уже жила группа японцев, в разное время потерпевших бедствие у ближних берегов. Все они приняли христианство и остались жить в России. Их примеру последовали два матроса из японской команды – Седзо и его друг Синдзо, остальные же не оставляли надежды вернуться на родину.

«Мы родились в Исэ – в Исэ и умрем», – твердил Кодаю товарищам. Он трижды подавал прошение в канцелярию сибирского генерал-губернаторства, но ответа не получал: медленно проворачивались винтики и шестеренки государственной бюрократической машины в бескрайней Империи конца XVIII столетия.

Наконец, судьба сжалилась над скитальцами, случай свел их с профессором химии и экономики Петербургской академии наук Кириллом Густавовичем Лаксманом, проживавшем в Иркутске. Гостям его представили, как человека, у которого «нет такого дела, которое бы он не осуществил», да еще и со связями в столице.

Поразмыслив над ситуацией, Лаксман предложил правительству использовать ситуацию для отправки миссии в Японию, на тот момент практически недоступную для европейцев. В письме к президенту Коммерц-коллегии графу Александру Романовичу Воронцову ученый просил: «…Не можно ли настоящего случая употребить в пользу нашего отечества и завести с японцами знакомства с выгодою нашей торговле». «Сие начинание» Лаксман предлагал подкрепить «высочайшим сообщением к японскому правительству и некоторыми подарками».

Долгое отсутствие ответа вынудило собраться в столицу лично: в январе 1791 года профессор выехал в Петербург, взяв с собой Кодаю. По прибытии поселились в апартаментах на Васильевском острове, через сановного Александра Андреевича Безбородко подали очередное прошение о возвращении японцев на родину и ожидали ответа.

Неожиданно Лаксман заболел; брюшной тиф промучил его месяца три. Все это время Кодаю безотлучно дежурил у постели благодетеля. Только 28 июня удалось попасть на прием к императрице в Царском Селе. Запутавшись в тонкостях высокого этикета, японец трижды «как бы лизнул» протянутую ему правую руку и услышал обнадеживающее «бэнъясйко», что в его мысленном молниеносном переводе означало: «Достоин жалости».

Благосклонность Екатерины вскоре обрела конкретные формы: 13 сентября 1791 года указом «О установлении торговых сношений с Япониею» она поручила иркутскому генерал-губернатору отправить экспедицию в Страну цветущей сакуры. Снаряжаться тоже следовало от его имени, чтобы не дразнить Англию и Голландию попыткой экспансии на Восток и «в случае провала попытки установить торговые отношения с Японией престиж России не пострадал бы».

К этому времени Кодаю стал известен столичному обществу: на него со всех сторон сыпались подарки и бесконечные приглашения в гости, в его честь устраивались балы и званые обеды. Бывал он у цесаревича и августейших внуков, знался с высшими сановниками России и зарубежными послами. Екатерина тоже вызывала его к себе неоднократно, и в один из октябрьских дней щедро одарила: лично вручила дорогую табакерку, а позже – золотую медаль с лентой (высшую награду для людей недворянского происхождения), золотые часы и 150 червонцев.

Занимательный гость соответствовал значимости своего положения: нес с достоинством свою роль «восточного дикаря», щеголяя повсюду в вышитом шелковом кимоно, шароварах хакама и коротким мечом вакидзаси, вызывавшим всеобщее изумление. Понимал, что закладывает основы добрососедства и понимания между народами, и очень старался.

Душевно сдружилась с ним сестра смотрителя Царскосельских садов Софья Ивановна Буш. Узнав о кораблекрушении и последующих бесконечных несчастьях, она сочинила для Кодаю песню. «Ах, скучно мне ⁄ На чужой стороне!» – начиналась она, и чувствительный гость едва сдерживал слезы, напевая ее среди тенистых аллей. Впоследствии песня попала в Японию и стала первой из русских композиций, переведенных на японский язык.

В столице Дайкокуя Кодаю было разрешено осмотреть Императорский музей, Императорскую библиотеку, Кунсткамеру и ряд ведомств, недоступных для простых смертных. Вечером он допоздна засиживался над записями, подробно излагая увиденное и пережитое за день. На основании этих заметок впоследствии сложилось целое сочинение о России, автором которых стал соотечественник Кодаю, Кацурагава Хосю. Эта книга до сих пор делает свое доброе дело в Японии, напоминая о том, как зарождались русско-японские отношения и кто первый протянул руку дружбы.

Японец писал о прививках от оспы и наличии градусников для измерения температуры в комнатах, о мужских прическах и французском этикете, о жалованье чиновников и правилах устройства «короватэ» (кроватей) у разных сословий и т. д. «Он очень любопытный и внимательный наблюдатель», так отзывался о нем французский путешественник Бартелеми де Лессепс. У Кодаю были и другие дела: он помог Университету составить карты Японии и внести правки в японские слова «Сравнительного словаря всех языков и наречий», одарил подарками близких и далеких и в декабре вместе с Лаксманом покинул Петербург.

Экспедиция к берегам Японии стартовала почти через год. 13 сентября 1792 года бригантина «Святая Екатерина» вышла из Охотска в открытое море с русским посольством и тремя японцами на борту. Руководил миссией 26-летний сын Кирилла Густавовича Лаксмана, Адам, который имел опыт плавания в Охотском море и участвовал вместе с отцом в исследованиях на востоке Сибири. На нем лежала ответственность за научные наблюдения и сбор данных о торговле Японии.

Памятник Дайкокуя Кодаю в Японии

Морской поход увенчался успехом. Сёгунское правительство приняло Лаксмана как официального представителя России и допустило пребывание в Японии русских как гостей. Привезенная ко Двору Екатерины лицензия стала юридическим основанием для отправления в Японию русских посольств раз в год (по голландскому образцу), а сама экспедиция ускорила основание русской колонии на Курильских островах. Добровольная изоляция страны Восходящего солнца была нарушена.

Благополучному исходу мероприятия в немалой степени способствовали показания самих возвращенцев. Их подвергали допросам несколько раз, и они убедительно свидетельствовали о гостеприимстве и доброжелательности русских соседей.

По окончании «карантина» решением Сёгуна Кодаю и его напарника Исокити щедро вознаградили: им выплатили по 30 рё (крупных золотых монет) «за стремление вернуться на родину вопреки всем трудностям и опасностям», назначили немалую ежемесячную выплату и построили новое жилье на территории одного из трех главных садов лекарственных растений в Эдо, предоставив право посещать родную деревню. Оба возвращенца обзавелись семьями и старались быть полезными японскому правительству: к Кодаю неоднократно обращались как к эксперту по российским вопросам и знатоку русского языка.

Умер Дайкокуя Кодаю в 1828 году в возрасте 77 лет на родной земле, немало претерпев в земной юдоли и верою послужив правительствам двух стран – России и Японии. «И счастлив я, и больше нет тоски!»

Назло всем «притеснениям»

Как всякая женщина, Екатерина Великая ценила красоту, к тому же затеянное ею собирание предметов искусства эффектно дополняло образ просвещенной императрицы. В коллекцию государыни входили полотна мировых знаменитостей, произведения античных скульпторов, изящная европейская графика и антиквариат. Однако научные трактаты Ломоносова и результаты первых академических экспедиций заставили вдобавок увлечься минералогией, и, как следствие, способствовать приезду в Россию заграничных ученых-натуралистов.

Среди новых знакомцев – Иоганн Леман, Петр Паллас и Эрик Лаксман, скромный исследователь-самоучка, так много сделавший для расцвета естественных наук на Российской земле.

Уехав 1760 году за тысячи километров от родного дома в Нейшлоте (Восточная Финлядия в составе Шведского Королевства), Лаксман разделил свою жизнь на «до» и «после». «До» – полное тягот существование в крайней нужде, он один из девятерых детей в семье мелкого шведского торговца, с 20-летнего возраста ради «хлеба куса» вынужден помогать пастору в маленькой финской деревушке. «После» – жертвенное служение наукам и использование их сокровищ для нужд человека на территории присного врага Отечества, ставшей для него второй родиной.

Еще на финской земле, во время обучения в Нейшлотском училище и в Боргосской гимназии, Лаксман более всего заинтересовался естественными науками. Этому способствовали прекрасные местные минералогические, зоологические и ботанические собрания. Тогда же он «с истинною ревностию» начал собирать собственные гербарии и коллекцию минералов, утвердясь в мысли, что «знание природы заключает в себе все предметы, служащие для удовлетворения наших жизненных потребностей, удобств, красоты и роскоши».

Основы этого знания в сфере ботаники, химии и минералогии дала короткая встреча с «апостолом» Линнея Петером Кальмом и профессором-химиком П.А. Гаддом. Получить красивый профильный диплом Абосского университета не удалось, денег хватило лишь на несколько недель обучения.

Жалованье 24 рубля в год – даже на рубль меньше, чем получал слуга по дому, – и провинциальная духота заставили искать нового места службы: в 1762 году Лаксман оказался в Петербурге. Повезло, студент-недоучка получил место учителя естественной истории и ботаники в новом училище при лютеранской общине Антона Бюшинга. Несомненная одаренность и широта интересов позволили быстро войти в круг людей, «живших» наукой; они и составили вновь прибывшему протекцию в академических кругах.

«Ловля счастья и чинов» мало занимала шведского гостя. Он жил мечтой о неисследованных землях, малоизученных растениях и неизвестных животных. Бродя в свободный час по окрестностям Петербурга, он собрал гербарий из трав и цветов, в т. ч. доселе неведомых. Это стало козырной картой в переговорах с Академией, в январе 1764 года Лаксман подал памятную записку в Канцелярию, где просил назначить себя корреспондентом в Сибири. Получить одобрение и годовой оклад в значимых 100 рублей, скромному учителю помогло утверждение Кабинетом Ея Величества места нового служения: на церковном приходе Колывано-Воскресенских рудников в Барнауле пустовало место пастора.

Перед самой поездкой на Алтай Лаксман женился; тяжелый путь в 4500 верст к месту назначения он счастливо преодолел в компании молодой жены Кристины Руненберг, дочери полковника Густава Руненберга, и старенькой матери.

Пока добирались – вел дневник, положив и в дальнейшем за правило «Nullum diem sine linea» – «Ни шагу без записи». Правила держался неукоснительно, но в силу обстоятельств ни один из журналов не сохранился. Как и сборники статей или книги этого периода, Лаксман просто не утруждал себя их составлением, поверяя открытия и описания обычным письмам. Адресатом выступал цвет мирового ученого сообщества – Карл Линней, Иоганн Бекман, Август Шлецер, Иоганн Гмелин и многие другие.

Сибирская паства Лаксмана оказалась немногочисленной: человек 50 немцев протестантско-евангелического вероисповедания, работавших по приглашению на благо Колыванской промышленности. Расселены они были пространно, чтобы «посетить эти места, должно проехать взад и вперед около 1535 верст», утверждал исследователь. И ездил, правда, «ни одной служебной поездки не было предпринято, которая вместе с тем не сделалась бы экскурсией по части естественной истории». Да и новые финансы позволяли, а сибирские цены сильно разнились от столичных в благоприятную сторону.

Круг поездок год от года возрастал, в период с 1764 по 1768 годы Лаксман объездил Алтай и прилегающие районы Сибири, наведался в окрестности Томска, обследовал Прибайкалье и сам Байкал, побывал на границе Монголии и Китая. Физически крепкий, он лучше переносил тяготы маршрутов, нежели верная спутница-жена: очередной переезд подкосил ее хрупкое здоровье, в 1766 году она скончалась. Прах ее был погребен в Селенгинске, откуда Лаксман отправился в далекий путь к Аргунским рудникам.

Обширные исследования по ботанике, зоологии, метеорологии, минералогии и химии забирали все его время, не оставляя возможностей для пастырского окормления или безутешной скорби. Зато на рукописной карте ученого проступали неизвестные доселе реки; тетради трудолюбиво вбирали анализ местных ландшафтов, а сад при служебной квартире с дикорастущими или редкими для Сибири растениями щедро делился долгожданными семенами. Накопленный материал Лаксман широкой рукой пересылал респондентам в Петербург, Стокгольм и другие города Европы.

Так, в 1767 году в столицу отправились две коллекции насекомых, по 358 экземпляров в каждой, – для Российской Академии наук и Императорского кабинета. Барнаульское сообщество смеялось над работой по описанию сибирских «блошек», столичное – рукоплескало. И именно Лаксман стал автором первого сочинения по энтомологии, вышедшего в России.

Талантливый самоучка становился все более известен в ученых кругах. В таком контексте хлопоты о продлении пастырского контракта в Барнауле казались бессмысленными, и в 1769 году исследователь вернулся в Петербург.

«Барнаульский пастор был, так сказать, секуляризирован, т. е. переведен из духовного звания в светское», – справедливо заметил один из современников Лаксмана.

Действительно: естествоиспытатель получил звание профессора химии и экономии вместе с предложением возглавить легендарную Императорскую химическую лабораторию, а чуть позднее – академика Петербургской Академии наук. Стокгольмские коллеги сделали его своим действительным членом и вторым после Михаила Васильевича Ломоносова из числа российских ученых. Его также избрали членом русского Вольного экономического общества (ВЭО), способствовавшего выявлению и освоению природных богатств страны. На протяжении многих лет профессор исправно консультировал, писал рецензии, читал лекции, воспитывал учеников, вел обширную переписку и серьезную научную работу, занимался развитием вверенной ему кафедры. Ежедневное перенапряжение сил сказывалось на здоровье, а душа тосковала о свободной жизни «в поле». Однако великие академические экспедиции поглощали массу средств, и у Академии не было денег на дополнительные «вылазки».

Повод для поездки подвернулся только в 1772 году, Лаксман принял предложение командующего артиллерией русских войск Мелиссино занять должность директора Монетного Двора в Хотине. Комиссия Академии наук тоже «дала добро»: работать в Молдавии предстояло один год с условием проведения там естественнонаучных исследований. Исколесив вдоль и поперек только что освобожденные от турок земли Молдавии и Бессарабии, Лаксман в срок вернулся в Петербург.

Э. Лаксман

В последующие годы удалось вырваться в поездки по Северо-Западу России, а также в Финляндию и Поволжье. Это обогатило мировую науку уникальными коллекциями минералов и заметками о геологическом строении указанных территорий.

Основная же работа в Академии все более концентрировалась на изучении и классификации образцов минералов. В частности, все описи материалов, сдаваемых участниками «физических экспедиций» в Кунсткамеру, проводились исключительно при участии Лаксмана.

В 1780 году шведский профессор вдруг исчез из академических стен: мировая знаменитость проявила мелочное «непослушание» сумасбродствующему директору Домашневу, и в воспитательных целях – в назидание уже сложившейся оппозиции, его «выключили» из списка «состоящих при Академии наличных академиков».

Несправедливость ранила, но сочувствующие из высшего дворянства «пробили» назначение Лаксмана на должность помощника командира Нерчинских заводов. Он был искренне рад. Для старого «вояки» это означало возвращение в «родные пенаты»: Сибирская земля с момента первого знакомства «не отпускала» сердце путешественника. Неожиданная ссылка оказалась даже важнее кафедры в одном из шведских университетов, которую предложили знакомцы в Стокгольме. «Я опять буду находиться далеко от родины, от друзей и ученого мира, но зато могу утешаться рассматриванием редких минералов и собиранием их в таком месте, где надеюсь отыскать разнообразные предметы…», – писал он.

Минута расставания со столицей не была слишком горькой, и летом 1781 года бывший профессор уже исполнял свои новые обязанности за тысячи километров от нее. Обязанности эти требовали частых разъездов, что было привычным и, несмотря на возраст, пришлось по душе. Каждое путешествие щедро одаривало находками: бериллами и аквамаринами с берегов рек Аргунь, Онон, Ингода и Витим, ониксами с горы Яшма, прекрасными штуфами порфира с реки Читы и т. д. Многие из них потом будут радовать глаз великой императрицы в ее «музеуме».

Однако сама работа на новом месте не задалась. Нерчинск XVIII столетия – город каторжников, и нравы были соответствующие. Интеллигентный швед с беспокойным характером, кристальной честностью и обширными познаниями раздражал местные власти. «Поверьте мне, я не прожил здесь ни одного дня без притеснений. Всем моим начинаниям ставилось препятствие», – горевал ученый. И вскоре он уже искал новое место работы.

Должность подвернулась неожиданная: «…Тот же человек, который всего только год тому назад был академиком в Петербурге, вращался в высшем обществе, состоял членом ученых организаций, волей судеб и человеческих трагикомедий оказывается в 1783 г. полицейским чиновником вблизи пустыни Гоби!» – описывал обстоятельства академик Вальден. И только когда произошли благоприятные изменения в руководстве Академии – Домашнева сменила княгиня Екатерина Романовна Дашкова, Лаксман отыграл свои позиции.

Ему не вернули место действительного академика, но подыскали дело по сердцу: с 1784 года, живя в Иркутске, он числился «минералогическим путешественником» при Императорском кабинете с обязанностями поиска и доставки поделочных камней и самоцветов для царских дворцов. Изучение сибирской флоры и фауны, геология и минералогия вновь наполняют дни ученого и приносят радость.

Так, в 1787 году на берегах реки Слюдянки в Прибайкалье ему неожиданно удалось найти «модный» лазурит, опровергнув мнение, что месторождения есть только в Афганистане. Находкой заинтересовалась лично Екатерина II, и вскоре 20 пудов камня направили в Петербург для облицовки одной из зал Царскосельского дворца.

Природа щедро одарила ученого талантами. Как химик-рационализатор сегодня Лаксман смог бы встать в ряды «Гринписа»: еще в свою первую сибирскую поездку он радел за сохранность сибирских лесов и предлагал отменить сжигание древесины при производстве поташа. Важный компонент процесса стекловарения предлагал заменить на сульфат натрия, получаемый из солей сибирских озер.

Во второй приезд ученый перешел от слов к делу, в 48 верстах от Иркутска была основана стекольная фабрика, практиковавшая новые технологии. Компаньоном выступил Александр Баранов, будущий основатель Русско-Американской компании и один из первых правителей русской Америки.

Доклады о своих наблюдениях, достижениях и находках Лаксман регулярно отправлял в Петербург. Однако лично посетить столицу смог только в 1791 году, сопровождая японского мореплавателя и купца Кодою на прием к Екатерине Великой.

В Иркутске издавна находилась целая колония японцев из такого же рода публики, попавшей в город не по своей воле. Причиной появления всегда становились морские штормы, а оттого – и частые кораблекрушения. Выжившие постепенно ассимилировались с местным населением, начинали говорить по-русски, а некоторые даже принимали православие.

Адам Эрикович Лаксман помогал отцу в сборе сведений о северо-востоке Сибири, проводил метеорологические наблюдения, изучал вулканы Камчатки. В 1792–1793 годах возглавил первое русское посольство в Японию. Отец гордился сыном, который оправдал его ожидания. Кроме того, благодаря Адаму после стольких лет служения России ученый получил свою единственную награду – орден Святого Владимира IV степени, но профессор мечтал и о собственной поездке в Японию. Одобрение Государственного совета не сразу, но было получено.

В конце лета 1795 г. Лаксман-старший отправился в свой последний маршрут… Он длился недолго, 5 января 1796 года у ямской станции Дресвянской, в 118 километрах от Тобольска, легендарный профессор скончался. Здесь же, на маленьком кладбище у реки Вагай, его и похоронили.

Когда-то в одной из автобиографий он словно подвел итог своей жизни: «Я жил весьма скромно и уединенно… Я писал мало, никогда не имел покровителей, никогда не просил ничего для себя, имею несколько благородных друзей и порядочную толпу завистников». Однако богатейшее научное наследие выдающегося труженика уже не одно столетие спорит с этой самокритичной оценкой. Сотни результативных исследований, исключительные коллекции минералов, насекомых, растений и раковин, рационализаторские достижения в сфере химии и физики, уникальные данные метеорологических наблюдений делают его одним из самых выдающихся личностей XVIII столетия и прославляют его вторую Отчизну.

Дважды командор, любивший мороженое

Звезда этого человека взошла на небосклоне европейской политики столь же внезапно, как и закатилась. Благодаря графу Литте далекая Мальта на короткое время пополнила собой список российских губерний. Однако его «прыткость» не устраивала ни Францию, ни ее «закадычного врага» Англию, ни, наконец, сторонников традиционных ценностей в самой России. Тягаться со столь могущественными врагами Юлию Помпеевичу оказалось не под силу…

Джулио Ренатус Литта-Висконти-Арезе родился в 1763 году в Милане в семье принадлежавшей к «сливкам» итальянской аристократии. Правда, к концу XVIII века могущество этой аристократии уже шло на убыль, а многим ее представителям пришлось поступить на службу к новым хозяевам страны – австрийским Габсбургам.

Именно так, во всяком случае, поступил граф Помпей Литта, ставший не больше не меньше, как генеральным комиссаром австрийских войск в Ломбардии. Своего младшего сына он отдал в Иезуитский колледж Св. Климента, где юноша сразу же продемонстрировал удивительные способности в гуманитарных науках – литературе, истории, философии.

Однако служение музам Джулио не прельщало. В 17 лет он вступил в Орден иоаннитов, а через два года, вместе с другими братьями-рыцарями, уже воевал против турок у берегов Леванта и Пелопонесса. Воспитанник иезуитов оказался прирожденным моряком, и вскоре Литту сделали командором, доверив ему одну из четырех галер Мальтийского ордена.

В 1787 году великий магистр герцог де Роган решил испытать его на другом поприще, послав в Италию инспектировать орденские владения, принадлежавшие великому приорству Ломбардскому. В реальности, кроме финансовой, его миссия имела и определенную дипломатическую подоплеку. Россия и орден сближались на почве совместной борьбы с турками, однако контактам мешали тогдашние союзники Порты – французы. Магистру Рогану ссориться с Францией не хотелось, и все переговоры велись на нейтральной итальянской территории. Так или иначе, но братья-рыцари представили русским имевшиеся у них карты Средиземного моря и даже согласились «помочь кадрами». На просьбу Екатерины II прислать ей «сведущего в морском деле человека» Роган рекомендовал ей Литту как офицера, снискавшего себе «славу и всеобщее уважение»…

В начале января 1789 года Джулио прибыл в Санкт-Петербург, а через два месяца последовал указ о принятии «мальтийского кавалера и тамошнего флота капитан-командора Джулио Литты на русскую службу с чином капитана 1-го ранга, с пожалованием капитаном генерал-майорского ранга».

Так 26-летний мальтийский рыцарь стал самым молодым генералом Российской империи. Конечно же, столь высокий чин достался ему в значительной степени авансом. Отчасти это объяснялось стремлением Екатерины укрепить наметившийся союз с орденом, отчасти – тем, что сам Литта смог «обаять» государыню и произвести нужное впечатление на петербургское общество. Во всяком случае, как писали мемуаристы, «его богатырский рост, мужественная осанка и привлекательная, многообещающая физиономия сразу склоняли всех в его пользу».

В любом случае Юлий Помпеевич (как его окрестили в России) горел желанием оправдать оказанное доверие. Балтийский флот готовился покинуть Кронштадт и, обогнув Западную Европу, войти в Средиземное море, чтобы «устроить туркам новую Чесму». Литта целыми днями решал организационные вопросы: учил матросов и офицеров, руководил ремонтом судов и занимался снабжением.

Однако поход отменили, и вместо турок Балтийскому флоту пришлось воевать с новым противником – шведами. Литта стал фактическим заместителем командующего галерным флотом принца Нассау-Зигена и вместе с ним прославился победой в первой битве при Роченсальме (1789 г.), за которую получил орден Святого Георгия III степени.

Однако за Первым Роченсальмским сражением последовало второе, в котором счастье оказалось на стороне неприятеля.

Эта морская баталия (которую шведы называют второй битвой при Свенскунде) произошла неподалеку от нынешнего финского города Котка 28 июня 1790 года, в день восшествия на престол императрицы Екатерины II. Силы сторон были примерно равны: русские – 273 судна, 1 тысяча орудий и 14 тысяч моряков; шведы – 295 судов, 1 тысяча орудий и 15 тысяч моряков.

Всю ночь перед боем русские галеры передвигались, занимая назначенные позиции. К утру из-за бьющих навстречу волн гребцы оказались совершенно обессиленными. Тем не менее Нассау-Зиген приказал атаковать противника, чьи корабли стояли на якорях, надежно укрытые от непогоды островами.

Поднявшиеся волны сразу же расстроили первую линию русских галер, а затем, когда ветер достиг штормовой силы, наши суда понесло на острова, с которых открыли огонь находившиеся там шведские батареи. В результате русская гребная флотилия потеряла около 7 тысяч человек погибшими и пленными. А для шведского короля Густава III эта битва стала «чудом», которое спасло его родину от почти неминуемой катастрофы.

Войну, которую Россия уже почти выиграла, пришлось закончить вничью, а полководческая репутация Литты и Нассау-Зигена оказалась подмоченной.

Екатерина II, как женщина деликатная, пыталась утешить того и другого, но когда они оба подали в отставку, особо удерживать их не стала. В 1792 году Литта вернулся в Италию и некоторое время жил в Риме у своего брата Лавренция, который к тому времени уже стал одним из приближенных Папы Римского.

В 1794 году Юлий Помпеевич вторично приехал в Санкт-Петербург, на сей раз в качестве полномочного министра (посланника) Мальтийского ордена. Миссия, стоявшая перед ним, заключалась в том, чтобы разрешить затянувшийся еще с XVII века спор о так называемом Острожском наследстве.

Речь в данном случае шла об одном из приорств ордена, на доходы которого претендовали крупные польские феодалы. После того как Речь Посполитая исчезла с карты Европы, судьба «наследства» зависела от воли Екатерины, но она вовсе не торопилась с ответом…

Все изменилось с восшествием на престол ее сына Павла I, еще с детства являвшегося поклонником мальтийских рыцарей. Зная об этом, Литта решил использовать ситуацию и устроил своеобразную театральную постановку.

И вот однажды утром в ворота Гатчинского дворца въехали запыленные кареты с утомленными лошадьми и гербами Мальтийского ордена на дверцах. Сами кареты были запачканы умышленно, а лошадей загнали специально. Столь же искусственно выглядела и речь, которую вышедший из кареты Литта произнес перед императором: «Странствуя по Аравийской пустыни и увидя замок, мы узнали, кто тут живет…».

Все это смахивало на эпизод из «Дон Кихота», но произвело на Павла I большое впечатление. Как следствие, император вернул ордену доходы с Острожского приорства и даже увеличил их в 2,5 раза (до 300 тысяч злотых).

Далее события понеслись галопом. В январе 1797 года следует особая Конвенция об учреждении Великого приорства Российского из десяти командорств, которые «исключительно могли быть даруемы русским подданным». И наконец, в октябре 1798 года, уже после захвата Мальты французами, Павел I становится магистром Мальтийского ордена, а сам остров провозглашается «Губерниею Российской империи»…

В 1798–1799 годах в Санкт-Петербург доставили главные святыни Мальтийского ордена – правую руку Иоанна Крестителя, частицу Животворящего Креста Господня и Филермскую икону Богоматери, написанную, по преданию, апостолом-евангелистом Лукой на Родосе. Эти реликвии первоначально находились в Воронцовском дворце на Садовой улице (там же, где проходили и заседания капитула Мальтийского ордена), а затем были поднесены Литтой императору Павлу I.

Три святыни хранились в Гатчинской придворной церкви, но в 1919 году, при отступлении от Петрограда армии Юденича, белогвардейцы вывезли их в Югославию. В настоящее время они находятся в Цетинском монастыре на территории Черногории…

Однако вернемся к событиям 1799 года, когда Юлий Помпеевич находился на пике известности и влияния.

Можно сказать, что идея включения Мальты в состав России являлась его любимым детищем, и с какого-то момента уже невозможно было понять, на кого он, собственно, «работает» – на орден или на русского императора.

Во всяком случае, чтобы продемонстрировать свою преданность Павлу! сам Литта принял русское подданство и был тут же осыпан наградами. Государь пожаловал ему одно из десяти командорств (приносившее 10 тыс. руб. дохода) и присвоил графский титул. Так что теперь Юлий Помпеевич стал дважды графом – российским и итальянским. И дважды командором, поскольку одно командорство у него уже имелось на далекой Сицилии. Кроме того, Павел I создал новый гвардейский полк (Кавалергардский), которому отводилась роль личной охраны великого магистра, и первым шефом этого полка тоже стал Юлий Помпеевич…

Но главное, конечно же, заключалось ни в титулах и атрибутике, а в том влиянии, которое Литта оказывал на русского императора. Не без его участия в мозгу государя созрел замысел объединить все военные и духовные силы Европы для «крестового похода» против революционной Франции. Впрочем, мечты Павла I простирались еще дальше: он уже видел себя объединителем двух Церквей – Католической и Православной, и даже подумывал о том, чтобы занять место Папы Римского.

Ю.П. Литта

Е.В. Скавронская

Реализовать свой великий план император рассчитывал при помощи двух католических «ударных отрядов» – Мальтийского ордена и Ордена иезуитов. И именно поэтому двумя чуть ли не самыми приближенными к Павлу I лицами в конце 1798 – начале 1799 годов становятся два брата Литты – Юлий Помпеевич и его старший брат Лавренций, представитель Папы Римского в Петербурге…

Конечно же, замыслы императора были слишком необычным, а дальнейший ход событий в Европе сделал их попросту невыполнимыми. Сначала англичане отбили Мальту у французов, но не проявили никакого желания уступать остров России. Павел I обиделся и начал дружить с Наполеоном, а идея «крестового похода» оказалась похороненной. Одновременно в Санкт-Петербурге активизировались такие русские сановники, как Ростопчин, которых тревожило слишком большое влияние братьев Литты на государя.

Именно благодаря интригам Ростопчина в марте 1799 года старшего удалили от Двора, а младшего уволили со службы и выслали в принадлежавшую ему деревню. И хотя переменчивый император в сентябре вызвал Юлия Помпеевича обратно в Петербург, ситуация при Дворе и в мире уже изменилась настолько, что он даже не стал пытаться дважды войти в одну и ту же воду.

То, что такое решение было правильным, подтвердили дальнейшие события. Павел I погиб от рук заговорщиков, а сменивший его император Александр I, хотя и принял титул протектора (покровителя) иоаннитов, Мальтой совершенно не интересовался. В конце концов в 1817 году деятельность ордена на территории России была свернута. Фактически это означало крушение всех замыслов Юлия Помпеевича, но он, кажется, уже считал подобный оборот событий неизбежным. Остаток жизни Литта прожил в России, причем прожил так, как и подобает настоящему аристократу – в свое удовольствие.

Еще в те дни, когда Юлий Помпеевич находился в фаворе, Павел I женил его на вдове Екатерине Васильевне Скавронской (урожд. Энгельгардт), которая, по словам современников, была «прекрасна собою» и имела «добрую душу и чувствительное сердце».

Тем не менее законных наследников Литта не имел, хотя, по отзывам тех же современников, «пользовался любовью прекрасного пола». Что же касается незаконных детей, то у него были дочь и сын от некоей француженки. Сын по внешности очень напоминал отца и под псевдонимом Аттил (что справа налево читается как Литта) сделал карьеру на театральной сцене. Кроме того, у Юлия Помпеевича был роман с собственной падчерицей, а ее дочь Юлия Самойлова внешне слишком уж напоминала второго мужа своей бабушки.

Все эти шалости никак не вредили популярности Литты в обществе. При императоре Александре I он снова блистал при Дворе и даже заседал в Государственном совете. Однако большую часть времени Юлий Помпеевич занимался хозяйством. Здесь он добился поистине удивительных успехов, поскольку доходность имений возросла, а благосостояние крестьян повысилось. На его иждивении жили около 500 крепостных, а в неурожайные годы Литта безвозмездно снабжал крестьян зерном и топливом, строил им избы и заводил фабрики, чтобы дать беднякам дополнительный заработок.

Сам Юлий Помпеевич не любил роскоши, но был не чужд обычным земным радостям – таким, например, как мороженое. В предчувствии скорой смерти он приказал подать себе целых 10 порций, заметив: «Еще вопрос, можно ли будет полакомиться там, на небе!»

Скончался граф Литта 26 января 1839 года в Санкт-Петербурге в своем доме на Большой Морской улице. Все состояние он разделил между графиней Самойловой, двумя незаконными детьми и различными благотворительными учреждениями.

Его предполагаемая дочь, Юлия Павловна Самойлова (1800–1875), одна из самых известных русских красавиц XIX века. По матери она принадлежала к династии Скавронских, ведущих свою генеалогию от родственников Екатерины I, по отцовской же линии была внучкой графа Палена – главного убийцы Павла I.

Разведясь в 1827 году со своим первым мужем полковником Николаем Александровичем Самойловым, графиня кружила головы своим многочисленным поклонникам. Александр Пушкин посвящал ей стихи, а его более удачливый соперник – художник Карл Брюллов, увековечил ее на нескольких своих полотнах (два парадных портрета, «Последний день Помпеи», «Итальянский полдень», «Вирсавия»).

На летние месяцы усадьба Самойловой в Графской Славянке становилась главным местом великосветской жизни, что очень раздражало императора Николая I. Устав от сплетен и зависти окружающих, графиня в 1847 году переселилась в Италию, купив дом в Милане и виллу на озере Комо. Впоследствии она еще трижды выходила замуж, но все браки оказались неудачными. Скончалась Юлия Павловна в еще одном своем имении – Груссе, под Парижем.

Что ж, если речь идет действительно о дочери графа Литты, то доживать свой век итальянке действительно пришлось на исторической родине.

Гонимый баловень монархов

Казалось, ничто не предвещало Густаву Морицу Армфельту благополучного финала. Склонность к интригам и авантюристичный характер сулили ему плаху, тюрьму или как минимум ссылку с унылой и скорбной старостью. Но ничего подобного, будучи приговорен на родине к смертной казни, бывший любимец короля Густава III снискал расположение царя Александра I и, обустроившись при Российском дворе, начал рулить северной политикой, причем не лучшим для России образом. Зато для финнов этот швед является одним из создателей их государственности.

Условия, в которых формировалась его личность, вполне типичны для тех нескольких десятков семейств, представители которых составляли элиту входившего в состав Швеции Великого герцогства Финляндского.

Появившись на свет в одном из фамильных владений в местечке Юва (провинция Мартилла) Густав провел вполне безмятежное детство, закончившееся после того, как в 13-летнем возрасте родители отдали его в Академию города Або. Года через полтора мальчик понял, что грызть гранит знаний – занятие скучное и не сулящее быстрого карьерного восхождения. Родители без малейших возражений перевели его в Кадетскую школу Карль-скрунны, откуда Густав Армфельт вышел с эполетами прапорщика. Не торопясь, но и не задерживаясь он поднимался по служебной лестнице и в 20-летнем возрасте получил звание лейтенанта.

Неожиданности начались в следующем году, когда Густав навлек на себя неудовольствие начальства, фактом участия в запрещенной для офицеров дуэли. И хотя все остались живы и здоровы, а сами участники отделались выволочками, Армфельт, возможно, слишком поспешно решил, что в ближайшее время чинов и наград ему не дождаться. С другой стороны, не исключено, что, якобы имевшие место неприятности на службе были всего лишь поводом попросить отпуск и поучаствовать в начавшейся между Австрией и Пруссией войне за Баварское наследство.

Объединившись с еще одним «обиженным» офицером полковником Георгом Магнусом Спренгтпортеном, он уехал в Берлин, поступать на службу к Фридриху Великому. Однако король Пруссии и самый прославленный на тот момент полководец Европы вовсе не нуждался в услугах двух шведских военных, которые вряд ли могли научить чему-нибудь его овеянных пороховым дымом ветеранов.

Получив вежливый, но твердый отказ, Армфельт и Спренгтпортен выехали в Париж, намереваясь переправиться затем в Новый Свет и сражаться за независимость Соединенных Штатов. В столице Франции их пути разделились: Спренгтпортен отправился в Россию, где начал заваливать Царский двор проектами с планами отделения Финляндии от Швеции. Армфельт же напротив порывать со Швецией еще не собирался и напротив решил делать свою карьеру именно на родине.

В Париже Густав с упоением наслаждается светской жизнью, покорив сердце модной актрисы мадемуазель Леклер, родившей ему сына Мориса (1780–1841). Он вообще умел очаровывать женщин и с удовольствием пользовался этим своим талантом.

И все же стремление к удовольствиям не заставляло его забывать о карьере. Осенью 1780 года молодой швед появился на модном бельгийском курорте в городе Спа, где как раз отдыхал король Густав III.

Почти наверняка ни о каком совпадении здесь не было и речи. В Швеции, чтобы хотя бы добиться приема у монарха, Армфельту пришлось бы пустить в ход все свои связи, придумывать для аудиенции подходящий повод. Иное дело неофициальная обстановка: королю уже порядком поднадоели члены его свиты, и он был не прочь пообщаться с соотечественником.

Наш герой пустил в ход все свое остроумие, все свое обаяние и на родину возвращался уже в качестве одного из приближенных монарха. Прибывавший в благодушном настроении король присвоил столь занимательному собеседнику звание полковника, приставив его чем-то вроде адъютанта к своему сыну Густаву Адольфу.

И вновь, вместо того чтобы просто наслаждаться синекурой, Армфельт начал замахиваться на большее, став при монархе чем-то вроде советника по международным вопросам. В этот период Густав III вынашивал планы сближения с Россией и даже инициировал встречу с Екатериной II во Фридрихсгаме (Хамине).

Увы, на одном из парадов король очень неудачно свалился с лошади, сломав себе руку. Увидев его с гипсом, царица усмехнулась и чуть позже заметила приближенным, что «Карл XII, по крайней мере, старался не падать на виду у своего войска». Такой человек казался ей очень сомнительным приобретением в качестве союзника, и намечавшийся русско-шведский альянс не состоялся.

Однако, несмотря на очевидный провал встречи, сопровождавший Густава III Армфельт имел полное основание быть довольным: король произвел его в камер-юнкеры (что соответствовало званию генерал-лейтенанта) и взял с собой в длившееся почти год путешествие по Германии, Италии, Франции, которое продолжалось до 1784 года.

По возвращении монарший наперсник стал Директором Королевских театров – должность весьма важная при государе, считавшем, что «вся жизнь театр, а мужчины и женщины лишь актеры».

И наконец, Густав III был настолько благосклонен, что устроил брак своего любимца с красавицей Хедвигой Ульрикой Де ла Гарди (1761–1832). Через нее Армфельт породнился сразу с двумя знаменитыми семействами – Де ла Гарди и Стенбоков, войдя в самый высший и узкий слой скандинавской аристократии.

Да, пока еще он не министр, но в качестве фаворита степень его влияния на государственные дела постоянно возрастала.

1788 год открыл в биографии Армфельта главу бранных подвигов. Плечом к плечу с обожаемым монархом он участвовал в неудачном вторжении на русские территории, которое было прервано мятежом дворян-оппозиционеров в Аньяле.

Столкнувшись с неповиновением армии, король отбыл в Стокгольм, а верных сподвижников разослал по провинциям собирать сторонников. Армфельт отвечал за провинцию Дасланд, где сформировал отряд из крестьян, во главе которых прибыл в столицу как раз к открытию очередной сессии Риксдага.

Внушительная демонстрация силы заставила депутатов принять «Акт единения и безопасности», фактически превративший Швецию в полуабсолютистскую монархию.

Аньяльские заговорщики капитулировали и частью эмигрировали, другие – принесли повинную голову.

В 1789 году война против России возобновилась и шла на суше с переменным успехом. Поступивший на русскую службу Спренгтпортен был вынужден сражаться с егерями из сформированной им же финской Саволакской бригады и получил ранение в битве при Порасальми. Отправляясь на лечение, он ворчал: «Свои же собаки покусали».

Его знакомец Армфельт в эти дни командовал сборным шведско-финским отрядом, выиграв два боя при Партакоски и Кярнякоски.

3 июля 1790 года он одержал еще одну победу в Савитайпале, но также был ранен и на пару недель вышел из строя.

Отдых, впрочем, оказался недолгим, король назначил его руководителем шведской делегации на мирных переговорах. Подписанный им Верельский договор фактически сохранил статус-кво в отношениях Швеции и России, принеся Армфельту сразу два ордена – шведский Серафимов и финский Меченосцев.

Судя по всему, Армфельту доставляло удовольствие пробовать себя в разных видах деятельности. Успешно дебютировав на дипломатическом поприще, он начал курировать отношения с Россией, доведя дело до Дротинг-хольмского трактата (1791 г.). Две считающиеся историческими врагами северные державы стремительно двигались к военно-политическому союзу.

Внешнеполитические заботы отнюдь не отвлекали Армфельта от дел внутренних. Открытие очередной сессии Риксдага в Евле он встретил в качестве командующего расположенными вокруг города войсками. Чувствуя за своей спиной поддержку штыков, он вел себя во время посещений Риксдага весьма уверенно, и в ряде случаев даже более нагловато, чем Густав III, что дало основание депутатам называть его «вице-королем» Швеции. Но упиваться своим положением ему довелось недолго.

Смерть столь любившего театральные эффекты монарха обставили по законам классической трагедии: предательский выстрел в спину, триумф над врагами и кончина на руках верных соратников.

Далее началась комедия со сварами между сподвижниками, жаждущими получить свою порцию от пирога власти. Как и положено экс-фавориту, Армфельт убедился, что все его могущество базировалось только на одной основе – личном расположении монарха.

Некоторое время он, правда, заседал в Регентском совете, но сам регент, герцог Карл Зюдерманландский, был слишком слаб, чтобы противостоять сторонникам абсолютизма, и те начали вытеснять густавианцев.

Армфельт, в общем-то, мог бы и не жаловаться на судьбу, получив приятную и высокую должность посланника в итальянских королевствах. В солнечном Неаполе никто его особо не тревожил и не мешал наслаждаться жизнью, но он вновь предпочел заняться интригами.

В отправленных им к Екатерине II письмах правившая в Стокгольме партия Густава Ройтерхольма представала совершенно отмороженными «якобинцами», что, конечно же, не могло вызвать у весьма осведомленной русской царицы ничего, кроме усмешки. Однако Армфельт со своим ущемленным честолюбием продолжал делать глупости, призвав русскую государыню в одном из посланий использовать для наведения в Швеции порядка военную силу. Коварными планами он также делился в посланиях к своей любовнице Магдалене Руденшёльд, фрейлине сестры Густава III.

Армфельт сумел заставить даму действовать в качестве сообщника, сделав ее одной из центральных фигур заговора, который с треском провалился. Магдалена Руденшёльд была арестована одной из первых и приговорена к смертной казни, однако наказание заменили на позорный столб и пожизненное заключение.

За самим же Армфельтом в Неаполь отправили спец-группу агентов, поручив арестовать заговорщика.

Однако за разрешением пришлось обращаться к неаполитанским властям, а у некоторых их представителей жены симпатизировали красавцу-скандинаву…

В сентябре 1794 года Армфельт со своим семейством покинул Италию и спустя два месяца оказался в России. На родине ему уже вынесли заочный смертный приговор как изменнику, и Екатерина II вовсе не собиралась портить из-за него отношения со Стокгольмом. С другой стороны, при каком-нибудь повороте в двухсторонних отношениях он мог быть полезен.

Высокопоставленного эмигранта спрятали с глаз долой в провинциальную Калугу, выдав ему паспорт на имя аптекаря Брандта. Бесспорно, это стало самым мрачным периодом в его жизни: отрезанный от Швеции и оказавшийся в совершенно чуждой ему обстановке, он фактически был вынужден бороться за выживание.

На руках у четы Армфельтов было двое детей, дочь Мария восьми лет и двухлетний сын Густав. Еще трое детей умерли в Швеции, не прожив и года. Сразу же после прибытия в Россию у них родился еще один сын Александр, сыгравший при Николае I выдающуюся роль в истории своей родины как статс-секретарь по делам Великого княжества Финляндского. А вот появившийся на свет в Калуге сын Константин умер во младенчестве. Впрочем, супруги утешились появлением еще одного и на сей раз уже последнего своего отпрыска Карла, поставившего в этом поколении семьи Армфельтов рекорд долголетия.

Жизнь в Калуге, бесспорно, способствовала сближению супругов, но вызывала у нашего героя приступы ипохондрии. И можно представить, как он обрадовался, когда достигнувший совершеннолетия король Густав IV даровал ему прощение.

Армфельт получил достаточно значимую должность шведского посла в Вене и снова начал блистать в свете. Зародившийся в это время роман с принцессой Саган продолжался до самой его смерти, что, впрочем, никак не отразилось на его отношениях с супругой.

Время, однако, было беспокойное: в 1804 году Швеция вступила в очередную антинаполеоновскую коалицию и вскоре пожинала роковые плоды этого решения.

Снова взяв в руку шпагу, Армфельт не без успеха отстаивал Померанию – последний клочок шведских владений в Германии. Однако с появлением нового французского командующего маршала Бернадота дальнейшая борьба стала бесперспективной.

Политические противники обвиняли Армфельта в ошибках (большей частью надуманных), фактически устранив его с политической арены. Так что очередная война с Россией обошлась уже без его участия.

Произошедший в марте 1809 года военный переворот позволил Армфельту вновь оказаться на коне, а точнее – в кресле военного министра, и опять-таки это лишь мимолетная улыбка фортуны.

Подписанный 5 (17) сентября 1809 года Фридрихсгам-ский мир лишил Швецию Финляндии, которая теперь уже под именем Великого княжества, вошла в состав Российской империи. Вскоре в Стокгольме появился новый наследник шведского престола, француз Жан Батист Бернадот, ставший после принятия лютеранства Карлом Юханом.

Именно он и определял теперь всю политику Швеции, по собственному усмотрению перетасовывая высших государственных чиновников. Не то чтобы он ненавидел Армфельта, но их заочное знакомство по боевым действиям в Померании вряд ли могло бы способствовать зарождению большой дружбы. И чтобы не ждать, когда его попросят, Армфельт сам подал в отставку.

Почему, потерпев неудачи на родине, Армфельт снова выбрал Россию?

Конечно, предыдущая восьмилетняя эмиграция не располагала к ностальгическим воспоминаниям, но здесь у него остались кое-какие связи. Главная же причина носила сугубо материальный характер, в Финляндии находилось самое крупное и доходное из владений Армфельтов – усадьба Йоенсуу в Халикко.

Приняв российское подданство и присягнув новому государю, отставной дипломат и министр имел честь лично предстать перед Александром I. Далее произошло то же, что случилось в свое время с Густавом III. Монарх попал под обаяние своего нового знакомца.

Конечно, отправляясь на вторую из двух самых важных в своей жизни встреч, Армфельт вряд ли рассчитывал, что царь захочет воспользоваться его знаниями и советами; вокруг Александра и без того крутилось достаточно деятелей, считавших себя специалистами по делам Скандинавии. Наибольшей известностью пользовался, конечно, Спренгпортен, ставший первым российским генерал-губернатором Финляндии. Однако Спренгпортен имел неосторожность поссориться с Аракчеевым, а его преемники генералы Барклай де Толли и Штейнгель предпочитали заниматься чисто военными вопросами.

Г. Армфельт

Дела, касающиеся внутреннего положения Суоми, вершились в Санкт-Петербурге статс-секретарем по делам Великого княжества Финляндского Михаилом Сперанским и пока еще не имевшей председателя Комиссией финляндских дел. Вот тут-то Армфельт и подвернулся на вакантное место.

Волей судьбы он и Сперанский оказались в роли противников. «Светило российской бюрократии» настоял на сохранении за Финляндией всех ее вольностей, рассматривая этот край в качестве своеобразного опытного поля для распространения конституционной культуры на территории всей России. Планы Армфельта носили более приземленный характер: он просто хотел стать чем-то вроде царского наместника в Финляндии, а Сперанский стоял у него на дороге.

Весной 1812 года реформатора сковырнули, прибегнув к изощренным интригам и откроенной клевете (обвинения в шпионаже в пользу Франции). В борьбе со Сперанским объединились такие влиятельные фигуры, как Аракчеев, Балашев, Ростопчин. Взяли в эту компанию и Армфельта.

Возможно, именно в благодарность за поддержку другие сановники отдали ему финляндские дела на откуп. Никто даже не возразил, когда Армфельт представил государю план включения в состав Великого княжества Финляндского Выборгской губернии и других финских территорий, присоединенных к России еще после Северной войны 1700–1721 годов и Войны воспоминаний 1741–1743 годов.

Не протолкни Армфельт своей проект, и в 1917 году не получившей независимость Финляндии остались бы не только Зеленогорск и Выборг, но и Хамина, Лаппеен-ранта, Олавинлинна, да и Зимней войны 1939-1940-х годов наверняка не было бы.

За что не любят Армфельта российские историки, вполне понятно, однако историки шведские и финские его тоже не очень-то жаловали.

Шведы считают, что Армфельт закладывал основы самостоятельной финской государственности, что способствовало окончательному отрыву Суоми от «Матери-Родины». Финны же слишком долго принимали за чистую монету его верноподданнические заявления в адрес Александра I…

Между тем близкие к нашему герою мемуаристы рассказывают, как в июле 1812 года он спешил в Або, где должны были встретиться Бернадот и Александр I с одной целью: убедить Бернадота обуславливать нейтралитет со стороны Швеции только одним условием – возвратом Финляндии. В условиях начавшейся войны с Наполеоном царю, наверное, пришлось бы согласиться…

Когда Армфельт прибыл, выяснилось, что встреча двух лидеров уже состоялась, и тогда он, чуть ли не рыдая, воскликнул: «Все пропало!».

На самом деле его отношение к России, несмотря на все полученные благодеяния, было, мягко говоря, враждебным. Описывая родственникам успехи наполеоновской армии, он выражал уверенность, что «этих варваров наконец-то проучат», красочно высказывался по поводу нашей лени и глупости.

Но вот осенью, когда военной счастье переменилось, находившийся при Главной русской армии Армфельт уже выражал восторг по поводу «великого счастья принадлежать к этой доблестной нации» (имея в виду ни какую-нибудь другую нацию, а русскую) и с гневом обрушивался на финских дворян, которые не желают послужить своей новой родине.

Что это было? Лицемерие, беспринципность или искренняя переоценка ценностей? Пожалуй, все-таки второе…

Скончавшийся 19 августа 1814 года в Царском Селе Армфельт был достойным сыном предыдущего, XVIII столетия. Подобно многим другим детям века Просвещения, он спешил жить и чувствовать: интриговал (считая себя человеком честным и открытым), любил женщин (оценивая себя как примерного семьянина), храбро сражался (ни видя в этом ничего выдающегося) и с чистой душой проникался именно теми политическими убеждениями, которые на данный момент были выгодными именно для него лично.

Черта очень удобная и вполне естественно сформировавшаяся у человека, придерживавшегося правила: «Бери от жизни все, пока можешь».

А вопрос о том, какому монарху и какой родине (Швеции, Финляндии или России) он служил по-настоящему, по-прежнему остается открытым.

Венгерский Орлов

Не было в России царя или царицы, которые не имели бы «любимчиков». Особенно много фаворитов «подарило» Империи XVIII столетие – век дворцовых переворотов. Среди лидеров екатерининской поры – могучие и талантливые Орловы. «И хоть интрижек и историй ⁄ Орлы плели густую сеть», стране они послужили на совесть. Так же, как и их кратковременный однофамилец, Иван Семенович Орлай, венгр по происхождению, значившийся Орловым в период с 1791 по 1797 год. Фаворитом ни Екатерины, ни сменивших ее сына и внуков он не стал. Но благосклонность заслужил и внес немалый вклад в развитие российской медицины и педагогики.

В Петербург из Венгрии Янош Орлай приехал безо всякого приглашения, как и многие западные ученые, он искал лучшей доли. Отечество не спешило помочь раскрыться природным талантам, юноша не смог найти им применения в Австрийской империи, на территории которой находилось родное Закарпатье. Прекрасное образование, знание современных и древних языков и, наконец, личные качества – трудолюбие и любознательность, позволяли претендовать на большее, нежели занимаемое положение преподавателя низших классов в Велико-Карловской гимназии. Но политика национального гнета, практикуемая правительством, обусловила уязвимое положение закарпатских славян-русинов в целом, и Яноша Орлая, в частности: перспективную должность учителя высших классов в Пештском университете получил кто-то другой. Ответом в действии стало решение «когда я русин, так поеду в Русь», и новая страница в жизни – как и хотелось, на Российской земле.

В столице Орлай появился 8 марта 1791 года. Пару месяцев потребовалось, чтобы стать стипендиатом Петербургского медико-хирургического училища и одновременно стажером Генерального сухопутного госпиталя, правда, под звучавшей по-русски фамилией Орлов. Работа в самом крупном госпитале государства обеспечила проживание и учебу, результатом которой стало получение права врачебной практики и должность помощника ученого секретаря Медицинской коллегии.

Обширные функции учреждения и небольшой штат требовали внимательности и расторопности, и тут новоназначенный сотрудник оказался на своем месте. Своим рвением Орлай обратил на себя внимание придворного лекаря Екатерины II Якоба Виллье, и он оказал содействие в дальнейшем обучении в Вене с целью «усовершенствования в медико-хирургических науках».

По возвращении доктор вступил в прежнюю должность помощника ученого секретаря и стремительно понесся вверх по карьерной лестнице; как итог – получение звания гоф-хирурга при Дворе императора Павла I и завистливые взгляды недоброжелателей. Статусное положение еще более упрочилось после мартовского переворота 1801 года, судьбоносную ночь с 11 на 12-е число Орлай провел на дежурстве у тела убитого самодержца. Это принесло внушительное вознаграждение в 1000 рублей, почетное звание придворного советника, а впоследствии – должность первого заместителя лейб-медика (т. е. личного) Александра I.

Пользуясь открывшимися возможностями, в 1803 году Янош (Иван Семенович на русский лад) представил попечителю учебного округа Николаю Николаевичу Новосильцеву проект «Записка гоф-хирурга Орлая о некоторых карпато-русских профессорах», где высказал соображения по поводу пополнения научных кадров в университете. Ратовал за земляков, упирая на уровень знания русского языка (и возможность «излагать науки по-русски»), их заслуги, и умение через труды быть благодарными: «…Таковое со стороны России к ним доверие примут с… радостию». К мнению прислушались, Михаил Балугьянский, Василий Кукольник, Петр Лоди и другие практикующие ученые разных областей знания получили вызов в Петербург и в дальнейшем славно потрудились на благо российской науки.

К этому времени подрос и научный авторитет Яноша Орлая: медицина, минералогия, ботаника, археология и история – круг дисциплин, где удалось проявить себя. Множественные путешествия обогащали связями с научным миром и оставляли достойный след в коллекциях разной направленности, желание не только показывать и рассказывать, но и делиться собранным, вызывало уважение. Подаренные коллекции «работали» на благо просвещения, способствуя развитию разных областей знания: будь то «собрание птиц из перьев, искусно сделанных» для столичного Педагогического института, или «собрание редких рукописей, касающихся до истории медицины в России» для Общества соревнования врачебных и физических наук.

Среди «просвещенных» друзей Орлая этого периода – Иоганн Вольфганг Гёте, знаменитый немецкий поэт, а по должности куратор Йенского университета. Минералогия, ботаника и анатомия стали сферой общих интересов и основанием для плодотворного общения, в ходе которого ученый преподнес в подарок коллекцию сибирских минералов и других редкостей, а основанное стараниями Гёте Минералогическое общество города Йена взяло исследователя «под крыло».

Со временем Орлай стал членом и других научных сообществ – в России и за рубежом, получив почетную степень доктора философии в Кёнигсбергском университете и доктора медицины в Дерптском. Западные «отцы науки» в дипломах предпочитали прописывать его фамилию на европейский лад, и Орлов официально снова стал Орлаем.

В эти годы ученый достойно проявил себя в переводах с латыни и публикациях Медицинской коллегии «Observationes medicochirurgorum Ruthenici Imperii», а также в работе одного из первых изданий медицинской периодики в России «Всеобщего журнала врачебной науки».

Авторитет и заслуги сделали Орлая ученым секретарем Медико-хирургической академии – с июля 1808 года, Александр I возвел ее в ранг «первых учебных заведений Империи», и она получила права Академии наук с возможностью избирать своих академиков – «мужей отличных знаниями в науках до медицины относящихся». Орлай принял деятельное участие в составлении ее Устава и в целом приложил старания к дальнейшему успешному развитию. Он также занимался подбором иностранных врачей, по запросу Академии и не только. Так, например, вербовал медицинские кадры для работы на Урале в сфере горнодобывающей промышленности.

Карьера складывалась, но баловнем судьбы доктор не стал, проблем хватало. Весной 1814 года по причине влажного и холодного столичного климата он тяжело заболел. Ситуацию усугубили финансовые проблемы – Орлай полностью обанкротился, одолжив все средства неплатежеспособному товарищу Ивану Мещерскому. «Крайне расстроенное состояние здоровья» вынудило взять отпуск, который он провел в Гомеле. Окончательно поправиться даже за два года не удалось, и по возвращении Орлай не смог полноценно работать. Это привело к обострению отношений с президентом Медико-хирургической академии Виллие и разрыву с учреждением.

Что минуло, то сгинуло, по приглашению Александра Григорьевича Кушелева-Безбородко ученый покинул столицу и уехал в солнечную Украину, в Нежинск, правда, со статусом академика и академической пенсией. Попытка устроиться в Москве на медицинском факультете университета, принять кафедру и звание астронома-обсерватора стараниями Виллие не удалась: удобство иметь талантливого помощника при себе «по совершенному знанию им латинского языка и по обширным по врачебной науке сведениям» возобладало над гуманизмом работодателя.

Около 30 лет жизни отдал Орлай делу развития медицины в России. В 1821 году, уже увенчанный сединами, он сменил медицинское поприще на педагогическое, но не изменил себе – остался верен идеологии просвещения. В Нежинске он занял должность директора Гимназии высших наук князя Безбородко, Устав которой вполне импонировал его прогрессивной натуре.

«Цель учреждения сего заведения… состоит в том, чтобы в Малороссийском краю доставить всем и особенно неимущим дворянам и другого состояния жителям удобность при воспитании их детей в благочестивых правилах, приобресть сведения в языках и общих науках… служащих приуготовлением юношества на службу государству». Конечно, в своих педагогических сочинениях 1820-х годов Орлай больше ратовал за бессословное школьное образование, нежели конкретно за интересы дворян, но отстаивание подобных идей после декабря 1825 могло дорогого стоить, и общая нацеленность школы на службу Отечеству в целом вдохновляла.

Иван Семенович возглавлял гимназию на протяжении пяти лет, поощряя в своих воспитанниках «борьбу разума и добродетелей против невежества и зла». Один из учеников удивлялся, как «этот, по-видимому, слабый, раздражительный, странный начальник умел снискивать любовь к себе детей почти неограниченную», да так, что «юношество ровнялось, укладывалось в благородные формы, лезло, рвалось быть образованным, даже ученым». Среди известных выпускников того времени – украинский поэт Евгений Павлович Гребёнка, профессора Петр Григорьевич Редкин и Василий Федорович Домбровский и, конечно, писатель Николай Васильевич Гоголь. Родителей последнего директор хорошо знал и состоял в переписке, изредка сетуя на леность талантливого отпрыска.

И.С. Орлай

Как и многих в гимназии, Гоголя смущала строжайшая дисциплина, доходившая до невыносимого однообразия; поэтому нарушал, сбегал с уроков, но «всегда выходил из беды сух». Зато годы учебы зародили в нем интерес к истории Украины, что, в частности, отразилось в описании обычаев и сказаний закарпатских русинов в повести «Страшная месть».

«Просвещенья дух» затронул и первые литературные опыты, как в прозе, так и в стихах. Миру были явлены баллада «Две рыбки», трагедия «Разбойники», повесть «Братья Твердиславичи» и ряд других произведений. Когда с легкой руки Орлая в гимназии начал действовать школьный театр, Николай частенько участвовал в инсценировках. О постановке «Недоросля» однокашник писателя вспоминал: «Ни одной актрисе не удавалась роль Простаковой так хорошо, как играл эту роль шестнадцатилетний Гоголь».

Тщательный подбор учителей, порядок во всем, внимание к мелочам и одновременно демократичная атмосфера в гимназии дали плоды; это «святилище наук» стало престижным, а успешный директор получил чин действительного статского советника и при встрече титуловался «Ваше превосходительство».

Четвертого сентября 1826 года указом Сената Орлая перевели на должность директора Одесского Ришельевского лицея. Возможно, инициатива исходила от самого Ивана Семеновича и причиной стало «низменное положение города Нежина, особливо гимназии, окруженной гниющими болотами [что] подействовало на изменение… здоровья» не в лучшую сторону. Однако современники вспоминают и общее непростое положение дел в гимназии, где, не имея поддержки, «директор бился с утра до ночи как рыба об лед».

Благодаря усилиям Ивана Семеновича и его большому педагогическому опыту лицей, как и Нежинская гимназия, стал понемногу набирать статусность; позднее на его базе вырос Новороссийский университет. Но просветитель-энтузиаст, к сожалению, этого не застал, 27 февраля 1829 года Орлай неожиданно скончался.

«Родом карпатороссиянин, из венгерских словян», как говорил о себе Иван Семенович, прожил талантливую жизнь, внеся свой неоценимый вклад в дело просвещения и науки России.

Наш русско-одесский Ришельё

Арман Эммануэль Софи-Септимани де Виньеро дю Плесси, граф де Шинон, герцог де Ришельё, известный в России как Эммануил Осипович де Ришельё, был представителем знатного французского рода. Его предки неплохо потрудились, взбираясь по аристократической карьерной лестнице, и удачными брачными союзами вкупе с почетной службой королю наполнили фамилию многочисленными «де» и «дю». Среди них был и ненавистный Дюма кардинал Ришельё, прапрадедушка Эммануила Осиповича, на генном уровне передавший далекому отпрыску стремление быть верным избранному делу и честно исполнять свой долг.

Потомок злодея из «Трех мушкетеров» хорошо послужил сразу двум державам – родной прогрессивной Франции и «дикой» России. Лучшие годы прошли вдали от отчего дома, и на то было несколько причин.

Первое обстоятельство касалось событий, которые происходили во Франции в конце XVIII века. Здесь набирала силу Великая Французская революция, «флаг свободы водружен» и страну лихорадило от бесконечных бунтов, восстаний и заговоров. Сам Арман Ришельё не был ни революционером, ни контрреволюционером; политические баталии его мало занимали. Но в такой атмосфере ему, как представителю семьи, близкой к шатающемуся трону Людовика XVI, жилось неспокойно.

Кроме того, душа тосковала по настоящему делу. Рано оставшись сиротой без матери, Арман получил прекрасное образование в колледже Дю Плесси при Сорбонне, отличавшемся к тому же строгостью принципов и чистотой нравов. На пользу пошел и двухлетний образовательный тур по Европе. Знатное происхождение уже к 17 годам подарило высокую придворную должность камергера; чуть позже – чин младшего лейтенанта Драгунского полка. Однако ж фальшь большого света, лакейский быт, пусть и в королевской спальне, а также «служба» в полку, которого в глаза не видел, не прельщали. Даровитый интеллектуал скучал.

Не было и личного счастья. Еще в 1782 году влиятельный дед, маршал Ришельё, присмотрел Арману богатую невесту среди дочерей маркиза де Рошешуара. После венчания по решению родственников молодожены на два года расстались: слишком юны. Но произошло непоправимое – Розалия заболела, срослись грудные позвонки, и фигура сильно деформировалась… Клятва у алтаря много значила для «юного Ромео» – развода не было, но и жить с горбатой «Джульеттой» он не смог. Редкие встречи заменяли регулярные письма, и уважение к «дорогому другу» прошло через всю жизнь Ришельё.

Попытка примкнуть к австрийской или русской армии в ходе войны с Турцией в 1787 году и «покрыть себя славой» закончилась неудачей, король не разрешил покинуть Францию. Но когда обстановка в Париже накалилась до предела, Арман вновь вспомнил о России. Здесь все еще шли бои с «османскими воронами», кроме того, Швеция, поддерживаемая Великобританией, Голландией и Пруссией, в 1788-м также начала военные действия против русских, мстя за прошлые неудачи.

«…Я льщусь, что Ваша светлость позволит мне стать свидетелем своих успехов и участвовать в ближайшей кампании…», – торопливые строчки письма Ришельё предназначались наместнику Новороссии, опытному военачальнику князю Потемкину-Таврическому. Запрос одобрили, и в статусе добровольца русской армии юноша принял боевое крещение в операции по взятию Измаила, получил звание генерал-лейтенанта, Георгиевский крест IV степени и золотую шпагу за храбрость. По личным причинам (умер отец) Арман не смог сразу продолжить службу под российским флагом, но, уладив дела, приехал в Петербург.

У него было приглашение и заграничный паспорт, в то время как многие его соплеменники просто бежали из Франции – в Германию, Америку, Великобританию и т. д. В России – безопасно, удаленная от французских границ, она могла равнодушно относиться к угрозам революционного правительства. Здесь сердечно встречали, в изгнанниках видели представителей утонченной французской культуры, имевших рекомендации принимали на государственную службу, где удобно было переждать бурю с надеждой со временем вернуться домой.

По прибытии в столицу Ришельё попытался принять участие в судьбе тех, кто испытывал трудности на временной родине. В частности, он инициировал разработку крымского проекта: с благословения Екатерины II на территории Причерноморья планировалось расселить 6 тысяч пехотинцев эмигрантской армии принца Конде, двоюродного брата Людовика XVI.

Сотни тысяч гектар приазовской земли становились русским домом для французских вояк с расселением в деревнях по принципу «сорок мушкетеров-дворян и двадцать мушкетеров-недворян» в каждой. Беглым аристократам гарантировались российские дворянские титулы, а всем переселенцам – свобода вероисповедания, земля, скот и жалованье. Губернаторство в крае Ришельё оставлял за собой.

Идея колонизировать чужую землю для чужого народа вместо продолжения борьбы за монархические идеалы на родине роялистам не понравилась. К тому же территория лежала далеко от столичного Петербурга и развивающейся Москвы, не хотелось оказаться на обочине важных событий. «Они предпочитают питаться черным хлебом и пить одну воду, но сражаться весной», – отрапортовал герцог императрице в январе 1793-го. Сам Ришельё выбрал компромисс, он остался при эмигрантской армии, но на должности военного агента России. Боевые походы последующих лет порядком его потрепали, и в 1795 году он вновь приехал в столицу.

На этот раз Екатерина II и приближенные приняли его весьма холодно: отвергнутая щедрость русского правительства по отношению к военным беженцам породила обиду. «Способ обращения со мной должен показать французам, что им надеяться не на что», – написал Ришельё своему другу Андрею Разумовскому.

У самого же Армана оставалась надежда только на Россию, на родине имущество семьи конфисковали «в возмещение убытка нации, вынужденной вести войну для защиты Конституции», жена оказалась в тюремных застенках. Знакомец давнего друга Ланжерона – граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский – помог получить чин полковника в своем Кирасирском полку, и какое-то время Ришельё спокойно служил под Ковелем.

В 1796 году кончина Екатерины и графа-покровителя спутала карты: Павел I хоть и повысил Эммануила Осиповича по службе, но в силу переменчивого характера не нашел общего языка с гордым французом. Тому же претила муштра и «наука парадов», что в глазах императора было серьезным недостатком. В один из дней известие о генерал-майоре, тушившем пожар наряду с рядовыми кирасирами, вызвала особенную ярость императора, тогда Арман подал в отставку и уехал в Польшу.

С воцарением Александра I начался новый этап служения Ришельё России – уже не на военной, а на гражданской службе. Император, «любезный и привлекательный человек», снова вызвал француза в столицу, щедро одарил деньгами и землями, а также предложил стать градоначальником Одессы в новообразованной Николаевской губернии. Вопрошаемый согласился – это «удачная возможность уплатить долг Императору, заслужить доброе отношение со стороны французского правительства и дать время уладиться… делам во Франции».

Начало Одессе было положено в 1794 году, еще до приезда Ришельё, по приказу Платона Зубова, генерал-губернатора Новороссии, потрудился Иосиф де Рибае – еще один иностранец на русской службе. Строительство города-порта стало мерой защиты от возможного очередного нападения со стороны Турции – новые границы нужно защищать. Дополнительная база российского флота на Черном море (первая находилась в Севастополе) решала вопрос. К тому же Одесские морские ворота открывали перспективы и для развития торговли.

К марту 1803 года, когда 36-летний Ришельё прибыл к месту назначения, Одесса успела заслужить славу «помойной ямы Европы» и «республики жуликов». Не имевшему никакого опыта администрирования градоначальнику предстояло превратить ее в европейский город.

Опереться не на кого, на улицах – малограмотные купцы и ремесленники, в дворянских собраниях – необразованные мелкопоместные уроженцы южных мест; цивилизованные же владельцы крупных имений в крае почти не появлялись. Локоть подставили иностранцы – немец Самуил Контениус, глава Попечительского комитета по устройству колонистов Южной России, англичанин Томас Кобле, комендант Одессы, и француз Иосиф Россет, карантинный инспектор города.

«Без семьи, без родства, он полюбил маленький, новый городок, порученный его управлению, как нежное дитя, которое ему надлежало лелеять, растить и воспитывать», – писал о Ришельё мемуарист Филипп Филиппович Вигель. Рафинированный аристократ жил в простом каменном доме без намека на роскошь, первоначально, даже без мебели. Ходил пешком, ездил верхом или в дрожках, но никогда – в закрытой карете. Здоровался со всеми, независимо от чинов и званий, вникал во все мельчайшие дела, «ласково и терпеливо» беседуя с купцами, подрядчиками, военными, медиками, мастеровыми и т. д. Работал по 15 часов в сутки и мзды, кроме жалованья, не брал, наоборот, зачастую всё раздавал многочисленным просителям.

И плоды не заставили себя ждать: за 11 лет начальствования чужеземца Одесса превратилась в «цветущий сад» во всех смыслах.

Э.О. Ришельё

Были проложены широкие улицы, разбиты сады, посажены деревья; повсюду благоухала белая акация: на аллеях, в парках, домах, ресторанах. В многоконфессиональном городе появились православный собор, старообрядческая часовня, католическая церковь и синагога. Возникли две больницы, театр, рынок, а для кадровых перспектив – Благородный воспитательный институт (в дальнейшем – Ришельевский лицей), шесть низших учебных заведений и коммерческая гимназия; к некоторым из построек приложил руку знаменитый Тома де Томон, которого Эммануил Осипович пригласил поработать.

Блестящие начинания требовали вложений: поступление средств обеспечила разумная политика Ришельё по отношению к торговле в крае. Снижение пошлины с привозимых и вывозимых товаров, строительство складов для хранения свободного транзита, создание разменной кассы, Ссудного отделения банка, а также Общества морского страхования – все это повысило привлекательность Одессы в глазах купцов-иноземцев. Уникальный случай – торговля хлебом с Турцией не останавливалась даже в разгар военного конфликта между странами.

Уже в первый год предпринятые меры увеличили товарооборот в три раза и позволили отстроить два порта – один для судов, приходивших с Черного и Азовского морей, другой – для кораблей иностранных держав, подлежавших карантину.

Деньги шли и на жилищное строительство, тем паче что было для кого и кому строить. «Булочник, слесарь и плотник», которых градоначальник выписал из Петербурга при вступлении в должность, привели других «охотников»: в город хлынул поток переселенцев-ремесленников из разных мест. Приезжали на кораблях, приходили целыми артелями. Ришельё поощрял всякого, бесплатно отводил места для постройки, давал ссуды на продолжительный срок. За годы правления Дюка, как француза со сложным именем называли горожане, население Одессы увеличилось в четыре раза и составило 30 тысяч человек.

Государственная политика поощрения колонизации на юге способствовала росту и населения края в целом. Но конкретные шаги по водворению немцев, греков, болгар и других народов на казенных землях Новороссии предпринял именно Эммануил Осипович как генерал-губернатор края с 1805 года. Всего за несколько лет вокруг Одессы поднялись «Майнц», «Страсбург», «Мариенталь» и проч. – деревянные поселки с переселенцами из разных стран.

Масштабная деятельность Ришельё не единожды прерывалась войнами, которые Россия вела сначала с Турцией, а затем с Наполеоном. И генерал становился «в ружье», близкое соседство Новороссии с задиристой Портой вызывало опасения. Так, в 1806 году во главе 13-й дивизии армии Михельсона он второй раз в своей жизни штурмовал опасный Измаил, но на этот раз потерпел поражение: тактика «суворовского» натиска без длительной осады теперь не сработала. Расхворавшись, Дюк передал командование верному другу Ланжерону и вернулся в Одессу. В следующей осаде турецкой крепости год спустя он участвовал исключительно как наблюдатель.

Генеральский мундир обязывал принять участие и в войне с «могучим баловнем побед»; француз Ришельё шел сражаться не с соотечественниками, но желал «способствовать поражению дьявола». Однако назначения на фронт он не дождался – в Одессе началась эпидемия чумы. Не в состоянии лично сражаться с армией Наполеона, он пожертвовал все свои сбережения на защиту новой родины и повел борьбу на не менее важном фронте.

Много месяцев денно и нощно градоначальник спасал свой город. Когда первичные меры не сработали, он отдал приказ ввести всеобщий карантин: населению запретили покидать дома; посещать жителей могли только комиссары, священники, врачи и повивальные бабки. Провизию получали через окна, при этом деньги дезинфицировались в сосуде с уксусом. По городу передвигались только казачьи патрули, наблюдавшие за соблюдением карантина, и повозки с красными флагами – везли больных, с черными флагами – знаки могильщиков.

Герцог страдал: «Мое сердце разрывается, оттого что я должен употреблять всю свою власть, дабы сделать безлюдными улицы, тогда как я десять лет трудился, чтобы наполнить их и оживить». Он и сам ежедневно совершал рейды по улицам Одессы, стараясь помочь страждущим в захоронении трупов. В трудные 1812–1813 годы в городе погиб каждый девятый, однако эпидемию удалось остановить.

Когда Наполеона низвергли, один из первых визитов «усмиритель Европы» нанес герцогине де Ришельё. Утешал, слегка кокетничая: «Если бы я мог предвидеть, что сия кампания завершится столь счастливо, он [Арман] был бы здесь, но я вскоре пришлю его к вам». Напророчил, 26 сентября 1814 года Дюк, сопровождаемый сдавленными рыданиями не одной сотни провожатых, покинул Одессу и отправился на конгресс в Вену с тем, чтобы больше никогда не увидеть «города белых акаций». Его сердце оставалось здесь, но позднее случилось так, что Франция в лице Людовика XVIII снова призвала его послужить трону.

Вернувшиеся к власти Бурбоны так энергично взялись за искоренение революционного наследия, что это не могло понравиться такому трезвомыслящему персонажу, как Ришельё. Именно ему принадлежит горькая фраза, ставшая афоризмом: «Они ничего не поняли, они ничему не научились».

Закончилось все, как известно, возвращением Наполеона, но позже – Ватерлоо и вторичное восстановление Бурбонов. На сей раз они чему-то научились, назначив герцога главой правительства. Этот пост он занимал до 1821 года, сделав многое, если не для примирения роялистов и бонапартистов, то хотя бы для смягчения их противостояния.

Эммануил Осипович Ришельё скоропостижно скончался в Париже 16 мая 1822 года. Александр I искренне соболезновал об утрате: «Я оплакиваю герцога Ришельё как единственного друга, говорившего мне истину. Он был образцом чести и правдивости. Заслуги его увековечивают благодарность всех честных русских людей. Я сожалею о короле, который ни в ком другом не найдет столь бескорыстной преданности; я сожалею о Франции, где его не умели оценить, несмотря на то, что он оказал и призван был оказать своему Отечеству в будущем столь великие услуги».

Франция не оценила, зато память о любимом градоначальнике увековечили благодарные одесситы – в 1828 году на Приморском бульваре они установили бронзовый монумент, который и по сей день является визитной карточкой Одессы и украшением города.

Спаситель солдат и фельдмаршалов

Дружественный Екатерине II и политике «просвещенного абсолютизма» Фридрих II Великий полагал, что «в этом несчастном мире Его Величество Случай делает три четверти работы». В справедливости слов на личном опыте убедился его современник – шотландец Джеймс Уайли, вовремя вскрытый им нарыв в гортани любимца Павла I графа Ивана Павловича Кутайсова оказал ему и России большую услугу, нежели несколько предыдущих лет успешной военной и гражданской службы вдали от Российского двора.

Оказия случилась в 1798 году, «коронованный Богом капрал» в благодарность сделал иноземца придворным хирургом и врачом цесаревича Александра Павловича, открыв дорогу служебному взлету.

С такой «неслучайной случайностью» Уайли столкнулся не в первый раз. Сын бедного каледонского пастора, он мечтал о море. В детские годы день частенько складывался не из школьных занятий, а из праздного шатания по местной гавани и рассказов бывалых мореходов. Джимми как-то даже решился на побег из дома, но мать вовремя сняла его с корабля: на следующий день судно затонуло, и все, кто были на борту, погибли.

Выводы паренек сделал правильные: он перестал противиться судьбе, которая в лице родителей настойчиво предлагала медицинское будущее. Уайли успешно окончил частную школу доктора Мелдрама, а после Эдинбургский университет, получив блестящее образование. Королевой интересов стала хирургия, т. е. практика; дополнительные занятия с известными профессорами по анатомии помогли поднатореть и в теории. Багаж знаний и тощий кошелек простимулировали решение отправиться в окрепшую Россию; 22-летний юноша благополучно сдал квалификационный экзамен в Риге и в конце 1790 года получил назначение на должность военного лекаря в 33-й Елецкий пехотный полк. С этого момента началась служба на благо новой родины; в российскую историю шотландец Джеймс Уайли вошел как Яков Васильевич Виллие.

Дебют в карьере выявил незаурядные способности, милосердное сердце и пытливый ум, он спасал не только офицеров, но и простых солдат, брался за сложные случаи, помогая выжить тем, кто считался безнадежным. Так, общеизвестно, что именно Виллие удалось извлечь роковую пулю из поясничного позвонка у адъютанта знаменитого полководца Александра Суворова.

Яков Васильевич не только успешно оперировал, но и пытался бороться с инфекциями, он первый предложил мышьяк в качестве средства от малярии, издавна определявшей исходы многих войн в истории. Мысли и практика в Литве и Польше легли в основу диссертации «Применение мышьяка при перемежающейся лихорадке», которая была представлена в Абердинском университете и принесла шотландцу степень доктора медицины. Позднее он результативно вел войну и с другими инфекционными болезнями – холерой, чумой и дизентерией.

Я.В. Виллие

Успехи в лечении малярийной «трясухи» повысили по службе, иноземца произвели в штаб-лекари, но отсутствие дальнейшего продвижения спровоцировало отставку: жизнь «на гражданке» представлялась более перспективной. Виллие с головой ушел в частную практику, время от времени давая о себе знать успешными операциями. Особо резонансным стал случай с Отто фон Бломом, посланником Датского двора, лекарь избавил его от неимоверных страданий в момент обострения мочекаменной болезни. А после спасения Ивана Кутайсова он и вовсе стал «своим» при Дворе.

Возвышение в обществе и финансовый достаток не отразились на характере, дворцовые интриги его по-прежнему интересовали мало. Новое свое положение ценил, а потому пошел на сделку с совестью: 12 марта 1801 года росчерком пера Виллие засвидетельствовал, что Павел «крепко умер» от «апоплексического удара», и после этого иноземец вошел в круг самых доверенных лиц нового императора.

Дни шотландец проводил в Медико-хирургической академии, учрежденной еще в 1798 году на базе госпитальных школ, лечил больных, консультировал коллег, преподавал студентам топографическую анатомию и «практическую хирургию» – причем не только по принципу Mortui vivos docent (мертвые учат живых), но и с привлечением обучающихся к настоящим операциям. В марте 1800 года Медицинская коллегия сии труды высоко оценила и «за искусство и знание во врачебной науке и оказание в пользовании болезней отличных успехов» утвердила Виллие в звании доктора медицины и хирургии.

Тревожные обстоятельства начала XIX столетия потребовали на время вернуться на военное поприще; в условиях противостояния с Францией армии нужна была сильная рука для грамотной организации врачебной службы, и Якова Васильевича назначили «частным инспектором медицинской части по гвардии».

Наверное, при более честолюбивом характере иноземец был бы преисполнен триумфа: до него такой многоохватной штатной единицы не существовало. Но тщеславиться было некогда: он входил в должность в суровых условиях армейской действительности, неотлучно находясь при Александре I во время походов и участвуя в кровавых битвах при Аустерлице, Анкендорфе, Пассарге, Прейсиш-Эйлау (здесь Виллие лично прооперировал генерала Михаила Барклая-де-Толли) и др.

Реальность печалила: спасать жизни было поистине некому. Малочисленные «свои» зачастую оказывались недоучками, которые не успевали окончить полноценный курс обучения в Академии и по требованию военных министров спешно «разлетались» по фронтам. Более массовые «чужие» (нанятые врачи-иностранцы) плохо говорили по-русски, нередко совсем не имели квалификации и притом дорого обходились казне.

В 1806 году инспектор сделал начальный шаг к исправлению ситуации, впервые на русском языке издано пособие по военно-полевой хирургии – «Краткое наставление о важнейших хирургических операциях» с перечнем обязательных инструментов для «корпусных полковых и батальонных ящиков» и рекомендациями по лечению ран. Одновременно появилось «Наставление, служащее руководством врачам, при наборе рекрут находящимися», регламентирующее деятельность военно-медицинской службы. Чуть позднее еще целый ряд положений и инструкций, включая знаменитую «Фармакопею» – справочник для врачей с рекомендациями по лекарствам.

Руководства успешно вводились в военную повседневность, тем паче что проконтролировать процесс Яков Васильевич мог сам, с января 1806 года указ Александра I даровал ему должность главного медицинского инспектора по армии, которую он сохранял до конца своих дней. Назначение стало следствием реформы здравоохранения в России, медицину поделили на гражданскую и военную, и именно Виллие принадлежит заслуга толкового обустройства последней.

Стараниями инспектора с годами выстроилась иерархия армейских медиков, никак не зависящая от некомпетентных вояк-командиров. Свой врач предусматривался уже на уровне полка, вместе с лекарями дивизий и корпусов подчинявшийся главному доктору действующей армии. Отменялась система «лечения на месте»: были определены лица, ответственные за вынос раненых с поля боя, их эвакуацию и медицинское обеспечение. Появились маневренные развозные и подвижные госпитали, а в тылу армии – главные временные госпитали и, наконец, заложена основа успешного обучения самих приверженцев клятвы Гиппократа. Когда поутихли военные баталии, Виллие назначили президентом Медикохирургической академии, и он приступил к решению задачи квалифицированной подготовки кадров.

По Уставу ставка отныне делалась на национальные кадры без каких-либо сословных ограничений. В лечении больных провозглашался приоритет опыта, наблюдений и практики; стал действовать мораторий на досрочный выпуск студентов на госслужбу. Экономическое и образовательное вложение государственных сил теперь предусматривало отдачу: каждый выпускник был обязан отдать 8 лет военной службе по распределению.

Постепенно ситуация с рядовыми медиками в армии стала выправляться, после Отечественной войны 1812 года Виллие задумался о подготовке высших медицинских кадров. «Дабы могла она [Россия] иметь собственных врачей в соразмерности с ее народонаселением и с военным ее положением, необходимо нужно учредить рассадник для самих профессоров, иначе все здание легко может рушиться», – докладывал он правительству.

Проект шотландца предусматривал рекрутский набор лучших студентов в духовных семинариях с доучиванием по профилю в светских учебных заведениях на родине и за рубежом, а также стажировку в ведущих госпиталях и клиниках Европы. Но государственная казна после войны пустовала, реализовать проект удалось только в урезанном виде, деньги Виллие взял из бюджета собственного учебного заведения и как итог – двенадцать лучших, Иван Спасский, Иосиф Калинский, Петр Савенко и др., получили прекрасное русское и европейское образование, в 1820-х годах защитились на степень доктора медицины и приняли профессорские должности в Медико-хирургической академии, а также руководство различными медицинскими учреждениями вне ее.

Президентство в академии и различные «прожекты» отнимали время и силы, но спасение жизней на передовой всегда оставалось вне конкуренции. С началом Отечественной войны 1812 года главный подопечный, Александр I, остался в столице, а сам инспектор поспешил туда, где «дымится кровию земля». Боль, страдания и смерть – спутницы любого военного конфликта, на этот раз уже чуть меньше леденили душу. Им противостояла успешная система спасения раненых, созданная трудами главного медика в предыдущую кампанию и ставшая прообразом этапного лечения сегодняшнего дня. Результаты впечатляли: к исходу 1813 года в строй возвратились семьдесят с лишним процентов раненых и больных при смертности всего лишь в семь процентов. «Раны победителей заживали быстрее», – свидетельствовал главный хирург армии Наполеона Жан-Доминик Ларрей.

Виллие много оперировал: в день сражения при Бородино, по его словам, он, «кроме пересмотра многих раненых, сделал от 60 до 80 важнейших операций». Скромничал, свидетели событий сообщают о 200! Поля сражений при Лютцене, Баутцене, Дрездене, Кульме, Лейпциге, Ганау, Бриенн-ле-Шато, Бар-сюр-Об, Арси-сюр-Об, Париже поставляли на его операционный стол сотни страждущих, включая фельдмаршалов Йозефа Радецкого (Австрия) и Карла Вреде (Бавария), генералов Чарльза Стюарта (Великобритания), Доминика Вандама (Франция) и т. д. С «патроном» трудилось около пятисот воспитанников академии, своим искусством вызывая благодарность победителя Наполеона и удовлетворенность «виновника» успехов, Виллие: он все рассчитал правильно.

Когда «утихла брань племен», Яков Васильевич больше времени стал проводить с тем, кто «взял Париж», сопровождая в поездках по России и Европе. Осенью 1825 года он же констатировал смерть императора Александра I в Таганроге «после кратковременной тяжелой болезни», забальзамировал тело и сопроводил гроб с августейшими останками в столицу для захоронения в Петропавловском соборе. Однако запись в дневнике лейб-медика: «Мы приехали в Таганрог, где кончилась первая часть вояжа. Finis!» – уже почти 200 лет бередит умы и склоняет к мысли, что Виллие хранил не только тайну смерти отца, но и тайну отречения сына, возможно, сибирский старец Феодор Кузьмич, прославленный Русской православной церковью как праведный Феодор Томский, и есть Александр I, с помощью личного медика покинувший трон во имя покаяния.

После смерти брата Николай I сохранил за его любимцем должность лейб-хирурга, хотя нередко прибегал к помощи и других светил времени – Николая Федоровича Арендта и Мартына Мартыновича Мандта. Скрывая от окружающих недомогания, новый император болезни переносил «на ногах», что порождало мифы о «железном» здоровье и требовало неустанных забот приближенных. В немирное время Виллие находился рядом: в Русско-турецкую войну 1828–1829 годов он вместе с императором отправился на Балканы, не оставляя руководства медицинской службой действующей армии в целом.

За годы верной службы трем императорам Яков Васильевич достиг чина действительного тайного советника – первый среди медиков, получил множество русских и зарубежных наград, снискал уважение и почет. По представлению Александра! в 1819 году британская корона пожаловала ему рыцарский титул – единственному в России, а позднее баронетство подтверждено и в Российской империи с дарованием родового герба. Виллие стал очень богат, владея в том числе роскошным особняком на Английской набережной.

Однако тишину интерьеров огромного дома редко нарушали шаги домочадцев – медик не создал семьи. Вся его жизнь потрачена на «пользу государству» – не родному, богоданному, и в этом, а не в детях, он обрел личное счастье.

Перед кончиной в 1854 году Яков Васильевич все сбережения завещал на устройство больницы при Медикохирургической академии и «на сооружение себе приличного памятника». Волю 86-летнего старца исполнили в точности: «Лечебное заведение для безвозмездного пользования больных обоего пола», названное Михайловской больницей в память друга и покровителя великого князя Михаила Павловича, открылось 27 декабря 1873 года, а памятник в парадном дворе появился почти на 15 лет раньше.

Царский министр – президент Греции

Иоанн Каподистрия – реформатор в дипломатии, поскольку, считаясь с т. н. реальной политикой, он стремился установить общие международные правила, обязательные к соблюдению всеми державами; без разделения на тех, которые «равные» и которые «равнее». Сходные цели обуревали и Александра I, но в отличие от Каподистрии царь собирался ориентироваться не на юридические нормы, а на Божьи заповеди, которые другие «партнеры» соблюдать не собирались.

Хотя бы частично реализовать свои концепции Каподистрии удалось на родной греческой почве.

Исторические оценки личности и деяний Каподистрии в той или иной степени определяются отношением конкретного исследователя к России, «ставленником» которой отца греческой независимости часто изображают. Такое определение призвано замаскировать простой и очевидный факт – именно России греки обязаны независимостью, хотя поддержку своим устремлениям получили отнюдь не сразу.

Те, кто упрекает Каподистрию в карьеризме, якобы мешавшем ему пожертвовать во имя свободы Греции своим высоким служебным положением в российском правительстве, игнорируют очевидные факты и конкретные результаты его деятельности, соответствующие как интересам Греции, так и России.

Каподистрия родился 11 февраля 1776 года на острове Корфу в семье, принадлежавшей к местной аристократии. Его предки переселились на Ионические острова в конце XIV века из расположенного в современной Словении, но принадлежавшего в те времена Венецианской Республике городка Копер, итальянское название которого так и звучит – Каподистрия.

На рубеже XV–XVI веков Ионические острова тоже закрепились за венецианцами, что вполне соответствовало интересам семейства. Отец будущего политика, именовавшийся на итальянский лад Антонио, был заметной фигурой в местных органах власти. Мать Диамантина, разумеется, занималась хозяйством и воспитанием отпрысков. Помимо Иоанна заметную роль в истории Греции впоследствии сыграл и его младший брат Августинос.

В Падуанском университете Иоанн прошел обучение по курсам медицин и философии, а заодно в непосредственной близи наблюдал за тем, как возглавляемые Наполеоном Бонапартом французские войска завоевывали Италию.

По условиям подписанного в 1797 году с Австрией Кампо-Формийского мира Венецианская Республика ликвидировалась, а на Ионических островах расположились французские гарнизоны. Правда, уже в 1799 году, в ходе блестяще проведенной под руководством адмирала Федора Ушакова кампании, французов с островов изгнали.

Их место заняли русские, к которым жители относились как к освободителям.

На архипелаге провозгласили создание т. н. Республики Семи островов, для которой Ушаков написал Конституцию (не радикальную, но вполне прогрессивную). По сути это – первое чуть ли ни с античных времен действительно независимое греческое государство. Наличие же на островах русских баз грекам не мешало, а наоборот, обеспечивало безопасность.

Вернувшегося на родину в разгар этих событий Каподистрию как медика назначили главным врачом русского военного госпиталя. Затем, по предложению Ушакова, сделали секретарем Законодательного совета Республики и поручили провести по островам что-то вроде общей инспекции и наметить план необходимых административных преобразований. С задачей он справился вполне успешно, после чего получил должность статс-секретаря, отвечавшего за внешнюю политику республики.

Конечно, в «общеевропейском концерте» голос республики мало что значил, но географическое положение Ионических островов вписывало архипелаг в общую программу дискуссий великих держав, которые велись то дипломатическими, то военными методами.

После Тильзитского мира архипелаг отошел под французское управление, что Каподистрию совершенно не устраивало. И он перешел на русскую службу, получив чин статского советника и должность в Министерстве иностранных дел.

Как уроженца Балкан, хорошо разбирающегося в перипетиях тамошней и европейской политики, Каподистрию быстро пристроили к делам, которые, в свою очередь, еще больше способствовали расширению его дипломатического кругозора.

Накануне наполеоновского вторжения в Россию он служил секретарем российского посольства в Вене. Затем, получив повышение в чине, отправился на Дунай, в отвоеванную у турок Бессарабию, заниматься ее административным устройством. «Гроза Двенадцатого года» пролетела мимо него, и уже в 1813 году он оказался в свите императора, причем начальником его Канцелярии.

Осенью того же года Александр I направил Каподистрию в Швейцарию, убедить тамошнее правительство отойти от союза с Наполеоном, что царский посланник вполне успешно и проделал. Швейцарцы были ему безмерно благодарны за то, что он избавил их от поползновений Австрии, отстояв статус Швейцарской Конфедерации как нейтральной державы. Власти кантонов Во и Женева, а также города Лозанна даже избрали его своим почетным гражданином.

На Венском конгрессе 1814–1815 годов он уже выступал как главный советник царя по внешнеполитическим вопросам, хотя и нельзя сказать, что Александр I особо к его (или чьим-нибудь еще) советам прислушивался. Концепция продвигаемой царем новой Европы основывалась на принципах легитимизма и неприятия революций, независимо от того, чем эти революции были вызваны и в какой степени соответствовали интересам России.

И. Каподистрия

Такая концепция стала фундаментом сколоченного царем Священного союза, в который поначалу вошли все великие европейские державы, кроме Великобритании. Однако партнеры России были готовы соблюдать принципы легитимизма лишь до тех пор, пока это было им выгодно. И сразу отказывались от них, как только появлялась возможность что-нибудь приобрести ценой их нарушения.

Будучи прагматиком, Каподистрия предвидел такое развитие событий, и, кроме того, его не устраивало игнорирование Священным союзом интересов уже сложившихся наций, не имеющих, однако, своей государственности. Прежде всего, это, разумеется, касалось Греции, его родины, но было актуально и для других, находившихся под игом Турции христианских народов, а также раздробленной на мелкие зависимые от Австрии государства Италии.

Показательно, что еще в период Венского конгресса, с разрешения Александра I в целях «нравственного усовершенствования» греков и распространения среди них просвещения, Каподистрия создал национально-просветительское общество «Филомузос Этерия» («Друзья муз»), организовывавшее обучение греческих студентов в университетах Европы, но просветительскими проектами дело не ограничилось.

В Италии борьбу за национальное объединение и освобождение от иностранного ига вели тайные общества карбонариев. Аналогичную миссию по освобождению Греции взялось возглавить созданное 14 сентября 1814 года в Одессе представителями греческой диаспоры общество «Филики этерия» («Общество друзей»). Жестко централизованная иерархичная структура организации во многом копировала карбонариев, а название высшего органа «Невидимая власть» как бы намекало на возглавлявшие его могущественные персоны, вплоть до Каподистрии, который с 21 августа 1816 года занимал должность статс-секретаря (управляющего) Министерством иностранных дел в чине тайного советника и даже удостоился титула графа.

Каподистрия про общество знал, одобрял его стратегическую цель, но не видел возможности сдвинуть царя с позиции железобетонного легитимизма.

Поддержка борьбы греков за независимость позволяла России усилить влияние на Балканах и даже приближало к реализации задуманного еще Екатериной Великой «Греческого проекта», предусматривающего создание зависимой от Петербурга Греческой империи со столицей в Константинополе – Стамбуле. Однако для Александра I восстание единоверных и дружественных к России греков против своего «законного властителя», турецкого султана, все равно представлялось нарушением принципов Священного союза.

В реальности влияние Каподистрии на внешнюю политику было весьма ограничено, поскольку, видя в нем человека, чуть ли не революционных воззрений, царь создал ему в министерстве противовес в лице дисциплинированного исполнителя своих указаний Карла Васильевича Нессельроде. Соперник Каподистрии ратовал за крепкий альянс с Австрией, правительство которой, в свою очередь, резко выступало и против греческого, и против итальянского национально-освободительного движений.

Можно сказать, что два главы МИДа, два соперничающих статс-секретаря, Каподистрия и Нессельроде, воплощали два лика (прогрессивный и реакционный) Александра I во внешней политике, точно так же, как Михаил Михайлович Сперанский и Алексей Андреевич Аракчеев воплощали эти же его лики в политике внутренней. И реакционные черты двуликого императора становились преобладающими.

Между тем с 1818 года деятельность «Этерии» активизировалась, а центр ее активности переместился в Константинополь. Каподистрия отказался от предложения возглавить организацию и в письме к ее руководителям с раздражением упрекнул их в разгоравшихся в Греции беспорядках. Граф еще не терял надежды все-таки воздействовать в нужном направлении на царя и боялся рассердить его тенью приближавшейся греческой революции.

Впрочем, возможно, не без влияния Каподистрии этеристы в апреле 1820 года выбрали руководителем общества другого, имевшего вес при Дворе, грека – генерал-майора Александра Ипсиланти, потерявшего руку в Бородинском сражении. Сын отставного господаря Валахии (наряду с Молдовой, одного из двух зависимых от Турции Дунайских княжеств) Константина Ипсиланти – представитель старинного греческого рода.

Заметной фигурой при Дворе была и внучка молдавского господаря Константина Мурузи Роксандра Стурдза. Каподистрия ухаживал за ней, и дело, вероятно, шло к браку, однако в один не прекрасный день он подарил ей перстень с изображением бабочки, сгорающей в огне, что как бы символизировало разрыв их отношений. Причины этого разрыва неизвестны, но самая распространенная версия гласит, что за красавицей-фрейлиной начал ухаживать сам император.

Через некоторое время Роксандра вышла замуж за саксонского дипломата Альберта Эдлинга. О Каподистрии же она писала, что он «принадлежал к числу людей, знакомство с которыми составляет эпоху в жизни… Его прекрасная наружность отмечена печатью гения…»

Восторгался Каподистрией и один из его подчиненных – не самый дисциплинированный сотрудник Коллегии иностранных дел, Александр Сергеевич Пушкин. Во многом именно благодаря начальнику грозившие ему за подцензурные стихотворения неприятности свелись к ссылке на юг, в Бессарабию, под начало наместника добродушного и либерально настроенного генерала Ивана Никитича Инзова. Именно в Бессарабии Пушкин проникся идеями греческой независимости, даже стал свидетелем разгоравшегося за пограничной рекой Прут греческого восстания.

Знамя борьбы поднял на территории Дунайских княжеств Александр Ипсиланти, который быстро потерпел поражение и бежал в Австрию, где подвергся интернированию.

Пламя борьбы, однако, перекинулось в саму Грецию, вызвав сочувствие широких кругов российского общества, а затем и всей Европы. Но если общественность грекам рукоплескала, то европейские правительства, напротив, осуждали. Англия, Франция и Австрия боялись усиления России, Россия же, или точнее Александр I, не желали потворствовать «бунту».

Каподистрия смотрелся как представитель греческого лобби при Петербургском дворе и в этом качестве раздражал многих, включая и самодержца. В мае 1822 года во время аудиенции царь предложил ему отправиться на воды «для поправления здоровья», что представляло собой закамуфлированную отставку с пожалованием ордена Святого Владимира I степени.

Для Каподистрии случившееся скорее облегчение, ведь оказать реальную помощь восставшим соотечественникам он не мог, только навлекая на себя их обвинения и упреки. Граф поселился в Швейцарии, но постоянно переписывался со своими русскими друзьями, преимущественно из числа литераторов и ученых. И теперь, уже в качестве частного лица, помогал греческим повстанцам как деньгами, так и своими знакомствами среди властей предержащих.

В значительной степени и при его участии правительства Англии и Франции изменили вектор своей политики в греческом вопросе. Усиления России они по-прежнему опасались, однако надеялись перехватить инициативу, выступив в качестве защитников повстанцев, благо безбожно зверствовавшие турки давали для такого заступничества достаточно оснований.

В России курс тоже изменился, после того как в декабре 1825 года на престол вступил Николай I. Считаясь гораздо большими реакционером, чем предшественник, в реальности он в меньшей степени оказался подвержен догмам легитимизма и рассматривал ситуацию с точки зрения национальных интересов России.

Прибывший в Петербург 4 апреля 1826 года английский посланник Артур Уэлсли, герцог Веллингтон (победитель при Ватерлоо) и Карл Нессельроде подписали протокол о намерении совместно давить на Турцию с требованием дать эллинам автономию. 6 июня 1827 года к альянсу присоединились французы. А в промежутке между этими событиями, 11 апреля, поняв, что греческий вопрос решается в Петербурге, Национальное собрание Эллады заочно избрало Каподистрию на 7 лет главой правительства – президентом.

Шеф российского МИД, пусть даже отставной, не мог принять такой пост без риска спровоцировать войну между Россией и Турцией. Но, во-первых, царь Николай официально отправил его в отставку, а, во-вторых, османы сами искали неприятностей, словно ошалев от своих военных успехов. На самом деле эти успехи стали следствием раздоров в лагере повстанцев, которые разжигали примкнувшие к грекам английские кондотьеры.

Усиленные прибывшим из Египта флотом, турки опустошали побережье, и три сильнейших державы Европы послали эскадры к берегам Пелопоннеса, требуя прекратить зверства против местного населения. Демарш закончился битвой при Наварине, в которой англо-франко-российский флот разгромил турецко-египетскую эскадру.

Поскольку после этого ни Англия, ни Франция уже не могли заступаться за Турцию, Россия официально объявила войну Османской империи. И султанскому правительству стало уже не до повстанцев.

18 января 1828 года Иоанн Каподистрия прибыл на родину и занялся государственным строительством, добившись серьезных успехов. Правда, полной свободы у него не было. Французы, разумеется, под предлогом защиты греков, оккупировали Морею, а британцы, имевшие своих людей и даже своих соотечественников в гражданской администрации, армии, флоте, делали все, чтобы превратить Грецию в марионетку Альбиона.

Каподистрия, разумеется, стоял у них на пути, твердо держась пророссийских позиций. И проводимая им линия обрела еще большую популярность, после того, как по условиям Адрианопольского мира (14 сентября 1829 г.), завершившего Русско-турецкую войну, Греция обрела автономию и фактически полную независимость от Блистательной Порты.

Париж и Лондон, разумеется, считали, что тоже имеют право участвовать в решении вопроса о государственном строе Эллады, настаивая на монархическом правлении и продавливая на престол своего ставленника Леопольда Саксен-Кобургского.

Каподистрия ратовал за республику, во всяком случае, твердо стоял на том, что вопрос о форме правления должен решаться самими греками через организацию в регионах народных собраний.

Его линия должна была победить как в силу личного авторитета самого президента, так и благодаря доминировавшим среди греков пророссийским симпатиям. Правда, на рубеже 1830–1831 годов ситуация сложилась таким образом, что оказать Каподистрии реальную помощь царское правительство было ни в силах. Сначала бельгийские сепаратисты отделились от союзного России Нидерландского Королевства, причем бельгийский престол достался не допущенному Каподистрией в Грецию Леопольду Саксен-Кобургскому.

Николай I всерьез собирался послать в помощь Нидерландам русскую армию, но поход пришлось отменить из-за восстания в Царстве Польском. По иронии судьбы созданное польскими мятежниками правительство возглавил еще один бывший глава МИД Российской империи, князь Адам Чарторыжский. Об информационной кампании, которую развернули против России английские и французские «демократы», можно судить по обращенному к ним стихотворению Пушкина «Клеветникам России».

Таким образом, Каподистрии приходилось в одиночку противостоять давлению Запада. Но в сентябре 1831 года Варшава взята войсками фельдмаршала Ивана Федоровича Паскевича. Россия получила возможность снова активизироваться на Балканах. И в этот момент первый президент Греции пал жертвой покушения.

Девятого октября 1831 года его убили у входа в церковь Георгий и Константин Мавромихали – сын и брат посаженного им в тюрьму местного авторитета, прислужника турок. Константина растерзала толпа, Георгий пытался укрыться в доме французского посланника, но был выдан и подозрительно быстро расстрелян.

Греческие историки говорят, что убийство Каподистрии не менее таинственно, чем убийство Кеннеди. Буквально накануне покушения террористы контактировали с английскими и французскими дипломатами, а преступление, которое они совершили, сработало на интересы Запада, против России и Греции.

В стране снова начались смуты, так что Парижу и Лондону удалось протолкнуть и монархическое правление, и нового своего ставленника, баварского принца Оттона I Виттельсбаха. То, как с ним намучались греки, – тема отдельного разговора. Окруженный всеобщей ненавистью, в 1862 году он был свергнут и заменен на нейтрального датского принца Георга.

Каподистрия же так и остался для соотечественников фигурой глубоко почитаемой – первым президентом, чья ориентация на Россию позволила добиться и отстоять независимость. И чья таинственная, но легко прочитываемая по своей подоплеке гибель добавила дальнейшей истории Греции трагедий и драматизма.

«Безупречная служба» партизана и шпиона

В списке партизанских командиров 1812 года Виктор Антонович Прендель теряется где-то на последних позициях. И дело ни в относительно скромных его заслугах, а в том, что по роду служебной деятельности многие проводимые им операции считались секретными. И оказались, засекречены настолько, что выяснить, в чем именно они заключались, зачастую, уже невозможно.

Тироль – горная область на западе Австрии – край живописный, суровый и поэтичный. Именно в этом краю, в небольшом городке Солтурне, в 1765 году в старой дворянской семье родился Виктор Антон Франц фон Прендель.

Надо полагать, что в первые годы воспитание его сводилось к приобретению положенных благородному дворянину навыков типа умения стрелять, фехтовать, ездить верхом и т. д.

Рассказывали, что в возрасте 12 лет, гуляя по горам, он убил медведя, что, конечно, звучит впечатляюще, но вполне допустимо, поскольку владеющий ружьем отрок действительно мог управиться с опасным зверем.

Однако владение боевыми навыками в XVIII веке уже не обеспечивало успешной карьеры – требовались также и знания. Виктора определили в Коллегиум братьев-бенедиктинцев, где он впечатлял наставников своими успехами. Расположенный в Альпах Тироль уже в силу своего географического положения обеспечивал юноше хорошие условия для овладения, помимо немецкого, итальянским и французским языками. Латынь требовалось освоить в коллегиуме в обязательном порядке. Помимо этого, впоследствии Виктор освоил венгерский, русский, польский и английский языки.

Братья-бенедиктинцы предназначали ему стезю миссионера, но сам Прендель ни к чему подобному не стремился. Видимо, не сумев донести свою точку зрения до родителей и наставников, он бежал из коллегиума, некоторое время находился у родичей в Триесте, а затем появился в Венеции, где стал служащим некоего коммерческого банка.

Хозяин банка высоко оценивал его способности и вскоре приставил Виктора в качестве сопровождающего к своему сыну, отправленному в путешествие по Европе.

Сколько времени продолжалось это путешествие, неизвестно, но оно во многом предопределило дальнейшую судьбу Пренделя. Побывав в крупнейших европейских государствах, он ознакомился с их повседневным бытом, внутренним устройством, спецификой социальных и политических отношений.

В эпоху, когда подобные сведения невозможно, как сегодня, оперативно почерпнуть из Интернета, да и вообще поиск необходимой информации через газеты и книги требовал значительного времени, личные впечатления и знания оказывались ценнейшим капиталом.

Увиденное, судя по всему, не только расширило кругозор Пренделя, но и направило его интересы в нескольку иную сферу. Возвращение в Венецию совпало с началом революции во Франции, приведшей к серии войн, охвативших всю Европу. И отказавшись от возможности жениться на дочери своего хозяина, перспективный банковский клерк решил податься на военную службу.

Успешно пройдя заочный курс и сдав выпускной экзамен в Туринском университете, он получил право на офицерское звание. Первым его местом службы стал один из батальонов тирольских стрелков. Позже Прен-дель перевелся сначала в 7-й гусарский полк князя Лихтенштейна, а потом во 2-й уланский князя Шварценберга.

В 1793–1794 годах сражался против французов на берегах Рейна, и, получив рану в голову, попал в плен. Французы содержали его сначала в Париже, потом в Лионе, где Пренделю довелось вдоволь насмотреться на ужасы революционного террора с массовыми расстрелами картечью и индивидуальным гильотинированием врагов народа.

Увиденные ужасы произвели на Пренделя сильное впечатление, сделав его не только принципиальным противником революций, но и ненавистником французов как нации.

Его непримиримый настрой не смягчили даже сравнительно мягкие условия содержания, позволившие ему бежать из плена.

Скромные успехи или, точнее, постоянные поражения австрийских войск не могли не вызвать у него чувства разочарования. И на контрасте, в 1799 году Прен-дель неизбежно должен был восхититься энергичными действиями русских войск под командованием Суворова во время Итальянского похода.

Особое впечатление на него произвели казаки, чьи лихие нападения на противника позволяли определить их как лучший род войск, предназначенный для партизанских действий. И ему очень захотелось воевать вместе с ними, а еще лучше – ими командовать.

В преддверии очередной войны с революционной Францией, 18 октября 1804 года Прендель зачислен в Черниговский драгунский полк в чине штабс-капитана.

Через день Россия и Австрия заключили военный союз. Европа снова должна была окутаться пороховым дымом.

Пренделя назначили офицером для особых поручений к главнокомандующему русской армии Михаилу Илларионовичу Голенищеву-Кутузову. О том, какие «особые поручения» он исполнял, судить трудно, но за участие в неудачной для русских битве при Аустерлице, офицер, окрещенный на русский манер Виктором Антоновичем, награжден орденом Святого Владимира IV степени. Для офицера в его чине по старшинству и степени почетности эта награда уступала только ордену Святого Георгия IV степени. Чин, кстати, Пренделю тоже повысили, произведя в капитаны.

Вообще, вся его последующая биография – это перечень командировок, смысл которых можно истолковать только предположительно. Например, в 1806 году Прендель находился при генерал-майоре Алексее Петровиче Мелиссино на турецкой границе. Мелиссино был шефом Мариупольского гусарского полка и занимался формированием легких кавалерийских частей из уроженцев Дунайских княжеств Валахии и Молдовы. Княжества эти находились в вассальной зависимости от Турции, а их правители (господари) назначались султанским правительством по согласованию с Россией.

Не согласованное с Петербургом отстранение валашского господаря Александра Мурузи и молдавского Константина Ипсиланти привело в декабре 1806 года к очередной войне между двумя империями, причем Дунайские княжества русская армия заняла, не встретив серьезного сопротивления. Легкая кавалерия пополнялась за счет местных уроженцев.

Очевидно, что Прендель имел отношение к этим событиям.

В 1807 году его отозвали в Пруссию, где русская армия Леонтия Михайловича Беннигсена и остатки битой французами прусской армии с переменными успехом сражались против Наполеона. Из конкретных операций достоверно известно только об участии Пренделя в битве при Остроленке (4 февраля 1807 г.), где 25-тысячный отряд Ивана Николаевича Эссена потерпел поражение от 20-тысячных сил Рене Савари.

Особого влияния на ход кампании это сражение не оказало, Пренделя же после него послали с секретными депешами в нейтральную Австрию.

Война, как известно, закончилась поражением России и заключением вполне почетного Тильзитского мира с Францией (25 июня 1807 г.). В биографиях Пренделя упоминается еще один эпизод с освобождением в результате некоей «хитрости» 1,5 тысяч пленных, находившихся в Варшавском герцогстве, хотя, судя по всему, речь шла об обычном размене.

Следующим начальником Виктора Антоновича стал генерал Федор Федорович Девиз – командир 10-й дивизии, дислоцировавшейся на границе с Галицией. Военнополитическая ситуация менялась стремительно, и вчерашние союзники могли превратиться в противников.

В.А. Прендель

Австрийцы в 1809 году начали войну с Францией, а русский корпус князя Сергея Федоровича Голицына в соответствии с условиями Тильзитского договора выступил на помощь французам и вторгся в Галицию. Боев, впрочем, практически не было, и невольным противникам скорее приходилось имитировать боевую деятельность, чтобы не вызвать претензии Наполеона.

И Голицын, и Прендель (в качестве его поверенного) справились с задачей вполне успешно. После заключения мира Виктора Антоновича даже решили оставить в Австрии, прикрепив его к русскому послу при Венском дворе Павлу Андреевичу Шувалову.

В мае 1810 года Пренделя, присвоив ему чин майора, отозвали в Россию и, переведя в Харьковский драгунский полк, назначили адъютантом к командиру 6-го пехотного корпуса Дмитрию Сергеевичу Дохтурову. Этот корпус, дислоцировавшийся на западной границе Империи, в случае вражеского вторжения, первым должен был дать отпор неприятелю.

Между тем угроза войны с Наполеоном выглядела достаточно очевидной. И в возглавляемом Михаилом Богдановичем Барклаем де Толли Военном министерстве усиленно собирали информацию о силах потенциального противника – причем не только французов, но и других стран Европы. Эти сведения собирали как действующие под официальным дипломатическим прикрытием «военных агентов» (военных атташе) офицеры, так и нелегалы.

Пренделю доверили одно из трех (наряду с Пруссией и Баварией) крупнейших государств Германии – Королевство Саксонское, назначили адъютантом к российскому посланнику в Дрездене Василию Васильевичу Ханыкову. В этом качестве он некоторое время находился при Главной квартире Наполеона. Дождавшись преемника в лице полковника Александра Ивановича Чернышёва, Виктор Антонович сменил имя и уже в качестве разведчика-нелегала разъезжал по Италии, Германии и Голландии.

В России он появился уже в разгар боевых действий, когда в августе 1812 года шли бои под Смоленском. Неизвестно, как именно оценили собранную им информацию, но следующее назначение Пренделя вполне логично в той обстановке. Речь шла о командовании «летучим партизанским отрядом», оперировавшим в тылах французов с целью нападений на вражеские обозы и гарнизоны, а также перехватывания почты.

Среди командиров таких отрядов наибольшую известность приобрели Денис Васильевич Давыдов, Александр Никитич Сеславин, Александр Самойлович Фигнер. Правой рукой Давыдова и его заместителем был Александр Николаевич Чеченский, взятый еще в детском возрасте в аманаты, окончивший Московский университет и поступивший на военную службу. Он, первым из чеченцев, выслужился в русской армии в генералы.

Особняком стоит имя Фердинанда Францевича фон Винценгероде, который оспаривает у Давыдова звание «первого партизана 1812 года». На самом деле, соединение, которым командовал Винценгероде, правильнее назвать корпусом, который выслали для охраны коммуникаций между Москвой и Санкт-Петербургом. Уж из состава этого корпуса в качестве самостоятельных боевых единиц выделялись отряды Константина Христофоровича Бенкендорфа, его брата Александра (будущего начальника III отделения и шефа жандармов), Сергея Григорьевича Волконского (будущего декабриста).

Прендель действовал то самостоятельно, то под началом Винценгероде, отвечая за участок между Можайском и Гжатском. Как указывалось в послужном списке, в записи о производстве Виктора Антоновича 12 сентября 1812 года в чин полковника, его отряд «захватил несколько курьеров, 2000 нижних чинов, вредил обозам и делал из них добычу».

Изгнав французов, русская армия вступила в Герцогство Варшавское и далее продолжала наступление в сторону Пруссии, Саксонии, Австрии.

Поскольку до 90 % Великой армии полегло в заснеженных просторах России, Наполеон помчался в Париж собирать новую армию. Сдерживать продвижение тоже основательно поредевших русских войск предстояло менее других пострадавшим саксонскому корпусу генерала Жана Ренье и австрийскому корпусу Шварценберга.

Отойдя в Галицию, австрийцы фактически заняли позицию нейтралитета. Таким образом, Ренье практически в одиночку должен был перекрыть путь русским в Герцогство Варшавское. Сделать это было невозможно, и 27 января передовые части Кутузова без боя вступили в польскую столицу.

Ренье отступил южнее, к Калишу, рассчитывая не пустить русских в Великую Польшу, Силезию и Саксонию. В ожидании подхода 4 тысяч поляков он расположился в Калише, приказав дивизии Пьера Дюрютта занять мосты на реке Просне и примыкающее городское предместье. Дивизия Карла Ле Кока заняла оборону в деревнях, расположенных вдоль дорог, ведущих в Коканин, Клодаву и Серадж.

1 февраля 1813 года на Конинской дороге появился корпус Винценгероде, включая входивших в его состав два партизанских кавалерийских отряда Давыдова и Пренделя.

В час пополудни войска, двигавшиеся двумя колоннами, вступили с саксонцами и французами в бой у деревень Павловек, Коканин, Борки.

Наибольший ущерб русским наносила батарея возле Коканина, для противодействия которой была выдвинута знаменитая 7-я конная артиллерийская рота генерал-майора Алексея Петровича Никитина. Саксонская батарея сразу открыла огонь по русской колонне. Кавалерия под началом генерал-майора Сергея Николаевича Ланского быстро построилась в линию по обе стороны большой дороги. В дело вступила 7-я конная артиллерийская рота.

Вражеская кавалерия попыталась атаковать, но была отбита и рассеяна русской конницей, включавшей и отряд Пренделя (отряд Давыдова, судя по всему, в этой атаке не участвовал). Сбив неприятельскую батарею, русская кавалерия, преследуя противника, отрезала подразделения Ле Кока от дивизии Дюрютта. После этого дивизия Евгения Вюртембергского нанесла решающий удар, пойдя на штурм Калиша.

Потеряв убитыми и раненными около 1,5 тысячи человек и примерно столько же пленными, корпус Ренье уже не мог сдержать дальнейшее продвижение русских.

Преследование противника Винцингероде поручил кавалерийским отрядам Пренделя и Давыдова, которые благополучно переправились через Одер, проложив дорогу корпусу Фабиана Вильгельмовича Остен-Сакена. В течение последующих двух недель противник фактически потерял Великую Польшу и Силезию.

Прендель, двигавшийся с отрядом в 350 человек казаков, захватил несколько сот пленных и полевой лазарет. Давыдов действовал еще напористей и 8 марта с тремя казачьими полками вышел к предместьям Дрездена. Правда, на тот момент численность всех трех полков не превышала 500 всадников, что было, конечно, явно недостаточно для штурма саксонской столицы, в которой уже расположилась пятитысячная дивизия Дюрютта.

Давыдов начал переговоры, а чтобы прикрыть недостаточность своих сил, прибег к традиционному трюку, приказав разжечь максимальное количество костров в своем расположении. В конечном счете переговоры завершились тем, что французский генерал согласился без боя оставить Дрезден и отойти за Эльбу.

В полдень 10 марта русские войска торжественно вошли в город. Бескровное взятие столицы Саксонии стало событием общеевропейского масштаба. И вполне естественно, что оказавшийся как бы ни при чем Винцингероде почувствовал себя задетым, обвинил Давыдова в превышении полномочий и заключении не санкционированного договора с противником.

Вероятно, предполагалось, что если бы Дюрютт не ушел из Дрездена с миром, то Винценгероде, подошедший со своими главными силами, нанес бы ему крупное поражение. Тезис, конечно, спорный. Но, так или иначе, Давыдов был отстранен от командования и отправился в Главную квартиру для объяснений. Перед судом он, конечно, не предстал, поскольку Александр I вынес вполне логичное и предсказуемое резюме: «Как бы то ни было, а победителя не судят». Но с Винцингероде царь его предпочел развести, доверив командование Ахтырским гусарским полком.

Что касается отряда Давыдова, то составлявший его основу Бугский казачий полк под командованием Александра Николаевича Чеченского влился в отряд Пренделя.

Теперь под началом Виктора Антоновича находилось достаточно крупное соединение, с которым он и продолжил кампанию по освобождению Европы.

После кончины Кутузова (16 апреля 1813 г.) командование объединенными русскими и прусскими войсками принял Петр Витгенштейн.

Прендель имел теперь в своем распоряжении два казачьих полка и часть своего отряда выделил для охраны великой княгини Марии Павловны, ехавшей в Богемию, а сам продолжал партизанские операции.

Противник знал его имя. Перехватывая вражеских курьеров, Прендель частенько отпускал некоторых из них с маловажными письмами, к которым прикладывал свою печать с изображением казака с пикой и насмешливой подписью на немецком языке «Привилегированная казачья почтовая контора». Виктор Антонович оказался, вероятно, единственным партизанским командиром, за голову которого французы официально установили награду, которая, впрочем, так и осталась невыплаченной.

Между тем находившиеся на марше части французов растянулись на значительное расстояние, и 19 апреля у Вайсенфельса их авангард вступил в бой с корпусом Винцингероде. Русские отошли, но шальным ядром в этом бою был убит соратник Наполеона маршал Жан Бессьер.

На следующий день французы продолжили наступление. Внезапно их левый фланг атаковал прусский корпус Гебхарда Блюхера. Бонапарт оперативно изменил диспозицию и отбил натиск, хотя, по мнению историков, более энергичные действия Витгенштейна могли привести битву к иному результату. Так или иначе, к семи вечера, сконцентрировав свои силы, Бонапарт заставил союзников сначала занять оборону, а затем и ретироваться. Отступление стало неизбежным после того, как корпус Жака Александра Лористона выбил пруссаков Фридриха Клейста из Лейпцига, что создавало угрозу обхода. Однако из-за нехватки кавалерии (всего около 7 тысяч) возможность организовать преследование союзников у Бонапарта отсутствовала.

Потери противника были примерно равными (максимальные цифры в обоих случаях простираются до 20 тысяч убитых, раненых, пленных), а учитывая, что французы имели численное превосходство и командовал ими лучший полководец эпохи, исход мог оказаться для русских и пруссаков гораздо более печальным.

Отряд Пренделя в этом сражении захватил в плен 30 вражеских офицеров и 70 солдат, а его командира наградили орденом Святого Владимира III степени.

Отступившая от Лейпцига союзная армия заняла позицию у городка Баутцен в 40 километрах от Дрездена, где произошло еще одно неудачное для союзников сражение. Витгенштейна заменили на Барклая-де-Толли.

Большие надежды связывались с присоединением к антинаполеоновской коалиции Швеции, возглавляемой (пока еще в качестве наследника престола) бывшим наполеоновским маршалом Жаном Батистом Бернадотом (будущий Карл XIV). Предполагалось, что шведские войска высадятся в Северной Германии. Но самым интригующим фактором была позиция Австрии. Униженная предыдущими поражениями Империя Габсбургов также собиралась вступить в лагерь врагов Наполеона, но до поры до времени позиционировала себя как посредник на мирных переговорах. Именно при участии австрийцев 23 мая было заключено Плейсвицкое перемирие, продолжавшееся до 29 июля.

Теперь силы союзников составляли три армии. Командующим так называемой Главной, или Богемской, армией из русских, австрийцев и пруссаков стал австрийский фельдмаршал Карл Шварценберг. Действовала она в Саксонии и Богемии. Южнее вела операции Силезская армия Блюхера, состоявшая из русских и пруссаков. Северную армию Бернадота составляли шведы, пруссаки и русские. Кроме того, завершалось формирование Резервной (Польской) армии Беннигсена.

Правда, возобновившиеся в августе боевые действия начались с победы Наполеона над Богемской армией при Дрездене. Союзники решили отходить в Богемию и, вступив в горы, едва не оказались заблокированы подходившим с юга корпусом генерала Жозефа Вандама. Однако благодаря героизму русской гвардии при Гисгюбеле и Кульме из ущелий Главная армия выскользнула, после чего, обрушившись на Вандама, разбила его корпус до подхода Наполеона (17–18 августа). Чуть раньше (14 августа) Блюхер разбил маршала Жака Макдональда на реке Кацбах. Сказала свое слово и Северная армия, в состав которой после окончания перемирия был передан и 29-тысячный корпус Винцингероде с отрядом Пренделя. Кроме того, в нее входили сводный русский корпус Людвига Вальмодена, а также два прусских корпуса генералов Фридриха Вильгельма фон Бюлова и Богуслава Тауэнцина, так что общие силы союзников достигали 80 тысяч. Им противостояла направлявшаяся к Берлину 70-тысячная группировка маршала Никола Удино, включавшая корпус самого маршала, корпус генерала Анри Бертрана, саксонский корпус Ренье и кавалерию генерала Жана-Тома Арриги. Союзники имели 368 орудий против 216 у французов.

В принципе, такой опытный полководец, как Бернадот, изначально имел хорошие шансы на победу, и он этими шансами воспользовался, нанеся корпусу Удино 11 августа поражение при Гросс-Беерене. Прендель с отрядом снова действовал в тылах неприятеля, захватив в плен 40 офицеров и 263 нижних чинов.

Удино между тем понизили в должности до командира корпуса, а выправлять положение отправили маршала Мишеля Нея, дав ему в подкрепление польскую дивизию Яна Генрика Домбровского.

23 августа, выдвинувшись из Виттенберга, Ней возобновил движение на Берлин с 80 тысячами солдат при 158 орудиях. Наступление велось по одной дороге, с корпусом Бертрана в качестве авангарда.

Бертран без особого труда сбил с позиций подвернувшиеся ему по пути возле деревни Денневиц части прусского ландвера, но с подходом прусских регулярных войск наступление застопорилось.

Группировка Нея растянулась по дороге на 10 километров, так что подразделения маршалу приходилось вводить в бой по очереди. Союзники, находясь в обороне, оказались в более выгодном положении. Польские уланы, проведя эффектную атаку, прорвали строй прусских каре, но, не получив поддержки пехоты, вернулись обратно. Подошедший корпус Ренье не смог изменить ситуацию, и сам Ней решил возглавить очередную атаку. «Храбрейшему из храбрых» удалось захватить деревню Нидер-Гёрсдорф, после чего, не имея резервов, он забрал часть войск с левого фланга, который тут же подвергся сокрушительной контратаке пруссаков. Как уже было при Гросс-Беерене, финальную точку поставил сам Бернадот, добивший противника массированным ударом группировки из 70 пехотных батальонов и трех русских кавалерийских полков.

Отряд Пренделя в этом сражении и в ходе последующего преследования противника захватил в плен 7 офицеров и около 900 нижних чинов. Истребил несколько обозов, захватил пушку и три зарядных ящика.

Переправившись через Эльбу, Прендель обошел Лейпциг и начал оперировать на тыловых коммуникациях неприятеля. До начала «битвы народов» его отряд захватил 9 офицеров и 223 нижних чинов. Во время самого сражения партизаны наблюдали за дорогами, связывающими город с крепостями Торгау и Виттенберг. Затем, при отступлении противника, наносили удары по его деморализованным войскам, захватив в плен еще 7 офицеров и 800 нижних чинов, а также разорив несколько обозов.

Как можно предположить, на финальном этапе большинство пленных составили немецкие союзники Наполеона, только и думавшие, как бы переметнуться на сторону почти уже очевидного победителя.

За Лейпциг (впрочем, как и за предшествующие «битве народов» операции) Прендель получил от российского правительства орден Святой Анны II степени с алмазами, от прусского – орден Красного Орла, от шведского – орден Северного Меча II степени.

Позже почтили его Командорским крестом ордена Почетного легиона и французы, благодаря за заботу об оставленных в Лейпциге раненных числом более 50 тысяч.

Дело в том, что Пренделя назначили комендантом Лейпцига, и занимал он этот пост с перерывом до 1816 года. О результатах его деятельности можно судить по отношению к нему горожан, поднесших ему диплом почетного гражданина Лейпцига и воздвигших памятник на могиле малолетнего сына коменданта. Административные заслуги Виктора Антоновича саксонское и баварское правительства отметили медалями.

От комендантских обязанностей Прендель отвлекся, когда в марте 1814 года перед решающим рывком союзников к Парижу его отправили в столицу Франции под видом еврейского торговца. Собранная для царя информация подкрепила высказанные ранее советы бывшего министра иностранных дел Франции Шарля-Мориса Талейрана и генерал-квартирмейстера русской армии Ивана Ивановича Дибича. И Александр I сделал свой ход в дамки.

Биограф разведчика и партизана Владимир Гвидович Рихтер писал: «Оглядываясь на служебное поприще Пренделя, мы можем отметить его непрерывную штабную деятельность с частыми ответственными командировками за границу или в роли офицера-разведчика, или с дипломатическими задачами. Строевая же его служба выразилась лишь в командовании партизанскими отрядами силою до бригады. Он не командовал ни эскадроном, ни полком, т. е. не поднимался по нормальной иерархической лестнице каждого русского офицера».

Немного странно, например, выглядит его служба в 1816–1818 годах в качестве начальника саксонских дорог, но речь шла о ключевых магистралях Центральной Европы, по которым перемещались крупные войсковые части, и сам факт пребывания в этой должности русского офицера показывает степень российского влияния в тогдашней Германии.

В Россию Прендель вернулся в 1819 году сначала в Киевский драгунский полк, а затем в Главную квартиру 1-й армии в Киеве, где он состоял, как обычно, «для особых поручений» при командующем Остен-Сакене. Какую роль Виктор Антонович сыграл в событиях, связанных с разгромом Южного общества декабристов, – неизвестно, но вряд ли эта история обошлась без его участия.

Не обошлись без него и в 1831 году при подавлении мятежа в Польше, хотя Пренделя послали не на театр боевых действий, а в принадлежавшую австрийцам Галицию, изучить настроения населения – главным образом польских помещиков и угнетаемых ими крестьян-русинов. Возможный мятеж в Галиции сильно бы осложнил положение в русской Польше, но не без участия Пренделя российское и австрийское правительства смогли скоординировать свои действия.

Аналогичную миссию Виктор Антонович выполнял в 1834 году в соседней с Галицией Краковской Республике. Это государственное образование находилось под покровительством России, Пруссии и Австрии и являлось очагом польского национального движения. Поскольку польские националисты планировали в Кракове очередное восстание, Пренделя попросили прощупать обстановку.

С кем во время этих поездок Виктор Антонович встречался, кого уговаривал, кого подкупал, кого запугивал – неизвестно, но, вероятно, можно выяснить, если изучить архивы разведки.

В отставку Прендель вышел в 1835 году с мундиром и полной пенсией, будучи произведен перед этим в генерал-майоры. Ранее ему пожаловали 2 тысячи десятин земли – на жизнь достаточно.

Он скончался в 1852 году в Киеве, оставив после себя записки, которые так и не были опубликованы и судьба которых неизвестна.

Самой почетной наградой Виктора Антоновича стал орден Святого Георгия IV степени, врученный в 1834 году ни за конкретный боевой подвиг, а за 25-летнюю выслугу лет и беспорочную боевую службу.

Хотя над таким «Георгием» за выслугу частенько подшучивали, конкретно в случае с Пренделем все понимали, что он эту награду заслужил давно и неоднократно.

Воин из Вальхаллы

По окончании Наполеоновских войн баварский король Людвиг I организовал и профинансировал создание построенного по образцу греческого Парфенона т. н. Зала славы выдающихся представителей германской нации. Поскольку первоначально в нем устанавливались бюсты политиков и полководцев, называли это сооружение так же, как называлось в германской мифологии загробное обиталище храбрых воинов – Вальхалла. Из 96 находящихся в нем на сегодня бюстов 4 принадлежат России – речь идет о Екатерине II, а также фельдмаршалах Минихе, Барклае-де-Толли и Дибиче. Вот только Дибич сегодня в России практически неизвестен.

Родовые корни этой германской династии со славянской фамилией восходят к 1311 году, когда в источниках впервые упоминается имя Иоганна фон Девича. Дворянское семейство жило в Силезии, являвшейся в Средние века яблоком раздора между немцами, чехами и поляками. Немецкое влияние постепенно становилось преобладающим, тем более что в начале XVII века Чехия стала добычей австрийской династии Габсбургов.

В 1732 году император Карл VI пожаловал Николаю Готфриду фон Дибичу баронское достоинство Королевства Богемского.

Через 13 лет по итогам двух Силезских войн край перешел к Пруссии, став призом короля Фридриха II, получившего за одержанные его войсками победы прозвище Великий. Среди тех, кто присягнул ему на верность, был и барон Ганс Эренфрид фон Дибич. И эту верность он вполне доказал своей службой в период Войны за Баварское наследство, когда состоял сначала при самом короле, а затем исполнял обязанности генерал-квартирмейстера при брате монарха принце Генрихе.

Квартирмейстерами называли штабных офицеров, заметно превосходивших по уровню образования обычных армейских офицеров, но не пользовавшихся в армии особым авторитетом: ведь непосредственно в сражениях квартирмейстеры участвовали редко, а образованность считалась в армии качеством не столь важным, как отвага.

Барон Дибич явно относился к числу таких «умников», поскольку после окончания войны написал ряд трудов о военных кампаниях своего монарха. Эти работы обратили на себя внимание наследника российского престола цесаревича Павла Петровича, для которого Фридрих Великий являлся кумиром и даже свою крохотную армию при «малом Дворе» в Гатчине обучал на манер прусской.

Барон был женат дважды. Первая супруга родила ему сыновей Карла и Вильгельма, а также дочь Генриетту. Вторая супруга – уроженка Риги Екатерина Вельтцин – подарила ему двух дочерей Каролину и Анну, а также сына Иоганна – будущего полководца.

Младший из детей появился на свет 2 мая 1785 года в городке Грослейпе (современная Польша – Вели Липа). Отец отдал его в Берлинский кадетский корпус, а сам уехал в Россию, где поступил в чине полковника в свиту Павла I. В ноябре 1796 года, после кончины матери, Павел I вступил на престол и, естественно, начал продвигать тех, кто окружал его в период гатчинского «отшельничества».

Дибич-старший, например, получил чин полковника и решил выписать к себе двух сыновей – старшего Вильгельма и младшего Иоганна. Со старшим проблем не возникло, а вот младшего из Берлинского корпуса не отпускали, считая своего рода юным феноменом и многообещающим офицером.

Павлу! пришлось обращаться с личным письмом к прусскому монарху Фридриху Вильгельму III, и лишь тогда вопрос был улажен.

Дибича-младшего зачислили прапорщиком в лейб-гвардии Семеновский полк, после чего произошел скандальный конфуз. Малорослый, неаккуратно одетый, лохматый, он категорически не понравился Павлу I, распорядившемуся «Сего безобразного карлу уволить немедля за физиономию, наводящую уныние на всю гвардию».

Непрезентабельный внешний вид и в дальнейшем был отличительной чертой Дибича-младшего, окрещенного на русский манер Иван Ивановичем. Однако, «встречая по одежке», окружающие отмечали и другие его черты, эту малопривлекательную внешность перевешивавшие. Молодой пруссак впечатлял окружающих острым умом и храбростью. В отличие от многих других, поступивших на русскую службу иностранцев, он засел за изучение русского языка и вскоре объяснялся на нем абсолютно свободно, хотя многие представители российской знати по-французски говорили свободнее, чем по-русски. Наконец, небрежное отношение к своей внешности не сказывалось на чисто служебных моментах – на рабочем столе у него всегда был идеальный порядок. А бравая, импозантная внешность для штабных офицеров не столь важна, как для гвардейских офицеров.

Большое значение имел факт наличия у Дибича влиятельных покровителей.

Вступив на престол в марте 1801 года, Александр I вернул его в Семеновский полк и явно не упускал перспективного офицера из вида.

Столь благосклонное внимание можно объяснить близостью Дибича к клану герцогов Вюртембергских, к которому принадлежала и императрица-мать Мария Федоровна. Дело в том, что многие родовые владения вюртембергской династии также находились в Силезии. Уроженцем Силезии, т. е. земляком Дибича, являлся и его ближайший приятель принц Евгений Вюртембергский – блестяще образованный молодой человек, ставший в эпоху Наполеоновских войн одним из лучших генералов русской армии.

Возможно, именно благодаря влиятельным покровителям отвагу и усердие Дибича оценили по достоинству еще в 1805 году в неудачной для русских битве при Аустерлице. Получив ранение в правую руку, молодой офицер остался в строю, взяв шпагу в левую, и даже участвовал в контратаке, и такую самоотверженность отметили золотым оружием «За храбрость».

В конце 1806 года боевые действия против французов возобновились, и Дибич по-прежнему отмечался начальством. Его назначили к знаменитому генералу Петру Ивановичу Багратиону, у которого он командовал «летучим отрядом», представлявшим собой роту 26-й Егерского полка, выполнявшую функции своего род «спецназа». Его бойцы вели разведку неприятельских позиций, захватывали «языков», осуществляли мелкие нападения на противника. Действовал Дибич с таким успехом, что у него даже возникла честолюбивая мысль провести операцию по захвату самого Наполеона. Командующий русской армией Леонтий Леонтьевич Беннигсен это предложение отверг, то ли посчитав его не соответствующим правилам ведения войны, то ли восприняв как рискованную в политическом смысле авантюрой.

С большим успехом в этот же период вели операции аналогичного плана и кавалеристы, в том числе будущий теоретик и практик партизанской войны Денис Васильевич Давыдов. Приятельские отношения связывали их еще со времен службы в гвардии. Однако особого пиетета перед товарищем «поэт-партизан» не испытывал, о чем свидетельствует и следующий отзыв о Дибиче: «Кажется, что ему была бы по плечу какая-нибудь войнишка с каким-нибудь гессенским курфюрстом, но вряд ли он мог бы управиться с королем саксонским».

Впрочем, последующими своими действиями Дибич доказал, что он вполне мог побеждать не только каких-нибудь германских князей, но и противников посерьезней.

Беннигсен ценил Дибича, отмечая его энергию и распорядительность в битвах при Гуттштадте, Гейльсберге, Прейсиш-Эйлау. Однако, как и в случае с Аустерлицем, очередной раз ярко проявить себя молодому офицеру выпало еще в одной неудачной для русских битве при Фридланде (2 июня 1807 г.), где он принял командование артиллерийскими батареями и сумел хоть как-то прикрыть катастрофическую переправу наших войск через реку Алле. Наградой ему стали орден Святого Георгия IV степени и прусский «За заслуги».

После Тильзитского мира капитан Дибич вернулся в Санкт-Петербург и начал службу в Главном штабе. В 1809 году он подал тогдашнему военному министру Михаилу Богдановичу Барклаю-де-Толли докладную записку, касающуюся снабжения войск в период боевых действий. Военный министр счел записку довольно толковой и обратил внимание на своего подчиненного, который вошел в число ближайших его сотрудников.

Накануне наполеоновского вторжения Дибича прикомандировали к штабу 1-го пехотного корпуса Петра Христиановича Витгенштейна. Этому 17-тысячном корпусу пришлось прикрывать Санкт-Петербург от наступавшего из Белоруссии 28-тысячного корпуса Николя Удино. В сражении (30 июля – 1 августа 1812 г.) под Клястицами противника остановили, что принесло Витгенштейну прозвище «Спасителя Петербурга». Разумеется, не остались без лавров и его подчиненные.

В течение следующих двух месяцев на примерно 50-километровом расстоянии от Клястиц до Полоцка разворачивались бои, идущие с переменным успехом. К Удино присоединился корпус Гувиона Сен-Сира, и в ходе двухдневного сражения под Полоцком (5–6 августа) русских незначительно потеснили. Однако осенью общее поражение захватчиков стало очевидным, что отразилось и на белорусском направлении.

Получив подкрепление, корпус Витгенштейна тоже перешел в наступление и 7 октября выбил противника из Полоцка в ходе ожесточенного штурма. Дибич успешно командовал войсками на разных этапах этой операции, за что произведен в генерал-майоры и награжден орденом Святого Георгия III степени.

Хотя приказ о производстве пришел только в начале 1813 года, Иван Иванович оказался самым младшим по возрасту генералом русской армии. И еще до получения приказа он успел отличиться таким образом, что его имя прогремело по родной Пруссии.

Вытеснив противника из Белоруссии, корпус Витгенштейна должен был выдавливать и еще одну вражескую группировку, ранее безуспешно осаждавшую Ригу.

Группировка состояла из 10-го корпуса маршала Жака Макдональда и прусского вспомогательного корпуса Йорка фон Вартенбурга.

Дибич с небольшим отрядом вклинился между корпусами Макдональда и Йорка, начав с пруссаками переговоры. 18 декабря была пописана т. н. Таурогенская конвенция о нейтралитете, по условиям которой корпус Йорка выбывал из борьбы до получения новых указаний от своего монарха. Фактически это стало первым шагом к переходу Пруссии из лагеря Наполеона в стан его противника, что вызвало в Пруссии взрыв патриотизма.

Король Фридрих-Вильгельм III сначала объявил Йорка предателем, но затем, оценив настроения соотечественников и слабость французского императора, присоединился к России.

С весны 1813 года русские и прусские войска совместно действовали против французов сначала под командованием Кутузова, а после его кончины под началом Витгенштейна.

Дибич занял должность генерал-квартирмейстера, что сделало его одним из военных руководителей антинаполеоновской коалиции. И хотя летом 1813 года место Витгенштейна занял Барклай-де-Толли, на положении Ивана Ивановича это не отразилось.

Дело в том, что по мере увеличения рядов антинаполеоновской коалиции система командования союзными войсками все более запутывалась и все меньше соответствовала реальному механизму принятия решений. Основные силы союзников, включавшие русские, прусские и австрийские контингенты, были объединены в т. н.

Богемскую (Главную) армию австрийского фельдмаршала Карла фон Шварценберга, при которой находились и три монарха – Александр I, Фридрих Вильгельм III и Франц I. На практике же общая военная стратегия определялась Александром I, которому не могли или не считали нужным возражать ни двое других монархов, ни австрийский фельдмаршал. Однако сформулировать и проводить в жизнь собственную военную стратегию русский царь не смог бы без военных специалистов, в роли каковых выступали Барклай-де-Толли и Дибич.

В качестве генерал-квартирмейстера, отвечавшего и за планирование операций и перемещение войск, Дибич являлся одним из главных действующих лиц битв при Дрездене, Кульме, Лейпциге (1813 г.), Ла-Ротьере, Арси-сюр-Обе (1814 г.).

И во всех этих сражениях он демонстрировал храбрость, что способствовало росту его авторитета в армии. Так, в сражении при Дрездене под ним убили двух лошадей, а в «битве народов» при Лейпциге он проявил такую отвагу и распорядительность, что фельдмаршал Шварценберг лично надел на него свой крест Марии Терезии. Царь же присвоил Дибичу чин генерал-лейтенанта, опять же самого молодого (28 лет) в русской армии.

Кампания 1814 года, разворачивавшаяся в самой Франции, поначалу складывалась для союзников неудачно. Располагая меньшими силами, Наполеон поодиночке наносил удары по наступавшим с разных направлений армиям союзников. Однако все быстро закончилось, как только Александр I сделал удачный ход, двинув прямиком на Париж Главную армию. Ценный совет подал царю из Парижа отставной министр иностранных дел Франции Шарль Морис Талейран. Но точно такой же совет, проработанный уже ни с политической, а с военной точки зрения, подал царю и генерал-квартирмейстер.

По окончании Наполеоновских войн влияние Дибича на царя сохранялось и даже усиливалось. В то же время наступившее умиротворение давало возможность заняться и личной жизнью. Дибич особым успехом у прекрасного пола не пользовался, зато его выбор супруги был безукоризненным и логичным в карьерном плане. 1 марта 1815 года в Варшаве, где тогда находился и царь со своей свитой, Иван Иванович отпраздновал свадьбу с племянницей Барклая-де-Толли Анной Егоровной фон Торнау.

В дальнейшем Иван Иванович сопровождал царя в его заграничных поездках, выступая как военный эксперт при обсуждении проблем Священного союза. Закономерным результатом такой деятельности стало назначение его в 1824 году начальником Главного штаба.

В этом качестве Иван Иванович в очередной раз сопровождал монарха в его последней поездке, закончившейся смертью в Таганроге. В сложной обстановке междуцарствия, осложненного выступлением революционеров Северного и Южного обществ, Дибич проявил энергию и распорядительность, сыгравшие не последнюю роль в поражении декабристов. На основании полученных доносов он распорядился произвести аресты участников Южного общества, что обезглавило заговорщицкие организации в квартировавшей на Украине 2-й армии. Правда, выступление все же состоялось, когда оставшиеся на свободе декабристы освободили своего лидера Сергея Ивановича Муравьева-Апостола и подняли Черниговский полк. Но этот мятеж быстро подавили, поскольку Дибич сумел быстро блокировать черниговцев, которые были расстреляны картечью в степи, так и не успев овладеть ни одним сколь-нибудь значительным пунктом.

И.И. Дибич

Так Иван Иванович перешел в «команду» нового царя Николая I.

Первым серьезным его заданием стала командировка на Кавказ, где разгорелась война с Персией. Дело осложнялось конфликтом между кавказским наместником Алексеем Петровичем Ермоловым и посланным ему в заместители, но с очевидным прицелом в преемники Иваном Федоровичем Паскевичем.

Император, по-видимому, рассчитывал, что, сохраняя позицию лица незаинтересованного, Дибич подтвердит факты злоупотреблений в Кавказском наместничестве, а также промахи в командовании войсками, что даст возможность снять с должности популярного в России Ермолова. Но Дибич повел себя по-другому. Не приняв сторону Ермолова или Паскевича, он резюмировал посланный императору доклад выводом: «По сим уважениям, Всемилостивейший Государь, не решился я и не считал себя вправе переменить посредственное положение дел без всякой надежды лучшего».

Составленный Ермоловым план кампании он раскритиковал и предложил собственный, явно рассчитывая, что именно ему царь и поручит его реализацию. Можно предположить, что, снискав признание в роли великолепного штабиста, Дибич решил попробовать себя и в ипостаси полководца, введя тем самым императора в состояние растерянности. В душе царь изначально видел наместником и главнокомандующим на Кавказе Паскевича. Пускай и медленно, но дело вроде бы двигалось в этом направлении, и вдруг столь неожиданный оборот событий.

«Гордиев узел» развязался неожиданно. В конце февраля 1827 года, устав от аппаратной борьбы с Паскевичем, Ермолов подал в отставку. 16 марта 1827 года Дибич объявил «Высочайшую волю» о снятии Ермолова с должности и назначении Паскевича командиром отдельного Кавказского корпуса, со всеми правами, властью и преимуществами главнокомандующего большой действующей армией. Дибича же отозвали в Петербург, где присвоили ему титул графа, которым, вообще-то, награждались за более серьезные заслуги. Паскевич, со свой стороны, одержал ряд блестящих побед и выиграл войну с персами, получив именной титул «графа Эриванского». С этого времени начинается соперничество Паскевича и Дибича за статус первого полководца Империи.

Паскевич в этом соперничестве поначалу лидировал, но в 1828 году грянула война с Турцией, и ситуация поменялась. Войска Кавказского корпуса под началом графа Эриванского одержали ряд блестящих побед, овладев главным городом азиатской Турции – Эрзерумом. Однако судьба войны решалась на Балканах, там, где в кампанию 1828 года находился Николай I и неизменный Дибич.

Поначалу армией здесь командовал Витгенштейн, блестяще осуществивший операцию по успешному форсированию Дуная, которую впоследствии изучали в европейских военных академиях. Однако затем русские войска завязли в осаде крепостей Браилова, Варны, Шумлы, первые две взяли, третья устояла. В конце года ни в лучшем настроении царь отбыл в Россию.

Со времен Екатерины II и Румянцева русско-турецкие войны разворачивались по одному сценарию. Русские одерживали победы, покоряя турецкие крепости к югу от Дуная. Однако, начав боевые действия весной, к зиме они только приближались к Балканскому хребту, рассекавшему с востока на запад Болгарию на две примерно равные части. Перевести армию через этот хребет в холодное время года считалось невозможным, и войска отводились на зимние квартиры. А по весне все приходилось начинать заново.

Назначенный новым командующим армией на Балканах Дибич от этой схемы решил отказаться и с наступлением весны 1829 года, вместо методичного захвата крепостей, рвануть сразу на Константинополь.

Предварительное развертывание заняло два месяца и только в начале мая главные силы русской армии приступили к осаде очередной крепости – Силистрии. Казалось, все шло по стандартному сценарию, и, задумавший пробиться на выручку осажденной Шумле, визирь Решид-паша пропустил момент, когда Дибич с 25-тысячным корпусом неожиданно возник у него в тылу – на Кулевчинских высотах (30 мая 1829 г.). У визиря имелось около 40 тысяч войск, что с лихвой компенсировалось более многочисленной артиллерией русских (450 против 56 орудий), причем речь шла главным образом о конной артиллерии, способной быстро перебазироваться по полю сражения.

Хотя до Шумлы оставалось всего 16 километров, туркам пришлось принять сражение, которое велось в тесной долине, ограниченной покрытым лесом горными склонами.

Первую атаку против деревни Чирковна предпринял командовавший авангардом генерал Яков Отрошенко, но его войска понесли значительные потери, угодив под огонь спрятанной в засаде вражеской батареи. Прибывшая конная артиллерия русских огонь противника подавила, после чего Дибич ввел в дело дополнительные силы. Турки со своей стороны тоже ввели в бой, спрятанную под деревьями пехоту, сумев почти полностью уничтожить батальон Муромского пехотного полка и отразить иркутских гусар, пытавшихся развить наступление. Противника сдерживали два егерских полка (11-й и 12-й), на помощь которым прибыла конная артиллерия, расстреливавшая врага прямой наводкой.

Визирь пытался нарастить давление, атаковав также русские фланги. Дибич ответил, двинув бригаду из Невского и Софийского полков, которая выстроившись в каре, отбила все атаки противника.

Сложилась патовая ситуация, когда ни одна из сторон не могла добиться успеха.

Дибич бросил еще один козырь – подкрепленную конной артиллерией 1-ю бригаду 2-й гусарской дивизии. Конная артиллерийская батарея, выправила положение на правом фанге, расстреляв пехоту противника за отсутствием картечи прямой наводкой сначала гранатами, потом брандскугелями. Пехота Невского и Софийского полков усилила натиск, а когда русским канонирам подвезли картечь, ситуация для турок стала совсем скверной.

Наступление османов остановилось, началась перегруппировка, а на созванном у визиря совещании решили бой не продолжать, а просто прорываться в Шумлу.

Около пяти вечера русские открыли артиллерийский огонь, причем численное превосходство их орудий было усилено грамотным расположением батарей, которые не просто подавили, а буквально уничтожили батареи османов. Помимо артиллерийской обслуги, стало разбегаться и пехотное прикрытие. И тогда Дибич скомандовал общее наступление, которое завершилось неожиданно легким успехом.

Причина заключалась в начавшейся у турок панике, вызванной и результатами артиллерийского обстрела, и общей утомленностью от предыдущего боя.

Естественно, именно на этапе бегства османы и понесли самые большие потери. Только убитыми они потеряли около 5 тысяч, еще около 2 тысяч попали в плен. Трофеями русских стали почти все вражеские орудия (50). Ранеными и убитыми русские войска потеряли 2,3 тысячи человек. Рассеянная турецкая армия бежала в горы и далее на юг. Визирь с небольшим отрядом пробился в Шумлу, но положение крепости с его прибытием по очевидным причинам не облегчило.

Дибичу эта победа принесла орден Святого Георгия II степени. А дальше началось самое необычное. По традиционному для русско-турецких войн сценарию Дибич должен был сосредоточиться на осаде Шумлы, а также разобраться с Силистрией. В этих хлопотах год бы и завершился, но Силистрия пала уже через неделю, и Дибич с главными силами промаршировал прямиком к балканским перевалам.

Для блокирования Шумлы и нескольких крепостей помельче выделили больше половины войска, так что поход на столицу Османской империи начинали всего 30 тысяч пехоты и 7 тысяч конницы. Двигались тремя колоннами по двум маршрутам. На реке Кимчик сбили заслоны противника, после чего начался сам марш через горы. Саперы прокладывали дорогу, прорубаясь через заросли. Обозные фуры пришлось бросить. Средняя скорость продвижения не превышала двух километров в час, так что преодоление трех параллельных хребтов Малых Балкан растянулось на пять дней.

Зато, спустившись к Бургасу, русская армия почувствовал себя как лиса в курятнике. Под Айдосом русские перемололи 12-тысячный вражеский корпус, посланный вдогонку визирем. В Сливне был разбит цвет султанского регулярного войска. Одновременно генерал Афанасий Красовский дважды разбивал визиря под Шумлой, так что о преследовании главных сил русских тот уже и не думал. Пиком кампании стало вступление Дибича 8 августа 1829 года в бывшую столицу Османской империи Эдирне (Адрианополь). До Стамбула оставалось не больше 200 километров, так далеко в глубь Европейской Турции русские еще не заходили. Одновременно Черноморский флот контролировал прибрежные воды Болгарии, а Средиземноморская эскадра Гейдена приступила к блокаде Дарданелл.

В Петербург царю полетел рапорт: «Балканы, считавшиеся непроходимыми в течение стольких веков, пройдены в три дня, и победоносные знамена Вашего Величества развеваются на стенах Миземврии, Ахиолы и Бургаса, среди населения, которое встречает наших храбрецов как освободителей и братьев!».

Султанское правительство пребывало в шоке, что объясняет его дальнейшую уступчивость. На само деле, положение Дибича было довольно рискованным: из-за болезней в строю осталось всего 25 тысяч солдат, что оказалось недостаточно для штурма Константинополя. А с северо-запада над русскими коммуникациями нависла свежая 40-тысячная армия Мустафы-паши из Скутари.

Следовало ковать железо пока горячо, что Дибич, с помощью прибывшего к нему опытного дипломата Александра Федоровича Орлова и проделал.

По Адрианопольскому миру территориальные приобретения России в Европе ограничивались несколькими островами в устье Дуная, но зато они давали контроль над главной балканской торговой артерией. На Кавказе Россия получила Анапу и Ахалцых.

Оценивая действия Дибича, германский фельдмаршал Хельмут фон Мольтке писал: «Оставляя в стороне материальное ослабление вооруженных сил, должно признать в главнокомандующем необыкновенную силу воли, чтобы среди борьбы с такими ужасающими и распространенными бедствиями не терять из вида великую цель, которая могла быть достигнута, придерживаясь неизменно решительного и быстрого образа действий. По нашему мнению, история может произнести в пользу действий графа Дибича в Турецкую кампанию нижеследующий приговор: располагая слабыми силами, он предпринимал только то, что представлялось безусловно необходимым для достижения цели войны. Он приступил к осаде крепости и одержал в открытом поле победу, которая открыла ему доступ в сердце неприятельской монархии. Он очутился здесь с одним призраком армии, но ему предшествовала слава непобедимости. Россия обязана счастливым исходом войны смелому и вместе с тем осторожному образу действий графа Дибича».

Помимо звания фельдмаршала (22 сентября 1829 г.), этот поход принес Ивану Ивановичу почетную прибавку к фамилии – Забалканский, а также орден Святого Георгия I степени.

Аналогичных наград – фельдмаршальского жезла и ордена Святого Георгия I степени – удостоился за свои победы над турками на Кавказе и Паскевич. Таким образом, два военачальника стали последними кавалерами высшей воинской награды Российской империи, а также последними (после Кутузова и Барклая-де-Толли) полными кавалерами этого ордена, имевшими все четыре его степени. Но Дибич получил награду позже Паскевича, хотя и не пережил своего соперника.

Имя Забалканского гремело по всей Европе и, конечно, в России. Николай Лесков в одном из своих произведений упоминал, что среди крестьян Орловской губернии наибольшей популярностью из русских полководцев пользовались ни Суворов, или Кутузов, или их земляк-уроженец Орловщины Михаил Федотович Каменский, а именно Дибич. О нем рассказывали легенды. Например, о том, как он громил врагов, и они его подкупили, передав бочонок с золотом. Дибич отступил, но, обнаружив, что под верхним слоем золотых монет находится некая коричневая субстанция, в гневе вернулся обратно и разбил всех неприятелей.

Судя по всему, в этом предании отражены действия Дибича в Польской кампании, хотя реалии были далеко не столь забавны.

Несмотря на то, что поляки в основной своей массе и выступали как сторонники Наполеона, после Наполеоновских войн входившие в состав Российской империи польские территории получали автономию со своей конституцией, парламентом (сеймом) и даже комплектовавшейся местными уроженцами армией, командующим которой стал Константин Павлович – брат Александра I и Николая I. Поляки поначалу пребывали в эйфории, хотя в России столь великодушные льготы, данные бывшим врагам, и вызвали недоумение. Дибич атмосферу этой эйфории испытал на себе, когда в Варшаве справлял свою свадьбу. В 1830 году супруга фельдмаршала скончалась от холеры, которая ударила по всей Европе. И этот же 1830 год обозначил роковой водораздел в отношениях России и Польши.

В материальном плане Царство Польское чувствовало себя комфортно, но в плане политическом ситуация накалилась. Четко обозначились две партии – «белых» и «красных». Первые – готовы и дальше пребывать в составе Российской империи при условии, что к Царству Польскому присоединят Литву, а также «кресы» – западно-украинские и западно-белорусские губернии. Территориальные аппетиты «красных» были такими же, но они требовали независимости и установления республики.

Одно за другим возникали тайные общества, подобные организации, существовавшей в Варшавской школе подхорунжих и возглавляемой Петром Высоцким.

В июле 1830 года последовал первый толчок – революция во Франции, в результате которой королем стал Луи-Филипп Орлеанский. Чуть позже бельгийцы заявили о намерении выйти из состава Королевства Нидерланды, что затрагивало и Россию, поскольку сестра Николая I Анна вышла замуж за наследника нидерландского престола. Николай I готовился послать в помощь шурину армию под командованием Дибича. Но рвануло ближе…

Как писал в дневнике начальник Третьего отделения Александр Христофорович Бенкендорф: «В Брюсселе, как и в Париже, победа осталась на стороне революции; там, как и тут, законность должна была преклониться перед беспорядком и монархия перед демократическими идеями. Умы разгорячились, и легкость успеха в этих двух странах не могла не одобрить и не внушить новой отваги людям злонамеренным. Обезьянство французским доктринам, увлекшее слабые польские головы в первую революцию и приведшее Польшу к первому ее разделу, и теперь в том же духе и послужило сигналом к восстанию».

Вечером 17 ноября 1830 года группа из 18 студентов и офицеров ворвалась в Бельведерский дворец, чтобы убить Константина Павловича.

Нападение не удалось, но послужило сигналом к восстанию во всей Варшаве. От рук мятежников погибли семь отказавшихся примкнуть к ним польских генералов (военный министр граф Гауке, начальник пехоты граф Станислав Потоцкий, генералы Цементовский, Трембицкий, Брюмер и Новицкий).

Тем не менее больше половины польских частей и все русские полки сохранили верность присяге, и если бы великий князь проявил чуть больше решительности, мятеж удалось бы подавить, но Константин Павлович не хотел кровопролития. Во главе своих войск он сначала оставил Варшаву, а затем, освободив от присяги тех поляков, которые еще сохраняли ему верность, отступил в пределы России.

Для польских умеренных случившееся стало сюрпризом. Верховный орган исполнительной власти – Административный совет – оценил переворот как событие «столь же прискорбное, сколь и неожиданное», и попытался начать переговоры с Николаем I. Но поскольку тон в Варшаве теперь задавали радикалы, естественно, выдвинули требование о присоединении к Царству Польскому «кресов».

И без того обидевшийся за своего брата Николай I расценил это как оскорбление, заявив, что примирение возможно только при условии полного и безусловного покаяния за случившееся. Умеренные пойти на это не могли, даже если бы и хотели.

Тринадцатого января 1831 года Сейм принял акт о низложении Николая I с престола Царства Польского, который российские юристы оценили как абсолютно незаконный. Теперь должны были заговорить пушки.

О том, как относилось к этим событиям российское общество, можно судить по воспоминаниям Д.В. Давыдова: «Тяжкий для России 1831 год, близкий родственник 1812-му… И какое русское сердце, чистое от заразы всемирного гражданства, не забилось сильнее при первом известии о восстании Польши? Низкопоклонная, невежественная шляхта, искони подстрекаемая и руководимая женщинами, господствующими над ее мыслями и делами, осмеливается требовать у России того, что сам Наполеон, предводительствовавший всеми силами Европы, совестился явно требовать, силился исторгнуть – и не мог!»

Но и польская армия была настроена весьма решительно. При более чем 3-миллионном населении Царства Польского ее численность составляла до 80 тысяч штыков и сабель, которым предстояло скрестить оружие с примерно 100-тысячной армией Дибича-Забалканского.

Сражение, которое могло решить исход кампании, произошло 13 февраля при Грохове.

Дибич планировал произвести атаку сутками позже, но бой вспыхнул стихийно, когда пришлось выручать продвигавшийся на Варшаву по Ковенскому шоссе и атакованный поляками Гренадерский корпус Ивана Леонтьевича Шаховского. Импровизированная общая атака не была четко скоординирована и осуществлялась по пересеченной мелкими речками, канавами, болотцами местности. Самые напряженные бои разыгрались у ольховой рощи, где поляки под командованием Юзефа Хлопицкого отразили три русских атаки. Рассказывают, что великий князь Константин Павлович, появившись в расположении 1-й гусарской дивизии, во всеуслышание заявил: «Каково дерутся мои поляки? Каждый солдат – Дибич!».

Но Дибич все-таки – один, и он лично повел в четвертую атаку 3-ю гренадерскую дивизию, сумев сломить сопротивление противника. Правда, посланная развить успех конница, все из-за той же пересеченной местности, обратить противника в бегство не сумела. Однако к вечеру полякам пришлось отупить в правобережное предместье Варшавы Прагу, причем отступали они в таком состоянии, что, как полагали многие участники событий, еще один натиск русских мог привести к полному разгрому мятежников.

Однако, ссылаясь на нехватку продовольствия и боеприпасов, Дибич нового удара не нанес и отвел свою армию. По одной из версий, это решение было принято по настоянию великого князя Константина Павловича, потребовавшего прекратить «избиение несчастных поляков». По другой версии, он последовал совету своего осторожного начальника штаба графа Карла Федоровича Толя. Сам Дибич впоследствии говорил: «Мне дали этот пагубный совет, последовав ему, я провинился перед Государем и Россией. Главнокомандующий один отвечает за свои действия».

Раздраженный Николай I писал графу Забалканскому: «Почти невероятно, что после такого успеха неприятель мог спасти свою артиллерию и перейти Вислу по одному мосту. Следовало ожидать, что он потеряет значительную часть своей артиллерии и что произойдет вторая Березинская переправа. Итак, потеря 8 тысяч человек и никакого результата, разве только тот, что неприятель потерял по малой мере то же число людей. Какой грустный исход победы!»

Дибич оправдывался, что теперь, пополнив припасы, он переправится через Вислу южнее и, обойдя Варшаву, атакует ее с запада. Пока же для наблюдения за Варшавой оставили 24-тысячный корпус Григория Владимировича Розена, который был атакован и разбит поляками сначала у Вавра, потом у Дембевельке.

Борьба затягивалась.

Николай I отозвал брата Константина из армии (вскоре он скончался от холеры), зато в Польшу отправился другой брат императора – Михаил, во главе с Гвардейским корпусом.

В мае новый польский главнокомандующий Ян Скшинецкий попытался отрезать и разгромить Гвардейский корпус, но в результате 14 мая столкнулся с главными силами русской армии при Остроленке.

Слишком выдвинувшемуся вперед корпусу Дубенскому пришлось срочно отходить через Нарев, а прикрывавшая отступления бригада Богуславского была полностью разбита.

Развивая успех, русские перешли на правый берег и отразили контратаки поляков развернутой на левом берегу артиллерией. Потери русских составили около 5 тысяч человек убитыми и ранеными. Поляки потеряли вдвое больше и начали отходить к Варшаве. Казалось, Дибичу второй раз представился шанс завершить войну одним ударом, но фельдмаршал снова им не воспользовался или, скорее, не успел воспользоваться.

Получив известие о битве при Остроленке и ее последствиях, царь с раздражением писал: «Храбрость наших гренадер и остальных войск, принимавших участие в кровавой битве 14 мая, как всегда превыше всех похвал. Тем более грустно, что столько храбрецов пожертвовало жизнью в деле без результатов, совершенно так же, как 13 февраля под Прагой».

Однако Дибич этих упреков уже не услышал. 17 мая он внезапно скончался от холеры.

Завершать войну пришлось его сопернику Паскевичу, и он завершил ее эффектным штурмом Варшавы, пришедшимся на очередную годовщину Бородинской битвы (26 августа 1831 г.).

Соперничество с графом Эриванским граф Забалканский проиграл по причине собственной смерти, но этот очевидный для всех результат никем не педалировался, и даже на памятнике «Тысячелетие России» двух фельдмаршалов Иванов изобразили вместе.

Дибич эту честь вполне заслужил, тем более что умер он все-таки победителем, если не своего соперника по воинской славе, то врагов России.

Выбор генерала

Свою независимость Болгария получила в 1878 году благодаря героизму русской армии, избавившей страну от турецкого ига. Для Радко Дмитриевича Радко-Дмитриева этот факт был определяющим во всех ситуациях, когда ему приходилось делать касающийся лично себя выбор.

К военной карьере Радко-Дмитриева (урожденного Радко Рускова Димитриева) привела сама жизнь, вернее те реалии, которые его окружали в детстве и юности.

Уроженец села Градец Сливенской округи окончил гимназию в Габрово и устроился работать на почтовотелеграфную станцию. Помощник телеграфиста, можно сказать, сельский интеллигент влился в состав местного революционного комитета, а затем принял участие в апрельском восстании 1876 года. Радко тогда было 16 лет.

Восстание турки утопили в крови, но юноша уцелел. Скрываясь у добрых людей, он дотянул до июня 1877 года, когда началась очередная война России и Турции. Несмотря на возраст, он добился зачисления в русскую армию, причем ни в обычный полк, а в весьма престижный лейб-гвардии Уланский Ее Величества. Именно такие молодые болгарские добровольцы, воевавшие за свою страну под российскими знаменами, и составили костяк офицерского корпуса будущей болгарской армии. Но, к сожалению, только первого поколения.

Обучение они проходили в созданном русскими же инструкторами офицерском училище в Софии, которое Радко Русков Димитриев окончил в 1879 году (т. е. уже после войны).

Все поначалу у него шло хорошо. В 1884 году уже в чине капитана он успешно прошел курс Николаевской военной академии в Петербурге, так что, вернувшись на родину, как раз успел поучаствовать в событиях, связанных с присоединением Восточной Румелии и войной между Сербией и Болгарией.

Еще после окончания училища в Софии он готовил унтер-офицеров Восточно-Румелийской милиции, которая, собственно, и обеспечила бескровное присоединение края к Болгарии. Эти подразделения влились в состав регулярной армии под названием Забалканского корпуса, где Димитриев стал начальником штаба.

В ходе войны с Сербией его энергичные и толковые действия в качестве начальника авангарда, а затем и начальника штаба колонны сыграли не последнюю роль в сражениях при Цареброде и Пироте.

Димитриева перевели в Военное министерство начальником отделения строевой инспекции, так что он оказался в эпицентре событий, связанных с подготовкой военного переворота, закончившегося свержением князя Александра Баттенберга. Переворот осуществили офицеры, настроенные русофильски и считавшие, что Баттенберг берет курс на сближение с Австрией.

Однако в результате последующих событий князем стал настроенный еще более прогермански и проавстрийски принц Фердинанд Саксен-Кобург-Готский. Димитриев бежал в Румынию, но еще пытался вместе со своими единомышленниками переиграть ситуацию. Предпринятая ими попытка поднять восстание в Силистрии тоже закончилась неудачей. Оставался один путь – в Россию.

Через Стамбул он добрался до Одессы. Поступив, уже во второй раз, на службу в русскую армию, был направлен в Тифлис командиром пехотной роты. Вскоре получил чин подполковника и должность командира батальона. В Тифлисе женился на представительнице грузинского княжеского рода Цициановых (Цицишвили), воспитаннице Московского Екатерининского института.

Между тем политическая ситуация в Болгарии изменилась, и участникам пророссийских выступлений объявили амнистию. Вернувшийся на родину, Димитриев быстро продвигался по службе, возглавив в 1904 году сначала оперативное управление, а потом и весь Генеральный штаб болгарской армии. Однако его положение оказалось не столь уж и прочным. В болгарской армии, как, впрочем, и во всей системе государственного управления, существовали пророссийская и прогерманская (или, точнее, проавстрийская) партии. В вооруженных силах лидерами русофилов были такие как Димитриев – те, кто сражался за свободу своей страны под русскими знаменами.

Их противники обычно представляли уже следующее поколение, с турками не воевавшее и в российских военных академиях не обучавшиеся. К их числу относились командовавшие болгарскими армиями в Первую мировую войну Никола Жеков, Климент Бояджиев, Константин Жостов, Христо Бурмов.

Но, когда началась Первая балканская война ведущие позиции, пожалуй, еще занимали именно русофилы, такие как получивший в командование 3-ю армию Димитриев или его ближайший сосед, командующий 2-й армией Никола Иванов.

Операции против турок болгары вели по планам, разработанным Димитриевым еще в его бытность шефом Генштаба, а победоносный вектор войны он задал разгромом, который учинил туркам под Лозенградом (Кыркларели).

Находившийся при турках военным советником немецкий генерал Кольмар фон дер Гольц заявлял, что «Для овладения Кыркларели потребуется три месяца времени и армия, трижды превышающая болгарскую как по численности, так и по качеству». Но Димитриев прекрасно управился и с имеющимися силами.

Болгария пребывала в такой эйфории, что в одной из проповедей болгарский митрополит помянул «Целокупную Болгарию» и «болгарского императора».

Сам Димитриев с неодобрением воспринимал охватившую правящую элиту великодержавное сумасшествие, толкнувшее их на борьбу с бывшими союзниками. К тому времени он был назначен начальником Генштаба, но, с учетом даже не политических, а чисто стратегических раскладов, война была объявлена в такой ситуации, что могла быть только с треском проиграна.

Царь Фердинанд и его окружение пытались перекинуть вину за катастрофу на всех, кого можно – и, прежде всего, на Россию, поддержавшую Сербию с Черногорией. Интересно, что на Германию и Австро-Венгрию, натравливавших болгар на соседей славян, в случившемся не винили.

Учитывая огромную популярность Димитриева в армии и важность сохранения контактов с Россией, генерала назначили послом в Петербурге. Конечно, поставленная перед ним задача заключалась в том, чтобы вбить клин между Россией и Сербией, но Димитриев оказался неподходящим человеком для таких игр и в главный момент своей жизни поступил так, как подсказывала ему совесть.

В августе 1914 года, в обстановке всеобщего патриотического подъема, Россия вступила в войну с Германией и Австро-Венгрией. Предстоящая борьба воспринималось как великое противостояние «славянства» и «германства».

Представители чешской общины Санкт-Петербурга предложили переименовать столицу Империи в Петроград.

Но, еще больший резонанс вызвал поступок Димитриева, подавшего в отставку, чтобы вступить в русскую армию. В рапорте начальству он писал: «Как болгарин я не могу в эту историческую минуту остаться в стороне и считаю своим святым долгом отдать свои силы России, которой Болгария обязана своим национальным существованием».

С этого времени имя Радко стало писаться как первая часть фамилии, сама же фамилия трансформировалась из Димитриев в более русифицированное – Дмитриев.

В русскую армию он поступал в третий раз, причем должность командира 8-го корпуса 8-й армии выглядела как понижение. Все-таки на родине он был и командармом и начальником Генштаба, а Лозенградскую операцию уже изучали в военных академиях.

Р Радко-Дмитриев

Однако в России еще со времен Екатерины Великой поступавшим на службу иностранным офицерам обычно присваивали звание на чин меньше (по этой причине, русская армия так и не увидела в своих рядах Наполеона Бонапарта, в 1792 г. в ее ряды собравшегося).

Радко-Дмитриев, впрочем, быстро наверстал упущенное. Среди побед, которые русская пресса воспевала в первый месяц войны, не затерялась Гнилая Липа. Так называется река, на которой ему удалось нанести крупное поражение австрийцам. В самый критический момент генерал пошел в бой со своим штабом. Наградой ему стали орден Святого Георгия IV степени, чин генерала от инфантерии и должность командующего 3-й армией. Здесь он сменил «освободителя Львова» генерала Николая Рузского, назначенного командующим Северо-Западным фронтом.

Однако блестящая репутация Радко-Дмитриева оказалась перечеркнута Горлицким прорывом, который австро-германцы осуществили в мае 1915 года именно на участке его армии. С этого прорыва началось «Великое Отступление» русской армии, закончившееся лишь к осени и приведшее к потере Польши, Галиции, Литвы, южной части Курляндии.

Вообще-то, командарм-3 предупреждал и об опасной концентрации сил противника, и о нехватке боеприпасов. Авторитетный историк и участник войны генерал Андрей Зайончковский полагал, что Радко-Дмитриев как иностранец не считал возможным настаивать на отходе, который мог бы минимизировать ущерб, поскольку опасался навлечь на себя обвинения в недостаточном русском патриотизме. Главком великий князь Николай Николаевич и командующий фронтом Николай Иванов не оказали ему поддержки ни подкреплениями, ни даже дельным советом. Но понятно, что «стрелочником» сделали Радко-Дмитриева, понизив его до командира корпуса.

Впрочем, и великого князя, и генерала Иванова с должностей тоже сняли. А вскоре Радко-Дмитриев узнал об отставке другого Николая Иванова – своего товарища по Балканской войне. В октябре 1915 года Болгария вступила в войну против Антанты, и Радко-Дмитриев превратился в изменника Родины.

Наверное, утешало то, что в марте ему снова доверили армию – 12-ю, защищавшую Ригу и находившуюся в подчинении Рузского. Именно во главе этих войск болгарин Радко-Дмитриев и провел операцию, которую можно считать «лебединой песней» царской армии…

И русские, и немцы на этом участке «зарылись в землю», так что попытка прорвать оборону противника считалась делом почти безнадежным. С другой стороны, как вполне здраво рассуждал Радко-Дмитриев, если враг нападения не ожидает, можно использовать фактор внезапности.

Задача, стоявшая перед 12-й армией, заключалась в том, чтобы ликвидировать вражеский плацдарм, отбросив немцев за реку Курляндская Аа (Лиёлупе), и перерезать рокадную магистраль Виндава – Митава – Якобштадт.

На 30-километровом участке фронта, протянувшемся от болота Тирутль до села Орай, Радко-Дмитриев сосредоточил 82 батальона пехоты, что почти вчетверо превосходило силы обороняющихся.

Главный удар наносился т. н. Бабитской группой (из 48 батальонов). На флангах ее подстраховывали Олайская (2-й Сибирский корпус) и Одингская (Особая бригада) группы.

В нарушение всех канонов наступление предполагалось начать вообще без артподготовки, но местность тщательно изучили, а наступающие войска получили белые маскировочные халаты.

И вот утром 5 января под покровом мглы и метели соединения Бабитской группы ринулись в атаку. Впоследствии генерал-квартирмейстер германской армии Эрих Людендорф признавал, что это было единственное наступление русских, оказавшееся для немцев абсолютно неожиданным.

Вражескую оборону прорвали сразу в трех местах, овладев деревнями Скудр, Граббе, Скандель и выйдя к Курляндской Аа.

С большим удивлением русские разглядывали захваченные немецкие блиндажи и землянки, уставленные удобной мебелью и даже роялями. Большое удивление вызвали и «взятые в плен» коровы, снабжавшие свежим молоком солдат Рейха.

К сожалению, наступление на флангах уже не оказалось для немцев сюрпризом. Вражеские пулеметы косили пехоту, а когда русские попытались ввести в дело авиацию, из-за метели в воздух смогли подняться лишь отдельные самолеты. Впрочем, толку от них не было никакого, поскольку вместо того, чтобы вести штурмовку вражеских позиций, летчикам приходилось думать о том, как бы не сорваться в штопор. Бросить же в бой кавалерию, из-за глубокого снега, даже не пытались.

Оправившись от неожиданности, немцы открыли артиллерийский огонь по Бабитской группе. Но, как только канонада затихла, русские бросились в новую атаку и, обойдя т. н. Пулеметную горку, взяли в окружение несколько германских батальонов. Часть неприятелей полегла, часть сложила оружие. Далее войска 12-й армии заняли села Огле, Витинг и Нейн, после чего, как отмечал сам Радко-Дмитриев, «наш удар потерял характер внезапности, на которую он, главным образом, был рассчитан, и вошел в фазис методической борьбы с неизбежным последствием брать каждую пядь земли».

Попросив у Ставки резервы и получив отказ, 11 января Радко-Дмитриев приказал прекратить наступление.

Захваченная территория представляла собой прямоугольник протяженностью в 15 километров по фронту и 5 километров в глубину, но немцам этот клочок земли был важен как плацдарм для будущего броска на Ригу. Свирепые контратаки 10-й германской армии продолжались до 3 февраля, однако отбить удалось только пару сотен квадратных метров.

Почти месячное противостояние в снежной пурге измучило обоих противников. Победа осталось за Радко-Дмитриевым, хотя и русские, и немцы потеряли поровну – примерно по 20 тысяч убитыми, ранеными и пленными. Но если в германских частях сохранялась железная дисциплина, то в 12-й армии имел место случай массового неповиновения.

17-й Сибирский полк отказался идти в атаку, после чего пришлось окружить его надежными войсками. Несколько десятков зачинщиков были арестованы, а к остальным со словами увещевания обратился протопресвитер армии и флота отец Георгий Шавельский. Солдаты выразили раскаяние и вскоре действительно искупили вину кровью.

А в феврале царь отрекся от престола, причем ни последним аргументом в пользу этого решения стало давление командующего Северо-Западным фронтом генерала Рузского, в расположении войск которого находился поезд самодержца.

Начавшемуся затем в армии развалу не смогли противостоять даже военачальники, готовые задействовать против дезертиров угрозу смертной казни. А Радко-Дмитриев с его преклонением перед Россией просто оказался не способен к сколь-нибудь жестким мерам против собственных подчиненных.

В июле 1917 года он подал в отставку и с горечью наблюдал за новыми обрушившимися на страну потрясениями.

Весной следующего года Радко-Дмитриев отправился на лечение в Кисловодск. На северокавказские курорты в этот период из столиц отбывали многие представители бывшей элиты, имевшие хоть какие-то сбережения. По сравнению с находившимися на голодном и полуголодном пайке Петроградом и Москвой, жизнь там была вполне сытной. Где-то рядом бродили и носились сражавшиеся с большевиками Добровольческая армия, донские и кубанские белоказаки.

На курорте Радко-Дмитриев жил вместе со своим бывшим начальником генералом Рузским. В апреле двух генералов пригласили на встречу к главкому Кубано-Черноморской Советской Республики Александру Автономову. Победитель генерала Корнилова предлагал создать «красно-белую» армию, объединив сражавшихся друг с другом русских против немцев. Пост главнокомандующего этой армией Автономов соглашался уступить Рузскому или Радко-Дмитриеву.

Генералы отказались. Хотя, если верить присутствовавшему на встрече белогвардейцу Андрею Шкуро: «Радко-Дмитриев сказал, что если здоровье его поправится и офицеры, поступающие в армию, будут пользоваться всеми присущими этому званию прерогативами, то он, может быть, еще пересмотрит впоследствии свое решение».

Такой возможности ему не представилось.

Вскоре Автономов был отстранен по обвинению в подготовке мятежа против советской власти. Многих находившихся в Кисловодске высокопоставленных курортников, включая Рузского и Радко-Дмитриева, арестовали и отправили в Пятигорск, где объявили «заложниками». Это означало, что их расстреляют в случае какого-либо контрреволюционного выступления.

Поводом для расправы стал пресловутый «мятеж» главкома Красной армии Северного Кавказа Ивана Сорокина. По приказу главного пятигорского чекиста Георгия Атарбекова заложников даже не расстреляли, а рубили и резали шашками и кинжалами. Рузский (которого убивал лично Атарбеков) перед смертью кричал: «За меня отомстят! Запомните моя фамилия Ру-с-с-кий!»

Радко-Дмитриев принял смерть молча. Жалел ли он о выборе, который сделал в 1914-м, неизвестно, но это был выбор по совести, а такой выбор не всегда гарантирует счастье.

Заключение

Тема иностранцев на русской службе поистине безгранична. Даже символ российской государственности, Московский Кремль, приобрел свой неповторимый внешний вид трудами итальянских зодчих Аристотеля Фиораванти и Алевиза Фрязина, Алевиза Нового. Вспомним также иконописцев, просветителей и религиозных деятелей Московской Руси, преимущественно прибывавших из стран родственной нам православной культуры. И все это – вершина айсберга. Сколько пушкарей, механиков, навигаторов прибыло в нашу страну и честно служило ей, создавая целые отрасли промышленности, меняя наш повседневный быт, делясь своими профессиональными знаниями?

Этот поток не могли остановить никакие внешние силы, и здесь стоит вспомнить, что поводом для Ливонской войны стало нежелание Ливонского ордена допустить в Москву мастеров-иноземцев.

Россия всегда умела учиться и стремилась впитывать все лучшее из других цивилизаций, не теряя своей уникального лица, культуры, духовности. И над огромной массой прибывших с Запада специалистов возвышаются люди-вершины – те, кому посвящены очерки этой книги, и сотни тех, чьи судьбы еще ждут своих исследователей.

Персонажей для книги автор подбирал, исходя из тем, которые ранее становились предметом его исследований, стремясь вернуть из небытия полузабытые имена, или, наоборот, показать в новом ракурсе фигуры, казалось бы, давно уже известные.

Поскольку речь идет об иностранцах, в число персонажей не вошли те, кто с рождения являлся подданным Российской империи, зато включены многие из тех, кто так и не взял себе российское подданство, хотя бы даже сделал для России больше, чем многие из тех, кто является записным патриотом.

Хронологически книга ограничена имперским периодом, т. е. событиями XVIII – начала XX веков. Хотя иностранцы и ранее служили московским государям. Более того, в советское время появилось новое поколение таких иностранцев, служивших, впрочем, не России, а коммунизму.

В сущности, и «до», и «после» имперского периода феномен иноземцев в России приобретает несколько иные типологические черты, по сравнению с периодом имперским, когда главным вектором развития страны становилась идея модернизации и формирования государства западного типа на основе концепций, являющихся органичной частью именно западного мира.

Сегодня, когда мир стал многополярным, а доминирование Запада является скорее видимостью, чем фактом, Россия сохраняет свою открытость миру и готовность представить широкое поле деятельности лучшим профессионалам нашего времени. И деятельность этих людей, этот феномен, тоже ждут своего исследования и осмысления.

Content

Александр Соколов
Преданные России. Нерусские русские 2. Иноземцы на службе российскому трону

Вступление

Вернейший друг царя-реформатора

Первый полицейский России

На стыке двух континентов

Придворная кисть

Скульптурные оды старшего Растрелли

Империя на кончике шпаги

Жизнь сэра-гетмана

Настоящий Мюнхгаузен

Русская «каша» академика Эйлера

Немецкий «инвентаризатор» россии

Морской страж Крыма

Адмирал за день до кончины

Американская «мордашка»

Занесенный ветром

Назло всем «притеснениям»

Дважды командор, любивший мороженое

Гонимый баловень монархов

Венгерский Орлов

Наш русско-одесский Ришельё

Спаситель солдат и фельдмаршалов

Царский министр – президент Греции

«Безупречная служба» партизана и шпиона

Воин из Вальхаллы

Выбор генерала

Заключение